Роман Анатольевич Глушков - Лёд и алмаз

Лёд и алмаз 1164K, 265 с. (Зона смерти: Алмазный мангуст-3)   (скачать) - Роман Анатольевич Глушков

Роман Глушков
Лёд и алмаз

Алмазный Мангуст выражает признательность сталкерам — исследователям Пятизонья

Дмитрию «SOVA» Дзиндзяловскому,

Александру «BOSS» Тихонову,

Константину «RaVen» Федорову,

Виталию «Anatom» Верхову,

чьи научные работы по изучению техноса помогли рассказчику избежать ошибок при описании упомянутых в этой истории механоидов.


Ну, зима!… Сугробит, стужит,
Заметает, крутит, вьюжит,
Жжёт морозом, душит льдом…
В. Александров

Кто ищет, тому назначено блуждать.

Гёте

Долгие проводы — лишние слёзы. Ну, а долгое вступление — лишь ненужная пытка вашего отнюдь не безграничного терпения, мои многоуважаемые слушатели. Так что давайте обойдёмся без многословного пролога, начинать с которого этот рассказ будет, на мой взгляд, не слишком уместно.

Вот, к примеру, пустились бы вы философствовать, выйдя на стартовую черту перед тем как пробежать кросс? Вряд ли. И я не буду. Тем более что побегать нам с вами сегодня предстоит ещё немало. И побегать, и помёрзнуть. А зимняя стужа, как известно, тоже не слишком располагает к ведению пространных философских бесед. Если, конечно, они проходят не в тепле, у камина, в домашних тапочках и под распитие чего-нибудь согревающего. Иными словами, в окружении всех тех милых человеческих радостей, о каких в компании со мной вам придётся напрочь забыть.

Поэтому мы будем философствовать лишь на ходу, кратко и исключительно по существу. Для того, чтобы иногда отвлекаться от мыслей о холоде и не позволить мозгам окончательно заледенеть.

Итак, вы готовы?… Уверены?… Ладно, тогда я даю отмашку…

Ах да, погодите, чуть не забыл! Не так давно я поклялся одному рыцарю Ордена Священого Узла в том, что о его подвиге узнает весь мир. Так вот, сам я пусть и не рыцарь, но клятву свою намерен сдержать. А потому знайте и передайте другим: исполинский биомех Жнец, что в октябре 2057 года едва не стёр в порошок Цитадель и чьи монументальные останки лежат теперь на подступах к ней, был повержен узловиком Ипатом. Который, героически спасая своих братьев по Ордену, заплатил за эту победу собственной жизнью. Истинная правда, вплоть до единого слова. Равно как и та история, какую вы сегодня от меня услышите.

Что ж, на этом вроде бы всё. И раз у вас нет ко мне вопросов, стало быть — в путь! Вот только будет ли он добрым, этого я вам, увы, обещать не могу…


Глава 1

Останавливаться нельзя…

Надо двигаться, и чем энергичнее, тем лучше.

И дело не только в том, что на дворе — февраль, а на мне из одежды — лишь спортивные трусы да кеды, хотя холод тоже подстёгивает меня не хуже нагайки. Но его непрекращающиеся укусы — мелочь по сравнению с теми ранами, какие могут оставить на моём теле безмозглые смертники полковника Хрякова. Того самого монстра в погонах, которого — я слышал это собственными ушами, — даже его собственные офицеры с содроганием называют за глаза Грободелом. И этот Грободел вот уже третий месяц кряду усердно гоняет меня по всем кругам ада. Моего персонального, прижизненного ада — порождения буйной фантазии военных учёных, на растерзание коим я был брошен после моего досадного пленения в октябре прошлого года.

Зима на Керченском острове, под куполом Барьера, конечно, не чета сибирской. Однако свирепствующие в Крыму ураганы раздувают даже лёгкий морозец в такое мерзопакостное атмосферное явление, дать которому название лично я затрудняюсь. А помимо ветров здесь ещё имеются все мыслимые и немыслимые виды осадков, резкие колебания температур и давления, зимние грозы, торосы, обледенелые сугробы и слякоть. И сквозь этот погодный хаос бегу я — заиндевелый, продрогший, в одних трусах и кедах…

Вы видели когда-нибудь измученные лица марафонцев, когда они преодолевают финишную стометровку? Так вот, моя физиономия становилась такой ещё до старта устраиваемых мне полковником Хряковым регулярных кроссов. А к финишу она и вовсе превращалась в застывшую, перекошенную маску, грозившую, казалось, вот-вот лопнуть и рассыпаться словно пережжённый фарфор.

Не знаю, есть ли у Данте в его интерпретации ада подобная кара для грешников. Но если нет, я готов взять на себя труд дополнить «Божественную комедию» парой-тройкой не менее душераздирающих глав. Уверен, будь жив её автор, он бы по достоинству оценил мои старания. Впрочем, не исключено, что вскорости я лично встречусь со стариком Алигьери на одном из кругов Преисподней и расскажу ему о Пятизонье всё то, о чём уже не раз рассказывал вам. И пусть только он попробует усомниться в моей искренности!…

А, ладно, поболтаем о поэзии как-нибудь потом. Не до неё мне сегодня, да и обстановка неподходящая. О чём пристало думать загнанной в лабиринт лабораторной мыши, так это о поиске выхода и лежащем там кусочке сыра. Или, как в моём случае — вожделённом тепле и отдыхе. Сомнительные привилегии. Но они — единственные сколько-нибудь ценные подарки, на какие расщедриваются мои мучители.

Кто эти, мягко говоря, нехорошие люди, большинство из вас, полагаю, знает. Для остальных вкратце напомню. Наши октябрьские поиски сгинувшего в Пятизонье знаменитого журналиста Семёна Пожарского, «Мерлина», завершились успехом. Он и его пропавшая команда были обнаружены живыми, а исполинский биомеханический монстр Жнец, в утробе которого их удерживал доселе неведомый нам враг, остановлен и разрушен. Однако наслаждаться победой мне, а также моему напарнику Жорику и сопровождавшей нас следопытке Динаре довелось недолго. Едва мы, унося ноги, выбрались на броню Жнеца, как тут же угодили в лапы десанту армейских чистильщиков. Они опоздали на нашу войну, но тем не менее награду получили воистину царскую. И наградой этой был я — Алмазный Мангуст. Человек, в чьём теле обитает энергетический паразит стоимостью более трёхсот миллионов долларов…

Вернее, это раньше семь вросших в меня аномальных сгустков в виде алмазов по пятьсот карат каждый стоили таких денег. Как вскоре выяснилось, тогдашняя цена моего симбионта — и одновременно красная цена моей жизни — была далеко не окончательной. Сегодня он оценивался бы многократно выше. Во сколько же именно, и предположить трудно.

Мне — невольному обладателю этих проклятых сокровищ — подобные сведения не разглашают. Но сам факт того, что я — военный преступник и дезертир, не пошёл втихаря под нож, а был оставлен в живых и при своих алмазах, говорит о многом. И тесты, каким меня подвергают с тех пор в научно-исследовательском центре «Светоч» на Керченской военной базе, также свидетельствуют: прерванное шесть лет назад изучение моего феномена возобновлено и вышло на новый, более углубленный уровень.

Вот только мне от этого, увы, ни тепло, ни… Нет, вру: всё-таки холодно. Чертовски холодно! Просто удивительно, как ещё кровь не заледенела в моих жилах от систематических пробежек голышом по заснеженным окрестностям нашей базы.

Зачем я бегаю здесь в трусах на морозе и ураганном ветру? Разумеется, во имя грядущего торжества науки, а не на потеху своего надзирателя Грободела и роты его головорезов. Никаких шуток — всё серьёзнее некуда. Судите сами: ради одного полевого эксперимента надо мной учёные иногда жертвуют до полудюжины человеческих жизней. Бывает и меньше — всё зависит от наличия в Центре подопытного материала. Его поставкой занимается всё тот же полковник Хряков. И с этой задачей он справляется не хуже, чем с прочими своими служебными обязанностями. Подобное тестирование проводится дважды в неделю, и ещё ни разу я не пробежал свой кросс, не столкнувшись с одним или несколькими полковничьими камикадзе.

Где Грободел берёт своих смертников и с какой целью на меня натравливает — вопросы, на которые он никогда не даст мне правдивые ответы. Да они мне и не нужны. И без них всё здесь предельно ясно. На полевых опытах я сталкиваюсь не с испытателями-добровольцами и не с наёмниками — внештатными сотрудниками «Светоча». Все мои противники — пойманные в ходе армейских зачисток сталкеры. Разные: от обычных бродяг и мелких промысловиков до напичканных современными имплантами членов крупнейших сталкерских группировок. Иногда попадаются даже рыцари Священного Узла. Что любопытно, ведь раньше между Орденом и военными сохранялось пусть зыбкое, но перемирие. И всё же, как показывала практика, чистильщики порой не гнушались браконьерством и не отпускали обратно в реку рыбу, чей отлов был им настрого запрещен. Хряков норовил навлечь на себя гнев Командора Ордена Хантера, но продолжал втайне доставлять на базу самых матёрых бойцов Пятизонья — отборный материал для проводимых учёными тестов. И это также косвенно свидетельствовало о важности их сегодняшних изысканий.

Второй вопрос — «С какой целью всё это делается?» — более сложный, нежели первый. Но и на него я со временем нашёл ответ, почему, вопреки моим ожиданиям, меня оставили в живых. Чтобы прояснить для вас эту загадку, давайте вновь вернёмся к финалу нашей предыдущей истории. А точнее — к моей короткой, но яростной стычке с королем скоргов — Трояном. Стычке, которая закончилась для меня и для него боевой ничьей.

Столкнувшись тогда с самой одиозной тварью Пятизонья, я должен был по всем предпосылкам проиграть. И проиграл бы, не перехвати мой симбионт управление моим телом целиком на себя. Вспыхнув аномальным огнём и заставив меня светиться, будто лампочка, он набросился на Трояна с невероятной скоростью и отвагой. И не только не позволил ему распылить меня на атомы, но и заставил того шарахаться от нас, словно отгоняемого палкой пса.

Если бы не атаковавшие уже поверженного на тот момент Жнеца бомбардировщики, неизвестно, чем в конце концов завершилась бы наша драка. Спасаясь от авианалёта, мы с Трояном бросились кто куда и больше с той поры не встречались. Но я всё ещё боялся, как бы он, желая свести со мной счёты, не явился на Керченскую базу и не учинил здесь массовый геноцид. Вряд ли результат того боя удовлетворил не привыкшего получать по загривку Трояна. А значит, я имел все основания полагать, что мы с ним ещё встретимся. И что третьего нашего поединка не на жизнь, а на смерть уже точно не будет…

Пленившие меня затем десантники понятия не имели, что за добыча угодит им в руки, поскольку планировали высадиться на уже проутюженный бомбами плацдарм. Готовясь к бомбардировке гигантской цели, армейские координаторы не обратили поначалу внимания на мечущуюся у неё по броне маленькую человеческую фигурку. Полупрозрачный, бесформенный призрак-Троян был им со спутника и подавно не виден. Но, подведя итоги операции и проанализировав все собранные данные, включая те, что были получены на моих допросах, чистильщики пришли к выводу: я им не солгал. Уникальная драка между мной и Трояном действительно имела место и протекала именно так, как я её описывал.

Да, каюсь: я выдал военным всё как на духу. К чему вообще мне было лгать, упорствовать или выгораживать кого-либо на допросах? Наоборот, пообещав дознавателям говорить правду, я заключил с ними сделку, чтобы после следствия все обвинения с Жорика и Динары были официально сняты. А сами мои товарищи — отправлены за Барьер без наручников, как полностью искупившие свою вину свободные граждане.

Проконтролировать, исполнили чистильщики нашу договоренность или нет, я, естественно, не мог. Но с какой стати им было мне лгать? Тяжких преступлений за Дюймовым и Арабеской не числилось; по крайней мере, я ни о чём подобном не знал. И заработать себе амнистию было для них на порядок проще, чем тем сталкерам, коих угораздило провиниться перед военными.

Сам я о такой амнистии не мог даже мечтать, ибо за последние пять лет не однажды проливал кровь бывших собратьев по оружию. Что они мне при поимке сразу же инкриминировали. И были правы, поскольку иного, более удачного — и вдобавок законного — повода завладеть моими сокровищами у них не имелось. Однако после истории со Жнецом и Трояном мои нынешние хозяева больше не смотрели на меня, как на ходячую шкатулку с драгоценностями. Которую они, на моё счастье, не стали опустошать и вышвыривать на помойку, едва лишь им выпал такой шанс.

Испокон веков военные почему-то считаются в народе туповатыми солдафонами. В действительности это, конечно же, неправда. И потому закономерно, что командование Барьерной армии (без сомнения, моя судьба решалась где-то на том уровне) предпочло сиюминутной выгоде в триста миллионов баксов дальнейшее изучение моего феномена. Благо, новые данные о нём и о Жнеце дали исследователям уйму свежей пищи для ума. Разрушенный нами уникальный двигатель исполинского биомеха был некогда фактически в него вживлён и по своей структуре подозрительно напоминал моего энергетического симбионта. Но если восстановить первый не представлялось возможности, то второй находился сегодня в полном распоряжении учёных. И мог послужить им рабочей моделью компактного силового агрегата, который шутя перемещал по суше колесную махину весом в миллионы тонн.

Технология, чей гигантский потенциал был очевиден даже профану и оценивался несоизмеримо выше каких-то жалких трёхсот миллионов долларов.

Впрочем, проверить «двигательную» теорию на практике было проблематично. Убеждён, многие «толстолобики» Центра хотели бы попытаться извлечь из меня источник аномальной энергии и пересадить его в какую-нибудь энергоёмкую военную технику. Также убеждён, что идея эта не была отвергнута, а осталась в качестве резервной. До той поры, пока наука не получит твёрдую гарантию, что, очутившись вне моего тела, бесценный паразит не умрёт, а будет пригоден для дальнейших исследований.

Сегодня учёные были ещё не готовы пойти на такой рискованный шаг. Поэтому проводили более предсказуемые, с их точки зрения, опыты, подвергая меня беспрерывным физическим и психическим перегрузкам.

«Толстолобики» лелеяли надежду увидеть наяву то, что было запечатлено на спутниковой съёмке. А именно: переход моего симбионта в автономный режим функционирования по достижении мной некоего экстремального предела. И поскольку найти этот предел можно было, лишь подвергнув меня крайней опасности, я был вынужден изо дня в день испытывать на своей шкуре спартанские лишения.

Убедить учёных, что за годы моей «алмазной» жизни подобная вспышка гнева охватывала моего паразита лишь однажды, не получалось. На слово мне не верили, а доказать, что единственный враг, кого он реально боится — это Троян, — я не мог. За что и страдал неимоверно.

Благо, симбионт продолжал оказывать мне свою обычную поддержку: наделял меня обезьяньим проворством, невидимостью на ярком свету, заживлял раны и ограждал от болезней. В результатах моего исследования от 2051 года ни о чём подобном, естественно, не упоминалось. За Барьером, вдали от входа в гиперпространство, живущая во мне инородная тварь всего лишь медленно меня убивала. А я в свою очередь «убивал» любую попадающую мне в руки электронную технику.

Открывшиеся уже в Пятизонье мои феноменальные навыки выживания заинтересовали падких до всего неизведанного учёных «Светоча». Но ненадолго. Они радели не о пользе для моего бренного тела, а о сулящем им богатство и славу прорыве в области энергетических технологий. И потому взялись провоцировать моего паразита на то, чтобы он выказал свою истинную, а не ограниченную мощь. Ну и, естественно, попутно искали способ, как отделить источник этой мощи от его биологического носителя, чьей жизнью при этом можно было легко пренебречь…

Устраиваемые нам с симбионтом «научные» провокации, как вы уже поняли, не отличались человеколюбием и проходили отнюдь не в стерильных лабораторных условиях. Вблизи от Керченской базы раскинулась обширная пустошь, да не простая, а образовавшаяся на месте обвалившихся катакомб. В день Катастрофы их огромная разветвлённая сеть покрылась множеством разломов и обрушилась подобно тому, как оседает пена в пивной кружке. Вдобавок сейсмические сдвиги земной коры выдавили этот каменный пласт на поверхность. Это не позволило образоваться провалу и заодно придало данному району острова воистину инопланетный пейзаж.

Описать его словами сложно, но я попробую. Сегодня легендарные Керченские катакомбы являли собой разухабистый лабиринт, где открытые коридоры хаотически чередовались с короткими — не обвалившимися, — тоннелями. Неисчислимые тупики и гроты, узкие щели и провалы, коварные петли и развилки, разновеликие арки — уцелевшие фрагменты катакомбных потолков, — и повсюду — обломки, обломки, обломки… И всё это располагалось на пересечённой местности, изрядно коверкая и без того вздыбленный рельеф пустоши.

Зимой она приобретала ещё более жуткий вид. Обледенелый лабиринт заметали сугробы, а ветры с чередующимися по пять раз на дню морозами и оттепелями вылепляли повсюду из снега причудливые абстрактные скульптуры. Град и резкие перепады давления безжалостно разрушали их. Они рассыпались, обращаясь в крошево и слякоть, но вновь возрождались после очередного снегопада и бурана. Изменялась лишь форма этих скульптур, но не стиль, коему была привержена их неизменная ваятельница — метель.

Но у неё — лютой, кусачей стервы, — хотя бы имелся художественный вкус! А вот у очкариков «Светоча» и Грободела он напрочь отсутствовал. Это ж надо додуматься: вписать в ирреальную, но гармоничную скульптурную композицию метели полуобнажённого, продрогшего до костей бегуна! И ещё заставить его воевать голыми руками с натравливаемыми на него, вооружёнными до зубов камикадзе.

Всё верно: я был не только раздет до трусов, но и лишён всяческого оружия. Ни ножа, ни даже примитивной палки! В то время как мои противники экипировались Хряковым так, будто им предстояло драться против подобных им головорезов. Всё согласно научному плану! Сколько я ни талдычил учёным, что им не пробудить мощь моего симбионта таким идиотским способом, они продолжали наслаждаться моими гладиаторскими боями, сидя у себя в лабораториях и попивая горячий кофе.

Мерзавцы! И восстание нам — рабам-гладиаторам от науки, — не поднять. У всех смертников были основательно промыты мозги, и воодушевить зомбированных сталкеров повернуть оружие против наших угнетателей являлось безнадёжным делом. Да и недосуг мне общаться на арене со своими собратьями по несчастью. Едва завидев меня, они без лишних церемоний тут же открывают огонь, игнорируя все призывы, какими я пытаюсь до них докричаться.

Угнаться за мной по глыбам льда и камням надзиратели не могут. Поэтому хронологию моих пробежек ведут два авиабота — небольшие летающие хреновины, подобные тем гарпиям, с которыми мы сталкивались при поисках Мерлина. Только эти машинки — вполне обычные армейские роботы-разведчики и подчиняются людям, а не Узлу. На каждой из них помимо видеокамер также стоит по пулемёту. Теоретически, авиаботы служат не только моими конвоирами, но и ангелами-хранителями. На случай, если кому-то из противников вдруг посчастливится вцепиться мне в глотку, как это удалось осенью узловику Ипату.

Хотя насчёт защиты бабушка ещё надвое сказала. Хряковские камикадзе не однажды загоняли меня в угол и едва не разлучали с жизнью — в наших турнирах всё было вполне натурально, не понарошку. Но пока мне не выпадала возможность узнать, буду ли я спасён за миг до неминуемой смерти, или же учёные дерзнут проверить, как отразится гибель носителя на его симбионте. А что тут ужасного? Армейским «толстолобикам» гуманизм чужд и подавно; эти циники и не на такое способны. Особенно если их подопытный официально объявлен мёртвым или пропавшим без вести, что в Пятизонье было фактически одним и тем же.

Холодно!… Просто дьявольски холодно!

Но пока на полигоне будут оставаться живые камикадзе, никто меня отсюда не выпустит. А отсутствие одежды и мечта о вожделённом тепле — те стимулы, какие обязаны побуждать меня к активным действиям. Всё элементарно: чем раньше справлюсь с задачей, тем быстрее вернусь на базу. И даже если не справлюсь, всё равно вернусь, поскольку никто меня здесь не бросит. Правда, тогда мне — мертвецу, — будет уже не до тепла и прочих мирских благ, но в моём положении можно порадоваться и такому финалу.

Сегодняшняя пробежка также не сулила никаких сюрпризов. Вернее, ничего такого, к чему я не был бы заранее готов. Петляя по обледенелым зигзагообразным коридорам, ныряя под арки, пробираясь сквозь короткие, узкие тоннели и перепрыгивая через сугробы, я бежал по очередному испытательному маршруту. Который, надо заметить, никогда не повторялся, чему способствовали немалые размеры оцепленной военными пустоши; в целях безопасности Керченской базы подразделения Грободела неусыпно контролировали эту территорию. Роль моих проводников исполняли авиаботы, летящие впереди меня и указывающие, где должен появиться мой противник. И когда я, отмахав по пересечённой местности немало километров, наконец-то с ним столкнусь, во мне будет бушевать столько злобы и адреналина, что молить меня в этот момент о пощаде станет уже бесполезно.

«Толстолобики» и Хряков знают, что делают. Я не мог в знак протеста сесть в каком-нибудь гроте и замёрзнуть насмерть — тогда один из авиаботов приведёт камикадзе прямиком ко мне. После чего всё равно придётся вставать и драться, повинуясь выработанному за годы скитаний по Пятизонью, гипертрофированному инстинкту самосохранения. Парадоксально, не правда ли? Я был отнюдь не прочь умереть, но выказывал редкостную привередливость в способе, какой позволил бы мне отойти в мир иной.

Вот оно — лучшее доказательство того, насколько я одичал за годы беготни по Пятизонью. Пасть от руки противника, не оказав ему ни малейшего сопротивления!… При одной мысли об этом всё моё нынешнее, наполовину звериное естество начинало протестовать и огрызаться. Лечь и замёрзнуть подобно старому, обессиленному животному — ещё куда ни шло. В конце концов, многие дожившие до преклонных лет северные хищники заканчивают так бесславно свою жизнь. Но покажите мне хотя бы одного умирающего зверя, который, заметив приближение врага, не оскалил бы зубы и не попытался вскочить на ноги…

То-то же! Супротив матери-природы не попрёшь. Хищник остаётся хищником даже на смертном одре, и ничего тут не попишешь.

В дни, когда улов Грободела был богат, он натравливал на меня по нескольку камикадзе сразу. Однако угрожающая мне при этом опасность отнюдь не всегда возрастала прямо пропорционально количеству врагов. Это в обычной Зоне они быстро скоординировали бы усилия и учинили мне травлю по всем правилам. А с промытыми мозгами идущие на смерть хряковские гладиаторы становились неспособными на осмысленные действия. И, даже будучи в большинстве, гонялись за мной без малейшего намёка на командную тактику, зачастую на радость мне попадая под огонь друг друга.

Полковник, естественно, сознавал, что безмозглость противника смягчает условия заведомо жёсткого эксперимента, но ничего поделать с этим не мог. Вооружить пойманных сталкеров и загнать их в эту смертельную игру, пока они находились в здравом уме, было нельзя. Даже пообещав им в случае победы отпущение всех грехов и свободу. Слишком строптива и мнительна была сталкерская братия, чтобы верить обещаниям чистильщиков и соблюдать договор с ними. А особенно после того, как те вернут пленникам их оружие.

Последняя охота Хрякова, похоже, выдалась не слишком удачной. Как и сегодняшняя погодка, но последняя стала уже для Крыма практически нормой. Буран швырял мне в лицо хлопья снега и сильно ухудшал видимость. Но я всё равно сумел рассмотреть две маячащие впереди фигуры в сталкерских доспехах.

Один гладиатор взобрался на каменную арку, возвышающуюся над очередной коридорной развилкой, и, судя по всему, изучал окрестности посредством сканирующих глазных имплантов. Кого он пытался высмотреть в мельтешащей белой пелене, было совершенно очевидно.

Второй его собрат вёл себя иначе. Словно тоскующий по воле медведь из зоопарка, он сосредоточенно расхаживал туда-сюда по небольшой, величиной с цирковую арену, площадке. Между нами возвышалась груда заметённых снегом обломков, и скрыться от этого врага мне было гораздо проще. Конечно, при условии, что его поведение не изменится. Странным оно могло показаться лишь тому, кто не подозревал, что этот человек был подвергнут психотропной обработке. Мне же довелось видеть смертников и с более сильным помутнением рассудка, поэтому ничего экстраординарного в гладиаторе-шатуне я не нашёл. Пускай себе мечется. Чем сильнее ему переклинит мозги, тем проще будет с ним расправиться.

Неподалеку могли ошиваться и другие невидимые за бураном громилы, но интуиция подсказывала мне, что это не так. Я неплохо изучил логику своих хозяев и знал, что раз они выгнали камикадзе парой, значит, это — единственные мои противники на сегодня. Отправлять их в бой поодиночке было бы бессмысленной тратой подопытного материала. Непрерывной чередой или группами по пять-шесть человек смертники выпускались лишь тогда, когда их было слишком много. Таким конвейерным методом «толстолобики» доводили меня до белого каления, превращая испытание в затяжной кровавый марафон. Если же Грободел сразу бросал в бой мелкую группку, как эта, значит, больше сталкеров на этой неделе он не поймал. Но, дабы я не расслаблялся, «Светоч» не отменял тест и пускал в расход весь гладиаторский ресурс, каким на данный час располагал.

Что ж, посмотрим, чего стоят эти ублюдки… Или, если быть беспристрастным: такие же, как я, угодившие в капкан чистильщиков, жертвы трагического стечения обстоятельств.

Несмотря на то что я продрог, как цуцик, и был весь в снегу, инфракрасные сканеры гладиатора-наблюдателя могли меня засечь. Пока этого не случилось, пришлось остановиться и присесть за укрытие. Сидеть без движения на лютом ветру было и вовсе сущей пыткой, но я не привык бросаться в бой с наскока. Заметь меня одновременно оба противника, и я буду растерзан их кинжальным огнём ещё до того, как наброшусь на ближайшего. Нет, наш брат-хищник так глупо не погибает. Нужно успеть вцепиться в глотку хотя бы одному гаду, ну а там, как подфартит.

Главная ошибка, какую я мог сейчас допустить, это недооценить противника. Рано радоваться и предвкушать скорое возвращение в тёплую камеру. Возможно, эти двое вовсе не так просты, как кажутся. В конце концов, полковник Хряков тоже не лыком шит. Ему ничего не стоит отступить от стандартного протокола эксперимента и подготовить для меня западню. К тому же не исключено, что именно сегодня «толстолобики» решили извлечь из моего тела паразита. И, если так, значит, что бы я ни планировал, как бы ни юлил, итог этого боя для меня предрешён…

Ладно, отставить пессимизм! Он — плохой советчик, а тем более в вопросах борьбы за выживание.

Наиболее опасным из смертников был тот, кто выглядел разумнее: занял высотную позицию и вёл круговое наблюдение. И он явно не собирался покидать свой пост, дающий ему тактическое преимущество. Всё говорило о том, что прежде этот гладиатор был матёрым сталкером. С человеком, у которого боевые навыки отложились на уровне инстинктов и не стёрлись даже при капитальной промывке мозгов, шутки плохи.

Любой другой вояка на моём месте устранил бы сначала наибольшую угрозу и лишь затем переключился на прочую вражескую шушеру. Но я отринул этот логичный, на первый взгляд, сценарий и пошёл от противного. Ас — обзовём его так — занял крайне невыгодную для меня позицию. Незаметно к нему при всём старании не подберёшься. Открыв огонь, он неминуемо задержит меня на подходе и привлечёт на подмогу соратника. Однако напади я первым делом на «топтуна», всё обернётся иначе. Наблюдатель, как и прочие камикадзе, с кем я доселе сталкивался, не станет пассивно взирать на драку, спрыгнет с арки и устремится к нам. А среди сугробов и каменных глыб он будет уже не столь неуязвимым, как сейчас.

Мешкать с атакой нельзя. Пока я незаметен, у меня есть фора и шанс отвоевать в грядущем бою инициативу. Но и без кое-какой подготовки тут не обойдёшься. Прячась за стенами и обломками так, чтобы не попасться на глаза наблюдателю, я взялся огибать по периметру площадку со вторым камикадзе; «Непоседа» — так я, подумав, окрестил беспокойно расхаживающего противника. Следовало подкрасться к нему так, чтобы можно было наброситься на него и вдобавок заслониться им от первых выстрелов Аса. По пути я подобрал увесистый камень — единственное доступное мне оружие, в котором к тому же здесь не было недостатка. Убить булыжником облачённого в доспехи сталкера нельзя, но ошарашить и оглушить — запросто. А большего для начала и не нужно. Без поддержки товарища контуженый гладиатор — практически тот же труп, только ещё дышащий.

Пока я выходил на позицию, буран прекратился. Вместо него со стороны моря задул тёплый ветер, и снег сменился дождём. От сугробов сразу повалил пар, лёд повсюду затрещал, а воздух вмиг отяжелел и пропитался сыростью, как в выстуженном предбаннике… Очередной экстравагантный каприз крымской погоды.

Я не люблю дожди, а тем паче зимние, но этому не мог не обрадоваться. Хлынувшие из туч водяные струи были так или иначе приятнее снега и лютой метели. И пускай скоро я вновь продрогну и начну клацать зубами, первые мгновения оттепели доставили мне истинное, ни с чем не сравнимое наслаждение. И взбодрили настолько, что я ринулся в атаку, ощущая натуральную эйфорию. Так, словно жестокосердные Небеса не окатили меня водой, а ниспослали откровение об уже забронированном для меня в раю вакантном местечке.

Мотающийся взад-вперёд по площадке Непоседа держал, однако, ушки на макушке, а палец — на спусковом сенсоре ручной картечницы «Мегера». Приблизиться беззвучно к повернувшейся ко мне спиной жертве вплотную было сложно. Размокшие кеды хлюпали по быстро раскисшей слякоти, даже когда я крался на полусогнутых. Поэтому я и не крался. Просто выскочил из-за укрытия с занесённым камнем и решительно бросился к врагу.

Раззудись, плечо, размахнись, рука!…

Заслышав позади чавканье моих шагов, Непоседа обернулся, явно будучи готовым стрелять без раздумий. Но я отлично знал, как следует поступить мне в такой ситуации. Поэтому, едва камикадзе начал разворачиваться в мою сторону, я отклонился от прямого курса и взялся обегать стрелка в том же направлении, куда вращался ствол удерживаемой им наперевес картечницы.

Знаете, как охотящиеся волки кружат близ брыкающегося и мотающего рогами лося? Похожий приём использовал и я, только проделал его в одиночку. И уложился всего в один оборот жертвы вокруг своей оси. Оборачивающийся Непоседа не мог взять меня на прицел, потому что я всё время опережал его и находился не там, куда была нацелена его «Мегера». И с каждым шагом сужал описываемую мной петлю. Сужал до тех пор, пока не очутился на расстоянии вытянутой руки от противника. После чего подпрыгнул и что есть дури звезданул каменюкой по закрытому шлемом вражьему темечку…

Хороший удар! Э, да чего скромничать: безупречный! Вон аж булыжник пополам раскололся. Обычно в суете боя мне не удаётся как следует прицелиться и размахнуться камнем. И оттого почти все мои удары получаются поверхностными — скользящими и не достигают того эффекта, к какому я изначально стремлюсь. Но не сегодня! Неужто это спонтанная оттепель и вызванная ею эйфория на меня благотворно повлияли? Очень даже может быть. Вот только вряд ли этого запала хватит, чтобы так же лихо разделаться с Асом. Подобное озарение меня посещает редко, и хватает его, как правило, ненадолго.

Каково вложение, такова и отдача, и моё усердие не пропало втуне. Огретый булыжником Непоседа выронил «Мегеру» и пластом грохнулся ниц, разбрызгав во все стороны слякоть. Ну вот, одной проблемой меньше! И возвращение на базу сразу стало казаться уже не таким далеким и недостижимым.

Одно плохо: нельзя подобрать картечницу и пальнуть из неё по Асу. Прежде чем Хряков выдаёт камикадзе оружие, он программирует его так, чтобы в моих руках оно не срабатывало. Боится, ублюдок, что, завладев трофейным стволом, я расстреляю авиаботы и улизну от своих хозяев на свободу. Правильно боится! Первую же пушку, которую он забудет перепрограммировать для гладиаторских боев, я использую именно по такому назначению. И когда мне выпадала возможность, я всегда проверял оружие мёртвых противников, дабы удостовериться, не допустил ли Грободел подобную оплошность.

Само собой, я собирался проверить и картечницу Непоседы. Оброненная, она валялась рядом с оглушённым врагом, добить коего я планировал позже. Но не успел я подскочить к трофею, как у меня вдруг возникли куда более неотложные дела.

Торчащая неподалеку глыба льда вдруг полыхнула огнём, после чего разлетелась брызгами воды и мелкими осколками. Сверкнув, словно фейерверк, они шрапнелью осыпали площадку, и я едва успел отвернуться, чтобы обезопасить лицо. Ледяное крошево больно стегануло по спине и макушке, вмиг изгнав из меня остатки оттепельной эйфории. Что ж, добро пожаловать обратно в реальный мир! Мир, где я противостою сейчас двум могучим стихиям — холоду и огню. Но если к первому я уже худо-бедно привык, то со вторым мне сегодня сталкиваться ещё не доводилось.

Рывком перебежав через площадку, я бросился за высокие снеговые наносы, растопить которые оттепели было не под силу. Однако череда летящих вслед за мной огненных шариков могла запросто устроить на этом пятачке пустоши маленькую весну. Вот только я ей, однако, уже не обрадуюсь.

Каждый из этих плазменных сгустков был величиной с мячик для гольфа и имел радиус поражения чуть больше метра. Но, вылетая из пальцевого импланта сталкера-энергика с частотой один выстрел в секунду, такие снаряды были крайне опасны в бою на короткой дистанции и в замкнутом пространстве. Всё оборачивалось против меня. Даже если у погнавшегося за мной Аса имелось при себе другое оружие, ему вполне хватит и одного энергетического импланта, чтобы придать мне сейчас бодрое «весеннее» настроение.

Соседний со мной сугроб превратился в брызжущий кипятком паровой гейзер, но моё укрытие уцелело. Ага, значит, Ас снова потерял меня из виду и решил поберечь энергию вшитого ему в руку плазмогенератора. Ишь ты — зомби, а не дурак. Значит, я в нём не ошибся: в прошлом он действительно являлся опытным сталкером. Но, как бы то ни было, он не сможет плеваться плазмой безостановочно. Боевой потенциал импланта ограничен, как и боезапас обычного оружия. Даже минимальная его перезарядка отнимает у энергика время. Экономный камикадзе станет швыряться огнём, только отчётливо видя цель. Значит, что от меня требуется? Правильно: не показываться врагу на глаза и пришибить его коварным ударом из-за угла. Одним точным, смертельным ударом, потому что нанести повторный я могу попросту не успеть.

Сейчас дождь мне не враг. Напротив, — первейший союзник. Раз уж мои лёгкие кеды хлюпают по слякоти, словно ласты Ихтиандра, поступь закованного в броню гладиатора и вовсе слышна издалека. Подкрасться ко мне беззвучно он не сможет. А вот я к нему — да. Надо только подстраиваться под него так, чтобы наши шаги звучали одновременно. И, естественно, прятаться. Что тоже довольно проблематично: оставляемые мной в слякоти следы размываются дождём не так быстро, как того хотелось бы.

Тем не менее наша с Асом игра в прятки началась по стандартной схеме. По моим критериям — что-то вроде классического шахматного дебюта «Е-2 — Е-4». Я, держа нос по ветру и камень в руке, крался зигзагами между препятствиями. Гладиатор шёл по моим следам, словно образцовая собака-ищейка. Шёл уверенно, но не спеша, поскольку явно опасался угодить в западню. Иногда, когда след жертвы сворачивал за высокий сугроб или скалу и терялся из виду, энергик делал в том направлении превентивный выстрел. В надежде, что вспышка плазмы вскользь опалит и ослепит притаившегося там противника. А затем Ас рывком огибал преграду, дабы не дать мне прийти в себя. Но, не застав меня на месте, был вынужден заново отыскивать в слякоти отпечатки моих кед и возвращаться к преследованию.

В принципе таким положением дел я был пока доволен. Оттепель, плазменные вспышки и кипящий в крови адреналин согрели меня, а отсутствие других врагов позволяло заняться последним из них без суеты и спешки. Я навязал смертнику свой алгоритм боя — это несомненный плюс. Теперь нужно выяснить, склонен ли Ас к более сложным тактическим импровизациям. И если нет, я тут же ускорю темп, обегу петлю и, очутившись у противника за спиной, проверю, насколько его голова крепче головы соратника.

Натуральное противостояние каменного века и века высоких оружейных технологий! И пока что полуголый, мечущий булыжники «неандерталец» выигрывал у напичканного имплантами «хомо моднёмус» со счётом один-ноль. Согласитесь, тут есть над чем призадуматься. Вам, не мне. Мне, как видите, предаваться размышлениям на отвлечённые темы элементарно некогда…

Неблагодарная публика! Вот как нужно обозвать взирающих на наше реалити-шоу «толстолобиков» и плюнуть в их мерзкие, ухмыляющиеся рожи. Примерно так я и поступил. Разве что плевать мне было не в кого, но брань, которой я покрыл своих хозяев после их вероломной выходки, была грязной и без плевков.

Как в воду глядел, ожидая сегодня от Хрякова подлянки! Видя, что я экономлю силы и не спешу атаковать Аса, гад-полковник решил ему подыграть. Причём самым непредсказуемым для меня образом. Раньше учёные никогда не заставляли авиаботы вмешиваться в ход эксперимента. Однако в нынешнем бою кибернетические прислужники науки скинули с себя личину безразличия к творящимся внизу событиям и выказали свою истинную сущность. Вернее, сущность тех подлецов, кто всё это время ими дистанционно управлял.

Всё шло, как я планировал, до тех пор, пока лениво кружившие над нами авиаботы вдруг не оживились и не зависли над моей головой. Казалось бы, зависли и зависли — что тут такого? Они и раньше так делали, наводя на меня в ответственные моменты прожекторы и объективы видеокамер. Но сейчас одним лишь этим дело не ограничилось, и помимо всего вышеперечисленного я оказался заодно под прицелом пулемётов своих надзирателей.

Сразу несколько прожекторов сошлись на мне, как на выступающем с театральных подмостков артисте. А затем две ударивших сверху пулемётных очереди перерезали мне все пути для манёвров. Не ожидая такой подлости, я едва успел остановиться и не попасть под пули. После чего, решив, что это какое-то недоразумение (хотел бы Хряков меня убить — просто убил бы и дело с концом), возобновил бегство. Но повторная очередь опять придержала меня на месте. И только после этого моё терпение лопнуло, и я разразился потоками сквернословия, взявшись костерить «толстолобиков» на чём свет стоит.

А что ещё оставалось делать? Бежать назад нельзя. Вот-вот из-за ближайшей преграды нарисуется наступающий мне на пятки Ас. Тогда что? Перемахнуть через эту преграду и удрать в соседний коридор?

Легко предугадав мои намерения, авиаботы дали ещё две очереди, обкромсавшие стены лабиринта справа и слева от меня. Да, красноречивый намёк — как можно такой не понять? Что ж это получается: Грободел предлагает мне стать для Аса неподвижной мишенью? Ничего себе поддавки! Только что был князем, а теперь — обратно в грязь… точнее, в слякоть? Причём уже не живым человеком, а хорошо прожаренным трупом. И спасти меня сейчас, по мнению хозяев, может только мой симбионт, обязанный взять на себя управление телом носителя.

Фомы неверующие! Я десятки раз твердил им, что подобными методами им от меня ничего не добиться. Не понимают. Думают, я боюсь смерти и потому упрямлюсь! Нарочно якобы отказываюсь продемонстрировать им предел физических возможностей, оттягивая тем самым момент своего вероятного препарирования!

Ну и хрен с ними!… В одном они правы: подыхать насильственной смертью я действительно не хочу. А особенно смертью зажаренного заживо мученика, какую «толстолобики» мне уготовили.

Обстрелянный из пулемёта, ледяной гребень справа от меня стал заметно ниже. Теперь его верхушка не скрывает находящийся за ней арочный свод и часть проёма под ним. В проёме — темно. Следовательно, под аркой — вход в один из уцелевших фрагментов катакомб. Лед, будто щит, перегораживает тоннель, и исчезни вдруг эта заслонка, я получил бы возможность прорвать блокаду, в которую меня загнали.

И прорву! Не своими, так вражескими силами. Лишь бы только на том конце тоннеля был не тупик, а дальше я уж как-нибудь сориентируюсь…

Идущий по моим следам камикадзе не выстрелил сразу, как только меня увидел — видимо, как-то узнал, что я блокирован, и решил подойти поближе, чтобы не промахнуться. Но я опять повёл себя вопреки ожиданиям Аса. Я не метался из стороны в сторону, а замер в напряжённой позе, словно нарочно провоцировал противника на выстрел.

Хотя почему «словно»? Это и была самая настоящая провокация. Но, стоя на месте как вкопанный, мою задумку не осуществить. Поэтому, как только Ас навёл на меня плазмогенератор, я метнулся к ледяному гребню, словно желая с наскока перемахнуть через него…

Вот теперь «словно» — уместное определение, поскольку в действительности я не собирался перепрыгивать этот барьер. Всё, что я сделал — это оттолкнулся от него и отскочил обратно. Туда, где только что стоял. Но, прежде чем авиаботы и смертник раскусили мой финт, на ледяной щит обрушились новые очереди и сгустки плазмы.

Перед такой массированной атакой преграда уже не устояла. Полопавшись от пуль и приняв на себя термический удар, она с треском и шипением разлетелась горячими брызгами и клубами пара. Весь гребень не разбился, но у входа в тоннель лёд испарился почти до земли. Сознавая, что сейчас мне будет больно, я тем не менее вновь метнулся к стене и, зажмурив глаза, сиганул сквозь брызги и пар в образовавшуюся пробоину.

Сколько ожогов я получил, считать было некогда, но ошпарило меня крепко. Не в состоянии сдержать крик, я заорал во всю глотку. Но не пошёл на попятную и, не сбавляя скорости, припустил в глубь тоннеля. моё алмазное око видело в темноте, так что споткнуться и упасть я не мог. Да и не было здесь кромешного мрака, поскольку длина этого прямого коридора составляла от силы сотню шагов. Фигня, а не подземелье, короче говоря. Войти и тут же выйти. Тем более что сегодня я пробегал стометровки значительно резвее, нежели раньше, в бытность свою обыкновенным человеком.

Акустика здесь была хорошая, и звуки выпущенных Асом огненных снарядов я расслышал сразу. До выхода из тоннеля оставалось всего ничего. Гладиатор неотступно следовал за мной, так и не придумав иной, более хитроумной тактики. Хотя и нынешняя ещё вполне могла обернуться для него победой. Пять или шесть сгустков плазмы летели мне вдогонку, и игнорировать их было никак нельзя.

Я резко принял влево и последнюю четверть пути промчался, практически обтирая плечом стену. Плазменная очередь пронеслась в метре от меня и ревущим пламенем разбилась о скалу, что возвышалась аккурат напротив выхода. Выскочив наружу, я понадеялся, что вспышка на миг ослепит противника, и он не заметит, куда меня затем понесло. А понесло меня не прямо, не направо и не налево, а вверх. На верхушку сводчатого края тоннельного коридора.

Только бы треклятые авиаботы не сорвали мой замысел и не согнали меня с этой позиции! Я бросил мимолётный взгляд в небо: гнусные летающие предатели всё ещё метались над противоположным концом тоннеля, будто потерявшие след гончие. Очевидно, облако пара ослепило их инфракрасные сенсоры и помешало определить, в каком направлении я двинулся. Крайне удачное обстоятельство. Пускай немного поломают свои электронные мозги над этой загадкой, а я тем временем познакомлюсь с Асом поближе.

Этот ублюдок воевал со мной не разумом, а фактически одними инстинктами, но работали они у него — дай Бог каждому. Я намеревался сигануть противнику на голову, но он вырвался из тоннеля, будто угорелый, явно учуяв, что его ожидает на выходе. Если бы не его усиленный эхом, приближающийся топот, мне точно не удалось бы вовремя среагировать на появление врага. Но сколь бы резво он ни бежал, мой камень оказался быстрее и настиг цель, едва она очутилась снаружи.

Выскочив, гладиатор сразу же обернулся и в следующий миг получил булыжником по забралу шлема. А вслед за камнем на ошарашенного Аса обрушился я. Ударив его пятками в грудь, я уронил противника навзничь, после чего сам плюхнулся в слякоть рядом с ним. Ни оглушить, ни тем более убить его с наскока не удалось, но я на такое везение и не рассчитывал. И когда он, перевернувшись на живот, попытался встать, я — более лёгкий и проворный — уже навис над ним, замахиваясь тем же камнем. По счастью, тот не укатился далеко и был подобран мной, стоило лишь дотянуться до него рукой.

Повторно бить камикадзе по голове я не стал. Даже оглушённый, он мог вскинуть руку и пальнуть по мне в упор из плазмогенератора. Противника следовало прежде всего обезоружить, и лишь потом покушаться на его жизнь.

Выбить оружие, которое являло собой пальцевые импланты, было нереально. Я поступил менее гуманно — сломал врагу конечность, пока она не нацелилась в меня. Сталкер как раз упёрся ладонями в землю, собираясь вскочить, и я шарахнул ему булыжником точно по оттопыренному локтю. Тот хрустнул, покалеченная рука Аса вывернулась неестественным образом, а сам он издал гортанный хрип. И, вместо того, чтобы встать, снова завалился ниц.

Второй попытки подняться я ему, разумеется, не дал. Пнув врага по сломанной кости, я усилил ему болевой шок, после чего вскочил Асу на спину, обхватил его обеими руками за шею и, стиснув объятия, оттянул вражескую голову назад до упора. Выгнувшись дугой, гладиатор взялся было здоровой рукой изо всех сил бить мне по предплечью, пытаясь ослабить мою хватку. Но я быстро пресёк это, повалив противника набок так, чтобы он не мог пошевелить боеспособной конечностью. Придавленная к земле, она утратила подвижность, а Ас — последнюю возможность оказать мне сопротивление.

Прозревшие авиаботы обнаружили меня, когда я всё ещё сжимал горло смертника, ожидая, когда у него утихнут конвульсии. Похоже, Грободел проморгал последнюю стычку и вновь подключился к трансляции после того, как всё интересное закончилось. Тело гладиатора закрывало меня, словно щит, но против импульсных пулемётов этот щит был бесполезен. Однако пускать в расход строптивого подопытного «Светоч» явно не торопился. Я не пал от руки Аса, коему «толстолобики» внаглую подыграли, и потому, видимо, их планы опять переменились.

А может быть, моё умерщвление было отсрочено до прибытия на базу? И правда, зачем Хрякову лишняя возня, если будущий труп может дойти до разделочного стола на собственных ногах?

Впрочем, между мной и тёплой камерой (либо всё-таки моргом, жаловаться на температуру в котором я уже вряд ли буду) лежало одно незаконченное дело. Или, вернее, недобитое тело. И возобновившийся буран, что вдруг сменил мимолётную оттепель, недвусмысленно намекал мне: медлить с расправой над Непоседой не в моих интересах. Об этом также напоминали насквозь промокшие трусы и кеды, которые грозили вот-вот задубеть на морозе и добавить мне лишних мучений.

Собачья жизнь, говорите? Какое там — хуже! Подопытные дворняги академика Павлова хотя бы памятника от благодарных учёных удостоились. А мне даже о нормальной могилке мечтать заказано. Но чего не сделаешь во благо науки и шанса дожить до завтрашнего дня. Пускай даже он будет ничуть не лучше, а то и гораздо отвратительней, чем день сегодняшний…


Глава 2

Пути учёных, как и пути Господа Бога, чьё существование «толстолобики» официально опровергают, так же неисповедимы. По крайней мере, для подопытных кроликов вроде меня. Предоставив фору Асу, Грободел тем не менее не стал помогать Непоседе. Даже несмотря на то, что он, в отличие от более матёрого соратника, действительно нуждался в поблажке наших арбитров.

Авиаботы безучастно взирали с небес, как я подбираю очередной камень — на сей раз увесистее и убойнее прежних, — и направляюсь с ним к недобитому камикадзе. Он очнулся, но ещё толком не оклемался и стоял на четвереньках, собираясь с силами и явно планируя возобновить бой. Задержись я на минуту-другую, и Непоседа, глядишь, поднялся бы с четверенек на ноги. Однако что толку? Встать бы он встал, но достойный отпор уже вряд ли бы мне дал. И в итоге снова плюхнулся бы ничком на обледенелые камни, чтобы уже никогда с них не подняться.

— Ничего личного, приятель, — произнёс я, приближаясь к жертве с пудовым булыжником на плече. — Ни я, ни ты не виноваты в том, что здесь очутились. Просто сегодня одному из нас повезло больше, а другому — меньше. Поэтому не обессудь. Поверь: на твоём месте я бы тоже на тебя не обиделся…

Что вы сказали, прошу прощения? «Какой кровожадный цинизм!», «А как же милосердие и человеколюбие?» «Где мой гуманизм, который отличает высшее существо — человека, — от животных?»

Всё понятно. Дайте-ка угадаю: с вами, в отличие от большинства здесь присутствующих, мы встречаемся впервые, верно?

Как я это узнал? Нет, не потому что у меня хорошая память на лица. Дело в другом: бескомпромиссные сторонники гуманистических взглядов до конца моих историй попросту не досиживают. И тем более не приходят слушать их впоследствии. Уж больно коробят хронического человеколюбца те принципы, которых я придерживаюсь с тех пор, как поклялся не дать себя прикончить ни в Пятизонье, ни за его пределами. Ведь там, за Барьером, у меня остались жена и дочь, которые вот уже пять лет вынуждены скрываться от охотников за моими алмазами. И к которым я поклялся однажды вернуться. Сразу, как только избавлюсь от своего проклятия и вновь стану полноценным человеком, способным жить вдали от питающих моего паразита энергией гиперпространственных аномалий.

Но вы задали вопрос, и мне придётся на него ответить. Где, чёрт побери, мой гуманизм? Так вот же он, прямо перед вами. Весь, как на ладони. Чистейший, неразбавленный гуманизм высшей пробы. Без примесей каких-либо предательских сомнений и двусмысленности…

В упор не видите? Тогда следите за мыслью.

Из двух выживших на этот час противников на базу возвратится только один. Или, в худшем случае, никто. Иных вариантов нет. В «Светоче» всем заправляют военные, а порядки у них железные и оспариванию не подлежат. Согласно подлинно гуманистическим убеждениям, жизни всех людей на планете имеют равнозначную ценность, и потому нет принципиальной разницы, кто сегодня выживет: я или мой противник. Но человеколюбие-то — штука субъективная. Оно не существует в отрыве от человека и не может быть направлено ни на кого другого, кроме человека. И опять-таки без разницы, на какого, ведь все мы равны, помните? Вот почему сейчас, при изначально одинаковых условиях моего выбора, для меня будет гуманнее спасти того из нас, к кому лично я испытываю наибольшую симпатию и уважение.

То есть, конечно же, я спасу себя.

Как видите, я вам не соврал: всё очень гуманно и справедливо.

«Ага! — потирает руки мой слушатель-гуманист, заметив, как ему мнится, прореху в моей кристально честной логике. — А вот если бы, например, на месте этого несчастного, кому ты собрался размозжить голову, оказался ребёнок? Что тогда?»

А ничего. Ваше «если бы» — это лишь никчёмные, высосанные из пальца домыслы. За действия Мангуста в ваших фантазиях я — настоящий Мангуст — не несу решительно никакой ответственности. Мы с вами говорим о реальном сегодняшнем положении дел. А оно таково, что никакого ребёнка здесь нет и быть не может. При всей жестокости «Светоча» втягивать в свои эксперименты детей ему и в голову не пришло. Равно как и у меня не хватило воображения представить такую немыслимую ситуацию. И заметьте: это не мне, не «толстолобикам», а вам не терпится взглянуть, как повёл бы себя Алмазный Мангуст, столкнись он вдруг на этой кровавой арене с ребёнком!

Ну и кто из нас — я или вы — может считаться после этого наиболее гуманным человеком?…

Впрочем, за нашими философскими спорами мы здорово отклонились от темы. Виноват. Немедленно исправляюсь и возвращаюсь к нашему повествованию…

Дабы раз и навсегда разрешить печальную участь смертника, я не стал ломать ему руки и ноги, а просто сорвал с него шлем. Всё, что мне после этого оставалось, это хорошенько размахнуться и обрушить камень на макушку стоящего на четвереньках врага…

Перехватившись за края продолговатого булыжника, я набрал полную грудь воздуха, занёс своё карательное орудие над головой Непоседы и…

Коварство переломных моментов в нашей жизни состоит в том, что порой они происходят столь внезапно, что мало чем отличаются от того же удара камнем по голове. Нечто подобное я сейчас и пережил. И в итоге вышло так, что это я фигурально огрел себя по лбу собственным булыжником. А Непоседа, напротив, сумел его избежать практически за миг до своей смерти.

— …твою мать! — вырвалось у меня в сердцах вместе с резким, сопровождающим мой удар выдохом. Но в этот же миг я поневоле отшагнул назад, и камень упал не на темя жертвы, а прямо перед ней. Смертник поморщился от брызнувшей ему в лицо слякоти и вытаращился на булыжник так, словно я швырнул наземь не его, а бриллиант аналогичной величины.

— У-у-у! — прогудел при этом Непоседа и ткнул в камень указательным пальцем. — У-у-у… блин!

Вообще-то, внешне мой булыжник походил не на блин, а скорее на хлебный батон. Но спорить со смертником по поводу не принципиального для нас обоих разногласия я не стал. Вместо этого с изумлением и нескрываемой радостью воскликнул:

— Жорик! Сукин ты сын! Какого хрена ты здесь делаешь?!

— А? — переспросил… или, вернее, просто акнул мой невесть откуда взявшийся напарник, переведя немигающий взгляд с булыжника на меня. — Кто… Жо… блин?

Никакой ответной радости в голосе Дюймового не слышалось. Да и в глазах не было даже намёка на то, что он меня узнал. Чёрный Джордж смотрел на меня с тупым овечьим безразличием, без присущей камикадзе ярости, и в драку больше не лез. Вот только нужно ли этому радоваться, пока неясно.

Вместилище и без того невеликого ума Жорика, как и головы прочих хряковских смертников, подверглось капитальной промывке. Причём последнее вмешательство извне в скрипучую работу Жорикового мозга было на порядок серьёзнее тех, которые этот парень претерпел на службе Ордену Священного Узла. По крайней мере, Командор Хантер и прежний наставник Дюймового, ныне покойный узловик Ипат лишь дурили этого простака, превратив его в свою марионетку, но отнюдь не в олигофрена. «Светоч» шагнул в этом плане гораздо дальше. Чем он воздействовал на сознание Жорика — гипнозом, психотропными препаратами или ещё какой зомбирующей дрянью, — понятия не имею. Но выглядел бедолага донельзя беспомощно и жалко.

Хотя его беспомощность — это, судя по всему, уже моя заслуга, а не «Светоча». Огрев бывшего напарника по шлему булыжником, я явно сбил заложенную в камикадзе боевую программу. Отчего тот больше не набрасывался на меня, брызжа в бешенстве слюной. Но и перезагрузить мозг Чёрного Джорджа, вернув парню здравый ум и твёрдую память (в смысле, настолько здравые и твёрдые, какими они были у него прежде), мне не удалось.

Утратил ли Дюймовый разум безвозвратно? Кто знает. Но, с другой стороны, работа, на которую Грободел рекрутировал Жорика вопреки его воле и заключённому со мной договору, не требовала от сталкера ни особого умственного напряжения, ни нужды запоминать всё, что он тут делал. При всей моей жалости к этому неплохому в прошлом парню приходилось признать: сегодня безумие для него — скорее благо, нежели проклятие. Ведь, если верить Церкви, все блаженные так или иначе попадают в рай, ибо они не ведают, что творят, даже если творят откровенное зло.

— Чёрный Джордж! — сострожился я в надежде, что мой грозный голос пробьёт покосившийся, но всё ещё устойчивый ментальный барьер, возведённый «толстолобиками» в голове у Жорика. — Хорош придуриваться! Вставай!… А ну встать, кому говорят!

— Чёр… Джо… тать! Блин! — встрёпенувшись, пролепетал бедолага. И… подчинился, взявшись неуклюже, но весьма целеустремлённо подниматься с четверенек!

Ай да я, ай да молодец! Не имея ни опыта работы с сумасшедшими, ни вообще медицинского образования, так быстро установить контакт с одним из них! Надо же, четвёртый десяток разменял, а всё ещё продолжаю открывать в себе всевозможные таланты!

Правда, ликование моё продлилось недолго и сошло на нет ещё до того, как Дюймовый оказался на ногах. Стоило лишь мне взглянуть на авиаботы, о коих я на радостях ненароком позабыл, и меня вновь охватило уныние, а продрогшее тело сразу вспомнило о холоде.

— Эй, Хряков! Будь ты проклят, лживая гнида! — воззвал я к небесам, глядя в нацеленные на меня оттуда объективы видеокамер. Радость от нечаянной встречи с напарником быстро переросла во мне в лютую, под стать усиливающемуся бурану, ярость. — Ты ведь дал мне клятву, что мои друзья получат амнистию и уедут отсюда за Барьер свободными! Я свою часть нашего договора выполнил?! Выполнил! А ты, тварь, вот так, значит, решил со мной поступить?! И как это прикажешь понимать?!

Я гневным жестом указал на Жорика. Но его на прежнем месте уже не было. Зато за спиной у меня выросла зловещая, растопырившая руки тень.

Вот паскудник! Стоило мне лишь на миг отвлечься, как этот псих тут же вышел из-под моего контроля. А вой ветра и мельтешение снежных хлопьев позволили Дюймовому незаметно подкрасться ко мне сзади.

Вмиг забыв о Грободеле, я обернулся и едва успел увернуться от двух пятерней, что спустя миг грозили сомкнуться у меня на горле. Хорошо, что Дюймовому не хватило ума подобрать и метнуть в меня мой же камень, а иначе всё обернулось бы куда хуже.

— Старый трюк, Жорик! — процедил я сквозь зубы, уклоняясь от второй, столь же неуклюжей, но не менее энергичной атаки. — Мы с тобой этот урок уже проходили! Забыл, что ли, как вверх тормашками на столбе болтался, рыцарь недоделанный?

Чёрный Джордж издал в ответ короткий, утробный рык, который можно было трактовать и как «да», и как «нет». Я же, не дожидаясь, когда противник возобновит атаку, подскочил к нему и с ходу, что есть мочи зарядил ему кулаком в скулу.

Будь на голове сталкера шлем, я бы попросту сломал о него руку. Но, поскольку голова психа была сейчас непокрыта, мой удар возымел именно тот эффект, на какой я рассчитывал. Получив по морде, увалень взмахнул руками, попятился, но потерял равновесие и грузно плюхнулся задницей на подмёрзшую слякоть. После чего так и остался сидеть, протянув ноги и тряся ушибленной головой, чьё содержимое было взболтано мной за сегодня уже повторно.

Агрессивный настрой Дюймового опять иссяк. Но, наученный опытом, теперь я не впал в заблуждение при виде этого коварного спокойствия. Однако и добивать Жорика, дабы избавить его от страданий, пока не спешил. Во-первых, потому что он вовсе не походил на страдальца. А во-вторых, всё-таки мы с ним успели на пару не один пуд соли съесть, чтобы вот так, хладнокровно, лишить этого простодушного балбеса жизни. Пусть пока поживёт. Тем более что для обуздания его агрессии, как выяснилось, не так уж много и надо.

Однако не успел я потереть отбитые костяшки кулака, как произошло ещё кое-что. И это «кое-что» шло вразрез с моими планами даровать Чёрному Джорджу пощаду.

— Убей его, Хомяков! — Небеса, к которым я только что взывал, соизволили наконец-то откликнуться. Голос полковника Хрякова доносился из динамиков авиаботов и был как всегда резок и суров. — Сверни сосунку шею, и на сегодня твои мучения прекратятся! Вертолёт не прилетит за тобой до тех пор, пока ты не завершишь эту миссию согласно протоколу!

— А не пошёл бы ты в задницу, хрен собачий, со своими миссиями и протоколами! — вновь вскипел я. Не забывая, разумеется, следить вполглаза за неблагонадёжным Жориком. — Ты нарушил наш договор, поэтому можешь считать, что отныне он недействителен! Всю зиму я только потому и позволял вам изгаляться надо мной, чтобы вы отстали от моих товарищей и больше их не трогали! И в итоге я, по вашей же прихоти, должен одного из них казнить? Да вы вконец рехнулись?!

— С каких это пор у нас принято давать клятвы и заключать договора с подопытными крысами? — как ни в чём не бывало ответил Грободел. — Можешь думать что угодно и обвинять нас в чём угодно, Хомяков, только это ни на йоту не приблизит тебя к горячему душу и ужину. Или добивай противника и возвращайся, или оставайся там и замерзай насмерть. Твоя жизнь будет интересовать нас до тех пор, пока ты сам не утратишь желание за неё бороться. Так что цепляйся за неё зубами и ползи вперёд по трупам! Или иначе через пару часов мы вырежем из тебя алмазы, а бесполезные ошмётки твоей плоти вышвырнем на помойку! Решать тебе! Я всё сказал! Конец связи!

Услыхав столь безапелляционное заявление, я задохнулся от бессильного негодования. Только тут до меня дошло: и моя неожиданная встреча с Жориком, и наплевательство Хрякова на наш с ним договор, и полковничий цинизм — всё это тоже часть научного эксперимента. Вписанный в его протокол новый, не опробованный ранее пункт, меняющий научную стратегию «Светоча».

Не достигнув нужного результата простым путём, — стравливая меня не на жизнь, а на смерть с матёрыми убийцами, — «толстолобики» решили зайти с другого фланга. А что, тоже любопытный вариант: повергнуть испытуемого в шок и ярость, обратив в полное ничтожество и официально низведя его до уровня подопытной крысы. Гнев гневу рознь. Кто знает, вдруг, загнанный в угол, я впаду в дикое безумие, и во мне проснутся-таки те аномальные качества, которые учёным так и не удалось за три месяца пробудить.

Пробудить не пробудили, но сегодняшним своим вероломством «толстолобики» и впрямь разъярили меня как никогда прежде. И потому за бурным потоком адресованных Грободелу проклятий я поначалу не разобрал, что пробурчал сидящий неподалеку Дюймовый. Это было первое его слово, сказанное с момента нашей последней стычки, что, естественно, не могло не привлечь моё внимание.

— А ну-ка повтори! — потребовал я, уловив в бормотании психа вроде бы знакомое сочетание звуков.

— Динара, — послушно произнёс тот, покачав головой. Речь его звучала теперь гораздо увереннее и разборчивее, нежели после первого пережитого им удара по голове.

— Что с Динарой? — поинтересовался я, хотя предчувствовал: вряд ли судьба Арабески сложилась удачнее мученической доли Чёрного Джорджа.

— Ушла… Навсегда, — вымолвил он, продолжая безостановочно качать головой, словно китайский болванчик. — Без меня… Блин!

— Как это случилось? — помрачнев, продолжил я допрос. Глупо, конечно, верить словам сумасшедшего. Но в его голосе сквозила отнюдь не наигранная печаль, и значит, всё сказанное им вполне могло являться правдой.

— Ушла навсегда. — На сей раз смысл моего вопроса до Жорика явно не дошёл. — А я остался… Один… И скоро умру!

— Блин!… Ты считаешь, мне здесь светит стать долгожителем? — Я задумался. Любопытно: а ведь он сказал «скоро умру», а не «тоже скоро умру». Разговаривай я с нормальным человеком, отсутствие в его ответе этого ключевого союза многое расставило бы на свои места. Но делать твёрдые выводы на основе Жориковых причитаний было нельзя.

Кроме, пожалуй, одного: мой кулак повлиял на связность его речи благотворным образом…

О, да, знаю, о чём вы сейчас подумали! И меня посетила аналогичная мысль: попробовать окончательно вправить напарнику вывих мозга ещё парой-тройкой терапевтических зуботычин. Но то, что выглядело логично в теории, на практике могло обернуться совершенно непредсказуемо. Сомнительная это методика — чинить молотком заглючивший процессор. Даже если такое радикальное вмешательство даст поначалу нужный эффект, где гарантия, что следующий удар не аннулирует достигнутый результат? Или того хуже — не нанесёт высокоточной технике гораздо больший урон?

А впрочем, что мы — потенциальные покойники — сейчас теряем?

Я вгляделся в слегка просветлевшее, но всё ещё отрешённое лицо Чёрного Джорджа. Бедолага! Прошёл со мной плечом к плечу огонь и воду — и такой бесславный финал! Не в русских это традициях, чтобы Иванушка-дурачок превращался под конец сказки вместо царевича в полного дебила, а затем склеивал ласты…

Ладно, так и быть — двинем ему из сострадания по башке ещё разок. Как говорил горячо любимый шеф одного киношного бандита: будем бить аккуратно, но сильно. Всего один разок! Ну а там поглядим, какой из меня мозгоправ. И если хреновый, значит, придётся от психотерапии сразу переходить к эвтаназии. Науке, в которой я уж точно не оплошаю…

— Динара ушла, — повторил Дюймовый, уныло таращась на носки своих ботинок. Я же в этот момент, стиснув для удара кулак и избегая резких движений, осторожно заходил пациенту за спину. — Ушла с ними! Навсегда! Они её заставили! Они!

Сталкер поднял руку и указал на авиаботы. Оба летающих соглядатая снизились и, зависнув рядом друг с другом, навели на нас пулемёты, словно ожидающая приказа: «Пли!», расстрельная команда. Наверняка «толстолобики», следящие за нами через объективы камер, заключили между собой пари, чем завершится сегодняшний эксперимент. Азартная складывалась игра, учитывая, что я сам понятия не имел, каким выдастся её финал.

— Силой заставили! Сволочи! — продолжал Жорик. И, немного помолчав, резюмировал: — Убить вас мало! Блин!

Сказано это было по-прежнему унылым, спокойным тоном. И кто бы мог представить, насколько обманчивым оказалось Жориково спокойствие! Мгновение — и парня будто подменили. Он вскочил с земли с такой решимостью, что когда я бросился к нему, дабы угомонить, он толчком отшвырнул меня назад на несколько шагов.

Поскользнувшись, я прокатился голой спиной по застывшей слякоти, после чего, завывая от боли, сделал обратный кувырок и снова очутился на ногах. Три секунды, и я опять готов к бою. Что мог успеть за столь малый срок Дюймовый? Думаете, ничего? Как бы не так! Чёртов псих умнел прямо на глазах. И когда я схватил первый подвернувшийся под руку камень, сталкер уже держал наперевес куда более весомый контраргумент. Такой, против которого мой булыжник выглядел просто смехотворно.

Импульсная картечница «Мегера»! Та, с которой Грободел выпустил Чёрного Джорджа на арену и которую он выронил, когда впервые схлопотал от меня по голове. Однозарядное ручное орудие, оно сполна компенсировало свою низкую скорострельность немереной мощью и обширным сектором поражения. Идеальная пушка для зомбированного сталкера, утратившего навыки прицельной стрельбы и тактического мышления.

Отбросив вмиг ставший бесполезным камень, я метнулся за ближайший обломок скалы, хотя и сознавал: выстрел «Мегеры» шутя обратит его в крошево, а меня — в разбросанные по льду ошмётки. Оставался один шанс: разъяренный псих утратит самоконтроль и пальнёт сгоряча куда-нибудь в другую сторону.

Я уже не раз сетовал вам на то, что в Пятизонье мои желания сбываются крайне редко. Да и те, что сбываются, не всегда соответствуют возложенным на них надеждам. Но, как бы то ни было, порой и для меня звёзды выстраиваются на небе в удачный порядок. И тогда происходит чудо: я вытягиваю из колоды козырного туза, который позволяет мне переломить ход, казалось бы, проигрышной партии в свою пользу.

Дюймовый не выстрелил по глыбе, за которой я прятался. Как выяснилось, его новый всплеск агрессии был вообще направлен не на меня, и на уме у Жорика зрело совсем иное злодейство.

Являлось ли это следствием второго перенесённого им удара по голове? Или причиной описанного далее события послужили нахлынувшие на парня горестные воспоминания, сумевшие вернуть его к реальности через эмоциональное потрясение? Трудно сказать — я ведь не психиатр. Но так или иначе, а сейчас передо мной вскочил с земли и схватился за картечницу уже не хряковский камикадзе, а практически тот самый Чёрный Джордж, какого я прежде знал. И стоять в этот миг у него на пути я бы не советовал никому.

Само собой, надзирающие за нами авиаботы были вовсе не они — те самые негодяи, которые, по словам Дюймового, разлучили его с Динарой. Но именно на них — железных пособников Центра — он обрушил свой праведный гнев. Град картечи врезался в летающих роботов, превратив один из них в груду рваного металла, а второму лишь оторвав правую турбинную консоль. Что, в общем-то, тоже было фатальным повреждением. Реактивная струя, бьющая из уцелевшей мини-турбины, закрутила потерявшего равновесие летуна, и он, выписав в воздухе крутой зигзаг, грохнулся на скалы. После чего стал неотличим от растерзанного картечью собрата, чьи останки рухнули неподалеку от него мгновением раньше. Две оранжевые вспышки полыхнули в белой пелене бурана, но не погасли окончательно, а превратились в чадящие, ревущие на ветру костры. Которым предстояло гореть до тех пор, пока огонь не сожрёт всё разлитое авиаботами топливо.

А Чёрный Джордж опустил «Мегеру», да так и остался стоять в этой позе, глядя в молчании на содеянное им безобразие.

Перезаряжать оружие он не спешил, и я, осмелев, выбрался из-за камня и настороженно приблизился к ботоубийце. Тот заметил моё присутствие, обернулся, выронил картечницу и, недоумённо наморщив лоб, осмотрел меня с ног до головы. Теперь взгляд у Жорика был не угрюмо-отрешённый, а самый что ни на есть живой и наполненный хорошо знакомым мне глуповатым простодушием. Тем, что в былые времена никогда не сходило у него с лица и являлось по сути исчерпывающей характеристикой этого раздолбая.

— Геннадий Валерьич? — неуверенно осведомился Дюймовый. — Это… точно вы?

— А что, без смокинга я на себя уже не похож? — задал я встречный вопрос, пританцовывая от холода и растирая руками закоченевшее тело. — Ну извини! Кабы знал, что встречу здесь старого друга, оделся бы поприличнее.

— Да, это — вы, — прекратил сомневаться Жорик, видимо, решив, что вряд ли обычная галлюцинация стала бы говорить с ним в таком тоне. — Честное слово — вы! И-эх, блин!… Здорово!… Как же я рад вас видеть!

— А я-то как счастлив, что ты наконец-то пришёл в себя! Так счастлив, что прямо обнял бы тебя, балбеса, да боюсь, к твоим доспехам примёрзну, — в свою очередь, порадовался я, пожалуй, первой хорошей новости за очень долгое время. — Каюсь: думал, ты из своей нирваны больше не вынырнешь. Хотел грешным делом тебя уже того… Ну, ты понимаешь… А, забудь про эти мелочи! Лучше скажи, как себя чувствуешь? Голова не болит? В ушах не звенит? Галлюцинации не докучают? Желания задушить меня больше нет?

— Задушить?! Вас?! За что?! — изумился Жорик. Конечно же, искренне — лицемерить и притворяться этот простак никогда не умел. А затем, озадаченно нахмурившись, посмотрел на свои руки и с опаской поинтересовался: — А почему вы спрашиваете? Я что… и правда пытался?

— Ерунда! Всего один раз и то, как видишь, неудачно. Дело житейское, с кем не бывает? Или, полагаешь, я от тебя пощечинами отбивался? — отмахнулся я, косясь на горящие останки авиаботов. Столько тепла пропадает зазря! И совсем рядом! Какой восхитительный соблазн! Воистину, надо быть Снежной Королевой или Дедом Морозом, чтобы устоять против такого искушения. — Ладно, сгребай свои манатки и айда к огню. Продрог я совсем, зуб на зуб не попадает. К тому же нам с тобой надо ещё кое-какие дела обмозговать, пока чистильщики не вернулись.

— Чистильщики? — вздрогнув, переспросил Дюймовый и начал испуганно озираться.

— Ну да, — подтвердил я, продолжая ежиться и стучать зубами. — Не думаешь же ты, что, сбив два авиабота-надзирателя, мы сразу получили вольную? Нет, Чёрный Джордж, за истинную свободу тебе и мне придётся ещё побороться. Однако у меня есть мыслишка, как нам с тобой не дать себе подохнуть. Но сначала — срочно к теплу! Хотя бы на полминутки! А то, кажется, у меня уже не только пальцы, но и мозги смёрзлись.

И я, будучи не в силах сопротивляться манящим отблескам пламени, припустил к ближайшему костру…

Вот он, истинный, ни с чем не сравнимый кайф! Очень жаль, что им нельзя наслаждаться вечно. Но и такое мимолётное блаженство — прямо как райский оазис посреди бескрайнего ледяного ада. А метель усиливается, и очередной оттепели в ближайшие час-полтора явно не предвидится. Впрочем, оно и к лучшему. Авантюру, которую я задумал, гораздо удобнее провернуть в непогоде и сумерках, которые как раз начинали сгущаться над Крымом.

— А что случилось с вашей одеждой? — полюбопытствовал Жорик, присоединяясь ко мне, стоящему у костра и поворачивающемуся к огню то одним, то другим боком. — Надеюсь, это не я вам её изорвал?

— Нет, не ты, успокойся, — ответил я. — Это Хряков меня таким образом всю зиму в чёрном теле держит. Ни ты, ни твой дебил-соратник на моё целомудрие, к счастью, не покушались. Хотя что там у вас на уме было, я понятия не имею. Со «Светоча» взятки гладки — он мог вам и такую программу в мозги вшить… Кстати, что случилось с Динарой? Надеюсь, она жива? Ты вроде бы сказал, что чистильщики куда-то её насильно отправили. Куда именно?

— Когда это я вам такое говорил? — округлил глаза сталкер.

— Сразу после того, как попытался меня придушить и получил по морде, — напомнил я. Но, всмотревшись в честные, удивлённые очи простофили, понял, что мой вопрос поставил его в тупик. — Постой-ка! Да ты хоть помнишь, как впал в ярость и сбил вот эти авиаботы?

— Как сбил — помню, — признался Дюймовый. — Как разозлился на чистильщиков, тоже помню, но смутно, словно в тумане. А вот почему я на них разозлился и как вообще здесь очутился — уже не припоминаю. Простите, Геннадий Валерьич. Это плохо? Я вас подвёл? Теперь мы все умрём?

— Мы так и так рано или поздно умрём. Но пока у нас есть силы и зубы, значит, будем брыкаться и кусаться, — глубокомысленно заметил я и, немного подумав, решил подступиться к дырявой памяти напарника с другого фланга: — Ну хорошо, а момент, когда ты перестал себя контролировать, помнишь?

— То есть день, когда мне начали колоть в шею зелёную дурь, после чего меня стало не по-детски плющить? — оживился Чёрный Джордж.

— Да, именно так, — кивнул я, хотя и не был уверен, что мы с напарником ведём речь об одном и том же событии.

— А какое сегодня число? — вновь поинтересовался он.

— Хороший вопрос, дружище. — Теперь я был загнан в тупик. — Сейчас, по всем предпосылкам, первая декада февраля. Но могу и ошибаться. В лабораториях, где меня держат, нет ни часов, ни календаря.

— Первый укол мне сделали примерно через две недели после Нового года, — поскребя макушку, припомнил Дюймовый. — Это совершенно точно. В изоляторе у нас с Динарой была возможность обмениваться записками, и она всегда знала правильную дату.

— Ушлая малышка, — пробормотал я под нос. — Узнаю пройдоху-Арабеску. Везде, даже в тюрьме, с комфортом устроится. И под каждым ей кустом здесь готов и стол, и дом.

— При чём тут кусты? На что это такое вы намекаете? — вдруг насупил брови Жорик и посмотрел на меня с откровенным недружелюбием.

Надо же! Весьма показательная, между прочим, реакция. Особенно если вспомнить, как эти две крайне противоречивые личности сдружились в ходе наших поисков Мерлина. Да, похоже, многое изменилось в отношениях Арабески и Чёрного Джорджа с тех пор, как я видел их в последний раз. Любопытно, о чём таком они писали друг другу в своих тюремных записках?

— Остынь, Жорик, — попросил я, дав себе зарок впредь воздерживаться от подобных комментариев. — Ни на что я не намекаю — просто к слову пришлось. Неудачная цитата, согласен… Так что там насчёт уколов, какие тебе ставили в последние две или три недели?

— Значит, февраль, говорите? Н-да… Прямо в толк не возьму, когда успело так много времени пройти. — Озадаченный Дюймовый пожал плечами. — Для меня все эти дни, будто сон, пролетели. Причём чем дальше, тем я в него всё глубже и глубже проваливался… А затем бац! — резкое пробуждение! Будто кто-то меня во сне несколько раз пребольно ущипнул. И я на этого шутника так разозлился, что вскочил с кровати и сразу же спросонок в драку полез. «Ну всё, достал! Конец тебе, урод!» — примерно такие мысли у меня тогда были. После чего шары продрал и вижу: горящие авиаботы с неба падают, а в руках у меня — картечница… Потом-то я прочухался, но всё равно, даже сейчас перед глазами всё словно не наяву. Смутно верится, что я и вы стоим сейчас здесь и разговариваем… А что, я во сне… ну, то есть под кайфом, вам про Динару всё прямо так и сказал?

— Совершенно верно. Почти слово в слово. И не похоже, чтобы ты бредил. Очень уж связные и горькие были твои откровения.

— Странно. Ни хрена не помню и не врубаюсь, откуда я мог это взять… Хотя если напрячь мозги… Хорошенько напрячь!…

Чёрный Джордж уставился на огонь и взялся тереть ладонью наморщенный лоб, очевидно, подстёгивая тем самым стартовавший за ним мыслительный процесс. Усердие, с которым сталкер предался воспоминаниям, было столь велико, что казалось, будто я даже слышу, как в голове у Жорика что-то бурлит, поскрипывает и потрескивает. И хотя все эти звуки издавали пылающие останки авиабота, я всё равно забеспокоился. Опасное это дело: включать мозги после долгого бездействия и тут же переводить их в форсированный режим работы. Особенно, если раньше напарник пользовался ими лишь от случая к случаю. Того и гляди, перегорят, а перегоревшие мозги — это вам не лампочка; их из черепной коробки не выкрутишь и на новые не заменишь.

— Короче, мыслитель: хватит пар из ушей пускать! — не выдержал я, замаявшись глядеть на Жориково самоистязание. — Крышка вон на котелке уже дребезжит! Сорвёт её не ровен час, и что тогда прикажешь с тобой делать? Да и хватит уже расслабляться — пора за работу! Вертолёты с чистильщиками наверняка вот-вот с базы вылетят, а мы ещё тут топчемся.

— Записка! — вдруг встрепенулся Дюймовый, резко прекратив тереть лоб и выставив палец в небо. — Точно! Была ведь ещё записка! От Динары! Уже после того, как мне стали зелёную дрянь колоть! Я тогда туго соображал, но записку прочесть смог. А когда прочел, сильно осерчал и буянить начал — это я тоже помню. И после этого мне аж двойную норму зелёной дряни впендюрили! То ли в наказание, то ли, чтобы успокоить…

— И о чём конкретно говорилось в той записке?

— О чём?… Хоть убейте, не помню! Блин! Блин! Блин! — Дюймовый в отчаянии постучал себя по лбу, словно пытаясь вытрясти эту подробность из упрямой памяти так, как пропойцы вытрясают из пустой бутылки последние капли. — Читал — помню! Разозлился — помню! Почему разозлился — забыл!… Ну в кого, скажите, Геннадий Валерьич, я — такой пустоголовый идиот — уродился?

— Понятия не имею. Я ваше генеалогическое древо не изучал. Однако будь уверен: твои потомки — если, конечно, таковые появятся и тоже когда-нибудь зададутся этим вопросом, — быстро найдут ответ, в кого они такие уродились, — заключил я. И, всмотревшись с тревогой в затянутое снежной пеленой небо, отрезал: — Ну всё, Чёрный Джордж, баста! Хватит предаваться ностальгии, проваливаем отсюда! Всё равно, если мы не удерём от «Светоча», твои воспоминания нам ничем не помогут.

— А как мы от него удерём?

— Идём, по дороге расскажу. Здесь недалеко — пара минут ходьбы, не больше. И не забудь прихватить «Мегеру» — она нам ещё понадобится…


Глава 3

Впервые за всё время экспериментов надо мной «Светоч» умудрился потерять сразу оба авиабота и оставить меня без надзора. Однако вряд ли сегодняшняя накладка стала для полковника Хрякова форс-мажором. У него, большого знатока своего дела, наверняка имелись оперативные сценарии для каждого вероятного эксцесса, какие могли произойти на полевых испытаниях.

Тот факт, что мне нельзя вживить датчик-маячок, ничуть не смущал Грободела. Выставленное вокруг пустоши оцепление держало под контролем каждый метр охранного периметра. Даже скрывшись из-под прицелов видеокамер и пулемётов, я не мог ощущать себя свободным. И в какую бы сторону ни побежал, везде меня так или иначе должны были засечь зоркие хряковские наблюдатели.

Да и далеко бы я ушёл без одежды, еды и оружия? Три, максимум четыре часа на таком морозе я ещё мог выдержать, но не больше. Всякий раз по возвращении на базу мне приходилось полдня отлеживаться, пока симбионт залечивал мои обморожения, ушибы и прочие полученные в пустошах травмы. И я, и Грободел прекрасно сознавали, что бежать мне некуда и помощи ждать неоткуда. Не было в Пятизонье силы, какая дерзнула бы отбить меня у военных. А если бы вдруг и нашлись такие храбрецы, сомневаюсь, что они пошли бы на это лишь ради того, чтобы дать мне свободу. А ради чего, ясно и без подсказок.

Посланный «Светочем» по мою душу вертолёт прибыл на место спустя двадцать минут после крушения авиаботов. Десантно-транспортный Ми-ТПС сел на плоскую вершину похожей на огромный перевёрнутый таз скалы, что возвышалась в сотне метров от догорающих останков Жориковых жертв. Едва шасси винтокрылой машины коснулось земли, как из открытого ещё при снижении заднего люка высыпали полтора десятка чистильщиков, тут же рассредоточившихся вокруг посадочной площадки. Дабы не ухудшать и без того плохую видимость, пилот сразу же выключил двигатели. Солдаты подождали, пока уляжется поднятый винтами вихрь, после чего, повинуясь крикливому сержанту, быстро образовали походный строй. И, держа оружие наготове, припустили трусцой к западному склону — наиболее пологому и удобному для спуска к подножию скалы.

Вместе с поисковой командой в пустошь прибыл сам полковник Хряков — среднего роста, дебелый, но энергичный и крепко сбитый офицер, похожий на располневшего борца или тяжелоатлета. Коим, не исключено, он и впрямь когда-то являлся. Обладатель увесистой, квадратной челюсти, узкого лба и мощных надбровных дуг, с виду Грободел производил впечатление неандертальца. Но впечатление это было в корне обманчиво. За звериной внешностью и грубыми манерами полковника скрывался довольно живой, гибкий ум. Конечно, это не был пытливый ум учёного, к когорте которых Хряков не принадлежал, хоть и отдал всю свою жизнь служению военной науке. Небольшой, но развитый мозг Грободела являл собой мозг матёрого хищника. Хитрого добытчика, беспрекословного исполнителя и надёжного стража, без помощи которого «толстолобики» Центра попросту не могли обойтись.

Появление Грободела меня не удивило. Всё-таки сегодняшняя внештатная ситуация была самой серьёзной из всех, что когда-либо случались на наших испытаниях. Покинув вертолёт последними, полковник и его адъютант направились вдогонку удалившейся группе, но без особой спешки. Командование явно намеревалось присоединиться к бойцам, когда они выйдут на заданную позицию. И, если им повезёт, вскоре все они с чувством исполненного долга погрузятся обратно в вертолёт и вернутся на базу. Разумеется, уже в компании со мной — живым или мёртвым.

Ни в том, ни в другом виде я туда возвращаться больше не желал. И потому собирался серьёзно расстроить полковничьи планы. Подсунув сегодня мне под горячую руку несчастного Жорика, «толстолобики» допустили ошибку: сделали ход не той фигурой и, сами того не подозревая, стали жертвами своих же научных интриг. В их прежде безупречной ловушке возникла прореха, в которую я незамедлительно ринулся. И хоть та прореха была невелика, я извивался угрем изо всех сил, надеясь расширить обнаруженную дыру настолько, чтобы вырваться через неё на волю.

Почему Хряков высадился именно сюда и куда чистильщики после этого дружно устремились?

Два с лишним месяца беготни по пустоши не прошли для меня даром — я успел обнаружить и запомнить множество здешних укромных уголков. Под скалой, чья плоская вершина являлась единственной в округе удобной посадочной площадкой, находилась глубокая и извилистая пещера. Она заканчивалась тупиком, и в ней вполне можно было не только укрыться от холода, но и продержать некоторое время оборону.

А что ещё мне делать? Бежать нам с Жориком некуда, вести переговоры с полковником бесполезно, воевать — тем более. И потому, если тот останется непреклонным, у меня будет лишь два выхода: выполнить его требование или издохнуть, продав свою жизнь подороже. И то обстоятельство, что я и мой напарник засели в глубине каменного склепа, вряд ли указывало на мою покладистость. Подобраться к нам, не понеся потери, чистильщики не могли. А любая попытка выкурить нас газом обернётся тем, что мы выстрелим из картечницы в потолок и похороним себя под обвалившимися пещерными сводами, которые в разрушенных катакомбах настолько зыбки, что стоит лишь начаться обвалу, и пещера как таковая мигом исчезнет. Вот и выкапывай меня потом из земных недр, гадая, уцелел энергетический симбионт после гибели носителя или испарился бесследно вкупе со всеми алмазами.

В оружии и доспехах Дюймового были встроены маячки, по которым «Светоч» отслеживал перемещение каждого смертника. Так что долго искать нас в заснеженной мгле Грободелу не придётся. Знал он и о пещере, отображённой на имеющихся при нём картах пустоши. Мы были обречены, и всё наше сопротивление виделось Хрякову лишь жалким судорожным трепыханьем.

Одного не знал полковник: того, что мы ещё не настолько отчаялись, чтобы хоронить себя заживо, пока у нас двигались руки-ноги и окончательно не смёрзлись мозги. И когда поисковая группа проникла в глубь скалы и добралась до источника сигнала, их ожидал обескураживающий сюрприз: валяющиеся в конце пещеры Жориковы картечница и амуниция. А их владелец и я там отсутствовали. Что стало сразу же очевидно, поскольку спрятаться в подземелье было негде, а каких-либо боковых ответвлений оно не имело…

Однако отмотаем время немного назад. К тому моменту, когда чистильщики только подлетали к месту падения авиаботов и отслеживали на сканерах перемещение взбунтовавшегося камикадзе. Или, точнее, перемещение его доспехов и оружия, поскольку сам он вряд ли носил в теле подобный маячок. Почему я в этом так уверен? Да потому, что на кой чёрт ставить его на расходный подопытный материал, ценность которого, в отличие от выданных ему вещей, ничтожна? И сами-то вещи маркировались лишь затем, чтобы их было легко отыскать под снегом и вернуть на базу. Трупы гладиаторов, как правило, сжигались на месте, а их прах развеивался по ветру.

Сбросив с себя амуницию, Чёрный Джордж остался в одном утеплённом комбинезоне, что надевался сталкерами под доспехи, и в армейских ботинках. Будь у нас побольше времени, я тоже обзавёлся бы одежкой, стянув её с мёртвого Аса. Но до прилёта солдат оставались считаные минуты, и мне пришлось, стиснув зубы, довольствоваться теплом, каким я успел запастись у костра. Нас ожидало очередное испытание на морозостойкость — суровое, но, к счастью, недолгое. После чего мороз нам будет уже нипочём. Не важно, при каком исходе: удачном или неудачном. В первом случае мы окажемся внутри вертолётной кабины, во втором — превратимся в равнодушные к холоду трупы.

Третьего не дано.

С нашей стороны было бы крайне наивно думать, что Хряков бросит вертолёт и пилота без охраны. Поэтому нам пришлось пойти на очередной разумный риск. Даже ночью и в метель нам не удастся незаметно подкрасться к посадочной площадке. Стерегущие её солдаты будут иметь при себе тепловизоры и засекут злоумышленников ещё на подходе. Подстрелить же часовых издали нам было попросту не из чего. Оставь мы в пещере одни доспехи, Грободел вмиг заподозрил бы неладное, когда у него на сканере маячок Жориковой «Мегеры» начал бы двигаться отдельно от его амуниции.

Безвыходная ситуация? Отнюдь! Того, кто давно собаку съел на подобных играх и страстно желает вырваться на свободу, такими препонами не остановить.

Полковник Хряков был тёртым калачом, но, пробегав всю жизнь на посылках у учёных, имел один недостаток. Служа из года в год по особому распорядку, в отрыве от прочих армейских частей, Грободел смотрел на обычных военнослужащих через призму своего специфического опыта и с изрядной долей презрения. Обладая широкими полномочиями и свободой в выборе средств, Хряков считал прочих своих собратьев по оружию ограниченными людьми, действующими исключительно в рамках полученных приказов и инструкций. Особенно это касалось тех солдат и офицеров, которые управляли какой-либо техникой.

Грободел видел во мне лишь скользкого и хитрого преступника — в этом я за время нашего общения успел убедиться. Разумеется, он был в курсе, что шесть лет назад я служил вертолётчиком, и подозревал, что мои навыки пилотирования утрачены не до конца. Однако полковника эти подробности уже мало беспокоили. Его логика была элементарной и не имела изъянов: если не подпускать пилота к штурвалу, то его шансы сбежать из «Светоча» по воздуху равны нулю. Орёл с обрезанными крыльями не летает — и впрямь, только идиоты могут это оспорить.

Вот и сегодня Хряков надёжно прикрыл свой тыл, оставив на охране Ми-ТПС помимо пилота ещё двух бойцов. Вертолёт находился на вершине возвышенности, что летом походила на лысину, а зимой — на ту же лысину, только намыленную. На ней нет ни единого способного защитить от пуль укрытия. Даже затаись мы в снегу где-то на склоне, нам не добежать до цели, не угодив под пули часовых. И полковник, и я были в этом совершенно уверены. Только выводы из собственной уверенности каждый из нас делал разные.

Всё верно: орёл с обрезанными крыльями не летает. Но кто сказал, что при этом он разучился думать, царапаться и клеваться? И этого-то Грободел не учёл. Сейчас он воевал с Алмазным Мангустом, а не с бывшим пилотом Геннадием Хомяковым. Но именно лейтенант Хомяков, а не Мангуст, определил наметанным глазом, куда приземлится вертолёт поисковой группы. Именно Хомяков рассчитал скорость и направление ветра, которые повлияют на то, как пилот-чистильщик сориентирует свою машину относительно посадочной площадки. И это память Хомякова хранила информацию о том, сколько времени потребуется для того, чтобы запустить двигатели Ми-ТПС и поднять его в воздух. От Мангуста же мне были нужны лишь его ловкие руки, быстрые ноги и мгновенная реакция, ибо без них нереально воплотить хомяковские теории на практике.

Я и Жорик могли обмануть часовых одним-единственным способом: спрятаться там, куда они со своими тепловизорами не станут заглядывать. То есть внутри охраняемого ими периметра, аккурат под днищем приземлившегося Ми-ТПС. Ну а как нам зарыться в сугроб, не угодив затем под вертолётное шасси, являлось уже моей заботой. Скальная верхушка позволяла совершить посадку лишь по центру площадки. Куда при этом будет направлен нос винтокрылой машины, мне подсказал ветер. А следы, которые я и Дюймовый оставили на снегу, были заметены бураном и потоком воздуха, бьющего из-под винтов снижающегося вертолёта.

Всё было рассчитано крайне педантично. И когда бойцы Хрякова рассредоточивались вокруг зоны высадки, мы с напарником, засыпанные снегом, лежали буквально в нескольких шагах от них. И, клацая зубами от холода, дожидались благоприятного момента для реализации наших захватнических планов.

— Не вздумай геройствовать! — шепотом наказал я Чёрному Джорджу, глядя вслед удаляющемуся за группой Грободелу. Всё тепло, которое я накопил у костра, улетучилось из меня в сугробе практически мгновенно. И я волновался, как бы вновь сковавший мне тело холод не отразился на моём проворстве. — Делай всё в точности, как договорились, и без самодеятельности! Второй попытки у нас не будет!

— Понятно, о чём разговор? — прошептал мне в ответ на ухо Жорик, чей утеплённый комбинезон не позволял ему продрогнуть так быстро. — Да разве я вас, Геннадий Валерьич, когда-нибудь подводил?

— А кто вместо того, чтобы прикрывать меня тогда, у Обочины, позволил какой-то питерской пигалице взять себя в плен? — напомнил я о неприятности, в которую Чёрного Джорджа угораздило вляпаться осенью прошлого года.

— Э-э-э… но это ж вроде бы шутка была, разве нет? — смутился пристыженный недотёпа.

— Это вы с Динарой в тот день на пару в игры играли да шутки шутили, — уточнил я. — А когда Ипат мне в это время голову отрезал, нам с ним вовсе не до шуток было.

— Но ведь не отрезал же, — резонно заметил Дюймовый. — Вон она, ваша голова, никуда не делась, на своём законном месте торчит. Так что незачем, Геннадий Валерьич, обвинять меня в том, чего не случилось. Вот когда я на самом деле подведу вас, тогда и станете мне выговаривать, а сейчас…

— А сейчас, Чёрный Джордж, заканчиваем трёпать языками и переходим к работе, — отрезал я. Хряков только что скрылся с наших глаз, направившись вниз по склону к подножию скалы. И теперь, когда на площадке остались лишь пилот и часовые, у нас — новоявленных воздушных пиратов, — была на счету каждая секунда. — Ты готов?… Хорошо. Приступаем на счёт «три»! Один… два… три! Пошёл!…

Держа под наблюдением склоны, каждый из часовых прохаживался взад-вперёд возле своего вертолётного борта. Пилоту не было нужды торчать на морозе. Он находился в кабине, готовый запустить двигатели и открыть десантный люк сразу, как только на пульт поступит такой приказ. В данный момент люк этот был задраен, дабы не выстуживать понапрасну десантный отсек. Замки на боковых дверях открывались вручную, и как минимум один из них не был заблокирован. После отправки поисковой группы пилот высовывался наружу и о чём-то переговаривался с часовыми. Потом он захлопнул дверь, но характерного лязга сработавшего блокиратора я не расслышал, и это меня обнадёжило. А также заставило внести коррективы в нашу стратегию и провести разбор целей.

Чёрному Джорджу достался противник, охраняющий тот борт, где дверь не была заперта. Такой расклад сил должен был сэкономить мне драгоценное время. Выкатившись одновременно с разных сторон из-под днища вертолёта, далее мы с напарником действовали уже каждый сам по себе. Я, естественно, проявил большую расторопность, хотя и продрог как собака. И оттого был неимоверно зол. Впрочем, злость лишь подстёгивала меня и была мне сейчас не врагом, а первейшим союзником.

Опять пришлось переквалифицироваться в неандертальца и браться за камень. Только на сей раз без смертоубийства — незачем усугублять грядущий гнев Хрякова гибелью его бойцов. Прыгнув на часового сзади, я повалил его спиной в снег и, сорвав с него шлем, заехал жертве булыжником по лбу. Повторного удара не потребовалось. Как и в случае с зомбированным Жориком, этому парню также повезло сразу же отключиться и избавить себя от лишних шишек и кровоподтеков.

А я, не мешкая и не выпуская камень, перекатился под брюхом Ми-ТПС к другому борту. Туда, где Дюймовый уже добросовестно исполнял мой наставнический наказ действовать осторожно и не лезть на рожон.

Надо признать, на сей раз Георгий Осипович проявил себя молодцом. Больше всего я опасался, что вместе с адреналином в нём взыграет героизм, и он ввяжется в рукопашную схватку с чистильщиком. Что, естественно, делало бы Чёрному Джорджу честь, вот только время для такого героизма было откровенно неподходящее. Хорошо, что Жорик тоже это осознавал и не стал нарушать данное мне обещание.

Вместо драки, успех в которой ему однозначно не светил, он поступил менее рискованно и намного проще. Также набросившись на часового сзади, неуклюжий увалень не стал, однако, его дубасить, а лишь обхватил противника за шею и повис на нём мешком. Всё, что требовалось от напарника, это повалить противника наземь и, сковав тому движения, не дать ему ни выстрелить, ни поднять тревогу. С чем Дюймовый отменно справился, благо фактор внезапности сполна компенсировал его медлительность.

На пару с Чёрным Джорджем мы обезвредили и второго чистильщика, также оглоушив его булыжником по лбу. После чего, оставив бесчувственных часовых на снегу, немедля бросились к вертолётной двери. Пилот мог в любую секунду заметить пиратов и подать сигнал Грободелу, и потому нам было ещё рановато переводить дух.

— Брось это! — крикнул я Дюймовому, выхватившему из рук поверженного чистильщика «карташ». — Для нас их стволы бесполезны. Хряков был бы полный кретин, кабы дал нам такой шанс.

— Автоблокировка? — спросил Жорик, поверив мне на слово и отбросив трофей.

— Она самая, — не оборачиваясь, подтвердил я. — Можешь даже не проверять — я гарантирую…

Люк открылся без проблем, и я ввалился в десантный отсек, намереваясь схватить за горло пилота до того, как он успеет что-либо сообразить. Кабину отделяла от отсека стальная перегородка, дверца на которой была приоткрыта. Но прежде чем я распахнул её и взял в заложники бывшего собрата по лётному ремеслу, мне пришлось на мгновение отвлечься. Оказывается, в вертолёте находился ещё один человек, и я без промедления приказал Дюймовому его схватить.

К счастью, этот непредвиденный пассажир не был солдатом, а иначе я, разумеется, не поручил бы заботу о нём Чёрному Джорджу. Воевать же с менее опасным противником он был вполне горазд. Например, с таким противником, как эта учёная крыса из «Светоча». Именно одна из этих гнусных тварей и попалась нам навстречу, когда мы ворвались в десантный отсек Ми-ТПС.

— Держи его, Жорик! — скомандовал я, указав напарнику на подскочившего от неожиданности «толстолобика». Длинный и тощий, он не носил доспехов поверх своей мешковатой зимней униформы и выглядел ещё более неуклюже, чем набросившийся на него увалень. Я не успел рассмотреть лицо шарахнувшегося от нас «Светоча», но оно, несомненно, было мне знакомо. Так или иначе, но все здешние исследователи моего феномена хотя бы однажды попадались мне на глаза.

Ладно, хрен с ним, с этим ублюдком — не до него мне сейчас. Пускай пока Дюймовый с ним потолкует. Чем хорош такой напарник, так это тем, что ему не надо напоминать о том, чтобы он не переусердствовал с жестокостью. Чёрный Джордж был безжалостен к биомехам, но к людям — даже своим заклятым врагам — в силу своего простодушия он кровожадности не питал. Ну, разве что изредка, когда это являлось для него вопросом жизни и смерти.

Как гласит спецназовская мудрость, чем внезапней и нахрапистей штурм, тем больше ошеломлён и меньше сопротивляется противник. Не мой, конечно, это стиль, но бывают ситуации, когда даже мне приходится действовать наглостью и грубой силой.

Стращать пилота угрозами и склонять его к сотрудничеству у меня не было времени. Поэтому я просто вытащил его за шиворот из кресла, швырнул на пол и несколько раз наподдал заложнику ногой по ребрам. Не слишком сильно — вертолётчик был нужен нам живым и здоровым, — а только чтобы он накрепко усвоил, кто теперь здесь босс и чьим приказам нужно беспрекословно подчиняться.

— Разуй уши и слушай внимательно! Дважды повторять не стану! — рявкнул я, отбирая у пилота пистолет вместе с поясом и кобурой. — Знаешь, кто я такой?

— Так точно! Вы — Алмазный Мангуст! — подтвердил съёжившийся в ожидании новых побоев пилот, молодой парень, похоже, всего лишь год или два как закончивший лётную учебку.

Ещё бы он меня не признал! Даже не имей он понятия, кого ищет в пустоши Грободел, семь намертво вплавленных мне в тело алмазов говорили сами за себя. По ним меня мог запросто опознать любой, кто хотя бы краем уха слышал об Алмазном Мангусте. А в Пятизонье обо мне были наслышаны все до единого, включая и чистильщиков.

— Всё верно, — похвалил я догадливого пилота, чья фамилия, судя по табличке на доспехах, была Чуйский, а носимое им звание — лейтенант. — Второй и последний вопрос: кем я был до того, как попал в Пятизонье?

— Говорят, вроде бы тоже военным вертолётчиком, — ответил Чуйский, но без прежней уверенности. Что тоже не удивительно. По Зоне ходило множество легенд о том, в каких войсках я раньше служил. И хоть правдивая среди них всё-таки преобладала, кое-кто из сталкеров продолжал упорно её оспаривать.

— Совершенно правильно говорят, — согласился я и, завершив краткий допрос заложника, перешёл к сути нашей проблемы: — А теперь о главном. Твоя задача проста: сейчас ты сядешь за рычаги, взлетишь и доставишь нас к тамбуру! Затем — гуляй на все четыре стороны. Однако, если надумаешь делать глупости, тянуть время или полетишь не туда, помни, с кем имеешь дело. Ты здесь не один, кто умеет управлять вертолётом.

— Зачем тогда я вам вообще нужен? — спросил лейтенант, немного осмелев после того, как смекнул, что побои прекратились.

— Затем, что в моих проклятых руках твоя машина может не дотянуть до тамбура и упасть, — признался я. — Но если ты не оставишь мне выбора, я готов рискнуть. Кто знает наверняка — авось долечу. Но тебе же не хочется разбить свою малышку вот так, по-глупому, верно? Поэтому решай, что для тебя выгоднее. Или свалишь всю вину на идиотов-охранников и спокойно довезёшь нас до места, сказав потом, что мы приставили тебе к башке ствол. Или я высажу тебя здесь, целого и невредимого, а завтра тебя возьмут под следствие за то, что ты отдал казённую технику в руки проходимцу, который её разбил. Ну так что?

— Что-что? Вы же бывший пилот и отлично понимаете, из какого дерьма мне будет проще выпутаться, — разумно заметил Чуйский. — Только вот штурман… Железная Леди… она ведь уже отправила на базу сигнал тревоги и не станет выполнять мои приказы, полученные от вас.

— Какая неожиданность — сигнал тревоги! — хмыкнул я. — А разве вам запрещено в экстренных обстоятельствах посылать этих электронных стерв на хрен и переходить на ручное управление?

— Да нет, не запрещено… Но ручное управление… Ночью… В такую пургу…

— Ну так проваливай из вертолёта, сопляк! — Секунды тикали, и я начинал нервничать. — Сам справлюсь! Хотел уважить тебя, как пилот пилота, а ты кобенишься!

— Нет-нет, вы меня неправильно поняли! — замотал головой заложник. — Я ж не отказываюсь! Мне не себя и не вас — мне машину жалко… Ладно, чёрт с вами — летим! Как скажете: на ручном, значит, на ручном!

— Вот это другой разговор, — смягчился я и, рывком поставив Чуйского на ноги, усадил его обратно в пилотское кресло. — Заводи мотор, Покрышкин! И помни: я с тебя глаз не спускаю! Нажмёшь не на тот сенсор или дёрнешь не за тот рычаг, и я вмиг перестану быть благородным пиратом… Кстати, о благородстве. У тебя тут случаем не найдётся лишнего комбеза с парой ботинок или хотя бы тёплых штанов? Сам видишь, в каком непотребном виде меня Хряков на прогулки выпускает.

— Пошарьте в аварийной капсуле, — ответил пилот, махнув не глядя рукой в сторону десантного отсека. — Сам лично в ноябре зимние комплекты взамен летних туда упаковал. Там, если что, и кое-какая жратва найдётся.

— И оружие! — добавил я, вспомнив, что обычно входило в аварийную капсулу моего Ка-85. Только в одноместной «Пустельге» стандартный пилотский набор для выживания присутствовал в единственном экземпляре. Здесь же, в десантном вертолёте, такая капсула наверняка вмещала в себя всяческого добра как минимум на отделение солдат.

Чуйский кивнул, подтвердив мою правоту, после чего включил зажигание и приступил к дежурным предполётным манипуляциям. А также к отстранению от обязанностей своего электронного штурмана. Лейтенант не блефовал: бортовой искусственный интеллект действительно известил базу о захвате нами Ми-ТПС. И теперь диспетчер мог приказать Железной Леди заблокировать вертолётное управление и не дать нам взлететь. Однако каждый пилот получал перед вылетом специальный код, позволяющий в крайних случаях отключить виртуального штурмана и летать по старинке. Так, как наш брат-вертолётчик делал это в прошлом веке и в начале нынешнего.

Я ещё не забыл все эти пилотские премудрости. И Чуйский знал, что я о них помню, поэтому даже не пытался запудрить мне мозги. Код отмены всегда вводился вручную с приборной панели, так что переход на ручное управление я также мог легко проконтролировать.

— Чёрный Джордж! — окликнул я напарника. Судя по отсутствию в отсеке возни и криков, «толстолобик» и не думал оказывать нам сопротивление. — Веди сюда этого типа! А потом вытащи из-под сидений оранжевый контейнер и открой его!

Вошедший в роль грозного пирата Жорик доставил ко мне второго заложника, подгоняя его угрозами и тычками в спину. Стоя в дверях кабины, дабы не выпускать из виду пилота, я приказал «Светочу» сесть рядом со мной в кресло и пристегнуться ремнями безопасности. Всмотревшись в его испуганное лицо, я, вопреки ожиданиям, его не узнал. Долговязый, остроносый и пучеглазый брюнет лет тридцати. Длинные, до плеч, волосы стянуты эластичной повязкой, к которой прикреплён миникомпьютер «Дока» — универсальный анализатор, которым пользуются многие полевые научные сотрудники. Собирая всю доступную ему информацию об окружающем мире, этот прибор обрабатывает её и отображает результат на проекционном мониторе-маске, разворачивающемся перед лицом хозяина. Были ли у нашего пленника какие-либо импланты, неизвестно, но их боевыми разновидностями он, кажется, не располагал. Да и к чему они человеку, который летает по Пятизонью под охраной подразделения чистильщиков?

— Кто ты? — осведомился я, когда «Светоч», разобравшись с ремнями безопасности, сложил трясущиеся руки на коленях и поглядел на меня так, будто я приковал его не к вертолётному сиденью, а к электрическому стулу.

Рот заложника несколько раз подряд открылся и снова закрылся, но оттуда не донеслось ни звука. Я повторил вопрос, однако результат остался неизменным — «толстолобик» всё так же молча двигал челюстью и испуганно хлопал глазами. Чуйский тем временем запустил двигатель, и винты Ми-ТПС начали планомерно набирать обороты. Любопытно, какая из двух неприятных новостей — пустая пещера или улетающий вертолёт — настигнет Грободела первой? А впрочем, не всё ли равно? Он достаточно умён и быстро смекнёт, что оба этих факта взаимосвязаны.

— В чём дело, Жорик? — гневно осведомился я у напарника. — Почему мой пленник разговаривает, а твой молчит как рыба? Ты его что, по голове огрел?

— Обижаете, Геннадий Валерьич! — искренне возмутился Дюймовый, вытаскивая в проход между сиденьями аварийную капсулу — пластиковый контейнер величиной с футляр от переносного зенитно-ракетного комплекса. — Я ж не садист — бить учёных по их самому больному месту! Это у нас с вами крепкие лбы, которым такой массаж бывает иногда даже полезен. А учёные — ребята хлипкие, особенно на голову. Им, говорят, даже щелбаном можно мозги стрясти, не то что оплеухой… Да плюньте вы на него, не тратьте понапрасну время. Этот «ботаник» и мне ни слова не сказал, сколько я его за грудки ни тряс. Наверное, никогда прежде в такое дерьмо не встревал, вот с перепугу язык и проглотил.

— Держитесь! Через минуту взлетаем! — прокричал из кабины пилот, закончив последние приготовления и взявшись за рычаги. — Предупреждаю: будет сильно трясти!

— Давай сюда ящик, а потом садись в кресло и пристегнись, — махнув рукой на онемевшего «ботаника», приказал я Чёрному Джорджу. Подтащив ко мне капсулу, Жорик без возражений плюхнулся на сиденье, расположенное у другого борта напротив сиденья пленника, и после недолгой возни тоже разобрался с ремнями безопасности. Меня грядущая болтанка не страшила. В бытность мою пилотом я много чего пережил и привык к таким неприятностям, как моряки привыкают к качке. Да и Чуйского нельзя было оставлять без присмотра. Вдруг он покладист только на словах, а не деле ждёт не дождётся, когда я ослаблю бдительность, и готовится устроить нам подлянку.

Спокойного старта не получилось. Вдобавок перед тем, как Ми-ТПС оторвался от земли, на площадку возвратились чистильщики. Я приказал пилоту не отвечать на запросы Хрякова и включить громкую связь, дабы мне тоже было слышно, о чём говорит полковник. Говорил, или, точнее, орал он, не умолкая. Угрозы, которыми Грободел взялся стращать нас после того, как понял, что мы его игнорируем, звучали предельно искренне. Ни у меня, ни, надо думать, у Чуйского не возникло сомнений в том, что, сумей Хряков до нас добраться, он живо осуществил бы на деле все обещанные нам членовредительства. Пока же ему удалось исполнить лишь одну угрозу. И едва вертолёт, качнувшись, взметнул винтами с земли тучи снега и взлетел, как по его броне градом замолотили автоматные очереди.

Жорик, «толстолобик» и пилот, которому, похоже, ещё не доводилось летать под обстрелом, задёргались и начали суматошно озираться, ища пробоины. И если пассажиров грохот пуль по броне только нервировал, то беспокойство Чуйского напрямую влияло на то, как уверенно он удерживал машину в воздухе. Именно это обстоятельство, а не открытый по нам огонь как таковой представляло для нас сейчас наибольшую опасность.

Я тоже поначалу инстинктивно вздрогнул и втянул голову в плечи. Но тут же взял себя в руки и прекратил понапрасну паниковать. Хряков явно не подозревал, что сегодня ему придётся сбивать собственный вертолёт, и оснастил свою группу лишь лёгким стрелковым оружием. Что и подтвердило отсутствие в корпусе Ми-ТПС дырок от пуль. К счастью для нас, вскоре это понял и пилот. Едва я собрался прикрикнуть на него, дабы он не дёргался и сосредоточился на управлении, как лейтенант, обматерив Грободела последними словами, без моих подсказок налёг на рычаги. И через несколько секунд выровнял машину, не дав ей свалиться в крен, куда её потянуло сразу после взлёта.

Я же продолжал стоять в дверях кабины, широко расставив ноги, и, морщась, слушал грохот пуль по обшивке. Который, несмотря ни на что, звучал у меня в ушах если не победной симфонией, то как минимум прелюдией к ней. С каждым мгновением мы улетали всё дальше и дальше от Грободела — чем не повод для праздника? И пускай перед нами раскинулась сплошная неизвестность, меня окрыляла одна лишь мысль об обретённой свободе. Оттого, даже находясь высоко над землёй в болтающемся на ураганном ветру вертолёте, я ощущал не страх, а изрядно позабытую мной за последние месяцы радость.

Когда Ми-ТПС набрал скорость и лег на заданный курс — в чём я убедился лично, сверившись с приборами, — болтанка немного унялась, и я наконец-то получил возможность покопаться в аварийной капсуле. Примерное время полёта до цели мне известно, любое отклонение от его траектории я учую своими не до конца атрофированными пилотскими инстинктами, так что теперь нет нужды маячить у Чуйского над душой. Пора подготовиться к возвращению из стерильного научного полигона в дикое Пятизонье, разгуливать по которому в одних трусах и кедах я не рискнул бы ни летом, ни тем паче зимой.

Понятия не имею, кто придумал снабжать военные вертолёты аварийными капсулами, но носитель этой светлой головы заслуживает того, чтобы ему поставили памятник. Выбрав себе из нескольких комплектов одежды и обуви подходящие по размеру зимний пилотский комбинезон и ботинки, я оценил критическим взглядом обмундирование Чёрного Джорджа и решил, что оно вполне сносное и в замене не нуждается. Надеваемые под доспехи пехотные армейские комбезы — и зимние, и летние, — прочнее и удобнее пилотских. И попади к нам в плен не учёная крыса, а чистильщик, чья комплекция была бы соразмерна с моей, я без зазрения совести отобрал бы у него одежду, а из капсулы взял бы лишь походный ранец и оружие. Вернее, два ранца и две пушки, поскольку Жорику также нужно было чем-то питаться и отстреливаться от врагов.

Кстати, об оружии. Помимо стандартных импульсных пистолетов «Страйк» и плазменных гранат в капсуле также имелись три крупнокалиберных помповых карабина «Ультимар» — пятизарядных, короткоствольных и лишённых приклада ради пущей компактности. Плюс к ним несколько разновидностей патронов: жакан, картечь и сигнальные.

Зачем, спросите вы, стоило пихать в контейнер это допотопное барахло? Неужели нельзя было ограничиться обычными миниатюрными ракетницами?

Всё очень просто. «Страйк», бесспорно, штука хорошая и опередит тридцатилетней давности «Ультимар» по всем пунктам. Но если ваш вертолёт вдруг совершит экстренную посадку, угодив в электромагнитную ловушку — а в Пятизонье подобные аномалии не редкость, — проку от импульсного оружия уже не будет. Его батареи разрядятся, и «Страйки» попросту выйдут из строя. Зато пороховым «старичкам» такие неприятности нипочём. Имея при себе «Ультимар», вы всегда сможете дать отпор некрупным биомехам и продержаться до подхода спасателей.

Ну и, само собой, такое примитивное оружие идеально подходит для меня. Не обладая электронной начинкой, оно может работать в моих руках вплоть до своего полного естественного износа.

Аккумуляторы «Страйков» в аварийной капсуле Чуйского были заряжены и исправны. А предохранители пистолетов не имели строгой привязки к конкретному владельцу, как «Карташи» ищущих нас чистильщиков. Придвинув контейнер к Жорику, я велел ему тоже выбрать себе ранец и вооружиться, а сам взял первый подвернувшийся под руку «Ультимар» и три патронташа — столько, сколькими мог опоясаться, дабы они не стесняли движений. Патроны в каждом из них были расфасованы в необходимых пропорциях: несколько сигнальных, примерно четверть — пулевых, а остальные — наиболее подходящая для борьбы с биомехами картечь. Последние также были загодя заряжены в подствольные магазины ружей. На случай, если перед подачей сигнала бедствия экипажу и пассажирам придётся отбиваться от примчавшихся к месту аварии хищников.

Дюймовый с деловым видом обвешался гранатами и «Страйками». Затем проверил, быстро ли последние выхватываются из кобур, чем заставил нервно икнуть сидящего напротив него заложника. После чего, довольный результатом, авторитетно покивал головой и начал рассовывать по карманам пистолетные аккумуляторы и магазины.

Переодевшись, переобувшись, опоясавшись патронташами и нацепив ранец, я вновь глянул через плечо пилота на мониторы. До точки предполагаемой посадки оставалось ещё пять минут полёта. Взмокший от напряжения, летящий вслепую Чуйский беспрерывно утирал со лба пот, но со своей задачей справлялся. Порывы ветра то и дело швыряли Ми-ТПС вправо и влево, а за стёклами кабины не было видно ни зги. Свет бортовых прожекторов утопал в несущейся нам навстречу снежной пелене, как в вате. Но вертолётные локаторы исправно фиксировали все попадающие в их поле зрения значимые объекты, и лейтенант вполне мог произвести все посадочные расчёты без виртуального штурмана.

Но если с посадкой близ Щёлкинского тамбура всё было более-менее понятно, то с ясностью наших дальнейших планов дела обстояли хуже некуда. Этот вопрос требовал срочного решения, поскольку обсуждать его после посадки, возможно, будет поздно. Входить в гиперпространство, не зная точных координат выхода из него, всё равно что с завязанными глазами лазать по отвесным скалам, прыгать с лыжного трамплина или водить гоночный болид. Иными словами, занятие, теоретически не безнадёжное, но практически — сущее самоубийство.

Добыть маркер, который требовался Чёрному Джорджу для телепортации, было легко. Этот миниатюрный навигатор выдавался всем работающим в Пятизонье военным, и у Чуйского с учёным он также наверняка имелся при себе. Проблема состояла в другом — все армейские маркеры отслеживались чистильщиками. Даже уничтожь Дюймовый это устройство сразу по прибытии на место, хватит и одной секунды, чтобы сканеры базирующихся там подразделений Барьерной армии зафиксировали сигнал со встроенного в него маячка. И всё бы ничего — мало ли армейцев входит и выходит из тамбура ежедневно? — но не пройдёт и получаса, как все чистильщики Пятизонья будут знать о захвате нами вертолёта и поднимутся по тревоге, задействовав план «Перехват». И тогда запись сигнала Жорикова маркера сразу будет обнаружена, а вместе с ней — и локация, в которую мы удрали.

Вот почему я завёл с напарником разговор о наших дальнейших планах, ничуть не беспокоясь о том, что нас подслушает «толстолобик».

— Первым делом рванем в Чернобыль, — сказал я, передавая Дюймовому ранец, до которого он, пристёгнутый ремнями, не мог дотянуться. — На том «проходном дворе» нас будет труднее всего найти. Заодно разведаем, что к чему. Как-никак, мы были оторваны от мира целых три месяца, и история всё это время явно не топталась на месте. Ну а когда проведаем обстановку, тогда и решим, в какие края драпать дальше. Возражения есть?

Последний мой вопрос являлся риторическим, и иного ответа, кроме: «Никак нет!», я от Чёрного Джорджа не ожидал. Но, оказывается, у Жорика всё-таки были возражения. Да что там: нежданно-негаданно в дважды ушибленной сегодня голове напарника созрел целый план! И, что ещё хуже, план этот шёл вразрез с предложенной мной стратегией.

— Нельзя мне в Чернобыль, Геннадий Валерьич, — буркнул Жорик, внезапно нахмурившись и потупив взор. — Никак нельзя! Нет, вы, конечно, можете идти, куда собрались, но я туда не пойду.

— То есть как это — не пойдёшь? — опешил я.

— Просто мне с вами не по пути, — не поднимая глаз, развёл руками Дюймовый, но скрывать причину своего несогласия не стал: — Я тут это… ещё кое о чём вспомнил… Про последнюю записку, которую мне Динара передала. И почему я взбесился, когда ту записку прочитал. Эти ублюдки, — он указал пальцем на «толстолобика», — пригрозили Арабеске, что запытают её и меня до смерти, если она их в одно секретное место не отведёт. И Динара согласилась. А что ей ещё оставалось делать? Я того вертухая, который у нас почтальоном работал, умолял: передай Арабеске, чтобы она забыла про меня и бежала сразу, как только на свободе окажется, ведь врут чистильщики: нас так и так рано или поздно грохнут. Но вертухай сказал, что я опоздал — Динару три часа назад из камеры забрали и назад больше не приводили. Вот я и осерчал. Так осерчал, что меня пять санитаров насилу сумели успокоить. Арабеска ведь из питерцев, а они, если дают кому-то слово, непременно его сдерживают…

— Да брось, приятель, — отмахнулся я. — Ты плохо знаешь питерских ребят. Это ж те ещё проныры. Когда они своим клиентам или друзьям клятвы дают, тогда да: слово питерца — закон. Но если их заставляют клясться, надев им на шею петлю, чёрта с два они будут соблюдать данные под пыткой обещания. Так что расслабься. Твоя Арабеска давно гуляет на свободе, куда она завсегда удерёт и без твоих подсказок.

— В том-то и дело, Геннадий Валерьич, что Динара дала клятву не чистильщикам, — помотал головой Чёрный Джордж. — Не им, а мне, понимаете? Так и написала в записке: «Клянусь тебе, Джорджик, в том, что непременно заставлю «Светоч» тебя освободить. Пока, правда, не знаю, каким образом, но по пути непременно что-нибудь придумаю. Обо мне же не беспокойся — не впервой, выкручусь…». Так что никуда она не сбежала. Видите: никто меня на волю не отпустил, а значит, Арабеска ещё не изобрела способ, как это сделать. Но когда она узнает, что я сбежал из Крыма, ей больше не придётся ломать голову над тем, как мне помочь, и она тоже сможет бежать. Только вот как Динара об этом узнает? Вряд ли чистильщики расскажут ей о нашем побеге, верно?

— Хм… Да, тут ты прав: это вряд ли… — Я тоже нахмурился и принялся рассуждать об услышанном вслух: — Если ваш обмен посланиями был подставой со стороны хозяев, то в чём кроется её смысл? Зачем им посылать фиктивные записки человеку, которого они же превратили в зомбированного смертника? Правильно: незачем. Тупиковый получается план — куда потом уйдёт эта информация? Значит, послания тебе действительно отправляла Динара. И то, что она дала тебе клятву, меня ничуть не удивляет. Всё-таки тогда, при посадке в Ангар, ты спас Арабеске жизнь, и не в её принципах забывать о подобных услугах. Однако ты не сказал, в какие края её угнали чистильщики. То, что не в Чернобыль, я понял. Так куда же?

— В Академгородок, — уныло ответил Жорик. — Именно так было сказано в её последнем письме. И я сегодня отправляюсь за ней, в Новосибирск. Нельзя мне иначе, поймите! Вы ведь тоже пошли искать Мерлина, наплевав на то, что это может быть смертельно опасно. Вот и я должен любой ценой или спасти Динару, или хотя бы подать ей знак, что мы на свободе и Арабеску у чистильщиков больше ничего не держит. Но вы, конечно, вправе поступать как знаете. В любом случае, я вас пойму и не обижусь. Тем более, это же вы меня в сознание привели и из «Светоча» вытащили.

Молвив это, Дюймовый тяжко вздохнул и уставился на меня вопрошающим взором. В глазах простофили было столько вселенской тоски и обречённости, что, окажись сейчас на моём месте суровый Жориков папаша-миллионер, даже тот, я уверен, усовестился бы и простил непутёвого сына, от которого давно отрёкся. Вот и мне — человеку, считающему Чёрного Джорджа своим другом, — было крайне нелегко отказаться помогать ему в деле, с которым он гарантированно не справится. И отговорить от которого Жорика явно не удастся даже под дулом карабина.

Я и не отговаривал и не отказывался. В конце концов, велика ли нам разница, куда уносить ноги: в Чернобыль или Академгородок? И там, и там нас не ожидало ничего хорошего. Разве что не хотелось соваться в самую холодную локацию Пятизонья, не успев толком отогреться от крымских буранов, ну да хрен с ней. Что ни говори, а мёрзнуть и подыхать свободным человеком куда приятнее, чем подопытным кроликом живодёров от науки.

— Ладно, уболтал — идём в Новосибирск, — сдался я, отлично понимая, что Дюймовый лукавит, и на самом деле мой отказ огорчил бы его до глубины души. Что и подтвердилось, когда потухшие было глаза напарника вновь засияли, а лицо расплылось в счастливой улыбке.

— Спасибо, Геннадий Валерьич! Я теперь ваш должник по гроб жизни, честное слово! И что бы мы с Динарой только без вас делали? — рассыпался в благодарностях Дюймовый. — Я и не сомневался, что вы меня в беде не бросите! Кто угодно, только не вы!

— Нечему нам пока радоваться, олух! Наши настоящие беды ещё и не начинались, — прервал я его преждевременные дифирамбы. — Ты, покоритель Сибири, вообще был хоть раз зимой в Новосибирске?

Сталкер мотнул головой.

— Оно и видно! Если бы был, не радовался, а умывался бы сейчас горючими слезами. Мало ли что там рыцарей Ордена почти не встретишь — иных бед позарез хватает. А мы туда за собой ещё целую гроздь своих репьев на хвосте притащим!…

— Мы почти на месте, парни! — предупредил из кабины Чуйский. — Держитесь! Иду на посадку!

Скорость снижающегося Ми-ТПС начала падать, а болтанка, наоборот, возрастать. Я в очередной раз сверился с мониторами и отметил, что пилот без напоминаний догадался, где удобнее всего нас высадить. В данный момент вертолёт находился севернее тамбура и был скрыт от Цитадели громадой вращающегося вокруг него смерча. Подлетать к нему вплотную лейтенант благоразумно не стал. Но та пара сотен метров, какую нам с Жориком требовалось пробежать до входа в гиперпространство, не представляла для нас суровое испытание. Видимость ночью в буран на земле была не лучше, чем в воздухе. И проблема эта стояла не только перед нами, но и перед нашими потенциальными преследователями. Мы не могли промахнуться мимо нашей цели — огромного смерча, — даже с закрытыми глазами, а вот врагам выследить нас в кромешном мраке будет чрезвычайно трудно.

— Эй, учёная голова! — обратился я к заёрзавшему на сиденье «толстолобику». — Живо давай сюда свой маркер! И не вздумай врать, что его у тебя нет! Пускай мы добрые террористы, но злить нас всё равно не советую!

— Не отдам! — внезапно отозвался заложник, чем, признаться, меня огорошил. Ответ этот был откровенно не тот, какой я хотел услышать, и в корне противоречил моей рекомендации не будить во мне зверя. И всё же я решил предоставить «ботанику» шанс одуматься:

— А ну-ка повтори, что ты сказал! — потребовал я, грозно нависнув над съёжившимся в кресле строптивцем.

— Заберите маркер у пилота! А мой вы не получите, потому что я иду в Академгородок с вами! — дрожащим голосом повторил учёный, вогнав меня в ещё большее замешательство. Жорик от столь неожиданного известия дёрнулся, попытавшись вскочить, но ремни безопасности, про которые он сгоряча запамятовал, удержали его на месте.

— Чего-о-о-о?! — протянул Дюймовый, стиснув кулаки и вперив в пленника негодующий взор. — Куда-куда ты там лыжи навострил?

— С вами! — исполнившись решимости, выкрикнул ему «толстолобик», дрожа не столько от болтанки, сколько от страха. — И если в вас есть хоть капля здравого смысла, вы наверняка со мной согласитесь! Готов поспорить!

— О’кей, продолжай! — кивнул я, жестом велев напарнику прикусить язык. Чутьё подсказывало мне: уверенность, с которой говорил этот тип, — верный признак того, что вступать с ним в спор лучше не надо. Как не надо пытаться отобрать у него маркер силой. Куда разумнее будет выслушать заложника — авось и впрямь скажет что дельное. И на всё про всё у него в запасе имелось лишь три минуты. После чего вертолёт приземлится, и времени на болтовню у нас уже не останется.

— Вы не знаете, куда отправилась экспедиция, которую ведёт ваша Динара, а я — знаю! — выпалил пленник. Он не хуже нас осознавал, что нужно говорить быстро, кратко и исключительно по существу. — Без меня вам придётся их очень долго разыскивать. Могу ручаться!

— А с тобой нам их и подавно не найти, — хмыкнул я. — Как только мы окажемся в Академгородке, ты сразу тайком свяжешься со своими, они нас схватят, а ты получишь благодарность и крупную денежную премию. Именно так следует понимать ересь, которой ты трёшь сейчас нам по ушам. Кстати, кто ты такой? И какого чёрта тебя посадили в этот вертолёт? Я помню всех лаборантов, обычно сопровождавших Грободела, но тебя вижу впервые.

— Меня зовут Тиберий! Тиберий Свистунов! — представился «толстолобик». — Я — доктор, работаю в Пятом отделе Центра заместителем начальника лаборатории по… — Свистунов замялся. — По… биохимическим исследованиям.

— Врёшь, сволочь! — не поверил я. — С чего вдруг «Светочу» отправлять за мной биохимика? Мой симбионт давно перестал интересовать Пятый отдел!

— А почему вы решили, что я прилетел именно по вашу душу? — возразил Тиберий и, переведя испуганный взгляд на Дюймового, кивнул в его сторону. — Меня послали вон за ним. Или за его останками — как повезёт. Просто подопытный субъект номер «шестьдесят шесть»… в смысле э-э-э… ваш друг Георгий являет собой первый в истории Центра случай, когда воздействие на человека сыворотки Хайда оказалось обратимым. На биохимическом уровне реверсирование этого процесса протекает очень быстро. И потому мне поручили взять у Георгия необходимые анализы сразу же, как только это станет возможно.

— Эй! Да я ж тебя, гада, узнал! — вдруг взорвался Жорик. — Это ведь ты — доктор Зелёный Шприц! Вот уж не думал, что когда-нибудь дотянусь до твоей глотки! Ну, падла, держись!

И, остервенело рыча, взялся расстёгивать замки на ремнях безопасности. Озверелое лицо «субъекта №66» красноречиво выдавало его дальнейшие намерения и решимость немедля воплотить их в жизнь.

— Сидеть!!! — рявкнул я на напарника, чья вспышка гнева была, бесспорно, справедливой, но крайне несвоевременной. — Сидеть, я сказал! И ни слова больше, а то!…

Я замахнулся, но не стал отвешивать Чёрному Джорджу подзатыльник, на который он напрашивался. Чтобы пресечь его порыв, мне хватило и этого окрика. Осаженный сталкер одарил меня свирепым, ненавидящим взором, но проверять, блефую я или нет, не рискнул. Вот и славно! Дружба дружбой, но за столь откровенные глупости я могу без раздумий двинуть по шее даже лучшему другу.

— Да, это я колю подопытным сыворотку Хайда! — подтвердил доктор Зелёный Шприц. — Как видите, я вам не вру! Хотя мог бы начисто всё отрицать, сказав, что Георгию это только привиделось! Но ничего не попишешь: таковы сегодня мои служебные обязанности! И за их неисполнение мне грозят крупные неприятности, вплоть до краха моей научной карьеры! Которая и без того давно застопорилась в «Светоче», потому что Пятый отдел — это тупик для настоящего учёного! Болото, которое если тебя засосало, то уже никогда не отпустит. Наоборот, будет тянуть всё глубже и глубже, на самое дно.

— А какой цели ты намерен добиться, помогая нам? — полюбопытствовал я. — Неужто карьерного взлёта? Что-то не вижу логики.

— Взлёта?! — переспросил Тиберий и презрительно скривился. — Ха! Берите выше! Гораздо выше! С вашей помощью я стану по-настоящему великим! И независимым ни от кого! Ну и богатым — это само собой разумеется! Нет-нет, дело вовсе не в ваших алмазах… или, если быть точным, не только в алмазах. Дело в той энергии, которая в них заключена. Я читал протоколы ваших допросов и сделанные на их основе аналитические отчёты. Те семь огромных алмазных глыб, какие вы якобы видели внутри той стальной махины… Жнеца… Вы небось не в курсе, что в их существование у нас мало кто верит? И что ваше заявление о том, на базе чего был сооружён двигатель Жнеца, официально считается фикцией?

— Садимся! — прокричал очередное предупреждение пилот. Вслед за его докладом Ми-ТПС тряхануло так, как ни разу до этого. Я всё-таки не устоял на ногах и грохнулся в проход, едва не выронив «Ультимар». Однако самый сильный толчок оказался и самым последним. Не успел я выругаться, как болтанка прекратилась, и вертолёт принял устойчивое положение.

— Готово, парни! Долетели в лучшем виде! — отрапортовал лейтенант дрожащим от возбуждения голосом. В котором наряду со страхом звучала и вполне закономерная гордость. Ещё бы! Даже на учебном тренажере пилотирование вертолёта на ручном управлении в бурю — экзамен не для слабаков. А тут всё взаправду, без поблажек на неопытность, да ещё под дулом пистолета! Справился бы я с подобной задачей, когда мне было столько же лет, сколько этому пилоту? Даже не знаю. Но если бы справился, вряд ли моя последующая реакция отличалась бы от реакции Чуйского, который только что укротил бурю.

— Хорошая работа, лейтенант! — похвалил я его, поднимаясь с пола. — Только не задирай нос раньше времени. Помни: тебе ещё обратно лететь!… А теперь, будь другом, передай моему напарнику свой маркер. — И, глянув на Чёрного Джорджа, спросил: — Ты как? Остыл? Готов ко входу в тамбур? Тогда чего расселся? Собирай манатки, и — в путь!

Всё ещё дующийся на меня Жорик пробухтел что-то неразборчивое, но протеста не выказал. Поднявшись с сиденья, он взял протянутый пилотом маркер и принялся настраивать его на координаты Новосибирской локации. Свистунов также отстегнул ремни безопасности, но продолжал пока оставаться на месте.

— Так вот я, в отличие от моих недалеких коллег, — вернулся он к прерванной беседе, когда я вновь повернулся к нему, — склонен вам верить. «Светоч» убеждён в том, что Жнец двигался за счёт одних лишь «Сердец Зверя», соединенных между собой в особый контур. И в том, что ваш феномен никак с этим не связан, что бы вы на сей счёт ни твердили. Не веря вам, эти болваны идут по заведомо ошибочному пути и даже не подозревают об этом.

— Но ведь должны были остаться доказательства, — возразил я. — Алмазные нановолокна, которые проникли в Жнеца снизу доверху! Такие же нановолокна, какие соединяют между собой семь энергетических сгустков моего симбионта!

— Нет там никаких волокон, — ответил Тиберий. — Всё облазили, всё проверили — пусто! И, по всем признакам, никогда не было, а значит, вы — тот ещё сказочник. Так по крайней мере написано в официальных итогах расследования того дела. Но мы-то с вами точно знаем: и гигантские алмазы, и аномальная энергетическая сеть там были. А потом сплыли. Улетучились. Испарились… Фьють!

И Свистунов, присвистнув — извините за невольный каламбур, — изобразил жест, символизирующий, судя по всему, развеянные по ветру, сгинувшие доказательства моей правоты.

— Ну я-то, допустим, об этом знаю, потому что видел «большого брата» своего симбионта собственными глазами, — заметил я. — Но откуда, скажи на милость, в тебе подобная уверенность? Сам же говоришь: моя версия тех событий признана Центром насквозь лживой и высосанной из пальца.

— Есть один фактор, который все исследователи вашего феномена попросту проигнорировали, — признался Тиберий. — В то время как я склонен считать отметённую ими версию ключом не только к вашему исцелению, но и к дальнейшему постижению и укрощению энергии, которая двигала Жнецом и законсервирована в вас.

— И что это за ключевой фактор? — Я старался сохранять невозмутимость, но чем дольше мы беседовали, тем меньше оставалось от моего напускного равнодушия.

— А не лучше ли нам сначала перебраться в Новосибирск и продолжить разговор в каком-нибудь более безопасном месте?

— Нет! — отрезал я. — Пока ты не убедишь меня в своей полезности, тебе с нами не по пути. — И, покосившись на Жорика, надевающего ранец, добавил: — И если в ближайшие полминуты этого не произойдёт, тебе придётся вернуться на базу. А надумаешь увязаться за нами самовольно — пристрелю на месте без колебаний.

— Хорошо, — пожал плечами Тиберий. Кажется, мой жёсткий ультиматум его отнюдь не смутил. — Полминуты так полминуты. Попробую уложиться, раз так нужно…

— Двадцать пять секунд!

— Ладно-ладно, я всё уяснил… Короче, нет в вас никакого симбионта, который вылетел из гиперпространства и вселился в ваше тело. То, что вы и прочие ковыряющие ваши алмазы учёные сочли за аномального паразита, есть всего лишь аллергическая реакция организма на контакт с чужеродной энергией. Поэтому и лечить вашу болезнь надо, как лечат аллергию. То есть терапевтическими, а не хирургическими методами. Никто ведь не вырезает скальпелем у аллергиков сыпь и отёки, верно? Тем не менее всякий, кто берётся разгадывать ваш феномен, ставит перед собой одну и ту же задачу: выдрать из вас алмазы и заодно стать богаче на триста миллионов баксов. И эти мясники ещё смеют называть себя служителями науки! Тупые бездари с напрочь зашоренными глазами — вот кто они такие!

— И у тебя есть догадка, какое лечение мне необходимо? — спросил я после того, как выругался про себя. Но не от злости, а, напротив, выразив таким образом похвалу нестандартному и оттого интригующему ходу свистуновской мысли. Которая, впрочем, ничего пока не объясняла, а лишь порождала уйму новых вопросов.

— Естественно! — и глазом не моргнув, подтвердил доктор Зелёный Шприц. — Стал бы я пичкать вас своими догадками, будь они абсолютно беспочвенны? Только вот беда — мои полминуты уже истекли.

— Считай, что за правильный ответ тебе накинули призовое время, — смягчился я. — Так уж и быть, давай, договаривай.

— С чего начинается лечение любой аллергии? — поинтересовался Свистунов и, не дожидаясь ответа, сам же пояснил: — Разумеется, с поиска аллергена. А где в Пятизоньи найти раздражитель, который может вызвать у вашего организма подобную нетипичную реакцию? Подсказка: реакция эта, как я уже сказал, есть следствие контакта с аномальной энергией из гиперпространства.

— Неужто в Узле?

— Эко лихо вы замахнулись! — усмехнулся Тиберий. — И каким чудом, по-вашему, мы туда попадём? А если вдруг попадём, где гарантия, что нам удастся оттуда выбраться… Нет, господин Хомяков, моё решение этой проблемы выглядит на несколько порядков проще. Интересующие нас источники аномальной энергии присутствуют в ловушках Пятизонья. Отыщем нужную ловушку, проведём нужные замеры и тесты, понаблюдаем за вашей реакцией и подберём правильный курс лечения. Исключительно научным методом. Безо всякой хиромантии, отбеливания чакр и прочих дурацких плясок с бубнами.

— Ловушки?! — в очередной раз удивился я неординарному мышлению этого «толстолобика». Натасканный в своё время Мерлином, я по примеру сталкеров всегда обходил ловушки стороной. И тем паче не предполагал, что они могут как-то помочь в изгнании моего паразита. Или, если придерживаться беспрецедентной версии Свистунова, — в лечении моей аллергии.

— Бьюсь об заклад, прежде вы и не думали искать в ловушках лекарство для себя, — без особых усилий догадался он. — Более того, я уже приблизительно знаю, где обнаружить нужный нам источник энергии. Именно к нему и отправилась экспедиция, которую ведёт ваша Арабеска. Только те идиоты, которым она помогает, хотят проверить там свои идиотские теории, а я хочу проверить свою. И не только проверить, но и доказать, что я прав, а они в корне заблуждаются! Потому что я — чертовски гениальный и амбициозный сукин сын! И я достаточно долго прослужил у них на побегушках для того, чтобы понять, насколько я умнее этих безмозглых типов… Ну так что вы решите? Мы идём в Академгородок втроём или дерзнёте попытать удачу самостоятельно? Валяйте, я не возражаю. Мне-то что? моё дело — предложить… Но если завтра вдруг выяснится, что ваша удача сидела сегодня с вами в одном вертолёте, а потом по вашей же милости улетела обратно в Центр, пеняйте на себя. Договорились?

— Переобувайся, бери ранец и топай за нами. И советую не отставать, — приказал я, придвинув к Тиберию аварийную капсулу, где ещё имелись лишние комплекты для выживания. — К оружию даже не прикасайся!… А ты, Чёрный Джордж, не в службу, а в дружбу прихвати-ка ещё один «Страйк». Не будем загадывать наперёд, но вдруг этот долбанутый гений и впрямь оправдает наше доверие? Ну а не оправдает, пусть тоже пеняет на себя. Нечего было набиваться в друзья к беглым подопытным, чьи задницы ещё не зажили от его проклятых уколов!…


Глава 4

Мороз и солнце: день… не лучший, сказать по правде. Хотя нынешней зимой мне вряд ли выпадало более радостное и погожее утро.

— Забыл вас предупредить, — сказал Тиберий Свистунов, переводя дыхание и откашливаясь после телепортации, которую все мы только что пережили. — Читал вчера штабные сводки погоды. И в них было сказано: этой зимой под Новосибирским Барьером выпало доселе небывалое количество снега. Не помню его уровень в числах, но счёт идёт на метры. Почти все разломы и щели, кроме самых глубоких, засыпаны доверху. Так что надо быть особенно осторожными и не заходить без нужды на неутоптанные участки локации.

— Как будто на утоптанных безопаснее! — проворчал я, озираясь по сторонам. И, вопреки опасениям, не наблюдая поблизости ни единой — как живой, так и биомеханической, — души.

— Зато здесь солнце чаще бывает! — заметил приободренный Жорик, глядя на загорающуюся над заснеженной пустошью багровую полосу восхода. После чего, зябко передёрнув плечами, добавил: — Хотя, что ни говори, а на острове было потеплее.

— Кому как, — возразил я, испытывая несказанное удовольствие от обретения настоящей зимней одежды и обуви. — Побегал бы ты с моё голышом по бурану, посмотрел бы я, сколько бы у тебя осталось «тёплых» воспоминаний о юге. Нет уж, Чёрный Джордж, благодарю покорно: лучше я буду свободным человеком в Сибири, нежели рабом чистильщиков в Крыму.

Томясь в застенках «Светоча», я был лишён возможности видеть солнце. Но этот наблюдаемый мной впервые за долгое время восход не доставил мне никакой радости. Я уже почти забыл, как выглядят нормальные, не искаженные мутью Барьера восходы и закаты, луна, звёзды… Живя в обычном мире обычной жизнью, я не то чтобы слишком часто и с охотой любовался небесными светилами. Правильнее сказать, я их попросту не замечал. Светят, греют, движутся, и ладно — чего с них ещё взять? Однако, когда между ними и мной навис купол Барьера, тут-то и выяснилось, насколько, оказывается, сильно я привык к солнцу, луне и звёздам. И как тоскливо становится на душе, когда понимаешь, что, возможно, тебе больше никогда их не увидеть…

После гиперпространственного перехода нам по обыкновению потребовалось время, чтобы прийти в себя и акклиматизироваться. Сегодня этот процесс выдался для нас особенно болезненным. Разница в климатах Керченского острова и Новосибирска была, пожалуй, самой чувствительной из всех, какие можно пережить при путешествии по Пятизонью. Сырость пропитывает атмосферу зимнего Крыма настолько, что, угодив туда, вы поначалу дышите словно сквозь влажную губку. Потом, разумеется, привыкаете и не обращаете на это внимание. Ровно до той поры, пока не покидаете эту негостеприимную к вольным сталкерам локацию. И если затем вас заносит прямиком в Новосибирск, первое впечатление, какое вы при этом испытываете: влажную губку на вашем лице резко заменили на другую — сухую и долгое время пролежавшую в морозильнике.

Вырвавшись из тамбура в крайне непривычный климат, мы хрипели и кашляли так, словно нас пинком выставили из горящего здания или газовой камеры. Мороз, который днём ослабевал, ночью опять усиливался и на рассвете достигал своего пика. Оттого жадно хватать ртом ледяной воздух — то, чем мы сейчас дружно занимались, — было вдвойне мучительно. Но, несмотря на это, сегодня никто из нас не умер от удушья и спустя несколько минут адаптировался к новой среде.

Световая полоска восхода на розовеющем горизонте расширялась и уже давала нам возможность оглядеть утопающие в снегу окрестности. В отличие от Курчатника, где Катастрофа утопила вход в гиперпространство на дно глубокого кратера, в Академгородке всё случилось с точностью до наоборот. Здесь буйство аномальной стихии вознесло тамбур на вершину монументального двухсотметрового кургана, что вырос аккурат под зданием гигантского Торгового Центра. Последний, естественно, такое вознесение не пережил и обратился в обломки, которые затем раскатились по склонам холма.

Покидать Новосибирск, особенно когда вас преследуют враги, было той ещё головной болью. Не всем гонимым отсюда сталкерам удавалось преодолеть финальную преграду, отделяющую их от спасительного выхода. Не счесть, сколько их полегло на этом кургане за шесть минувших лет. Зато все прибывающие в Академгородок бродяги сразу же автоматически получали выигрышный бонус в виде шанса изучить локацию с господствующей высоты. Коим и пользовались, если поблизости опять-таки не наблюдалось опасности.

Наше появление в Новосибирске ничем подобным, к счастью, не омрачилось. И прежде чем спуститься с холма, мы не спеша и обстоятельно осмотрелись. В наших ранцах отыскались компактные бинокли, которые мы незамедлительно достали, после чего устремили вдаль свои усиленные цифровой оптикой взоры. И хоть мой бинокль после этого вышел из строя и его пришлось выбросить, несколько минут он всё же проработал, позволив мне увидеть в рассветных сумерках почти всё, что я хотел.

Свистунов не обманул: толщина нынешнего снежного покрова била здесь все прежние рекорды. Причём не только за время существования Пятизонья, но и, пожалуй, за всю историю Сибири, начиная с Ледникового периода. Я глядел на мёртвый город и не верил своим глазам. Его устилали сугробы величиной с пустынные барханы. Уродливая шершавость, какую имела пустошь при взгляде на неё летом, была замазана снегом словно шпаклевкой. Из него выступали лишь единичные неровности: уцелевшие крупные здания и руины. Окружающие их наносы наверняка позволяли прыгать в них без опаски даже с верхних этажей ещё не обрушившихся небоскрёбов. Если, конечно, смельчаку, который на это рискнёт, хватит сил и терпения прорыть затем пещеру, чтобы выбраться из пробитой им в сугробе ямы.

К западу от тамбурного смерча заснеженный ландшафт проседал широкой, протянувшейся до самого горизонта котловиной. Да, такую неровность метелям и снегопадам уже не зашпаклевать. Обь! Покрытое льдом и наметёнными поверх него белыми дюнами речное русло разрубало локацию на две неравные части: восточную и западную. Площадь первой была примерно вдвое больше, чем второй, и тамбур тоже располагался на ней.

От центрального кургана до восточного берега Оби было около четырёх километров. Посередине её замёрзшего русла громоздились высокие торосы, похожие на торчащие из-под снега плавники замёрзших исполинских рыб. Что заставило лёд вздыбиться — взбаламутившая воду стихийная аномалия или почтивший своим визитом эти края технокракен, — определить не удавалось. Но торосная гряда создавала труднопроходимую преграду для тех сталкеров, кому могло понадобиться пересечь реку по льду. Зимой такая переправа была куда безопаснее, нежели по, как правило, разрушенным мостам, где вольные бродяги рисковали столкнуться и с егерями Хистера, и с чистильщиками, и с биомехами.

Раскинувшийся пред нами пейзаж можно было бы сравнить с арктическим или антарктическим, если бы не одно «но» — в нём отсутствовала унылая умиротворенность, столь характерная для безлюдных полярных широт. Кое-где из-под снега вырывались клубы пара, порождаемого сейсмически активными разломами земной коры. То тут, то там на всём обозримом пространстве наблюдалось какое-нибудь копошение. Неугомонный технос бороздил колесами, гусеницами и стальными конечностями волны белых барханов. И чем выше вставало солнце, тем сильнее становилось заметно, что пустошь испещрена тысячами разнообразных следов.

При взгляде сверху их отпечатанная на снежной толще хаотическая сетка напоминала узор папиллярных линий. Примерно такой, какой присутствует на руках у человека. Здесь также имелись широкие проторенные дороги — вроде больших складчатых линий на ладонях, и дороги поменьше, и совсем узкие, едва заметные отсюда тропки, оставленные поверх сугробов лёгкими ботами. Вот только, при всём богатстве выбора, ни один из раскинувшихся перед нами путей не мог считаться безопасным. Что, впрочем, в равной степени относилось и к нехоженым участкам пустоши. Только они были опасны по иной причине. Той самой, о какой несколько минут назад заикался хитромудрый доктор Зелёный Шприц.

— И куда теперь? — осведомился я у него, выбросив отслуживший своё и не подлежащий восстановлению бинокль. Несмотря на обнадёживающее начало нашего рейда, всё оказалось намного хуже, чем я предполагал.

— Дайте-ка сориентироваться, я ведь в этих краях ещё никогда не бывал. — Тиберий опустил бинокль и, продолжая глядеть вдаль, начал в задумчивости покусывать губу. — Та-а-ак… Если я сейчас стою лицом к северу, значит, идти нам нужно… э-э-э… А где Государственный университет?

— Да ты, «ботаник», по-моему, до сегодняшнего дня вообще никогда из своей лаборатории нос не высовывал! — фыркнул Дюймовый, озвучив и мои опасения тоже. — Вон же, блин, оно — твоё НГУ! Под снегом, прямо у подножия холма! Видишь верхушки зданий? Это и есть «энгэушные» корпуса!

— Не «оно», Георгий, а «он». НГУ — это, в первую очередь, университет, и только потом — здание, — поправил Жорика Свистунов, вглядываясь в указанном направлении. — Стыдно в твои-то годы таких элементарных вещей не знать… Ага, вижу! Точно, он — прямо как на тех фотографиях, которые мне показывали.

— Не тебе, профессорская морда, учить меня русскому языку! Я тоже, между прочим, институт закончил и немного в науках кумекаю! — огрызнулся напарник. — А ты, вместо того, чтобы умничать, разуй глаза и приглядись к этому своему университету! Давай-давай, внимательно смотри, не отвлекайся!

— Ну, пригляделся. И что конкретно я должен там увидеть? — нахмурился Тиберий, явно почуяв в словах оппонента подвох.

— Да ничего, кроме камней и развалин! — хохотнул Жорик. — Ноль целых ноль десятых там сегодня от твоего НГУ осталось. Лишь стены и потолки. Да и те дырявые, уже наполовину рассыпались. Так что, хочешь ты или нет, а прав всё-таки я. Вон оно, твоё НГУ! Оно, усёк? И только попробуй ещё раз обозвать меня тупицей! Отстрелю башку и закопаю в ближайшем сугробе!

— Вообще-то, тупым тебя здесь называет лишь твой закадычный друг, — заметил Свистунов, с опаской оглянувшись на меня. — А я отношусь к тебе дипломатично, как на посольском приёме. Сомневаешься — спроси у господина Хомякова. Уж он-то не даст мне соврать, поскольку, как офицер, разбирается в этикете получше нас с тобой, вместе взятых.

— Надо же: жрецы науки наконец-то о моей офицерской чести вспомнили! — проворчал я, невольно втягиваясь в спор. — Только поздновато спохватились. Да, была у меня когда-то такая, но сегодня вся вышла. Вы же, «светочи», сами последние её остатки по ветру развеяли. Вот теперь и ловите их, если они вам понадобились.

— Геннадий Валерьич меня тупым исключительно за дело обзывает, — отвесил мне реверанс Жорик. Чем фактически признал, что не держит на меня обиду за давешнюю грубость, с которой я осадил его в вертолёте. — А ты, лаборант, явно нарочно меня на драку подначиваешь!

— И зачем мне это нужно, скажи на милость? — пожал плечами Тиберий.

— Знал бы, зачем — ты бы уже не жил, — безапелляционно заявил Чёрный Джордж. — И моли Бога, чтобы я твою гнилую сущность не раскусил!

— Ладно, хватит угроз! Нашли время трепаться о сущностях и прочей ерунде! — прервал я неуместную дискуссию. И, указав на развалины университета, вернул Тиберия к теме: — С чего вдруг тебя интересуют эти руины? Сталкеры туда по доброй воле никогда не суются — слишком рискованно. Здешний тамбур коварен. Если тебе не удалось быстро взобраться на вершину кургана, лучше держись подальше отсюда. У его подножия и на склонах ты — великолепная мишень, которую видно за километр.

— Полтора года назад мы установили в НГУ для сбора и передачи данных кое-какое полевое оборудование, — ответил Свистунов. — И у меня есть ключ доступа к его пульту управления. Так что, пока «Светоч» не отрезал мне доступ к своим ресурсам, надо этим пользоваться. Возможно, именно через этот ретранслятор поддерживает связь с Центром экспедиция, которую ведёт ваша Арабеска. Вот мы и выясним, куда эти искатели отправились и не поменяли ли они свои планы… Ну так что, вы проведёте меня туда?

— Проведём, — согласился я, приглядываясь к торчащим из-под многометровых сугробов верхним этажам университетских корпусов. — Но долго там оставаться нельзя. А оно вообще фурычит, твоё оборудование? Может, его давно снегом завалило, а ты не в курсе.

— Насчёт снега не знаю, но аппаратура функционирует, — уверенно кивнул Зелёный Шприц, активируя прикреплённый к его налобной повязке мини-компьютер «Дока». Перед глазами учёного тут же засветился похожий на выгнутое забрало, полупрозрачный голографический монитор-анализатор, сквозь который Тиберий смотрел теперь на окружающий его мир. Судя по всему, «Дока» и принял сигнал от находящегося примерно в четырёхстах метрах от нас ретранслятора «Светоча». Дорогущую игрушку доверили нашему доктору, но её полезность с лихвой окупает каждый доллар её стоимости. А вдобавок эта умная железяка ещё и «made in Voenprom», что говорит об её исключительной надёжности и стойкости к опасностям Пятизонья.

Склоны кургана также были изрезаны следами биомехов, чьи стаи извергались из тамбура во время периодических пульсаций Узла. Колеса и гусеницы многотонных исполинов укатали некогда рыхлый снег, позволяя нам идти по нему, словно по земле. Быстро, как только возможно, мы спустились к подножию холма по колее какого-то бронезавра и сразу же столкнулись с первой трудностью. Руины НГУ были окружены снеговыми наносами. Настолько высокими, что даже технос предпочитал объезжать их стороной.

Впрочем, трудность эта была вполне прогнозируемой, и у нас имелись под рукой средства для борьбы с нею.

Вернее, не под рукой, а в буквальном смысле под ногами. Подошвы наших ботинок для экстремального туризма были снабжены раскладными механическими снегоступами. Стоило лишь мне, поочередно приподняв ноги, дёрнуть за торчащие из ботиночных задников специальные кольца, как протекторный слой каждой подошвы тут же трансформировался в плоскую сетчатую конструкцию. Формой она напоминала большой — около восьмидесяти сантиметров в длину, — лавровый лист. То же самое проделали со своей обувью Жорик и Тиберий, которого я заставил сменить в вертолёте цивильные зимние кроссовки на более подходящие для нашего путешествия армейские башмаки. До чего эта учёная крыса, похоже, сама никогда бы не догадалась.

Уверенное хождение на снегоступах требовало некоторой тренировки. И хорошо, что нам пришлось тренироваться в относительно спокойной, а не в боевой обстановке. Сойдя с проторенной колеи, мы вразвалочку, будто пингвины, пошагали гуськом вверх по пологому сугробу. Он примыкал к частично обвалившемуся фасаду главного университетского корпуса и достигал четвёртого этажа. Снег был слежавшийся и твёрдый, но без снегоступов восхождение на вершину наноса далось бы нам ценой гораздо больших мучений.

Чувствуя себя полярником и продолжая ужасаться толщам снега, засыпавшим этой зимой Новосибирск, я двигался во главе нашего маленького отряда. Я был единственный из нас, для кого подъём в гору являлся привычным испытанием. Расставлять при ходьбе ноги на ширину плеч, чтобы снегоступы не цеплялись один за другой, было чертовски неудобно. Но, споткнувшись несколько раз за компанию со всеми, я в конце концов приноровился к такому своеобразному стилю передвижения. После чего сразу же ушёл в отрыв от коллектива, который помимо вышеназванной проблемы сдерживали также неуклюжесть Жорика и одышка Тиберия.

Пока эта парочка — учёный впереди, а приглядывающий за ним сталкер сзади — догоняла меня по моим следам, я, добравшись до вершины сугроба, перевалил через него и проник сквозь брешь в стене на четвёртый этаж университетского корпуса. Пол в аудитории, где я очутился, также был покрыт слоем наметённого сюда снаружи снега. Но он был неглубок — всего по колено, и я сразу сложил неудобные снегоступы, дёрнув повторно за те же кольца на задниках ботинок. И когда соратники, закончив восхождение, присоединились ко мне, я уже стоял в коридоре и прислушивался к звукам, доносившимся из мрачных глубин утонувшего в снегу НГУ.

Для пустующего здания в нём было подозрительно много шумов. Кроме потрескивания насквозь промёрзших стен и завывания ветра в проёмах не засыпанных снегом окон, до нас долетали также странные прерывистые скрипы. Походило на то, что по нижним этажам заметённого почти по самую крышу здания раскатывает нечто тяжёлое. Возможно, это был застрявший здесь с осени какой-нибудь биомех, чьих сил не хватало на то, чтобы освободиться из снежной западни. Бояться его нам в принципе не стоило. Раз эта тварь до сих пор не добралась до верхних этажей, откуда ей было проще всего вырваться наружу, значит, она не сделает этого и сейчас. Даже если учует наше присутствие. Хотя гарантировать это я, конечно, не буду.

Версия, которой я объяснил доносящиеся до нас скрипы, всё же имела один существенный изъян. Скрип снега был единственным звуком, указывающим на присутствие поблизости биомеха. В то время как любой, даже мелкий, представитель техноса производит при движении ещё и множество металлических шумов. Причём гораздо более громких, чем тот, что мы учуяли. И вот эти-то шумы как раз учуять не получалось, сколько я ни напрягал слух.

О чём это говорит? Понятия не имею. Но вряд ли о чём-то хорошем.

— Надеюсь, ваше оборудование находится не там? — вполголоса спросил я Свистунова, указав пальцем в пол. Доктор, как и Жорик, также не страдал тугоухостью. Он заметил нашу с напарником обеспокоенность и, нахмурив брови, тоже вслушивался в непонятный шум. Правда, знакомить нас со своими выводами не спешил — видимо, боялся, что мы раскритикуем их в пух и прах.

— К счастью, не там, — подтвердил Тиберий и, кивнув на потолок, уточнил: — Сканеры установлены на крыше лабораторного корпуса. Как нам проще всего туда попасть?

— Етит твою мать! Что ж ты раньше не сказал про лабораторный корпус! Это же совсем другое здание! — бросил я ему с укоризной. Хотя винить в этой оплошности нужно было не учёного, а самого себя. Уточни я у него загодя, где именно «Светоч» разместил свою аппаратуру, мы добрались бы до неё гораздо более практичным маршрутом. Но что сделано, то сделано, и возвращаться на исходную позицию к подножию кургана было уже поздно.

— И что теперь? — напрягся доктор, с ужасом оглядываясь на преодоленный им с таким трудом снеговой нанос.

— Что-что! — проворчал я. — Пойдём поверху. Если, конечно, у вас нет другой рациональной идеи.

Альтернативных предложений не последовало. Жорик лишь покряхтел и развёл руками, а Тиберий опять нервозно обернулся и поправил повязку с «Докой». Я посмотрел на ещё не отдышавшихся напарников и, махнув рукой, молча поманил их за собой в коридор.

Между самыми крупными корпусами НГУ — главным и лабораторным — располагались три корпуса поменьше и соединяющий все их вместе крытый двухэтажный переход. Что сталось ныне с этими мелкими строениями — развалились они до основания или ещё нет, — определить было нельзя — те полностью утонули под снегом. Выбравшись на крышу П-образного главного корпуса и оглядев с него университет, мы обнаружили лишь торчащую из сугробов лабораторную пятиэтажку. Теперь от неё, имеющей форму вытянутого прямоугольного параллелепипеда, осталась видна лишь верхушка. Она выступала над безбрежным белым морем, подобно дрейфующему плоту, и выглядела заметно целее зияющей брешами крыши, на которой мы сейчас стояли. И с которой нам предстояло сойти, чтобы вновь ступить на опасный, зыбкий снег.

Снежный бархан, выросший между пятиэтажными корпусами и похоронивший под собой все прочие университетские строения, выглядел точь-в-точь как его песчаные пустынные собратья. Или океанские волны, коих трудяги-ветры лепят по одним и тем же лекалам. Дующие со стороны Оби, они сделали северо-западную сторону наноса длинной и пологой. Обделённый их вниманием юго-восточный склон, наоборот, обрывался неприступной, практически вертикальной кручей. Дабы переправиться из здания в здание, нам предстояло пройти по своеобразному мосту — вдоль всего барханного гребня. А с него внутрь лабораторного корпуса можно было попасть тем же способом, каким мы проникли в главный — через окна верхнего этажа.

Сойдя на вершину белого вала, мы вновь разложили снегоступы и пошагали к цели, до которой было не слишком далеко: сотни полторы шагов. Я наказал напарникам идти за мной след в след и ни в коем случае не приближаться к гребню. Нависая над обрывом, будто застывшая морская пена, он грозил в любой момент обвалиться даже от собственной тяжести, а под весом ступившего на него человека мог сделать это ещё быстрее.

Однако стоило нам пройти всего ничего, как до нас вновь донеслись зловещие шумы, похожие на те, что нервировали нас внутри главного корпуса. Только этот скрип звучал намного громче и без пауз. Встревожившись, я остановился и поднял руку, приказывая идущим позади меня товарищам замереть на месте, хотя заглушить нашими шагами такой шум было нельзя. Как и определить, откуда он исходит. Его источник находился уже не внутри здания, которое мы покинули, а явно где-то вне его.

Но не в воздухе — это очевидно. Утреннее небо над Академгородком было на диво погожим и просматривалось вплоть до самого горизонта. И если оно останется таковым ещё хотя бы пару часов — до тех пор, пока восходящее солнце не засияет в полную силу, — значит, скоро я обрету свою «фирменную» невидимость. Ту, какой мой симбионт… моя аллергия не могла одарить меня в Крыму по причине извечной тамошней непогоды и отсутствия нормального солнечного света.

Мы огляделись. Откос по левую руку от нас просматривался как на ладони, и на нём не наблюдалось ничего подозрительного. Крутой склон справа был полностью заслонён гребнем. Что творилось на обрыве и у его подножия, мы определить не могли. Треск же не прекращался. Более того, едва мы остановились, как сугроб у нас под ногами начал мелко вздрагивать. А затем от гребневой кромки отвалилось несколько увесистых пластов. Они тут же с глухим буханьем упали на склон и покатились вниз под шуршанье порождённых ими снежных оползней.

— Это э-э-э… нормально или нет? — полюбопытствовал растерянно хлопающий глазами Свистунов. — Может, лучше вернуться на крышу, пока не поздно?

Я собрался было цыкнуть на него, дабы он помалкивал и не сбивал меня с мысли, но не успел проронить ни слова. Как часто бывает в подобных случаях, миг — и никакого выбора у нас уже не осталось. После чего нам пришлось спешно прилаживаться к ситуации и действовать так, как подсказывали нам наши инстинкты.

Или, ежели кратко и по-простецки: задать нехилого драпу.

Я обернулся и сразу же увидел, что у стены главного корпуса, прямо в том месте, где мы слезли с крыши, вздыбился снежный бурун. А ещё через миг из него выскочило и с лязгом упало на снег нечто длинное и извивающееся, похожее на гигантского стального червя. Его передняя часть заканчивалась конусообразным наконечником, от которого к хвосту через всё тело существа ритмично пробегали волнообразные полосы. Точно такие же, какие видит наш глаз, когда смотрит на вращающийся бур или шнек…

Святые угодники! Да ведь мы и глядели на самый настоящий гибкий бур длиной около пяти метров и диаметром с баскетбольный мяч! Раньше это создание наверняка служило частью какой-нибудь бурильной установки. А ныне, как и все угодившие под власть Узла механизмы, оно жило на просторах Пятизонья своей, независимой от человека жизнью.

Несмотря на то, что этот биомех не считался уникальным и был распространен повсеместно, я видел его лишь пару раз, да и то издали и мельком. А всё потому, что средой его обитания являлась земная твердь, из глубин которой он редко выныривал. И немудрено: монстр не имел лап и был совершенно не приспособлен для перемещения по поверхности планеты, проигрывая в этом плане даже самым медлительным рептилиям.

Зато под землёй мутировавший бур чувствовал себя в родной стихии. Взъерошив стальную чешую, которая опоясывала его не кольцами, а спиралью, он начинал бешено вращаться вокруг своей оси и просверливал носом не только глину, но и камень. Причём делал это с такой скоростью, с какой в бытность свою обычным буром не вгрызался в землю даже на максимальных оборотах. Про снег и говорить не приходится. И то, что сегодня в Новосибирске активизировались эти ползучие твари, было также неудивительно. Благодаря многометровому снежному покрову теперь границы их обитания изрядно расширились. А лёгкость, с какой они прокладывали в сугробах свои норы, позволяла подземным биомехам отдохнуть от трения, скрежета и перегрева, которые всегда сдерживали их неуёмную прыть.

Звали же их…

— Диггеры!!! — заорал шагающий в арьергарде Жорик после того, как ещё один железный червь вынырнул из-под снега неподалеку от первого. — Геннадий Валерьич, Диггеры!!!

— Не кричи, вижу! — подтвердил я, не сводя глаз с ворочающихся в сугробе чудовищ, чьи намерения были пока что неясны. После чего толкнул в плечо идущего в середине группы Свистунова и распорядился: — А ну хватай ноги в руки и шпарь к лабораторному корпусу! И не оглядывайся! А мы, если что, тебя прикроем… Чёрный Джордж! Оружие к бою! Но без приказа не стрелять, понятно?

— Ясен пень! Стрелять я рад — отстреливаться тошно! — с готовностью откликнулся Дюймовый, процитировав бородатую сталкерскую прибаутку, и выхватил из кобур сразу оба «Страйка». Правда, гонор его выглядел явно наигранным — слишком уж дрожал у нашего храбреца голос.

— А они… эти Диггеры… случайно не реагируют на топот? — полюбопытствовал замешкавшийся учёный. Видимо, с перепугу он решил, что мы — злодеи — надумали использовать его в качестве отвлекающей приманки.

— Не знаю, — честно признался я. — Зато точно знаю, что все безглазые биомехи имеют инфракрасные сенсоры. Так что без разницы, стоишь ты перед ними, крадешься на цыпочках или бежишь. Но по мне, уж лучше бежать, чем стоять на месте и ждать, когда тебя сожрут!

— Ладно, как скажете! — согласился со мной Свистунов и, комично подбрасывая обремененные снегоступами ноги, рванул по указанному маршруту.

— За ним! — Я кивком указал Жорику на улепётывающего «светоча». — И смотри, куда целишься, македонский стрелок! Прожжёшь мне в заднице дырку — пеняй на себя!…

Напоминая в своих снегоступах бегущих вразвалочку гигантских утят, мы припустили следом за Тиберием. Велев ему не оглядываться, сами мы, разумеется, этот запрет игнорировали и озирались чуть ли не на каждом шагу. Диггеры не умели ползать, извиваясь, как змеи, и складываясь гармошкой, как кольчатые черви. Ускорив вращение, они вновь зарылись в сугроб и исчезли, оставив после себя лишь разворошенные в снегу ямы.

Это плохо. Скрывшись с наших глаз, биомехи продолжали трепать нам нервы, заставляя гадать о своих намерениях. Поганое ощущение. Хуже этой зловещей неопределённости может быть только одно: когда вас уже начнут раздирать заживо стальные когти техноса.

Скрип вновь сменился лязгом и ударами о снег чего-то тяжёлого, когда мы пробежали примерно половину пути. Вместе с этим от гребня откололся и ухнул вниз ещё один его фрагмент. На сей раз он был воистину огромен, а взметнувшаяся за его падением туча снежной пыли напрочь застила от нас тамбурный курган.

Ага, похоже, один из Диггеров разогнался, но, потеряв направление, невзначай выпрыгнул из юго-восточного склона наноса. После чего тут же загремел с кручи, да ещё обвалил на себя часть гребня. Можно было, конечно, порадоваться постигшей биомеха неудаче, вот только что для него подобная оплошность? Разве способна повредить дождевому червю высыпанная на него лопата земли?

«Один нашёлся, — подумал я, шлепая снегоступами по поверхности белого бархана. — Пару минут форы этот прыгун нам дал. Где же другая тварь?»

Глупо было думать, что собрат опростоволосившегося Диггера допустит такую же ошибку. Он и не допустил. Второй биомех выскочил из сугроба не слева или справа, не спереди или сзади от нас, а аккурат между Свистуновым и нами. Отстав от него на десяток шагов, мы с Чёрным Джорджем двигались в одном темпе с доктором, который перед лицом близкой угрозы заметно повысил своё мастерство снегохода. Я опасался, что придётся его понукать, но Тиберий не для того вырвался из своей лаборатории, чтобы бесславно подохнуть в холодной Сибири. Что и доказывал, спасая свою шкуру с не меньшим энтузиазмом, чем мы — свои. И едва не попортил её, когда Диггер вынырнул из снеговой толщи прямо у него за спиной.

Этот червь отнюдь не случайно нарисовался именно здесь, а не где-либо ещё. Зелёный Шприц правильно догадался: вертлявые твари слышали наши шаги, но тут уже ничего не поделаешь — преодолевать сугробы без снегоступов было невозможно. Намереваясь с ходу поддеть жертву головой — то бишь наконечником бура, — Диггер, однако, не сделал поправку на то, что его цель движется. Или же сделал, но чуток ошибся в расчётах. Так или иначе, но за тот миг, что длился бросок биомеха, Свистунов успел пробежать ещё пару шагов, это его в итоге и спасло.

А вот от снежных комьев, что разлетелись вокруг вырвавшегося на поверхность червя, — нет. Часть из них обрушилась на Тиберия, и он как бежал, так и распластался ниц, задрав снегоступы. Извивающийся стальным вихрем Диггер не мог удерживать своё тело вертикально, как кобра. И, не прекращая вращение, тоже упал, растянувшись во всю свою длину головой на запад. Взъерошенная чешуя монстра сразу же принялась рыхлить снег, расшвыривая его во все стороны. Секунда, и облако снежной пыли окутало и скрыло от нас и самого червя и его увернувшуюся от атаки жертву.

Я решил было, что он опять нырнёт в сугроб, дабы повторить бросок. Но примитивный мозг твари думал иначе: пока она развернётся и снова выйдет на цель, та успеет подняться и удрать в укрытие. Поэтому Диггер решил остановиться на достигнутом преимуществе и уничтожить слепой, яростной атакой всё, что раздражало его инфракрасные сканеры. Включая, понятное дело, и нас с Дюймовым.

Полагаю, многим из вас доводилось наблюдать за агонией угодившего под лопату крупного дождевого червяка. Половинки разрубленного ползучего гада изгибаются самым немыслимым образом, скручиваются в петли, разворачиваются, снова скручиваются и снова распрямляются… То же случилось и с Диггером. Правда, он в эту минуту вовсе не агонизировал, но извивался не менее отчаянно, не переставая при этом стремительно вращаться вокруг своей оси.

Своими безудержными метаниями тварь вздыбила столько снега, что не успели мы опомниться, как очутились в непроницаемом влажном облаке. Прямо как во время метели, только при почти полном отсутствии ветра. Что стало со Свистуновым, разглядеть было нельзя. В белой пелене я едва различал торчащего рядом Жорика, а беснующегося биомеха видел лишь урывками — когда его голова или хвост проносились в опасной близости от нас.

Стоять и спокойно взирать на эту свистопляску я не собирался. Как только до меня дошло, что на уме у Диггера, я ухватил ошалелого Дюймового за плечо и, прокричав ему в ухо: «Делай как я!», упал ничком на снег. А затем, переворачиваясь с боку на бок, покатился вниз по пологому склону наноса. Это был единственный способ быстро увернуться от разбуянившегося биомеха. В снегоступах резво не побегаешь, но и складывать их непрактично — встав на ноги, тут же провалишься по промежность в снег.

Качение кубарем с горы не потребовало от Жорика ни запредельной сноровки, ни вообще каких-либо усилий. Разве только мне пришлось вскоре окрикнуть его и приказать остановиться, поскольку он, кажется, был не прочь укатиться аж к подножию наноса. Что ж, я прекрасно понимал напарника, не желающего связываться с остервенелым монстром. Мне тоже этого страсть как не хотелось. Но, во-первых, вышедшие на охоту Диггеры теперь просто так от нас не отстанут. А во-вторых, надо всё-таки попытаться спасти Свистунова, раз уж мы включили его в свою команду.

— Стой! — гаркнул я во всю глотку, после чего прокатился ещё метра три и только потом сам исполнил собственный приказ. Теперь мы, биомех и невидимый нам Свистунов, не находились на одной линии, и последний не мог угодить под наш огонь.

Дюймовый остановился неподалеку и, улегшись набок, уставился на меня вопросительным взором. Вряд ли у увальня успела закружиться голова, поэтому я не собирался давать ему время на передышку. В данный момент Чёрный Джордж обладал более серьёзным оружием, чем я, и без его огневой поддержки мне вступать в бой не имело смысла.

— Мочи глиста, Жорик! — скомандовал я, вскидывая «Ультимар» и принимая удобное положение для стрельбы. — Мочи эту тварь!…

Да, жать на спусковой сенсор напарник любил куда больше, чем беготню и прятки. Особенно когда я не надоедал ему напоминаниями, что нужно тщательнее прицеливаться и экономить боеприпасы. Брать на мушку мельтешащего без остановки Диггера было столь же бесполезно, как пытаться отстрелить конкретную лопасть у вращающегося пропеллера. Решить стоящую пред нами задачу мы могли лишь шквальным огнём. Два импульсных пистолета и устаревший дробовик плохо подходили для такой атаки, но другого оружия у нас при себе не имелось. А бросать гранату было слишком опасно. Мы отступили от биомеха не слишком далеко, и он шутя отфутболит наш «плазменный привет» куда угодно, в том числе обратно, прямо нам под ноги.

Пятнадцать секунд ненависти… Картечь и пули… Пять моих выстрелов и невесть сколько выстрелов напарника, который с упоением палил по-македонски по крупной, вертлявой цели. Я не приверженец такой тактики, но готов признать: есть в ней некий инстинктивный, первобытный азарт, способный охватить даже ярого противника подобного насилия. Поэтому немудрено, что молодой и горячий Дюймовый улюлюкал при стрельбе не хуже скачущего в атаку индейца.

Мне впадать в мальчишество было несолидно, поэтому я ограничился лишь скупой бранью сквозь зубы. Да и ту пришлось вскоре прекратить, поскольку магазин «Ультимара» опустел быстрее магазинов «Страйков». А Жорик расстрелял первую порцию боеприпасов именно тогда, когда я поспешно перезарядил дробовик и, дабы не дать Диггеру передышки, приготовился повторно угостить его картечью.

Что, в общем-то, уже не потребовалось. Я вновь вскинул оружие, но на спусковой крючок не нажал, потому что пляска червя вдруг прекратилась. А вместе с ней стало быстро утихать и снежное буйство. Снежинки, искрясь на солнце, медленно оседали вниз, и ничто больше не вынуждало их кружиться перед нами в сумасшедшем искусственном вихре.

Ай да мы, ай да биатлонисты! Неужто с первой же попытки отстрелялись на «отлично» и не побежим штрафной круг?…

Нет, непохоже. Что-то ещё шевелилось на месте улегшегося вихря. Не так энергично, как до этого, но говорить о гибели биомеха было рановато. Не иначе, он решил удрать от нашего свинцового дождя, нырнув обратно в толщу сугроба. Что ж, этот финт в его стиле. Но мы ещё не утратили шанс добить убегающую тварь, пока она не нырнула чересчур глубоко.

Когда мы подбежали к разворошенной Диггером площадке, сразу же выяснилось, насколько результативной была наша пальба вслепую. Тело монстра было перебито на два неравных куска: длинный задний и короткий — примерно с человеческий рост — передний. В отличие от обычных, разрываемых пополам червей обрывок ожившего червеобразного бура уже не извивался в агонии, а представлял собой лишь безвредную железяку. Зато передний фрагмент биомеха был ещё вполне жизнеспособен. И сейчас он усиленно вгрызался в сугроб, намереваясь скрыться от наших пуль, а затем повторно выскочить у нас из-под ног.

Но если с биомехом всё было предельно ясно, то судьба Тиберия, напротив, являла для нас загадку. Там, где, по моим расчётам, следовало лежать доктору, его не оказалось. Полностью зарыть его в сугробе тварь не могла — снега вокруг разлетелось не так уж много. Куда же в таком случае делся Зелёный Шприц? Провалился во вдруг разверзшуюся под ним и снова сомкнувшуюся трещину? Что ж, если так, тогда нам его подавно не сыскать. Диггеры небось прорыли под нами целый лабиринт из тоннелей, и трещины в нём могут уходить в глубину до самой земли. Возможность выбраться живым из такой передряги у Свистунова есть только одна: если он сумеет уподобиться медведю и впасть в спячку до весны. И утешиться тем, что до её наступления осталось всего ничего: по календарю — чуть менее месяца…

Стрелять в Диггера было поздно. Пробуренный им ход сразу уходил вбок, и куда он повернул затем, ведал лишь один биомех. Однако бегство недобитого врага лишь усугубило нашу ярость. И когда напарник раздосадованно хлопнул себя по коленке и бросил: «Эх, выкурить бы гада!», я молча отцепил пристёгнутую к его разгрузочному жилету гранату, вырвал предохранитель и швырнул её в нору, вдогонку удирающему биомеху.

Было излишне напоминать, что теперь надо шевелить снегоступами и уматывать отсюда. Жорик не хуже меня знал, что такое плазменная граната и как далеко надо находиться от неё в момент взрыва. И едва укатившийся в нору «плазменный привет» скрылся с наших глаз, мы рванули прочь во всю прыть, какую только могли развить при нашей «утиной» манере бега.

Оглядываться и таращиться по сторонам нам было некогда. Но, пробегая мимо места, где мы в последний раз видели Тиберия, я не мог не заметить проделанную в снегу полуметровой ширины борозду. Которая через несколько шагов исчезла, превратившись в цепочку крупных, отчётливых следов. Точно таких же, какие оставляли наши снегоступы. И тянулись эти отпечатки до самого лабораторного корпуса НГУ.

Прекрасно! Пока мы с Чёрным Джорджем «мочили глиста», Свистунов, не будь дурак, отполз от поля боя и, поднявшись на ноги, продолжил бегство в одиночку. Гневаться на него за это я и не подумал. Напротив, нетоварищеский поступок Тиберия заслуживал похвалы. Всё равно у доктора отсутствовало оружие, и присоединиться к нашей охоте он не мог. А вот избавить своих опекунов от лишних хлопот он был в состоянии. Что и сделал, использовав разыгравшуюся суматоху с выгодой для всех нас.

Что такое взрыв гранаты в обычных полевых условиях, вы, надеюсь, имеете представление. Разумеется, зимой это происходит совсем иначе. И выглядит на порядок грандиознее. Вот только наслаждаться этим зрелищем, улепётывая из зоны плазменного поражения, нам было совершенно недосуг.

Хотя на что там по большому счёту смотреть-то? Да, ударил в небеса с шипением и свистом столб пара. Да, разлетелись брызги кипятка во все стороны горячим дождём. Да, в сугробе образовался широкий кратер, который начал тут же стремительно наполняться талой водой. Да, разбежались от кратера во все стороны широкие трещины, откуда также фонтанировал пар. Да, одна из этих трещин настигла меня и Дюймового, после чего мы немедля упали в неё, не добежав до цели считаные шаги…

Стоп-стоп-стоп! Что-то я вконец заболтался. На последнее упомянутое мной обстоятельство взглянуть всё же стоит, поскольку умалчивать о нём было бы попросту несправедливо.

Короче говоря, вышел изрядный конфуз, едва не обернувшийся бедой. Не успели мы с напарником и глазом моргнуть, а уже падали в разверзшийся слева от нас провал. Его край оказался очень непрочным, нам же как назло не повезло очутиться на одной из отколовшихся от него глыб.

Хорошо, что, побывав под снегом, наполняющий трещину пар успел остыть. Поэтому мы не ошпарили лица, а лишь окунулись в горячий и, в какой-то мере, даже приятный туман. Но ещё лучше то, что снежная глыба под нами не рассыпалась при падении, а просто съехала по склону и словно клин вонзилась между сходящимися под углом стенами трещины. Я и Чёрный Джордж не свалились в неё, а опустились, словно на скоростном лифте, не успев даже толком испугаться.

Ну и напортачил же я со своей гранатой! Вот что бывает, когда поступаешь сгоряча, не подумавши. Видать, в плену у «Светоча» мои нервишки стали совсем ни к чёрту. Мой расчёт был вроде бы верен: снег охладит пыл гранаты, уменьшив радиус её поражения и дав нам дополнительную гарантию безопасности. Что оказалось лишь наполовину верно. От самой плазмы мы ничуть не пострадали, но вот все последствия взрыва я уже предусмотреть не сумел.

Короткое падение, и мы фактически очутились в другом мире, ещё более жутком, чем погребённый под снегом Новосибирск. Теперь и мы вместе с ним угодили в глубокую снежную могилу. Правда, ещё не зарытую, но это грозило произойти с минуты на минуту. Слева и справа от нас высились отвесные, готовые вот-вот обрушиться стены. Сзади доносился усиливающийся шум. Это талые воды из кратера размывали снег и прорывались в трещину, но пока не добрались до нас. И лишь впереди, неподалеку находилась стена университетского здания, к которому мы стремились. И которое, как и текущую в провал воду, также не видели за пеленой остывающего пара.

Только эта стена и могла нас спасти. На этажах корпуса имелось множество окон. И хоть, побывав под сугробами, все они были забиты снеговыми пробками, пробиться сквозь них мы, теоретически, могли. Встряхнув растерявшегося Жорика за шиворот, я привёл его в чувство и, указав в сторону невидимой стены здания, пояснил:

— Нам — туда! — И, глядя на хлопающего глазами напарника, добавил: — А ну взбодрись! Не время отдыхать! Давай, пошли отсюда, пока можем ходить и дышать…

Спрыгнув с глыбы, мы обнаружили, что стоим не на снегу, а на твёрдой земле. Это позволило нам вычислить глубину нашей потенциальной могилы — немаленькая, чего уж там, — и заодно дало повод избавиться от ненавистных снегоступов. Сложив их, я почувствовал себя настолько свободным и раскованным, словно сбросил с ног кандалы. Впрочем, говорить о свободе было пока рановато — за неё ещё предстояло побороться. Чем мы и занялись сразу, как только придали ботинкам нормальный вид.

Ну и натерпелись же мы страху, пробежав оставшиеся до цели шаги! Склоны трещины роняли нам на головы снежные комья, а сошедшая с кручи осыпь едва и вовсе не отрезала нас от здания. Благо, нам удалось проскочить мимо неё до того, как эта злодейка перекрыла провал трёхметровым барьером. Его штурм мог бы отнять у нас драгоценные секунды, но, даже успей мы преодолеть очередное препятствие, времени на прорыв в лабораторный корпус у нас уже не осталось бы.

Окна его первого и второго этажей, как и ожидалось, были забиты снежными пробками. Однако на примере главного корпуса мы успели убедиться, что наметённый снаружи снег не заполнял нижние уровни здания целиком. Для проникновения в него требовалось всего-навсего пробить в завале проход. Небольшой такой, чтобы по нему можно было ползти, и только.

Ковырять руками слежавшийся снег означало напрасно потерять время и переломать себе пальцы. Куда проще будет сначала расстрелять пробку из «Страйков» — даже не всю, а лишь её верхний край, — а потом протиснуться через её разрыхлённую верхушку внутрь здания.

Получив указание, Чёрный Джордж вновь открыл стрельбу, разве что на сей раз без воплей и улюлюканья. Он так сосредоточился на деле, что ему было совершенно некогда оглядываться назад. И правильно, потому что ничего хорошего он там не увидел бы.

Пар и талая вода подтачивали стены расщелины, и осыпи сходили с них одна за другой. Похожая на глубокий рассечённый шрам трещина на глазах меняла очертания, быстро зарастая на покалеченном нами «теле» наноса. Она становилась шире и одновременно мельчала, превращаясь в обычную канаву с рыхлыми, пологими склонами. Потоки текущей из кратера воды уже достигли завала, который едва не придавил нас полминуты назад. Лишь он и защищал наши ноги от промокания. А также, будто распорка, удерживал нависающие над нами кручи, не позволяя им обрушиться нам на головы.

Не успел Дюймовый выстрелить и полдюжины пуль, как помимо воды и рушащихся склонов мы столкнулись с ещё одной опасностью. Пар понемногу охлаждался и выпадал в осадок, но видимость продолжала оставаться плохой. Это, однако, не помешало мне определить, что за чёрная тень вырвалась из-под снега по ту сторону завала. Взметнув тучу брызг, тень стала яростно извиваться, явно норовя смести разделяющую нас и её преграду.

Точнее говоря, преградой этот завал был только для нас. Диггер — не тот, которого мы поджарили плазмой, а возобновивший охоту собрат чудовища, — разнёс его в пыль за пару секунд. После чего, не прекращая свой безумный танец, с лязгом и грохотом устремился к нам.

…И неминуемо размазал бы нас о стену, кабы его выкрутасы не породили целый каскад новых осыпей, куда более мощных, чем те, сквозь какие биомех только что пробился. Едва он выныривал из очередного обвала, как его тут же накрывал следующий. Это сдерживало прыть Диггера, и тем не менее порождаемая им лавина всё равно неслась прямо к нам!

— Жорик, быстрее! — не выдержал я, глядя с содроганием, как склоны справа и слева от нас покрываются трещинами и начинают неумолимо крениться и оседать. Ни дать ни взять, воплощённый наяву ночной кошмар клаустрофоба!

— Готово! Есть! — откликнулся сталкер, опустошив очередную пару пистолетных магазинов. После чего хотел было оглянуться, но я не позволил напарнику совершить такую глупость и окаменеть при виде надвигающегося на нас ужаса.

— Сигай в дыру! Живо! Я — за тобой! — рявкнул я и для пущей убедительности подтолкнул его в спину. А затем подставил ему свою, встав на четвереньки и сыграв для первопроходца роль гимнастического мостика, чтобы подсадить его в проделанную им брешь.

Оттолкнувшись от моей спины, Жорик вытянул руки вперёд и ничтоже сумняшеся нырнул в разворошенный пулями сугроб. На первый взгляд проход в нём казался слишком узким. Но когда Дюймовый протиснулся в него и энергично заработал локтями и коленями, выгребая оттуда снег, наш спасительный лаз начал быстро расширяться.

Естественно, что после такой калибровки я — человек более шустрый и субтильный — проскользнул в Жориков тоннель без каких-либо проблем. Не мешкая, я запрыгнул в него сразу же после напарника. Склоны трещины в этот момент уже не просто трескались и оседали, а двигались навстречу друг другу будто плиты гидравлического пресса. За свою спешку я был вынужден терпеть удары по голове и лицу. Они щедро перепадали мне от Чёрного Джорджа, чьи ботинки мелькали в опасной близости от моей физиономии. Однако зло, бьющее мне по лбу, являлось ничтожным в сравнении с тем злом, что грозилось вот-вот укусить меня за задницу.

Удар, от которого содрогнулись стены университета, и пронёсшийся по проходу порыв ветра дали понять: позади нас только что сомкнулись тысячетонные снежные громады. Их столкновение обрушило и нашу нору. Но снег, упавший мне на спину и затылок, не вдавил меня в сугроб и вообще почти не ощущался. Стало быть, конец пути был где-то совсем рядом. Рванувшись вверх, я сбросил с себя обвалившийся снежный пласт, а затем выпрямился, расправил плечи, вдохнул полной грудью… И, не удержав равновесия, покатился по откосу, когда предательский снег подо мной вдруг промялся.

На сей раз падать пришлось недолго, и уже через пару секунд я очутился на ровном, жёстком полу. Его тоже покрывал снег, но лишь по щиколотку. Внутри лабораторного корпуса нашими врагами были лишь кромешная тьма и Диггер, который мог, подобно нам, пробиться сюда через окна.

Определить на слух, где он находится, не удавалось — снаружи вовсю продолжалась усадка растревоженных снежных масс. На фоне порождаемых ею шумов звуки бурящего снег Диггера были не слышны. Но я полагал, что, угодив под шквал ударов засыпавших трещину лавин, биомех получит хорошую встряску и, возможно, будет на некоторое время дезориентирован. Тот факт, что он не ворвался в здание сразу за нами, мог косвенно на это указывать, ведь когда я последовал за Жориком в его тоннель, Диггер извивался всего в нескольких шагах от нас.

Два дрожащих лучика света упали на меня, лежащего рядом со снежным завалом, сквозь который мы только что проползли. Отрадно, что Дюймовый не увяз в сугробе и сумел решить вопрос с освещением. Напрягало лишь то, что он воспользовался фонариками, прикреплёнными к «Страйкам», а я не был до конца уверен, поставил ли этот горе-стрелок оружие на предохранители.

— Геннадий Валерьич! — подал голос целящийся в меня из пистолетов Чёрный Джордж. — Как вы там? Целы? А я уж думал, мне вас откапывать придётся!

— Цел, слава богу! Спасибо, что спросил, — откликнулся я, поднимаясь с пола и отряхаясь от снега. — И спасибо, что ты не разучился быстро ползать! Сразу видать — моя школа… Только убрал бы ты пушки от греха подальше! А то не ровен час палец на курке дрогнет, и придётся тебе потом меня не откапывать, а, наоборот, закапывать. В этот же самый сугроб.

— Ой, извините, — спохватился Жорик и, убрав оружие в кобуры, достал из бокового кармана ранца более мощный армейский фонарь. Затем включил его и вновь поинтересовался:

— И куда мы теперь?

— Куда угодно, только подальше от окон, — сказал я, осматриваясь в заметённом снегом помещении. После чего, обнаружив выход, кивнул в его сторону и добавил: — Идём! Я здесь бывал и знаю, где лестница. А ты смотри в оба! И не хватайся за пистолеты почём зря. Помни: помимо Диггеров где-то здесь ещё наш чокнутый доктор бегает. Надеюсь, раз у него хватило мозгов удрать от биомехов, в здании он не заблудится…


Глава 5

— А где же господин Хомяков? — замерев от дурного предчувствия, полюбопытствовал Тиберий у приближающегося к нему в одиночестве Чёрного Джорджа. — Только не говори, что мы его потеряли!

— Всё верно — потеряли, — пробурчал Жорик, состроив, надо отдать ему должное, весьма естественную трагическую мину. — Провалились мы с Геннадием Валерьичем в трещину, и Диггер, собака, туда же вслед за нами загремел. Упал, хвостом махнул, а Геннадий Валерьич так некстати под этот хвост подвернулся и… Не повезло ему, в общем. Не хотел я его тело там оставлять, но склоны трещины начали обваливаться. Так что пришлось всё бросить и бежать оттуда к чёртовой матери, пока самого не завалило.

— Ай-ай-ай, как отвратительно всё закончилось! — всплеснул руками Свистунов. И, вмиг помрачнев, обессиленно плюхнулся задницей на снятый со спины ранец. — Вот так незадача! Это что ж теперь, выходит, всё насмарку?…

Дюймовый отыскал Свистунова уже на крыше лабораторного корпуса. Тиберий забрался туда гораздо раньше и сейчас возился с замками взрывоустойчивого сейфа, сделанного в виде невысокой и усечённой четырёхугольной пирамиды. В нём, судя по всему, и находился искомый доктором ретранслятор. В верхнем основании и по бокам пирамиды имелось несколько люков. Открыть их можно было только изнутри, и за ними скрывались выдвижные антенны и объективы сканеров. Подобно черепахе, они прятали уязвимые части своих «тел» в бронированный панцирь сразу, как только засекали рядом с собой угрозу.

Я не однажды натыкался в Пятизонье на такие устройства, многие из которых были даже оснащены встроенными пулемётами. Правда, из-за опасения, что они случайно перестреляют своих хозяев, оружие это открывало огонь исключительно по биомехам, а не по людям. Вот почему мы, как и Тиберий, также могли не бояться подходить к этому алтарю науки. По крайней мере, до тех пор, пока «Светоч» не перепрограммирует его, приказав не подпускать к себе беглого доктора и его бывших пациентов.

— Знать не знаю, что там у тебя насмарку, — угрюмо вздохнув, ответил Жорик учёному, — только я тебе одно скажу: раз ты вызвался идти с нами, значит, так или иначе должен отвести меня к Динаре.

— С чего вдруг? — пригорюнившийся Свистунов скрестил руки на груди и посмотрел исподлобья на собеседника. — На кой мне сдалась твоя ненаглядная пассия, чтобы я помчался ей на выручку?

— Потому что иначе я тебя пристрелю! — без обиняков заявил ему Чёрный Джордж, положив ладонь на торчащую из кобуры рукоять пистолета. Весь вид напарника давал понять, что он готов в любой момент подкрепить свои слова делом. Однако чем дольше длился этот спектакль, тем больше я опасался, что профан в сценическом искусстве Жорик утратит естественность и начнёт переигрывать. И в итоге испортит мне мой блеф, целью коего была очередная проверка нашего доктора на благонадёжность.

В разговоре моих спутников возникла пауза. Свистунов долго смотрел на Дюймового снизу вверх, а затем презрительно фыркнул и с вызовом ответил:

— А, плевать — стреляй! Раз всё кончено, чего разводить канитель? Какая мне теперь разница, где подыхать: здесь, на другом краю пустоши или в подвалах Центра! Никакого суда за пособничество вам надо мной не будет. Даже в «Светоче» о поимке Хомякова знают не все, а в штабе Армии — и вовсе единицы. Если я вернусь, Грободел меня просто прикончит, а официально объявит, что я пропал без вести. Куда ни кинь, всюду клин. Так что давай, не тяни, окажи мне последнюю услугу. К чему в моём положении оттягивать неизбежную смерть!

И, вконец отчаявшись, поник головой, будто и впрямь подставляя затылок под пулю. Или не «будто», а на полном серьёзе? Поди разбери, раскусил этот хитрец нашу уловку и делает ответный ход конём, или действительно верит в мою погибель? В отличие от Жорика, раскрыть блеф Тиберия было не в пример сложнее.

Но я тоже был не лыком шит. И прежде чем начать это представление, дотошно проинструктировал напарника, как ещё помимо угроз можно вывести Свистунова на чистую воду.

— Ну и дурак же ты, доктор! — воскликнул Дюймовый, переходя ко второй фазе нашей тактической игры. — Глянешь на твою рожу — вроде бы умная. И говоришь ты тоже умно — мне, балбесу, так подавно не сказать. Но когда жизнь тебя к стенке припёрла и за кадык взяла, так ты сразу лапки кверху задрал. Даже смотреть на тебя тошно, честное слово! Вместо того, чтобы чисто по-сталкерски заключить со мной сделку, ты сам себе петлю на шею накидываешь. Разве это нормально?

— Дай-ка угадаю, о какой сделке ты заикаешься… — Доктор слегка оживился и, подняв голову, снова взглянул на Жорика. — Я отвожу тебя к твоей подруге и помогаю ей бежать, ты на обратном пути показываешь мне место, где засыпало Хомякова, мы откапываем его тело и делим между собой алмазы. Верно? На этот крючок ты хотел меня подцепить?

— Твоя правда — хотел, — не стал отрицать подосланный мной к Тиберию провокатор. — Вот видишь: варит же у тебя башка, когда нужно! И быстро варит… Да, так и есть: поможешь мне — честно заработаешь свои два камня. Ну как? По рукам?

— Два камня?! — Зелёный Шприц подскочил со своего ранца, на котором сидел, так резко, что сталкер поневоле отпрянул и снова схватился за кобуру. — Два, мать твою, камня?! Да ты хоть соображаешь, о чём говоришь?!

— Но-но, полегче! — возмутился Жорик, но «Страйк» всё же не выхватил. — Чего разорался? Забыл, что ли, у кого из нас тут пушка?… Что, цена не устраивает? Ну, извини: больше отстегнуть не могу — Динаре тоже с этого навара доля причитается. А три камня для тебя — не слишком ли жирно, дядя? Эй, да кто ты вообще такой, чтобы мне условия ставить? Это Геннадию Валерьичу ты был позарез нужен, а я и без тебя обойдусь! Не согласишься на два камня — вообще ни одного не получишь! А чтоб ты тут без меня в снегу не копался и мой секрет никому не выдал, я тебя, уж не обессудь, в живых не оставлю — ага, нашёл дурака!… Ну так что? Давай, говори своё последнее слово, а то некогда мне с тобой торги вести — дела заждались!

— При чём тут какие-то торги и алмазы, чурбан ты неотесанный!… — Доктор явно нарывался на неприятности, но не замечал этого из-за внезапно охватившего его возбуждения. И, похоже, не наигранного. Будь сейчас на моём месте сам Станиславский, думаю, даже он не усомнился бы в искренности Тиберия. — Нет больше никаких алмазов: ни твоих, ни моих, ни чьих-либо ещё! Ты каким местом слушал, когда я в вертолёте Хомякову историю его болезни объяснял? Ясно ведь было сказано: нет у него в теле никакого паразита! А есть лишь неведомая науке аллергия на некий аномальный раздражитель из гиперпространства! Вопрос на засыпку: мёртвые болеют аллергией?

— Не болеют, — ответил Дюймовый. — Но ведь краснота, сыпь или ещё какие-нибудь следы у них на теле всё равно могут остаться? Или нет?

— Да, могут, — в свою очередь согласился Свистунов. — Но болезнь Хомякова совершенно уникальна, равно как и её симптомы. И распространяется она не только на живые организмы, но и на неорганические материалы… — Заметив, как Жорик усиленно наморщивает лоб, «светоч» осекся и удручённо покачал головой. — Проклятие, как бы тебе это попонятнее разжевать!… Короче, знаешь, что такое ржавчина? Так вот представь, к примеру, что во влажном климате тела некоторых людей покрывались бы ржавчиной так же, как металл. Можно было бы в таком случае назвать процесс окисления человеческой кожи аллергией?

— Мне-то откуда знать? — пожал плечами Жорик. — Ты — доктор, тебе виднее.

— Гипотетически можно, — заключил Тиберий. — Есть аллерген — вода. Кому-то она нипочём, а у кого-то после контакта с ней на коже возникает сыпь из частично гидратированного оксида железа. Какие отсюда следуют выводы насчёт ржавчины?

— Она — болезнь? — неуверенно предположил сталкер.

— Молодец, — кивнул учёный и отпустил в адрес собеседника ответную шпильку: — Как видишь, твой котелок тоже вполне пригоден для варки. Конечно, изысканный французский суп в нём не приготовишь, но простенький бульончик сварить — запросто. Что я и пытаюсь сделать… И потому вот тебе новая задача: раз мы признали ржавчину болезнью, можно ли теперь утверждать, что ржавый металл — это больной металл?

— Нет, нельзя… Металл всё-таки… Или можно так сказать? В смысле э-э-э… как это у поэтов называется? — Глаза напарника растерянно забегали — теперь он явно был поставлен в тупик.

— В смысле — фигурально? — подсказал доктор.

Жорик согласно угукнул, хотя, не исключено, сам он имел в виду какое-то другое, не столь мудреное слово.

— Фигурально сказать, конечно, можно, — продолжал Тиберий. — Да и в действительности прямая аналогия напрашивается: ржавчина подтачивает железо так же, как болезнь ослабляет человеческую плоть. Однако зачем я вообще поставил сейчас перед тобой в один мысленный ряд органику и неорганику, осквернив их общей заразой? А за тем, чтобы настроить тебя на правильный ракурс, с которого ты должен глядеть на болезнь покойного господина Хомякова. И теперь нам остаётся лишь заменить в нашей гипотетической модели аллерген — воду, — на аномальную энергию из гиперпространства. А ржавчину — на порождённое этой энергией углеродное образование. И всё! Отныне ты получил представление, что связывает твоего Геннадия Валерьича с гигантским биомехом «Жнец». В который, по словам Хомякова, тоже был вживлён подобный алмазный паразит, только тысячекратно большего размера. Лишь аллерген из чуждой нам реальности способен вызвать абсолютно идентичную реакцию и в металле, и в человеческом теле. Это в нашем мире органика и неорганика имеют множество принципиальных различий. И, как следствие этого, человек не может подвергнуться коррозии, а металл — заразиться гриппом и прочими болезнями. Но тот редкий тип аномального раздражителя, под воздействие коего угодили Хомяков и Жнец, создаёт одинаковые по структуре углеродные образования, извлекая для них строительный материал из любой материи. Я, разумеется, всё очень сильно упрощаю, но если для пущей убедительности тебе нужны химические формулы и уравнения…

— Нет, спасибо! Как-нибудь в другой раз, — поспешил отказаться Чёрный Джордж. По выражению его лица было видно, что он и без формул едва-едва переварил пропущенный через его мозг избыточный поток информации. — Правда, я чего-то не врубаюсь, на кой хрен ты мне всё это рассказывал. Нет, лекция, конечно, была классная, и пара лишних извилин после неё у меня в башке точно выросла, только что ты этим хотел добиться? Я же вроде ни о чём таком тебя не просил. Лишь хотел, чтобы ты со мной в долю вошёл и на всю оставшуюся жизнь деньжат себе заработал…

— Ну, хорошо! Раз ты сам неспособен сделать из услышанного нужные выводы, я, так и быть, решу за тебя, лоботряса, домашнее задание, — ответил Свистунов с нескрываемым раздражением в голосе. — Просто ответь мне на два контрольных вопроса. Первый: ты веришь всему тому, что Хомяков рассказывал тебе о двигателе Жнеца, и во всё то, что ты сейчас от меня услышал?

— Геннадию Валерьичу верю больше, чем себе, — без малейших раздумий выпалил Жорик, разве что в грудь себя при этом не стукнул. И, немного помешкав, продолжил: — Тебе… Даже не знаю. Говоришь ты вроде бы складно, но слишком уж запутанно. Хотя, если вспомнить, что Геннадия Валерьича твоя болтовня впечатлила, а ведь он — не такой доверчивый человек, как я… Что ж, допустим, я тебе тоже поверил. На первое время.

— Ладно, сойдёт и «на первое время», — не стал придираться к испытуемому экзаменатор. — А теперь, внимание, второй вопрос: что стало с алмазной начинкой Жнеца, когда вы его уничтожили?

— Ну, это совсем плёвый вопросец! — оживился Дюймовый. — Геннадий Валерьич говорил, что когда Ипат взорвал Жнецу двигатель, все алмазы и волокна исчезли вместе с ним. А ты, помнится, трепался, что сколько «Светоч» потом ни искал, так и не нашёл там ни одной, даже самой махонькой алмазной пылинки… Хотя такие, как ты, и соврут — недорого возьмут.

— А какой мне был резон злить Геннадия, сообщая ему о полном отсутствии на Жнеце каких-либо алмазных улик? — хмыкнул Тиберий. — Наоборот, желай я вам зла, мне было бы гораздо выгоднее соврать, вселив в вас надежду, что мы нашли там массу полезных образцов и стоим в полушаге от разгадки хомяковского феномена… Впрочем, сейчас не об этом речь. К тому же ты сам сказал, что веришь мне.

— Да-да, помню: сказал! — неохотно признался Жорик. — Дальше-то что? Ответил я на твои контрольные вопросы или как?

— Ответил, — подтвердил Свистунов. — А теперь давай, хорошенько напрягай извилины. Те самые, которые, как ты говоришь, у тебя три минуты назад выросли! Ты веришь Геннадию Валерьичу и ты веришь в мою теорию о том, что алмазная болезнь у органики и металла протекает совершенно одинаково. Мы с Хомяковым утверждаем, что после гибели Жнеца в нём не осталось и следа углеродно-энергетической аномалии… Ну-у-у! Доходит, что к чему?

Чёрный Джордж помрачнел и вновь наморщил лоб. Но на сей раз раздумье напарника продлилось недолго. Хитрый же Тиберий нарочно сформулировал ему эту истину в виде силлогизма, чтобы создать для простофили иллюзию, будто тот сам до всего додумался. Неплохая дипломатическая уловка. Скажи «светоч» Дюймовому то, что хотел, напрямик, «подопытный №66» вряд ли ему поверил бы. Упёрся бы, как бык, а то ещё оскорбился бы и в драку полез. А так из-за чего драться? Разве что самого себя по лбу бить за то, что подобные умозаключения сами проклевываются у тебя в голове, как сорняки.

— Значит, по-твоему, никаких алмазов в теле Геннадия Валерьича уже нет? — догадался наконец сталкер. — Они что, тоже… испарились?

— Могу тебе это гарантировать, — заявил учёный с непоколебимой решимостью в голосе. — Готов даже заключить с тобой пари, не сходя с этого места. Если мы сейчас пойдём и откопаем труп Хомякова, а алмазы окажутся при нём, я клянусь, что отведу тебя туда, куда ты попросишь, и не возьму за это никакого вознаграждения. Но если алмазов, как я сказал, там не будет, ты даешь мне пистолет и отпускаешь на все четыре стороны. Авось мне ещё повезёт добежать до тамбура и слинять куда-нибудь, где меня не ждут и не ищут. Договорились?…

Отправлять Чёрного Джорджа и Зелёного Шприца разыскивать несуществующее тело я, естественно, не собирался. Всё, что мне нужно было выяснить, я в принципе выяснил. И остался этим вполне доволен.

Будь Свистунову нужны алмазы как таковые, он уже с горящими глазами тянул бы Жорика за рукав к месту моей мнимой гибели. Для Тиберия это был единственный и вдобавок лёгкий шанс завладеть сокровищами. Достать их из-под снега с помощью простодушного идиота, чтобы потом прибрать камешки к рукам, обведя компаньона вокруг пальца или попросту убив его исподтишка, — какие охотники за моим наследством устояли бы перед таким соблазном? Для них это было бы всё равно, что выведать тайну пиратского клада, приплыть на остров, где он зарыт, найти по крестику на карте месторасположение тайника, а затем вдруг взять и передумать его выкапывать.

Полнейший абсурд, короче говоря.

По логике этих алчных людей, так мог поступить лишь безумец. Нормальный же человек ни в жизнь не откажется по своей воле от баснословного куша, лежащего от него на расстоянии вытянутой руки.

Являлся ли биохимик Свистунов сумасшедшим? Решение данного силлогизма, который Тиберий задал уже не Жорику, а мне, напрашивалось само собой: да, у доктора определённо наличествовали проблемы с головой. Но если применительно к обычному человеку это был уже фатальный приговор, то в случае с нашим спутником диагноз этот являлся, напротив, очень даже оптимистическим. Причём не столько для него самого, сколько для меня. Ибо на кого ещё надеяться больному, от которого отвернулись все нормальные врачи, кроме как на сумасшедших докторов? Тех, которые, будучи одержимыми своими маниакальными, амбициозными идеями, отмахиваются даже от гипотезы о лежащих у них под носом сокровищах.

Похоже, я всё-таки не ошибся в Свистунове. Он действительно упал духом после известия о моей гибели. Продолжать этот спектакль больше не имело смысла. Для полноты картины осталось лишь выяснить, не раскусил ли Зелёный Шприц мой блеф с самого начала. И не играл ли он поэтому с нами на нашем поле, но по своим правилам?

Сделать это можно было простым, но безотказным способом. Как вы уже догадались, в момент разговора Жорика и Тиберия я, пребывая в ипостаси невидимки, стоял неподалеку от них. Пока мы с напарником выбирались из заваленных снегом, тёмных глубин лабораторного корпуса, солнце над Новосибирском успело взойти. И взойти достаточно высоко для того, чтобы не только порадовать нас своим сиянием, изрядно позабытым мной в непогожем Крыму, но и вновь одарить меня моим спасительным камуфляжем.

Отражаясь в моём алмазном глазу, прямые солнечные лучи будто по световодам проникали по алмазным нановолокнам в каждую клетку моего тела. После чего и порождали, так сказать, феномен вокруг феномена: окружали моё тело аномальным полем, делающим невидимым и меня, и все имеющиеся при мне вещи. В определённых пределах, разумеется. Так что если я, будучи невидимкой, выставлю, например, перед собой двухметровое копьё, примерно половина его останется на виду. К счастью, копьями в Пятизонье никто не воевал, и всё здешнее оружие можно было запросто скрыть под моим идеальным камуфляжем.

Открытая всем ветрам крыша лабораторного корпуса НГУ была засыпана снегом не полностью, а лишь местами. Не заметённые им участки позволили мне подкрасться к беседующим спутникам беззвучно и не оставляя предательских следов. Даже Жорик понятия не имел, откуда именно я слежу за их с Тиберием беседой. И потому моё саморазоблачение стало для них обоих настоящим сюрпризом.

На эффект неожиданности я и рассчитывал. Если Свистунов знает о том, что его водят за нос, он готов к моему внезапному появлению. И это в любом случае скажется на его реакции. Если же доктор ни о чём не подозревает, его реакция будет совсем иной. Надо лишь внимательно проследить за поведением Тиберия в момент, когда его охватит страх, и сразу после этого. А уж я-то за минувшие годы немало повидал испуганных людей — включая тех, на кого сам нагнал страху, — и легко определю, действительно человек боится или всего лишь притворяется.

— Великий грех — тревожить кости мёртвых! — провозгласил я, подкравшись тихой сапой к учёному и сталкеру настолько, что мог бы незаметно отвесить тому и другому по подзатыльнику. — Как вам не стыдно! Культурные люди, а такое говорите!

Последние мои слова никто из них уже не разобрал. Оба они шарахнулись в стороны, словно я не обратился к ним из пустоты, а уронил им под ноги гранату.

Жорик, правда, быстро сообразил, в чём дело: сначала отшатнулся, но тут же заулыбался во весь рот, довольный и моей шуткой, и тем, как на неё отреагировал Зелёный Шприц. А тот, несчастный, с криком отпрыгнул назад и, споткнувшись о лежащий ранец, растянулся навзничь. Однако, в отличие от Дюймового, вовсе не нашёл моё воскрешение из мёртвых забавным. Продолжающий испуганно кричать Свистунов начал неуклюже отползать от меня, предпринимая судорожные попытки встать на ноги, но раз за разом поскальзываясь и снова плюхаясь на задницу.

Всё это и впрямь выглядело бы забавно, если бы обуянный паникой и движущийся спиной вперёд доктор не приближался к краю крыши, чего он явно не замечал. Я же в этот момент пытался определить, насколько искренен его испуг. Больше всего меня интересовало лицо Тиберия, его взгляд и мимика. Только они могли стать для меня той лакмусовой бумажкой, которая подтвердит или, наоборот, опровергнет мои опасения.

Нет, похоже, «светоч» не симулировал. Страх Свистунова был более чем естественен. И продлился он ровно столько, сколько должен продлиться страх при выбросе в кровь разовой порции адреналина. При симуляции паники Тиберию пришлось бы доигрывать сцену без этого допинга, что, поверьте мне на слово, по силам лишь гениальным артистам. Каковым Зелёный Шприц вряд ли являлся, несмотря на его недюжинный учёный ум.

Страх честно «колбасил» доктора несколько секунд, а потом отпустил. И когда Жорик подбежал к паникёру, дабы не дать ему сорваться с крыши, тот уже мало-мальски оклемался. Руки и подбородок его всё ещё подрагивали, но кричать и метаться он прекратил. А гримаса страха у него на лице сменилась столь же естественным выражением осознания случившегося. Свистунов, видимо, всё-таки припомнил, какие выкрутасы я могу вытворять на ярком солнце. И то, что он не вспомнил об этом раньше, вовсе не удивительно, ведь прежде он занимался изучением иных свойств моего феномена.

— Ну вы!… Вот ведь!… Как так?… Зачем же?… Прямо не знаю, что сказать! — обрел наконец худо-бедно связную речь Тиберий, поднимаясь на ноги при помощи Дюймового. — Глупые у вас шуточки, господин Хомяков, замечу я вам! А если бы меня инфаркт хватил? Что тогда?

— Что-что? Невелика потеря! Зарыли бы тебя в снегу и вся канитель, — хохотнул Жорик, которого только что случившийся инцидент, напротив, изрядно позабавил.

— Извини нас, доктор, за эту комедию. И впрямь, дурацкая была идея, — согласился я, перейдя с чистого участка крыши на пятачок снега, дабы Свистунов мог определить по моим следам, где я нахожусь. — Просто очень уж не терпелось узнать, что в действительности у тебя на уме. А как иначе это было сделать?

— Понимаю: проверка на вшивость! — обиженно проворчала жертва розыгрыша, отряхиваясь от снега и поправляя сбившуюся повязку с «Докой». — В Центре меня чуть ли не еженедельно всякими проверками третировали, теперь здесь придётся на каждом привале провокации терпеть! Ладно, всё в порядке! Продолжайте в том же духе, я не обидчивый. Переживу как-нибудь! Охота только вам драгоценное время на всякую ерунду тратить? Можно ведь просто, по-человечески задать мне интересующие вас вопросы и получить на них честные ответы. Но раз вы нарочно не ищете прямых путей и предпочитаете колоть орехи не камнем, а лбом — что ж, ваше право! Колите, пока не поумнеете или пока лбы себе не расшибете!

И Свистунов, подобрав ранец, направился к сейфу с оборудованием, который он так и не успел открыть. Нам с Чёрным Джорджем не оставалось ничего другого, как последовать за доктором. Не обидчив он был лишь на словах, а на деле его явно уязвило наше к нему недоверие.

Впрочем, я знал способ, как нам быстро помириться с Тиберием и заодно приподнять ему упавшее настроение. Ничто так не воодушевляет учёного, как разговор на любимую им научную тему.

— Та теория, которую ты рассказал Чёрному Джорджу… — заговорил я, догнав демонстративно отвернувшегося от нас Свистунова. — Она, конечно, многое объясняет. Но кое-что в ней для меня всё ещё остаётся неясным. Вот, к примеру, если материя нашего пространства одинаково реагирует на этот аномальный раздражитель, то почему в моих руках электронная техника ломается, а в случае со Жнецом, напротив, подобная аллергия является связующим элементом работы его узлов и механизмов?

— Отрадно, что вы перестали видеть во мне корень вселенского зла и начали мыслить конструктивно. И если после этого розыгрыша ваше мнение о моей скромной персоне изменилось — что ж, я счастлив. В таком случае я тоже готов пересмотреть свою точку зрения и признать ваш метод поиска истины научным, — съязвил Свистунов, но на мой вопрос всё же ответил: — Я вовсе не утверждаю, что реакция органической и неорганической материи на ваш аномальный раздражитель приведёт к одним и тем же последствиям. Более того, я склонен думать, что далеко не вся материя нашего мира способна прореагировать подобным образом при контакте с этой гиперпространственной энергией. И всё потому, что появление её источников отмечается в Пятизонье хоть редко, но периодически, а феномен сродни вашему был обнаружен всего один. И в тот сегодня верим лишь вы да я… ну и Георгий, разумеется. Так что рановато ещё строить на этой основе какие-либо устойчивые закономерности…

Учёный открыл замок, к которому он, вопреки нашим опасениям, ещё не лишился доступа, после чего один из люков на сейфе сдвинулся в сторону, и перед Тиберием возникла ниша с расположенным в ней пультом управления. Наверняка там имелся и голографический монитор. Но доктор не стал им пользоваться, а, произведя над сенсорной панелью какие-то манипуляции, подключился к ней через своего «Доку». Затем, чтобы не только считать из ретранслятора нужные нам данные, но и на всякий случай скачать их оттуда.

— Что же касается ваших непростых взаимоотношений с техникой, то у этой особенности также есть своё гипотетическое объяснение, — продолжал учёный, не отвлекаясь от работы. Судя по его уверенным действиям, ему уже не раз приходилось пользоваться аналогичной аппаратурой, и он не нуждался в инструкциях. — Довольно незамысловатая версия, но в этом её и ценность. Познавать научные загадки, отталкиваясь от элементарных вещей, гораздо удобнее, нежели не иметь под ногами столь твёрдой стартовой площадки. Так что не удивлюсь, если в итоге и эта моя версия окажется правдивой… Материя подвергается аномальному воздействию извне и создаёт в структуре объекта, который из неё состоит, нечто вроде специфического громоотвода. Естественная реакция: вам попадает в нос пыльца — вы чихаете. В вас попадают энергетические сгустки из гиперпространства — атомы вашего тела перестраиваются в некий буферный механизм. И он способен не только сдерживать негативное влияние чужеродной энергии, но и, вероятно, аккумулировать её для собственной подпитки. Принцип образования и структурное строение такого механизма в органике и неорганике схожи. Но их защитные функции могут существенно различаться. И это свойство вашего феномена меня как раз не удивляет. Всё-таки, согласитесь: нанесённые с одинаковой силой одной и той же кувалдой удары по человеческому телу и по наковальне обладают разным разрушительным эффектом. И данный фактор в моей теории нельзя не учитывать.

— Стало быть, если человеческое тело гораздо слабее металла, значит, в моём случае аллергия приняла более стойкую и агрессивную форму? — спросил я, стараясь поспеть за ходом докторской мысли. — Настолько агрессивную, что моя болезнь стала в некоторой степени даже заразной?

— М-м-м!… Нет! Не заразной, — Свистунов недовольно скривился и помотал головой. — И форма её не столько агрессивна, сколько специфична для защиты именно органической материи. Причём для защиты не от одной лишь аномальной энергии, но и от любых её потенциальных механических носителей. Независимо от того, заражены они ею или нет. Этакая, если угодно, бескомпромиссная перестраховка.

— Вот оно что! — осенило меня. — Выходит, мои повышенная ловкость и «солнечная» невидимость — элементы того же самого перестраховочного механизма?

— Несомненно, — поддержал меня биохимик, успевая делать сразу два дела: возиться с оборудованием и ниспровергать прежние гипотезы о моём феномене.

— Однако внутри Жнеца было полным-полно разного электронного оборудования. И оно исправно работало, хотя весь этот гигант был сверху донизу пронизан алмазными волокнами, — обратил я внимание доктора на противоречащее его концепции обстоятельство. — Как это понимать? Жнец, он э-э-э… как ты сказал: не перестраховался — так, что ли?

— А зачем ему это? — задал мне встречный вопрос Зелёный Шприц. — Технос — враг людям, и ваша уникальная защитная система уничтожает потенциальных кандидатов в биомехи. Технос не враг металлу, и защитная система Жнеца лишена такой опции. Вот и всё. Как видите, ничего особенного.

— А как же Троян? — продолжал я подбрасывать доктору неудобные, по моему мнению, факты. — Ему был запрещен доступ внутрь Жнеца, и ко мне эта тварь так и не сумела подобраться вплотную.

— Троян — случай исключительный, — пояснил всезнающий Свистунов. — Он — это фактическая на сегодняшний день вершина эволюции техноса. Если можно так выразиться, Троян — носитель мощнейшего аллергена, который грозит вам уже не банальными чихом и чесоткой, а мгновенным параличом дыхания и некрозом кожи. Оттого ваш организм и отреагировал на появление Трояна таким удивительным образом. Оттого эти болваны из «Светоча» и не добились впоследствии рецидива у вас этой уникальной реакции. И всё потому, что они в корне заблуждались, упорно не понимая природу вашей болезни! Ну каким исследователям-медикам придёт в голову вызывать у подопытного больного аллергический криз, подвергая его нервным и физическим перегрузкам? Только полным идиотам! Сделать это без соответствующего аллергена невозможно. Но где же им было его взять — этот редкий и неуловимый аллерген?… Впрочем, мы ведь говорим сейчас о Жнеце, а не о вас, верно? Не факт, что Троян вошёл бы в конфликт с углеродной начинкой этого биомеха. Но, поскольку она являлась неотъемлемой частью его двигателя, создатель Жнеца предпочел не рисковать, впуская Трояна в утробу своего детища. Обычная предосторожность, ничего более. Когда замышляешь авантюру подобного масштаба, нельзя допустить, чтобы она сорвалась из-за банальной технической накладки. А тем более накладки, которая легко прогнозируется.

— Что «Светочу» вообще известно о профессоре Сливко? — не преминул полюбопытствовать я, уж коли биохимик заикнулся о творце самого грандиозного биомеха Пятизонья.

— Кроме того, что Сливко — миф, — ничего, — ответил Тиберий. — Однако при чём здесь он?… Ах да, припоминаю: вы же утверждали, что Мерлина похитил и держал его на Жнеце в качестве раба не кто иной, как сам устроитель этого вселенского бардака — Пятизонья, — мифический злодей-профессор! А с чего Пожарский вдруг так решил? Этот тип что, представился ему таким легендарным именем?

— Нет, конечно. Никак он Семёну не представлялся. Находясь под ментальным контролем хозяина Жнеца, Мерлин называл своего поработителя Умником. А догадка, что за Умником может скрываться профессор Сливко, посетила Пожарского, когда он узнал о причастности ко всему этому беспределу Трояна. Вполне логичное предположение, разве нет? Клуб «жжёных» сталкеров и его председатель Механик утверждают, что Сливко и Троян давно спелись и проворачивают на пару какие-то закулисные интриги. Мерлин имел все основания верить «жжёным», ведь он сам являлся внештатным членом их клуба.

— А почему Троян не может являться одновременно слугой двух и более господ? Вдобавок я наслышан, что этот монстр преследует какие-то собственные цели. И раз так, вряд ли он станет слепо подчиняться людям. А вот взять кого-либо из них в союзники — такое положение вещей видится мне более реальным. Тем паче, в отличие от хозяев, количество союзников у Трояна может быть совершенно не регламентировано. Наоборот, чем больше он заведёт себе единомышленников среди людей, тем с наибольшей вероятностью добьётся успеха. К тому же, с какой целью всемогущему Сливко вдруг потребовалось утюжить Керченский остров циклопическим железным катком?

— Да мало ли, что может взбрести в голову злому чокнутому гению, — пожал плечами я. — Ты видел Жнеца? Разве нормальный изобретатель соорудит такое орудие для того, чтобы утрамбовать им территорию площадью в три тысячи квадратных километров? Хорошенькая стройплощадка, ничего не скажешь! Вот только что-то подсказывает мне: вряд ли спустя пару-тройку лет на ней вырос бы сказочный город-сад.

— Город точно не вырос бы, — согласился учёный. — И сад не вырос бы. А вот Городище — вполне возможно. Самое огромное Городище изо всех, что когда-либо возникали в Пятизонье. Достигающее заоблачных высот и занимающее собой весь остров «муравейник»! Причём, что самое любопытное — взращённое не техносом, а человеком. И, естественно, им же полностью контролируемое. Весь, до самого последнего автона и Н-капсулы. Такая сказка вам больше по душе?

— Какое богатое у тебя воображение, доктор, — подивился я. — Это, наверное, потому что ты из своей лаборатории редко на белый свет выходил, вот с годами малость умом и тронулся. Много чего я в вашем «Светоче» наслушался, но таких фантасмагорий мне там никто не рассказывал.

— И неудивительно, — как ни в чём не бывало заметил Свистунов. — С какой стати кому-то нужно было знакомить вас — подопытного, — с одним из наших научных проектов? Который ко всему прочему был закрыт два года назад как слишком дорогостоящий и рискованный. «Исгор» — под этим названием он у нас по документам проходил. Прямо так и расшифровывался: «Искусственное городище».

— Ни хрена себе! — в очередной раз удивился я. — Да у вас там, похоже, у всех крыши поехали! Это ж надо до чего додуматься!

— Если и впрямь поехали, то, как видишь, не у всех, — возразил доктор. — И хвала здравому смыслу! А иначе никакого «Светоча» сегодня уже не было бы в помине. Или Центр сам разорился бы, не потянув бюджет «Исгора», или командование разогнало бы нас к чёртовой матери, сочтя нашу авантюру крайне самонадеянной и опасной… Однако безумная идея не умерла и в октябре прошлого года едва не начала воплощаться в жизнь. Вот только «Светоч» уже не имел к ней никакого отношения. Ну, или почти никакого. Всё-таки искра этого вовремя потушенного пожара, как ни крути, прилетела от нас.

— Умник, он что, каким-то образом умудрился похитить ваши разработки?

— Хуже. Есть подозрение, что тот, кого вы с Мерлином кличете Умником, является непосредственным автором «Исгора» и работал на «Светоч» до тех пор, пока проект не закрыли.

— Погоди-ка! То есть ты хочешь сказать, что знаешь настоящее имя Умника?!

— Конечно, знаю. Кто у нас не знает этого человека? По крайней мере, все, кто прослужил в Центре более двух лет, хотя бы краем уха, но слышали историю «Исгора». А кое-кто, включая меня, даже успел принять участие в разработке его теоретической базы.

— И ты только сейчас мне в этом признаешься?

— Признался сразу, как только вы завели речь об Умнике. А с чего вдруг мне было говорить о нём раньше? Я посвящен в секреты многих проектов «Светоча», не одного «Исгора». Предлагаете начать рассказывать вам обо всех по порядку?

— Зачем обо всех? Хватит и тех, которые имеют отношение к моей проблеме. И раз уж выяснилось, что ваш «Исгор» связан со Жнецом, то нелишне бы узнать, кто создал эту дьявольскую машину. И почему её создатель знал секрет моего феномена и ничего не сказал об этом вам — своим коллегам, с которыми он проработал бок о бок столько времени…

— Геннадий Валерьич! — подал голос Жорик. Пока мы беседовали с Тиберием, Дюймовый топтался неподалеку от нас, но в разговор не вступал. Впрочем, сейчас он нарушил молчание не потому, что его вдруг осенила дельная мысль (редко, но иногда подобное с ним случалось — вспомните хотя бы его идею похищения Грааля Дьякона). Судя по всему, напарник был чем-то встревожен. — Геннадий Валерьич! Гляньте! Во-о-он там, на севере, где снежная пыль! Видите? Как думаете, эти ребята случайно не сюда едут?

Мой бинокль вышел из строя и был выброшен ещё у тамбура, но, чтобы рассмотреть замеченную Чёрным Джорджем группу движущихся объектов, оптика не требовалась. Разве только она помогла бы сосчитать их, поскольку поднятая ими снежная пыль мешала сделать это невооружённым глазом.

Впрочем, смысла в столь дотошном подсчёте всё равно не было бы. И без него не вызывало сомнений: с севера к тамбуру приближаются на снегоходах не то егеря Ковчега, не то армейские чистильщики. Обе эти хозяйничающие ныне в Новосибирске силы не питали к нам ни малейшего дружелюбия. И какая бы из них ни выслала сюда этот моторизированный отряд, встреча с ним не входила в наши планы.

Между нами и незваными гостями оставалось ещё около четырёх с половиной — пяти километров. Но засечь нас на торчащей над сугробами крыше дозорным этого отряда было несложно. Засечь всех, кроме невидимого меня, разумеется. Поэтому я остался стоять где стоял, а Тиберий и Жорик спрятались от греха подальше за сейф с оборудованием — укрытие, которое могло при необходимости защитить их не только от вражеских глаз, но и от пуль.

— Ну, скоро там? — в нетерпении осведомился я у Свистунова, чья затянувшаяся возня с оборудованием грозила вместо пользы преподнести нам в итоге крупные неприятности.

— Если не хотите аннулировать результат моей работы, вам придётся потерпеть ещё пять минут, — отозвался «светоч». И, понимая, что вряд ли такой ответ нас успокоит, пояснил: — В памяти ретранслятора скопилось слишком много ненужной нам информации. И поскольку сортируется она не здесь, а в Центре, мне приходится делать это самому. Муторный процесс, но зато у меня есть для вас четыре новости: две плохие и две хорошие. Впрочем, плохие не настолько плохи, чтобы впадать в отчаяние, а хорошие достаточно хороши, чтобы вы угостили меня при случае выпивкой…

— Ты нашёл Динару? — поинтересовался заёрзавший в нетерпении Жорик. Ему не терпелось первым делом выведать самую актуальную для него новость, не важно, обрадует она его или нет.

— Ещё чуть-чуть, Георгий, и я определю координаты, откуда экспедиция Динары выходила в последний раз на связь со «Светочем», — обнадёжил сталкера доктор. — Пока же мне удалось добыть и расшифровать лишь тексты их сообщений. Они датированы вчерашним утром и весьма лаконичны, поэтому могу вам их процитировать. Первое: «Прошли примерно две трети предполагаемого маршрута. Навигационный буй оставили у «Смайликов». Сигнал по-прежнему стабильный. Судя по всему, разведданные насчёт «Лототрона» верные. Уточните, что делать с «Шестьдесят седьмым»?» Центр ответил на это следующее: «Продолжайте придерживаться плана. Если информация подтвердится, но с транспортировкой «Лототрона» возникнут проблемы, используйте в качестве транспортного контейнера «Шестьдесят седьмого». Возвращение его на базу в ином качестве нецелесообразно».

— Смайлики, лототрон, контейнеры! Блин!… А ну-ка переведи эту абракадабру на нормальный язык! — потребовал Чёрный Джордж.

— Само собой разумеется, Георгий, — не стал препираться Свистунов. — «Смайликами» у нас называют два расположенных по соседству микрорайона в Краснообске. Многоэтажки в них были выстроены кругами, в центре этих колец также имелись постройки. И сегодня, когда большинство из них разрушено, их останки напоминают на спутниковых снимках две огромные улыбающиеся рожицы. Отсюда и название. Но нас ведь не оно интересует, так? Упомянутые в сообщении объекты находятся на другом берегу Оби, в двенадцати километрах северо-западнее тамбура. О чём это говорит?

— Теперь мы знаем, куда нам идти! — смекнул сталкер.

— Ещё нет, но с минуты на минуту будем знать почти наверняка, — поправил его Тиберий. — Для верного расчёта мне осталось выяснить лишь координаты второго навигационного буя и всё. Того, который знаменует собой две трети пройденного экспедицией маршрута и где состоялся последний сеанс её связи с Центром. Отмерив недостающее расстояние с поправкой на отклонение курса группы, мы и определим, где расположена искомая ею одна из редчайших ловушек Пятизонья — «Лототрон».

— Тот самый аномальный аллерген, который нужен тебе для разгадки моего феномена? — спросил я.

— Да-да-да! — закивал доктор и подчеркнул: — Это, как вы понимаете, была первая моя хорошая новость.

— Ты ещё говорил про какого-то «Шестьдесят седьмого», — напомнил ему Дюймовый. — Кто он такой, и почему «Светоч» хочет сделать из него контейнер?

— А это, господа, будет уже первая плохая новость, — помрачнел Тиберий. — «Шестьдесят седьмой»… Хм… Неужели для вас это такая непосильная задачка? А я-то думал, ты, Георгий, сразу сообразишь, что к чему.

— Но-но, «ботаник»! Опять нарываешься? — оскорбился Чёрный Джордж, но не агрессивно, а лишь для проформы. — Сам же меня в безмозглого зомби превратил, а теперь удивляешься, почему я туго соображаю! Вот двину сейчас тебе по морде, и тогда посмотрим, кто над кем насмехаться будет!

— Чистильщики повязали нас втроём и отправили всех по одному адресу. Ты вроде бы значился в отчётах Центра как «подопытный субъект номер шестьдесят шесть», — подсказал я напарнику. — Кого «толстолобики» занесли в свои списки под следующим номером, как думаешь?

— Вот сволочи! — выругался Жорик, прозрев и испугавшись одновременно. — И что они хотят сделать с Динарой? Убить?

— Бросить её в «Лототрон», если не удастся аккумулировать его энергию технологическим путём, — расшифровал Свистунов ту часть послания «Светоча», где шла речь об альтернативном способе транспортировки ловушки. — И это будет для Динары наилучшим вариантом, поверьте на слово. В противном случае, боюсь, от неё попросту избавятся как от ненужного свидетеля и обузы.

— А что произойдёт с ней в «Лототроне»? — спросил я.

— Ну… — Тиберий замялся. — По гипотезе этих идиотов, тогда Динара может заполучить семь алмазных отметин, таких же, как ваши. И затем доставить энергетические сгустки из Новосибирска в Центр. Хотя лично я в это не верю, поскольку в мою теорию такой вариант не вписывается. Всё-таки аллергическая реакция — явление индивидуальное. Когда вы, понюхав цветы, зачихаете и покроетесь сыпью, это ещё не значит, что вашего приятеля постигнет та же беда… Хотя нет, не самый удачный пример. Здесь больше подойдёт аналогия с боязнью воды: кто-то, не умея плавать, способен выбраться из реки, если его туда столкнуть, а кто-то — нет, сколько он ни барахтайся. Вам повезло — вы в своё время выплыли. А вот повезёт ли Арабеске — ещё неизвестно.

— Сколько у неё осталось в запасе времени до того, как это может случиться? — спросил я.

— Немного, — ответил доктор. — Но пока экспедиция тщательно не обследует ловушку, Динаре нечего бояться. Если они прибыли на место вчера, на данный час у них готовы лишь предварительные анализы. Сегодня эти идиоты их перепроверят, что также займёт у них весь день. И лишь вечером они окончательно решат, как быть с «Лототроном»…

— Значит, нам нужно любой ценой добраться туда до вечера! — сверкнув очами, закончил за доктора Чёрный Джордж. — Так что, чем раньше выйдем, тем быстрее догоним эту долбаную экспедицию!

— Погоди, дружище, не горячись, — осадил я напарника. — Нам до одних только «Смайликов» дюжину километров топать, и ещё неизвестно, сколько потом. Было бы на дворе лето, я бы дал тебе гарантию, что к вечеру мы преодолеем это расстояние. Однако сам видишь, что вокруг творится. Нам до вечера хотя бы через Обь перебраться и на левобережье выйти — и то будет большая удача. А ты говоришь, Динару догнать!…

— Господа, вы забыли про две оставшиеся новости! — напомнил Тиберий. — И одна из них — та, что хорошая, — вам определённо понравится! Наш отдел, который приглядывает за этим оборудованием, оставил здесь для своих кое-какую инструкцию. Так вот, если она не врёт, всего в паре сотен метров отсюда, под развалинами университетского бассейна есть тайник, где наши полевики спрятали свои служебные аэросани!

— Здорово! — прокомментировал я это обнадёживающее известие. — Ваши ребята и впрямь чертовски предусмотрительны. А какая плохая новость? В памятке нет кода, который открывает ворота гаража?

— Нет, всё это тут есть, — отмахнулся Свистунов. — Проблема в другом. Я — не полевой сотрудник и понятия не имею, как нужно управлять этими санями с турбиной. Поэтому провести вас к ним я могу, но вот всё остальное…

— Всё остальное я беру на себя! — воскликнул воодушевлённый Чёрный Джордж и хлопнул на радостях доктора по плечу, отчего тот едва не упал с корточек на спину. — Аэросани! Ха! Да я в детстве на них каждую зиму сотни километров накатывал! У моего папаши дача прямо на берегу водохранилища стояла, так у нас там какого только добра не водилось: и лодки, и водные велосипеды, и снегоходы, и аэросани! Только покажите, где вы их прячете, а я вас на этой хреновине в любой конец Новосибирска с ветерком прокачу! Так прокачу, что ваши полевики пригласят меня потом к себе инструктором по вождению. Будьте уверены: если и есть в Пятизонье настоящий гонщик на аэросанях, то это только Чёрный Джордж! Могу ручаться! Хотите поспорить?…

— Вот видишь! — заметил я Свистунову. — Ты зря беспокоишься. Или думал, в мою банду одних вертолётчиков записывают? Как бы не так — наш брат-ренегат на всё горазд!… Ладно, а теперь замолкните и не высовывайтесь — враг уже близко. И это не егеря. Чистильщики! Впрочем, непохоже, что они кого-то разыскивают. Техники полно, но бойцов в ней немного. Напоминает скорее комитет по встрече, который прислали к тамбуру с Пашинской военной базы… Ну, а кого эти парни прибыли встречать, сами догадаетесь. Вряд ли ещё какие-нибудь залётные армейцы кроме Грободела сунутся сегодня в эти проклятые сугробы…


Глава 6

Крыши НГУ хорошо просматривались с тамбурного кургана, и мы предпочли убраться отсюда до того, как моторизированный отряд чистильщиков встретил явившихся в Новосибирск гостей. Которые явно тоже захотят подключиться к ретранслятору и ознакомиться с содержимым его памяти. Где, разумеется, зафиксировано и наше прибытие в локацию, и последующее вмешательство Свистунова в работу этого полевого оборудования.

Стереть с накопителей эту информацию Тиберий не мог — не имел таких полномочий. Но замести наши следы ему на некоторое время всё же удалось. Завершив скачивание данных, он намеренно произвёл на пульте ретранслятора ряд некорректных операций. Настолько вредоносных, что тот сразу перекрыл Свистунову доступ к панели управления, задраил все свои пуленепробиваемые люки и, перейдя в аварийный режим, начал посылать в Центр сигналы тревоги.

— Что ж, теперь этому ящику точно не до нас и всего остального мира, — доложил нам злорадно посмеивающийся доктор, надевая ранец. — До тех пор, пока наши технари не разблокируют программную начинку и не выяснят, чем вызван сбой, Хрякову отсюда ни единого байта информации не выудить. Радуйтесь: теперь у нас с вами есть примерно двухчасовое окно, чтобы незаметно добраться до аэросаней и исчезнуть из этого района.

— Ты только смотри, чтобы после твоей диверсии замок на гараже не заблокировался, — не на шутку забеспокоился я. — А то с такой кодлой чистильщиков на хвосте мы на своих снегоступах и полукилометра не пробежим.

— Без моей диверсии мы даже с этой крыши не спустились бы, — польстил себе Тиберий, никогда не упускающий шанса подчеркнуть для нас свою полезность и незаменимость.

— Мы с неё и так ещё не спустились, — резонно возразил на это Жорик. Он в свою очередь пытался доказать и мне, и Свистунову, что последний в нашей команде — определённо лишний. Тем более что ещё совсем недавно Дюймовый был готов без раздумий оторвать Зелёному Шприцу его не в меру премудрую голову.

— Чёрный Джордж прав, — поддержал я напарника, глядя на подъезжающий к подножию кургана отряд военных. — Покамест эти ублюдки подносят Грободелу хлеб да соль и докладывают обстановку, нам нужно кровь из носу добежать до бассейна и затаиться.

— Затаиться? — переспросил доктор. — А я думал, что как только мы разживёмся техникой, то сию же минуту рванем отсюда на всех парусах.

— Рванем, — подтвердил я, — но не сразу, а чуть попозже. Хряков не будет дотошно прочесывать местность вокруг тамбура. Он знает, что мы не задержимся в этом опасном районе, и сразу же очертит радиус наших поисков порядка трёх-четырёх километров. Ретранслятор сломан, и по следам нас не вычислить — их здесь повсюду десятки, а то и сотни. А вот если мы прямо сейчас нарисуемся перед чистильщиками на своих аэросанях, они нас точно не проморгают. Так что пускай сначала разъедутся во все стороны, рассредоточатся на огромном пространстве, вспугнут десяток-другой биомехов, пару-тройку сталкерских банд… Короче, отвлекутся на какую-нибудь ерунду. И когда это произойдёт, нам будет куда проще под шумок проскочить мимо всей этой суеты к реке. Ну а по льду мы за считаные минуты покроем на аэросанях такое расстояние, какое нам пешком до завтра пришлось бы преодолевать…

Спустившись по снеговому наносу с крыши так, чтобы здание загораживало нас от чистильщиков, мы поспешили в указанном Тиберием направлении. Руины бассейна находились немного севернее. И, в отличие от университета, полностью утопали в сугробах, поэтому не привлекали к себе особого внимания. Встречающая полковника Хрякова делегация объехала их с запада, и мы, прячась за снежными барханами, пересекли накатанный ею след. Где-то под снегом продолжал рыскать упустивший нас Диггер, а возможно, не он один. И всё же я надеялся, что грохот снегоходов либо отпугнул червеобразных биомехов, либо, напротив, привлёк их к себе, но так или иначе увёл этих тварей от университета.

Очевидно, командование Пашинской базы получило приказ способствовать «Светочу» в нашей поимке с самого верха. Я понял это по количеству транспорта, какой новосибирские чистильщики выделили гостям из Крыма. Зная типичную психологию армейского начальства не понаслышке, я не сомневался: чёрта с два Грободел заставил бы так расщедриться местный генералитет без протекции генштаба Барьерной армии. Помимо дюжины обычных снегоходов «Маламут» и трёх больших аэросаней «Альбатрос» полковник также получил в своё распоряжение катер-амфибию на воздушной подушке «Ларга». Последний в условиях нынешнего Новосибирска мог перемещаться по суше ничуть не хуже, чем по воде. И хоть для езды по сильно пересечённой местности «Ларга» не подходила, она компенсировала этот свой недостаток завидной скоростью, которую развивала на ровных заснеженных пространствах. А их здесь также имелось предостаточно. Про замёрзшую Обь и говорить не приходилось. По речному льду эта амфибия и вовсе носилась, как по гоночному треку.

Серьёзные силы вышли поохотиться на нас, это факт. А чем же на данный момент располагали мы, кроме неудобных снегоступов, дробовика, пистолетов и гранат? Лишь небольшими грузовыми аэросанями «Кайра», которые, сами того не ведая, нам пожертвовали бывшие коллеги Тиберия. Эта видавшая виды, потрёпанная машина действительно дожидалась нас в схроне, оборудованном вблизи от НГУ полевиками Центра. И оборудованном, надо сказать, на совесть. По крайней мере, я до последнего момента сомневался, что нам удастся его отыскать, даже при наличии у Свистунова на сей счёт инструкции.

Его не смутило то, что руины бассейна погребены под снегом, который сегодня мог полностью завалить выезд из гаража. Доктор подошёл к подножию наноса, что образовался внутри лишённого крыши здания, потоптался немного в нерешительности, глядя на сугроб сквозь полупрозрачный дисплей «Доки», а затем вытянул руку и произвёл ею манипуляции, напоминающие введение кода на дверном замке.

Ага, понятно: гаражный замок (где бы он ни находился) поймал сигнал мини-компа сотрудника «Светоча» и отправил ему кодовый запрос, типа «свой-чужой». На другом аналогичном оборудовании — армейском или сталкерском — виртуальная клавиатура вообще не появилась бы. Но и впускать всех «светочей» без разбору автоматика схрона не намеревалась — иначе она открыла бы ворота безо всякого кода. А поскольку Свистунов его знал, то и вопросов у электронного привратника к нему больше не возникло.

В глубине снежной толщи что-то щелкнуло, послышался низкий гул, склон сугроба пришёл в движение и принялся медленно подниматься из наклонного положения в горизонтальное. А в метре от наших ног стала расширяться зловещая тёмная щель.

— Стой! — всполошившись, окликнул я Тиберия, когда понял, что здесь происходит. — Останови это! Срочно!

Успев приоткрыться всего ничего, проём прекратил увеличиваться. А прервавший этот процесс доктор обернулся и уставился на меня вопросительным взглядом.

— Не будем раньше времени ворошить снег, — пояснил я смысл своего приказа. После чего, указав на щель, отдал следующий: — А теперь живо все внутрь! И это… Тиберий… Раз у тебя есть «Дока», нам не помешает организовать наружное наблюдение.

— Один момент, сейчас всё сделаем, — понимающе кивнул Свистунов. Затем извлёк из миникомпа маленький, величиной с горошину шарик и, размахнувшись, зашвырнул его на вершину кручи. Снег в месте его падения сразу зашевелился так, будто Тиберий вспугнул прячущуюся там крысу. Но это, естественно, была не она, а всё тот же шарик. Или, если быть точным — миниатюрный видеозонд. Упав на снег, он сразу же трансформировался в рабочий вид и, развернув лапки-манипуляторы, начал обустраивать себе позицию для слежения за округой.

Как вы наверняка догадались, щель, в которую мы пролезли, образовалась, когда приоткрылись ворота засыпанного снегом схрона. Сам он представлял собой хорошо замаскированный контейнер с поднимающейся вверх боковой крышкой. Свободного места в нём не оказалось — все его внутреннее пространство занимала «Кайра». Поэтому, проникнув в щель и включив фонари, мы сразу же забрались в аэросани и там разместились. После чего доктор, не мешкая, опустил за нами контейнерный люк, снежный покров на котором мы вроде бы не потревожили. Вот почему полевики Центра выбрали именно такой гараж для своего транспорта. Открывайся выезд из схрона иначе, ни о какой его маскировке не было бы и речи.

Следующие два часа мы провели в холоде и мраке, глядя на дисплей свистуновского мини-компа. Дабы держать нас в курсе событий, Тиберий отцепил «Доку» от повязки и превратил в проектор, направив его луч на гаражную стену. Видеозонд исправно транслировал всё, что происходило снаружи, ведя панорамный обзор и послушно нацеливая свою камеру туда, куда приказывал оператор.

Большую часть времени она была нацелена на околачивающихся неподалеку от нас чистильщиков. Сам момент прибытия крымских гостей мы проморгали. Трансляция началась, когда они уже оклемались от телепортации и спускались с кургана навстречу выстроившейся у его подножия технике. Педантичный «Дока» насчитал на склоне холма шестьдесят четыре человека. Плюс восемнадцать местных: водителей и членов их экипажей. В сумме — мотострелковая рота.

Немало. Хотя и не сказать, чтобы много. Грободел мог бы выделить на нашу поимку гораздо больше людей. Однако не выделил. Но не потому, что Алмазный Мангуст вдруг перестал быть для «Светоча» важной потерей. Как раз наоборот. Задействуй Хряков в этой операции все подвластные ему силы, в Новосибирске живо смекнули бы, что Центр потерял здесь нечто сверхсекретное и ценное, и не упустили бы возможность самим отыскать пропажу. А отыскав, придержали бы её у себя на правах хозяев. До выяснения каких-нибудь надуманных или стихийно возникших обстоятельств. После чего запросто могло случиться так, что я опять сбегу, только на сей раз ни меня, ни моих следов уже никто никогда не сыщет. Равно как и тех добрых самаритян в погонах, кто поможет мне в бегстве на тот свет за алмазное вознаграждение. А «Светочу» останется лишь кусать локти да искать виноватых. Которые, несомненно, найдутся, но что толку, если лейтенант Хомяков на тот момент уже станет историей…

«Светоч» и его высокие покровители предвидели все вероятные осложнения и потому подстраховались. Не поднимая громкой тревоги, они лишь попросили новосибирцев оказать им транспортную поддержку, без вовлечения в охоту здешнего армейского контингента. Наверняка в официальном запросе Центра было указано, что он ловит какого-нибудь дезертира — очередного прельщённого сталкерской свободой беглого солдата. Или даже офицера, поскольку в облаве принимает участие сам полковник Хряков. Вполне распространённая, не вызывающая подозрений ситуация. И вполне подходящее количество отряженных на это дело бойцов. Так по крайней мере должны были думать местные чистильщики, явно не горящие желанием бегать по сугробам и ловить чужих дезертиров.

Спустившись с кургана, Хряков выслушал доклад командира присланного ему в подмогу моторизированного подразделения, потом построил своих бойцов и водителей-новосибирцев и провёл с ними пятиминутный брифинг. Распределив обязанности и рассадив часть личного состава на двуместные снегоходы и десятиместные аэросани, полковник разослал все «Маламуты» и «Альбатросы» прочесывать отведённые им сектора поиска. Сам же с прочими солдатами погрузился на катер, но никуда не отправился, а остался у тамбура, развернув на «Ларге» мобильный командный пункт.

Грободел ждал. Мы — тоже. Только он сидел в тёплой рубке и попивал кофе, а нам пришлось достать из ранцев одеяла и закутаться в них, поскольку железная утроба гаража мало чем отличалась от холодильной камеры. Но, памятуя о том, каким изуверствам подвергал меня ещё вчера «Светоч», пенять на такой холод мне было даже как-то неприлично. Можно было, конечно, не сидеть сиднем, а встать и для сугреву попрыгать, поприседать, помахать руками… Но одна лишь мысль об этом вызвала жуткие воспоминания о «согревающей» крымской беготне, и желание заниматься физзарядкой вмиг улетучилось.

Что бы я сейчас с превеликим удовольствием сделал, так это выпил. И моя мечта была вполне осуществима: в наших ранцевых пайках имелись фляжки с коньяком. Но время расслабляться ещё не настало, и потому мне пришлось решительно подавить в себе и этот позыв. Оставалось лишь поплотнее завернуться в одеяло и поглядывать на монитор «Доки», поскольку больше глядеть в этом тёмном железном гробу было не на что.

Плюхнувшись в кресло пилота, Жорик включил зажигание и проверил аккумуляторы. Бортовая электроника аэросаней функционировала исправно. Выпавшая нам пауза позволила Дюймовому хорошенько изучить панель управления и запомнить, где что на ней находится. Остроносая, обтекаемая «Кайра» имела в длину около шести метров, а в ширину — порядка двух. Что, по словам напарника, слегка превышало габариты тех аэросаней, на которых он прежде катался. Но, как заверил нас Чёрный Джордж, принципиального отличия в управлении прогулочными и грузовыми аэросанями (помимо четырёх пассажиров, «Кайра» могла взять на борт полтонны груза) он не нашёл, хотя предназначение некоторых сенсоров и рычагов осталось для него загадкой.

Холод и тревожное ожидание не сумели, однако, перебороть другие ощущения, которые также накатили на меня во время этого затишья. Сказалась усталость и нервное перенапряжение, что изводили мой организм вот уже сутки кряду. И вскоре после недолгого зевания и клевания носом я задремал. И проспал бы как минимум до вечера, если бы не следящий за монитором Тиберий. Он растолкал меня сразу, как только обстановка снаружи начала меняться.

Первое, что я увидел на дисплее, продрав глаза, был отчаливающий от кургана катер Грободела. Что согнало его с места, неясно. Видимо, как я и предсказывал, разбежавшиеся по округе гончие псы полковника принялись натыкаться на мелкие сталкерские группы и выгонять их из убежищ. Видеозонд наблюдал за отправившейся на восток «Ларгой», пока она не скрылась за сугробами. После чего ещё некоторое время мы отслеживали её путь по облакам снежной пыли, которую амфибия на воздушной подушке вздымала вверх в огромных количествах.

— Ну что? — нетерпеливо спросил кутающийся в одеяло Свистунов, когда клубы снега на горизонте наконец-то улеглись. — Теперь-то, надеюсь, пора?

— Пора, — согласился я. И, сбросив своё одеяло, обратился к Дюймовому, который также успел задремать, но проснулся сам, без посторонней помощи: — Давай, Чёрный Джордж, заводи драндулет! Если ты и впрямь такой крутой аэросанщик, как говоришь, значит, будем сегодня ужинать на площади Маркса. Так, как ты и мечтал!…

Ах да, забыл уточнить: благодаря стараниям доктора в эту минуту на его карте уже были отмечены окончательные координаты нашей цели. Не абсолютно точные, но такие, по которым разыскать экспедицию Динары будет многократно проще. Находилась она на самой вышеупомянутой площади или поблизости от неё, неважно. Чтобы обнаружить отряд чистильщиков на территории в полтора-два квадратных километра — именно такой район поиска обозначил для нас Тиберий, — много ума не нужно. Эти ребята, подобно рыцарям Ордена Священного Узла, тоже не привыкли таиться и бегать закоулками. А тем более, если они пришли в эти края проводить серьёзные научные исследования.

Упомянув о площади Карла Маркса, я назвал Жорику не конкретную цель, а лишь путеводный ориентир. От него до тамбура было примерно двадцать километров по прямой. Но по кратчайшему пути туда не пройдёшь, а тем паче не проедешь. Так что в действительности наш маршрут получался в полтора-два раза длиннее. И почти три четверти его, согласно моему плану, пролегали по замёрзшему руслу Оби. Получался солидный крюк, но на льду наша «Кайра» могла развить максимальную скорость и в итоге очутиться на месте на порядок быстрее, чем переберись мы сразу на левый берег и двигайся по следам Динары.

Однако от бассейна НГУ до реки ещё нужно было добраться. Что являлось для нас рискованной задачей и без рыскающих поблизости патрулей Грободела.

Теперь Свистунов открыл ворота гаража на всю их ширь. А пока крышка люка поднималась, Дюймовый запустил двигатель и, понемногу увеличивая обороты турбины, начал его прогревать.

Использование в современных аэросанях столь же современных реактивных двигателей (само собой, с заниженным уровнем мощности в сравнении с лёгкими летательными аппаратами, где применялись аналогичные турбины) позволило сделать этот вид транспорта более тяжёлым и грузоподъёмным. И, как следствие этого, более устойчивым и управляемым. Прибавьте к этому усовершенствованную подвеску, гарпунную лебёдку, кучу других технических наворотов, и вы увидите, что нынешние «Кайры» и «Альбатросы» похожи на аэросани полувековой давности не больше, чем сегодняшние автомобили — на своих собратьев того же временного периода.

Единственное, что смущало меня перед предстоящей поездкой, — это, как шутил мой дедушка, «прокладка между рулем и сиденьем». То есть наш бравый, рвущийся в бой пилот. Нет, я, конечно, верил, что Жорику доводилось водить аэросани — это стало понятно ещё до того, как он выгнал их из гаража на снежные просторы. Уверенность, с какой напарник знакомился с панелью и рычагами управления «Кайры», красноречиво свидетельствовала: он имеет представление о том, что делает. И всё равно, на душе у меня было неспокойно. Инстинкты подсказывали мне: что-то здесь не так, а своим инстинктам в Пятизонье я привык доверять.

Молодой и нетерпеливый Чёрный Джордж стремился изо всех сил спасти свою ненаглядную Арабеску. Благородный порыв, спору нет. И нам действительно стоило поторопиться. Вот только спешка — она ведь тоже бывает разной. Можно спешить осмотрительно и с умом, а можно, как гласит народная мудрость, и людей смешить. И ладно, если бы только смешить. В сегодняшней нашей спешке альтернативой смеху станут наши переломанные конечности и свёрнутые шеи.

Однако делать нечего — другого водителя аэросаней среди нас не нашлось. И едва выезд из гаража открылся, Дюймовый, взявшись за рычаги, довёл обороты турбины до нужных и стронул «Кайру» с места. Получилось довольно резковато, но я не стал высказывать ему на сей счёт претензии. Дело простительное: непривычная техника, долгое отсутствие практики и всё такое…

Впрочем, без претензий не обошлось, и терпение моё иссякло ещё до того, как наши глаза привыкли к яркому свету.

Появление на нём без солнцезащитных очков могло вызвать снежную слепоту, а после двухчасового пребывания в темноте смотреть на искрящиеся на солнце сугробы было и вовсе невыносимо. Мы и не смотрели, а надели имеющиеся в ранцах тёмные очки сразу, как только расселись по местам и приготовились к выезду. И Жорик их надел наравне со всеми. Однако, не проехав и полусотни метров, он всё равно врезался в торчащий из-под снега обломок стены.

«Дрянные очки — ни хрена в них не видно!» — именно так оправдался Чёрный Джордж, когда мы стали костерить его за неуклюжесть. Ещё бы нам не возмутиться, если мне и Тиберию пришлось выбираться из кузова и вручную отталкивать «Кайру» от препятствия, поскольку у неё, как и у всей подобной техники, отсутствовал задний ход!

Последующая четверть часа, в течение которой мы искали кратчайший путь к реке, дала окончательно понять: мои инстинкты меня не подвели. Как часто на самом деле Чёрный Джордж катался на аэросанях в прошлом, я не знал. Но даже если его стаж пилотирования ими превосходил мой стаж вертолётчика, дальше базовых навыков мастерство Дюймового не развилось. Пока он приспособился к приёмистости двигателя и научился чувствовать его на различных оборотах, со всех нас семь потов сошло. И от волнения, и от физического напряжения, поскольку толкать тяжёлые сани всякий раз, когда Жорик налетал на очередное препятствие, было трудоёмкой работой.

Отрадно, хоть его рвение спасти Арабеску не затмило ему инстинкт самосохранения. Поняв, что у него не выходит с ходу взять норовистую «Кайру» за рога, напарник волей-неволей поумерил и свой норов. Это понизило скорость нашего передвижения, зато сделало его относительно равномерным, без прежних сумасшедших рывков и последующих налётов на встречные обломки.

Короче говоря, плавного старта не получилось. Впрочем, всё могло сложиться и хуже. Перевернись мы или провались в глубокую расщелину, и на этом наше путешествие «с ветерком» тут же завершилось бы. Но помятый о камни нос «Кайры» — пока единственное её повреждение, — не мог заставить нас сойти с дистанции.

— Вот так и газуй, гонщик хренов! — утерев со лба пот, наказал я горе-водителю, когда он наконец-то сумел обогнуть несколько препятствий подряд. Покамест они являли собой лишь обычные руины и снежные наносы. По здешним меркам — мелочь, они не шли ни в какое сравнение с той внушительной преградой, навстречу которой мы сейчас двигались.

Это был высокий и длинный вал, протянувшийся прямой линией с севера на юг, насколько хватало наших глаз. Объехать его не представлялось возможным. Но перемахнуть через вал, набрав скорость, было в принципе реально. Его склоны выглядели для этого достаточно ровными и пологими. Разве только по другую его сторону нас ожидает какой-нибудь неприятный сюрприз, но тут уж как повезёт. Оно ведь и в мирной жизни так: пока не завернёшь за угол незнакомого дома, никогда не узнаешь, что ты там обнаружишь и понравится ли тебе твоя находка.

Снежный вал вырос над проходящей здесь железнодорожной насыпью. Постоянные подвижки земной коры давно разорвали её во множестве мест и лишили прежней прямоты. Но снегопады и бураны замели все бреши и складки, отчего эта искусственная возвышенность выглядела сегодня, пожалуй, ещё ровнее, чем до Катастрофы. Помимо того, что нам был невидим противоположный склон насыпи, впереди нас ждала ещё одна неизбежная проблема. До этого мы двигались между сугробами, располагающимися на открытом пространстве грядами, подобно пустынным барханам или океанским волнам. Это сужало поле нашего зрения, зато скрывало нас от глаз тех, кто за нами охотился. Взобравшись же на вершину вала, мы на некоторое время становились видны как на ладони. Беря во внимание уйму ищущих нас чистильщиков, вероятность того, что в этот момент все они будут смотреть в другую сторону, была невелика.

Однако делать нечего, и обозленный нашими упрёками Чёрный Джордж, сосредоточенно прикусив губу, повёл «Кайру» на штурм этой преграды.

Мы торопились как могли. А вдруг и впрямь повезёт перемахнуть через неё незамеченными? К тому же за те секунды, что аэросани находились на вершине вала, нам нужно ещё успеть окинуть взглядом окрестности и найти удобный съезд к реке.

Вот где, по идее, Жорику следовало воскрешать в памяти свои водительские навыки! Между правым берегом Оби и железной дорогой простиралось пустынное белое поле шириной около трёх километров. Говорят, до Катастрофы в этом прибрежном районе располагалась дачная территория, ныне покоящаяся под многометровой толщей снега. На юге она упиралась в монументальную стену плотины ГЭС. На севере, у излучины — там, где Обь поворачивала на северо-восток, — этот фрагмент пустоши терял свою девственную белизну и приобретал обычный для сегодняшнего Новосибирска вид. То есть покрывался торчащими там и сям, будто чёрные угри, верхушками руин и уцелевших зданий. Кое-где поле пересекали следы биомехов и снегоходов. Последние, надо полагать, были оставлены совсем недавно «Маламутами» и «Альбатросами» чистильщиков. Куда они отсюда разъехались, неизвестно. Но, похоже, Грободела, расширяющего зону поиска, этот участок берега больше не интересовал.

Или, может быть, Хряков лишь хотел, чтобы я так думал, а сам рассадил солдат за снежными дюнами и ждёт не дождётся, когда мы перевалим через насыпь?…

Проклятая паранойя! Только бы сегодня ты оказалась не права!

Пригодное для съезда на реку место виднелось чуть севернее — там, где в Обь впадала идущая от плотинных шлюзов обводная протока. Она также перемёрзла и была совершенно не видна под сугробами. Но образовавшаяся в её устье впадина позволяла скатиться на заснеженный лёд реки по ровной, пологой горке. Примерно на таких легоньких спусках начинающие горнолыжники постигают азы слалома. Так что и нашему незадачливому водителю преодолеть этот уклон, теоретически, по силам.

Мало-мальски приноровившийся к строптивой технике Дюймовый сбросил обороты турбины перед тем, как мы выскочили на вершину вала. Поэтому наш прыжок нельзя было назвать ни кинематографичным, ни вообще сколько-либо эффектным. Так, лёгкий подскок, проверивший амортизацию старенькой «Кайры» без экстремальных нагрузок. Прямо по нашему курсу торчала из снега покорёженная железная опора, но Жорик, не поддавая газу, ловко объехал её, и спустя пару мгновений мы очутились у подножия восточного склона насыпи.

Засёк нас кто-нибудь или нет, неведомо, но сами мы никого не обнаружили. Я лишь определил местонахождение устья протоки, и то лишь потому, что оно заметно прогибало ровную на остальном протяжении береговую линию. А Чёрному Джорджу и Свистунову было сейчас и вовсе не до наблюдений. Первый следил, чтобы мы не перевернулись. А второй, судорожно вцепившись в ремень безопасности, вытаращился, не моргая, вперёд и вообще не вертел головой по сторонам.

Скрываться между сугробами было уже нельзя. Теперь их гряды шли поперёк нашего курса, так что пришлось пересекать их одну за одной, как до этого мы пересекли насыпь. Задача Дюймового сразу усложнилась. Но он быстро уловил, в переводе на язык алгебры, алгоритм езды по синусоиде. Добавляя и убавляя обороты двигателя, Жорик разгонял «Кайру» на спусках, после чего сбрасывал газ, лихо взлетал по инерции на вершину следующей гряды, переваливал через неё и вновь шёл на разгон.

Всё это сильно напоминало катание на русских горках, разве что в нашем аттракционе отсутствовали мёртвые петли и крутые виражи. Поэтому, несмотря на опасность, Жорик опять не смог сдержать эмоции и принялся улюлюкать. И опять никто его не поддержал. Но если я не сделал это из-за нежелания выглядеть дураком, то Тиберий — по более прозаической причине.

Доктору вообще не было в эту минуту ни до кого дела. Ослабив ремень безопасности, он перегнулся через борт и блевал, давая понять, что подобная качка для лабораторного затворника — это уже чересчур. Однако я не стал проявлять к нему жалость и приказывать пилоту придержать коней. Тоже по вполне прозаической причине. Затормозить для нас сейчас означало утратить жизненно важную инерцию. А без неё разогнать аэросани перпендикулярно такой крупной «тёрке» было бы очень трудно. Для этого Дюймовому пришлось бы проделать уйму лишних манёвров и затратить на них отнюдь не лишнее для нас время.

Я не испытывал от нашей скачки восторг, но что-то ностальгическое, из давно забытых детских ощущений во мне всё-таки пробудилось. И, едва возникнув, тут же опять исчезло, а моё внимание вмиг переключилось обратно на суровую действительность.

Поводом тому послужил летящий к нам с севера объект. Небольшой — меньше стандартного авиабота, — но хорошо заметный на фоне ясного полуденного неба. Судя по ровному полёту объекта, это был не биомех типа гарпии — те, когда замечают людей, ведут себя в воздухе довольно нервозно, — а беспилотный армейский разведчик. И траектория, по которой он следовал, не вызывала сомнений в том, что объективы его камер уже нацелены на нашу скачущую по сугробам «Кайру».

Мелкий, но востроглазый летун наблюдал у неё на борту не трёх, а лишь двух человек — яркое солнце над нами по-прежнему одаривало меня невидимостью. Это, конечно, не имело для нас никакого значения. Если разведчик передаёт сигнал на катер Грободела, полковник легко опознает всех членов нашей банды. Но если авиабот принадлежит не ему, а взлетел с местной базы для иных целей, был шанс, что новосибирцы не обратят на нас внимания. Два человека в армейских комбезах, движущиеся на аэросанях военно-научного Центра… Что здесь подозрительного? Тем более что в локации уже несколько дней работает экспедиционная группа «Светоча», а сегодня в придачу к ней ещё целая прорва крымских гостей заявилась…

Авиабот — лёгкий одномоторный аппарат, — прошёл над нами на бреющем полёте. Но — вот зараза! — не отправился затем по своим делам, а заложил крутой вираж и пошёл на разворот. Это уже нехорошо. Для тех, кого чистильщики ни в чём не подозревают, мы вызываем у них слишком пристальное любопытство. Похоже, дело дрянь. Даже если разведчик изначально вёл охоту не за нами, а совершал плановое патрулирование, полковник мог оперативно запросить у него все данные. А дабы окончательно убедиться в том, что под солнцезащитными очками скрываются лица беглецов, Грободелу оставалось лишь проследить с воздуха, откуда начинается тянущаяся за аэросанями колея. Она компрометировала нас так, что никакие маскировочные ухищрения нам уже не помогут.

Да и чёрт с ними, со всеми ухищрениями. До Оби оставалось всего ничего — минута-другая езды. Ну а на реке мы разовьём такую скорость, о какой на усеянном препятствиями берегу не могли и мечтать. И пока разъехавшаяся по округе команда Хрякова вновь соберётся и пустится за нами в погоню, нас и след простынет.

Я говорю о заметании следов вовсе не в фигуральном смысле. С юга — со стороны Обского моря, — на локацию надвигался тяжёлый снеговой фронт. Полз он медленно. Гораздо медленнее стремительных, как лавины, керченских штормовых фронтов. Но одного лишь взгляда на него хватало, чтобы убедиться: такую тучу не под силу развеять даже ураганному ветру.

Судя по окружающим нас сугробам, этой зимой свирепые снегопады были в Новосибирске обыденным явлением и по-настоящему удивляли, наверное, лишь залётных гостей. Причём удивляли не только своей дивной красотой. Помимо наших следов непогода грозила замести множество других, которые мы использовали в качестве ориентиров. Вдобавок у нас не было на примете ни одного укрытия. Конечно, падающий с небес снег не мог пробить нам головы и вызвать у нас переохлаждение, как керченские грады и ливни. И тем не менее мне не хотелось пережидать грядущую напасть под открытым небом.

Авиабот отвязался от нас, когда мы съезжали с берега на речной лёд. Кто бы ни отслеживал с воздуха наше перемещение, теперь он мог запросто вычислить дальнейший маршрут «Кайры» и без видеонаблюдения. Вверх по течению нам путь заказан — там ГЭС, которую наверняка контролируют либо чистильщики, либо егеря Ковчега. Обь тоже так легко не пересечёшь. Проходящая по центру русла гряда торосов, о которой я уже упоминал, не позволяла перебраться через неё на аэросанях. Само собой, что где-то она непременно заканчивалась или же в ней появлялся просвет. Но на всём обозримом участке реки вздыбившийся лёд стоял плотной стеной. После съезда с берега дорога у нас оставалась одна — вниз по руслу. И — на самой высокой скорости. Сегодня наша птица-удача летала очень быстро, и поймать её иным способом было бы попросту нереально.

Набирать разгон на спуске незачем, и мы просто скатились с горки, как на обычных санях. Снежный покров на льду не был идеально ровным, как могло показаться издали или с высоты. Он представлял собой череду белых дюн, но не таких высоких, как сугробы на берегу. Надумай мы идти по замёрзшему руслу на снегоступах, это не составило бы для нас большого труда. Даже самые крупные дюны обладали пологими склонами, на них, не запыхавшись, взошёл бы и старик.

Теперь наше пространство для манёвров ограничивалось правым речным берегом и торосной грядой. Расстояние между ними, если прикинуть на глазок, составляло около четырёхсот метров. Завидев эти просторы, Жорик, казалось бы, должен был вновь заулюлюкать от радости, поддать турбине жару и доказать наконец всему Пятизонью, кто здесь настоящий король скорости. Ан нет! Вместо этого Дюймовый вывел «Кайру» на лёд, после чего остановил её и в нерешительности поинтересовался:

— Так и должно было случиться, да, Геннадий Валерьич? Или мы где-то здорово облажались?

И, вытянув руку, указал на виднеющиеся вдалеке объекты: два мелких и один крупный. Первые были отдалены от второго и друг от друга примерно на полкилометра, но все вместе они двигались с одинаковой скоростью. Правда, двигались не навстречу нам, а от нас, постепенно удаляясь вниз по течению Оби.

Два «Маламута» и «Альбатрос»… Не маловато ли для слежения за такой обширной территорией? Нет, пожалуй. Чистильщиков на реке столько, сколько нужно. Вся она отлично просматривалась на огромное расстояние, и пара патрулей на снегоходах могла контролировать чуть ли не четверть всего очерченного Хряковым поискового периметра. А усиливающая патрули ударная группа на аэросанях была готова оперативно прибыть в помощь дозорным, стоило тем только поднять тревогу.

— Ничего неожиданного, Жорик, — ответил я, ободряюще похлопав по плечу растерявшегося напарника. — Рано или поздно это должно было случиться, так что всё пока идёт по плану. А теперь давай, раскочегаривай тарантас! Прятаться бесполезно. Нас уже засекли с воздуха, и скоро здесь появится сам Грободел.

С земли нас также обнаружили довольно быстро. Да и как чистильщики могли не заметить выскочившую на лёд «Кайру», если мы в свою очередь видели их невооружённым глазом? Этого могло бы и не случиться, скатись мы с берега, когда «Маламуты» и «Альбатрос» скрылись бы от нас за речной излучиной. Но кто ж знал!… И теперь, набирая скорость, мы обречённо взирали на то, как охотники разворачиваются и начинают подтягиваться друг к другу, дабы выдвинуться нам на перехват не поодиночке, а организованной группой.

И всё же нет, эти сволочи были не настолько глупы, как мне вначале показалось. Завидев, что мы не рванули на попятную, а, напротив, разгоняемся и идём с ними на сближение, чистильщики тут же отказались от своего первоначального плана. Они не помчались нам навстречу, а, собравшись вместе и развернувшись бортами, выстроились у нас на пути. Не с целью организации заслона — для этого их было катастрофически мало. Таким построением они подавали нам недвусмысленный сигнал, приказывая сбросить скорость и остановиться.

Окажись на нашем месте не желающие ссориться с военными какие-нибудь сталкеры, именно так они и поступили бы. На борту и на кожухе турбины «Альбатроса» отчётливо виднелись опознавательные знаки Барьерной армии. Иных доводов для того, чтобы мы беспрекословно подчинились этому приказу, чистильщикам предъявлять не требовалось. В Зоне хватало сил, которые осмеливались диктовать этому миру свои правила, но представителями официального Закона здесь всегда были и оставались военные. И, действуя им наперекор, мы попирали уже не местечковые устои, а совершали полновесное уголовное преступление.

Хотя о чём это я разглагольствую? Мне ли переживать по столь пустяковому для меня поводу, как нарушение законов, неважно, будь они официальными или писаными на воде вилами? Это вон Тиберию ещё не поздно одуматься и вновь стать законопослушным гражданином — кто знает, авось да помилуют. А нам с Чёрным Джорджем терять уже нечего. Спасибо, сполна хлебнули за минувшие месяцы армейского милосердия.

Но Свистунов не дрогнул и не взмолился о том, чтобы мы отпустили его восвояси. Похвальное самообладание для жреца науки. Проблевавшись, он снова накрепко пристегнул себя к креслу и теперь сидел ни жив ни мёртв, таращась на приближающихся чистильщиков. Казалось, доктор вот-вот ударится в крик, однако что-то его от этого удерживало. Наверное, он, как и я, тоже не сомневался, что враги додумаются отъехать в сторону. Идти на такую крайность, как таран, им совершенно не было нужды. У этих охотников имелись в запасе другие средства для задержания преступников.

«Кайра» в эти минуты вела себя, словно скачущая по саванне резвая газель. Мощности её турбины хватало, чтобы легко, без натуги катиться вдоль по замёрзшему руслу, не обращая внимания на усеивающие его пологие снежные дюны. В какой-то мере они нам даже помогали. Благодаря им аэросани двигались не по прямой, а периодически рыскали то вправо, то влево, не позволяя противнику взять нас на мушку.

— Пригнись, пока башку не отстрелили! — крикнул я Тиберию. — А лучше ляг на пол! Техника у нас, конечно, не военная, но корпус у неё крепкий.

Дважды приказывать не пришлось. В стычке с Диггерами Свистунов уже продемонстрировал нам, что инстинкт самосохранения у него развит хорошо. По крайней мере, убегать и прятаться доктор мог без посторонней помощи. Вот и сейчас, стоило лишь мне заикнуться про опасность, как он вмиг вышел из ступора и вскоре уже лежал ничком в проходе между сиденьями. Не самое удобное место, чтобы наслаждаться проносящимися мимо пейзажами, но оно вполне пригодно, чтобы избежать проносящихся мимо нас пуль.

Нам с Жориком было в этом плане проще. Борта «Кайры» уступали по крепости бортам «Альбатроса», но её ветровой щиток был сделан из того же пуленепробиваемого материала, что и стёкла армейских бронемашин. Обтекаемый, как щитки гоночных байков, он полностью закрывал собой места водителя и штурмана, в кресле коего я расположился. Тиберия как пассажира эта конструкция защищала лишь от встречного ветра. Иными словами, от самого меньшего из наших сегодняшних зол. Вот почему и пришлось доктору принимать дополнительные меры по спасению своей шкуры. Не такой дорогостоящей шкуры, как моя, но с учётом возлагаемых мной на Свистунова надежд тоже достаточно ценной…


Глава 7

Далее всё происходило так, как и прогнозировалось. Заметив, что мы мчимся вперёд, не снижая скорости, охотники выпустили по «Кайре» несколько прицельных очередей. Но из-за разделяющего нас расстояния лишь считаные пули зацепили вскользь нашу обшивку. После чего чистильщики прекратили огонь и поспешно расформировали строй, уступая нам дорогу.

Однако «Маламуты» и «Альбатрос» не просто разъехались в стороны, готовясь обстрелять жертву, когда та пронесётся мимо. Нет, эти хитрецы развернулись и, встав на параллельные нашему курсы, начали дружно набирать разгон. И вовсе не за тем, чтобы от нас убежать, как вам могло бы вдруг показаться со стороны. Несмотря на то что враг двигался впереди нас, фактически это он сейчас за нами гнался. И не мы в итоге его настигли, а он — нас.

Приблизившись к чистильщикам, мы очутились в незавидном положении, обнаружив, что едем с ними на одинаковой скорости. Теперь мы были не просто скачущей газелью, а газелью, обложенной стаей гепардов. И они взялись немедленно подбираться к нам с боков, лишая шанса увильнуть в сторону. Справа на нас готовился наброситься вожак этой стаи, а слева скалили зубы остальные, мелкие, но не менее кровожадные её члены.

Такой заведомо проигрышный вариант погони нас категорически не устраивал. Стоит лишь преследователям чуть приотстать, и мы окажемся на линии кинжального огня. Который будет произведён по нам с короткой дистанции и под таким углом, что мы уже не спрячемся от пуль за пуленепробиваемым щитком.

Коварные чистильщики нас теснили и почти переиграли. И длина этого «почти» составляла около полусотни метров. Именно столько оставалось проехать «Кайре», после чего мы и охотники окажемся на одной линии…

— Куда теперь-то, Геннадий Валерьич! — осведомился Жорик, испуганно глядя то на «Альбатрос», то на приближающиеся к нам с другого фланга «Маламуты».

— Куда-куда!… — процедил я, суматошно выискивая в тактике врага уязвимое место. И, не придумав ничего путного, выпалил единственное, что пришло мне на ум: — Вон туда! — И, указав на корму «Альбатроса», уточнил: — Живо пристраивайся ему в хвост! А потом держись за ним и не отставай!

Затея выглядела безумной, но на деле могла сработать. И пока мы не поравнялись с чистильщиками, провернуть этот фортель нам не составляло труда. Армейские аэросани крупнее и неповоротливее «Кайры», но наши скорости примерно одинаковы. Двигаясь в двадцати-тридцати метрах позади самого крупного противника, мы находились в мёртвой зоне для его стрелков. Отчего те уже не могли накрыть нас шквальным бортовым залпом.

Это хорошо.

Однако, спасаясь таким манёвром от их пуль, мы подвергали себя другой напасти, попадая прямо под удар реактивной струи, вырывавшейся из турбины «Альбатроса». И это…

…Тоже хорошо!

Оставляемая им в кильватере снежная туча служила нам превосходной маскировочной завесой. В условиях нулевой видимости бортовой компьютер «Кайры» тут же превратил лобовое стекло в навигационный дисплей. На нём схематически отображались все важные для нас объекты, расстояние до них, их размеры и скорость. Дюймовый управлял аэросанями по приборам так же, как наш недавний заложник — лейтенант Чуйский — вёл вертолёт сквозь непогоду к Щёлкинскому тамбуру. И не важно, что задача Жорика была не в пример проще. С поправкой на профессионализм нашего пилота, ему тоже приходилось сейчас выкладываться по полной.

Вдобавок ему помогала в работе… сама вражеская турбина, от струи которой нас надёжно заслонял ветровой щиток. По усилению или ослаблению этой струи становилось понятно, ускоряется враг или замедляет ход. В последнем случае расстояние между нами начинало сразу сокращаться, о чём свидетельствовали и отметки на дисплее. Манипулируя рычагами, Чёрный Джордж тут же подстраивался под вражескую скорость, стараясь удерживать оптимальную дистанцию. Не слишком большую, чтобы оставаться под прикрытием снежного выброса, но и не слишком короткую, чтобы мы имели необходимое пространство для манёвра.

Подобно тому, как сто лет назад подводные лодки прятались порой под килями ищущих их вражеских кораблей, так и мы укрылись от неминуемой гибели в кильватере «Альбатроса». Шутка удалась. Неясно было, правда, к чему всё это в итоге приведёт, но сделать себя лёгкой мишенью мы не позволили. Попытки стряхнуть нас с хвоста петлянием из стороны в сторону успеха не возымели. Дюймовый бдительно следил за отметками на дисплее и реагировал на любое их изменение. Резкая же остановка или крутой поворот, какими чистильщики также могли ответить на наше нахальство, привели бы к тому, что мы попросту обогнали бы охотников. И, пока те вновь набрали бы скорость, мы ушли бы от них в большой отрыв.

Что ни говори, а играть в догонялки на таких скоростях сродни высокому искусству. Секундное промедление или один неверный манёвр — и преследователь превращается в преследуемого. Или погоня вмиг сходит на нет. Или, как в нашем случае, вообще ни черта не разберёшь, кто от кого бежит, а кто кого догоняет.

Но кое-какие игровые принципы и у нас оставались незыблемыми. Например, количественный перевес фигур на поле, дающий нашему противнику тактическое преимущество. Несмотря на наш отчаянный, но в целом удачный ход, мы отвоевали инициативу, ухватив за хвост вожака стаи. Однако прочие её члены всё ещё усердно норовили вцепиться нам в бок. А если повезёт, то и в горло.

Со стороны мчащихся слева от нас «Маламутов» продолжали раздаваться выстрелы. Стрелки на пассажирских сиденьях снегоходов видели нас за снежной пеленой смутно, и потому большинство их пуль летело мимо. Мы видели «Маламуты» лишь на дисплее, как два движущихся друг за другом силуэта. Но дальномер показывал, что с каждой секундой они неумолимо к нам приближались.

Водители снегоходов не рискнут подъехать к «Кайре» вплотную. Им, в отличие от нас, в этом снежном хаосе придётся несладко, да и мощности их движков не хватит, чтобы бороться с реактивным потоком воздуха. Всё, на что способны сейчас мотострелки, это подойти к нам на максимально доступное расстояние и попробовать повредить нашу турбину из подствольных гранатомётов. А таковые у них наверняка имелись — как-никак, Зона, и без ручной артиллерии здесь много не навоюешь.

Позволить чистильщикам остановить нас таким образом я не намеревался. Поэтому, отодвинув штурманское сиденье назад, но не высовываясь из-за щитка, я взял «Ультимар» и стал высматривать сквозь мельтешение снега приближающиеся «Маламуты». Лучше было бы, конечно, взять у Чёрного Джорджа гранаты, но как поразить ими цель при таком встречном ветре? Тут даже из подствольника пришлось бы стрелять с большим упреждением. И именно поэтому я поспешно поменял в дробовике картечь на тяжёлые пули.

Согласно отметкам на дисплее, сейчас снегоходы двигались всего в полутора десятках метров от нас и больше не приближались. Эх, жаль, нельзя совместить «Ультимар» с нашим бортовым компьютером и стрелять, целясь в преследователей через навигационную систему. Ну, да чёрт с ней! Пять лет до этого воевал с врагами по старинке, без боевых и тактических имплантов, и сегодня как-нибудь справлюсь.

Уловив сквозь снежную пелену смутные силуэты «Маламутов», я высунул карабин из-за щитка, опёрся стволом для пущей устойчивости о борт и, сделав приблизительную поправку на ветер, выпустил по противнику две пули. А затем, не убирая оружия, сверился с монитором.

Обе отметки-силуэта как двигались, так и продолжали движение. Ни одна из них не отклонилась в сторону и не замедлила ход. Единственный достигнутый мной результат: ударившие по нам ответные очереди. Всё ясно. Я промахнулся, но грохот моих выстрелов и свист пуль чистильщики расслышали. И огрызнулись в ответ, добавив нам на левом борту вмятин и снова проверив прочность нашего ветрового щитка.

Что ж, увеличим прицельную поправку, сместив ствол «Ультимара» градусов на десять против ветра. Теперь должно быть в самый раз. «Маламуты» держат между собой безопасный интервал, но на дисплее они выглядят как единая крупная цель. И если я не попаду в неё со второй попытки, то, честное слово, даже не знаю, по какой тогда физике мне рассчитывать баллистику этого долбаного ружья!

Что-то более увесистое, чем обычная пуля, со свистом пронеслось у нас над головами. Затем звук повторился, а спустя ещё пару секунд позади нас сверкнули две вспышки и дуплетом громыхнули взрывы.

Как и ожидалось, враг пустил в ход подствольные гранатомёты. Но он столкнулся с той же проблемой, что и я. Или нет — с ещё большей проблемой. Гранаты летели медленнее пуль, отчего траектория их полёта сильнее зависела от ветра. А турбину, в которую целились мотострелки, окутывала снежная пыль, что также влияло на их меткость.

Я знал: они не станут стрелять из гранатомётов по кузову «Кайры». Взорвать Мангуста было для «Светоча» всё равно что взорвать Большую императорскую корону. За каждый потерянный при моей поимке алмаз с Грободела снимут шкуру, и его вымуштрованные бойцы тоже это понимают. А вот продырявить меня пулями, посечь гранатными осколками или слегка поджарить лазером — это они с превеликой радостью, в любое время дня и ночи. Хотя я-то чем лучше? И мне не чужды эти маленькие человеческие слабости — пострелять в заклятых врагов, тем паче, когда они сами лезут под мои пули.

Внеся нужный прицельный корректив, я расстрелял в мотострелков три оставшихся в магазине «Ультимара» патрона и немедля приступил к перезарядке. Не забыв, само собой, глянуть на монитор и проконтролировать, как на этот раз я угадал с наводкой.

А ведь и впрямь угадал! Отметки на дисплее разъединились, причём одна из них начала замедлять ход и удаляться. Я присмотрелся получше: нет, её контур не изменился, а значит, из седла «Маламута» никто не вылетел. Возможно, моя пуля — или даже пули, — повредили снегоход, возможно, шибанули водителя по доспехам и оглушили его, но вряд ли он сбросил скорость по какой-то иной причине. «Замешкался — значит безнадёжно отстал», — таков, как вы помните, был принцип этой погони.

Да, скучновато рассказывать о перестрелке, которая, как и наша езда, ведётся вслепую, по приборам. А вот участникам этого боя было не до скуки. Особенно после того, как вожак охотничьёй стаи рассвирепел и решил наконец выдернуть свой хвост из нашей пасти.

Я собрался было открыть огонь по второму «Маламуту», но не успел сделать и выстрела, как вдруг снегоход, не снижая скорости, начал резко отдаляться от нас. «Не к добру!» — мысленно заключил я, глянув на показания дальномера. Как знал: в следующий же миг справа и слева от нас раздались сразу три или четыре взрыва.

— Что за хрень?! — вскричал Жорик, едва не выпустив из рук рычаги управления. Взрывы прогремели практически у нас под колесами… пардон — лыжами, и напарнику стоило немалых усилий удержать аэросани на курсе. — Что это за, мать её!…

Его голос потонул в следующей череде из пяти или шести таких же разрывов. На ветровом щитке «Кайры» появилось несколько трещин, а саму её встряхнуло и швырнуло из стороны в сторону так, что она едва не перевернулась. Теперь Дюймовый вцепился в рычаги, словно юный Геракл — в тех змей, которых подбросили ему в колыбель и которых он, выплюнув соску, отважно придушил. Разве что будущий античный герой при этом, если верить мифам, молчал, а Жорик матерился без умолку так, что порой перекрикивал даже рёв турбин.

— Расшвыривают позади себя гранаты! — разгадал я новую вражескую тактику. — Хотят повредить нам шасси! И ведь повредят, гады, как пить дать!

— Если и дальше так бросать будут, то да — скоро раздербанят нам лыжи к едрёне фене! — согласился Чёрный Джордж и спросил: — И что теперь? Уходим вправо?

— Дерьмовая мысль. Чистильщики только и ждут, когда мы пойдём на обгон и сунемся под их бортовой залп, — отверг я его предложение. — Один-два стрелка — ещё куда ни шло. Но дюжина — это уже плохо.

— Тогда придётся отстать, — выдвинул новое предложение водитель. — Может, здесь поблизости в ледяной стене есть проход? Не через всю же локацию она тянется!

Следующие несколько взрывов подвергли «Кайру» ещё одной суровой встряске. Но был у неё и положительный побочный эффект. Подбросив аэросани и нас вместе с ними, взрывы перетасовали колоду моих хаотичных мыслей и выбросили оттуда довольно любопытную карту. Удачную или нет, трудно сказать. Но за неимением у меня иных козырей, я немедля швырнул на стол тот, который подкинула мне сейчас Фортуна.

— Наша лебёдка фурычит? — поинтересовался я у Жорика, скептически глядя на помятый им о камни нос «Кайры».

— Кажется, да, — неуверенно ответил пилот. И, наморщив лоб, попытался разгадать мой замысел. — А на кой чёрт нам к этим тварям на буксир цепляться? Вы что, решили сдаться?

— Не сдаться, дурень, — уточнил я. — И не на буксир. Ладно, отставить вопросы! Включай лебёдку, а куда цепляться, я тебе покажу!…

Отсек, в котором находилась наша аварийная лебёдка, был оборудован у «Кайры» на носу, аккурат под измятой обшивкой. Но конструкторы аэросаней предусмотрели, чтобы при аварии доступ к их стратегическим узлам и механизмам не был блокирован. И как только Чёрный Джордж нажал на панели управления нужный сенсор, покорёженная крышка лебёдочного отсека сразу соскочила с шарниров и отлетела в сторону.

Под крышкой обнаружилась маленькая импульсная пушечка с торчащим у неё из дула раскладным гарпуном. Мощности её явно хватало на то, чтобы пробить насквозь дюймовую сталь, толстое дерево или глыбу льда. После чего гарпунный крюк раскрывался, цеплялся за опору, и лебёдка по пристёгнутому к нему тросу вытягивала аэросани из той западни, в какую они угодили.

В данный момент меня волновала не пробивная мощь гарпуна, а его точность и дальнобойность. И то, чтобы его не успели повредить гранатные осколки. Поэтому, как только Дюймовый активировал лебёдку, я приказал ему навести возникшее на дисплее перекрестье прицела на сопло вражеской турбины и стрелять по готовности. Что Жорик и проделал, прежде чем вокруг нас опять загрохотали взрывы.

Вернее, загрохотали они не рядом с нами, а уже позади. За миг до этого «Кайра» скакнула вперёд столь резко, что нас с Дюймовым вжало в спинки сидений чуть ли не до хруста в ребрах, а Тиберий прокатился на животе через весь кузов аж до грузового отсека. Оранжевая вспышка разогнала летящую нам навстречу снежную муть, за рывком последовал короткий, душераздирающий скрежет, и часть носового обтекателя «Кайры» оторвалась, словно начисто срезанная ударом гигантской сабли. А из пламени в нас шибанул град разномастных стальных обломков, которые добавили нашему ветровому щитку трещин, а обшивке — вмятин.

Вонзившийся в крыльчатку турбины лебёдочный якорь рванул прицепленный к нему трос, и тот, лопнув, разрубил нам носовой обтекатель. И заодно придал этим рывком «Кайре» дополнительное ускорение. Что же натворил гарпун вкупе с оборванным тросом внутри турбины, и так понятно. Чтобы вывести из строя работающий на огромных оборотах высокоточный механизм, не нужно ни много ума, ни запредельных усилий…

— Право руля! — гаркнул я напарнику, смекнув, что моё злодейство удалось. Однако из-за него мы ненароком очутились в опасной близости от вспыхнувшего и разваливающегося на части «Альбатроса». — Вправо, чёрт тебя подери!…

Не было разницы, с какого борта обгонять аэросани чистильщиков. Из двух возможных команд я выбрал ту, в которой наличествовало больше резких, рычащих звуков. И которая вследствие этого могла быть лучше расслышана и понята водителем. Если, конечно, он полностью не оглох.

Нет, не оглох. Съежившийся от страха Жорик разобрал в грохоте мой приказ, хоть это было не так-то просто, и налёг на рычаги. Но ничего с нами не происходило. Прямо по курсу всё так же полыхало, искрило, лязгало и мельтешило, а мы продолжали балансировать на краю этого смерча, готового вот-вот втянуть нас в свой огнедышащий зев. Дюймовый с перекошенным от напряжения лицом пытался увести «Кайру» в сторону, но тщетно. Управление отказало. Гранаты чистильщиков сделали своё грязное дело. Всё кончено. Через секунду-другую «Альбатрос» развалится на ходу, и мы на полной скорости протараним его горящие обломки!…

Извините. Не берите в голову. Иногда я, сам того не желая, тоже могу впасть в преждевременную панику. И чем дальше, тем чаще со мной подобное происходит. Что ни говори, а сдают понемногу нервишки, как бы усердно я тут перед вами ни храбрился…

Всё с нашей «Кайрой» было в порядке. По крайней мере пока. Просто манёвр уклонения отнял у нас чуть больше времени, чем я рассчитывал, только и всего.

Мир вокруг нас прояснился так внезапно, будто всё это время мы скрывались под грязной полиэтиленовой плёнкой, и сейчас её сорвало с нас ураганным порывом ветра. Мы продержались в реактивной струе «Альбатроса» минуты три-четыре, не больше. Но когда Кайра вынырнула наконец из снежной круговерти и вновь очутилась на солнечном свете, мне чудилось, что я не видел его как минимум час.

Справа от нас протянулся речной берег. Выросший на его кромке за зиму снеговой нанос напоминал застывшую прибойную волну — да что там: настоящее цунами! — высотой в дюжину метров. Очень впечатляюще. Особенно учитывая то, что мы ехали совсем неподалеку от этого нависшего над рекой порождения ветров и снегопадов. Однако творившееся по левую руку от нас впечатляло больше. И не только впечатляло, но и радовало, ведь это мы, и никто другой, учинили сие безобразие…

«Альбатрос» вовсе не разорвало на части, как показалось мне с перепугу в снежной пелене. У него даже турбину не разорвало, хотя повреждения она получила серьёзные и вряд ли подлежала восстановлению. Разлетевшиеся куда попало обломки и горящее топливо причинили нашим преследователям немало бед и разрушений. Чистильщики — те, которым повезло не погибнуть, — ища спасения, прыгали за борт «Альбатроса». Прыгали без оглядки, даже несмотря на то, что он продолжал мчаться по инерции вперёд с огромной скоростью.

А что бы вы выбрали на их месте: переломать руки-ноги или сгореть заживо? Они не оставили нам выбора — мы в отместку не оставили выбора им. Справедливо? По мне — очень даже…

Обогнав и оставив позади объятый пламенем «Альбатрос», мы с облегчением обнаружили, что чистильщики на «Маламутах» прекратили погоню и бросились спасать выпрыгнувших из горящих аэросаней товарищей. Весьма благородно! Просто молодцы! Не бросили пострадавших в аварии ради каких-то жалких трёх сотен миллионов баксов. Я бы на их месте вряд ли устоял перед таким искушением…

Ну а пока судьба предоставила нам кратковременную передышку, нелишне будет сбавить темп и изучить впередилежащий путь.

За время, что мы отбивались от охотников, «Кайра» домчалась до излучины Оби. Далее её русло меняло направление с северо-восточного на северо-западное. То есть поворачивало влево примерно на девяносто градусов. Треть нашего предполагаемого маршрута осталась позади. Не исключено, что нам даже удалось вырваться из зоны охоты на нас. Несмотря на яростные нападки врага, повредить наш транспорт ему не удалось. Так по крайней мере заверил меня Жорик, добавив, правда, что кое-какие трудности с управлением всё же появились. Оно стало не таким отзывчивым, как раньше — очевидно, взрывы погнули одну или несколько рулевых тяг. Но если мы не будем делать слишком резких манёвров, то ничего страшного — можно ездить и так.

Вот только как оградить себя в будущем от резких манёвров? На этот вопрос ни Дюймовый, ни я, ни Свистунов ответа не знали.

Погоня и встряска сказались на и без того плохом самочувствии доктора не лучшим образом. Однако ему удалось подняться на ноги и доковылять до сиденья без посторонней помощи, хотя я и опасался, как бы он случайно не перекувыркнулся через борт. Вид у Тиберия был такой жалкий и болезненный, что находись он сейчас не здесь, а за Барьером, в метро или трамвае, ему наверняка бросились бы уступать места даже старики и беременные женщины.

Снеговая туча — эта свинцовая плита, способная, казалось, придавить собой полмира, — неумолимо надвигалась. Она настолько контрастировала с ясным, безоблачным небом, которое радовало нас с самого утра, что при каждом взгляде на неё у меня по коже пробегали мурашки. Во мне боролись два непримиримых чувства: жгучее любопытство и инстинкт самосохранения. Первое вызывало желание непременно увидеть стихию, которая бесчинствует нынешней зимой в Новосибирске, второе — не угодить под удар этой стихии. За волнением моря лучше всего наблюдать с берега, а за непогодой — из-под надёжной крыши. Да и что вообще такое — это любопытство? Обычная блажь. Крайне неуместная в сложившихся обстоятельствах. И как много она доставит мне удовольствия, когда небо завалит нас снегом по самые уши?

Обь за излучиной тянулась ровно и просматривалась вплоть до самого Барьера. Торчащие над снежными дюнами уцелевшие мосты выглядели неестественно низкими — такими, какими они всегда казались в половодье. Один из них — наполовину разрушенный Коммунальный, — являл собой рубеж, у которого наш речной вояж должен был завершиться. Этот мост и площадь Маркса соединял проспект — кратчайший путь, каким мы могли достичь нашей цели. Получится ли у нас прокатиться по левобережью так же, как по Оби, неизвестно — всё выяснится лишь на месте. Но, в любом случае, от моста до площади уже рукой подать — пара километров, которые мы при необходимости пройдём и на снегоступах. Лишь бы только непогода не затянулась надолго.

Ещё одна хорошая новость: за излучиной торосы переставали тянуться сплошной линией, превращаясь в неравномерный пунктир. И чем дальше, тем промежутки между ледяными глыбами становились всё больше и больше. А где-то за Коммунальным мостом их гряда, вероятно, вовсе сходила на нет. Или же опять вставала глухой стеной — и такое не исключалось; рассмотреть это отсюда нельзя. Но так или иначе, теперь перегнать аэросани на другой берег Оби будет значительно проще.

Всё вроде бы складывалось относительно неплохо: цель с каждой минутой приближалась, преследователи безнадёжно отстали, снегопад грозил разразиться лишь через четверть часа, оставшийся отрезок речного маршрута не выглядел опасным… Одно настораживало — вздымающиеся на правом берегу и перемещающиеся параллельно реке клубы снежной пыли. Прибрежные наносы — те, что напоминали застывшее цунами, — загораживали обзор, не позволяя рассмотреть, что там творился. И ежу понятно, что ничего хорошего, но всё равно узнать это было бы нелишне. Ибо причина, породившая движущийся вихрь, могла вскоре очутиться на речном льду. Где нас от этой угрозы уже ничто не загораживало и не защищало.

Я велел Дюймовому держаться поближе к берегу, надеясь, что возле наносов «Кайра», за которой также вилась снежная пыль, будет не так заметна. К сожалению, проку от моей предосторожности не оказалось. Тот, кто будоражил снег на правобережье, уже знал о нашем близком присутствии. Знал и во весь дух спешил нам на перехват. Да не один, а со своими ретивыми соратниками…

Наша встреча с Грободелом и его отрядом (не всем, а тем, какой он успел собрать по дороге) состоялась в месте впадения в Обь речки со странным названием Иня. Как и на обводной протоке ГЭС, снежный покров в устье Ини также образовывал пологий спуск в Обское русло. И когда из этой низины нам наперерез выехали чистильщики, случилось это…

…Нет, не как гром среди ясного неба. Всё-таки к их появлению мы были готовы. Скорее отряд Хрякова походил на рой ос, что вылетел из гнезда, мимо которого мы пытались проскочить незаметно, но, несмотря на все наши старания, всё равно его растревожили. Единственное, что нам теперь оставалось — это бежать очертя голову куда глаза глядят, пока осы не расчухали, кто потревожил их покой.

Шесть или семь «Маламутов» и ещё один «Альбатрос» сопровождали хряковскую «Ларгу» нестройным эскортом. Очутившись на льду, вся их разномастная свора тут же, не останавливаясь, ринулась через реку. Чистильщики стремились перегородить как можно большее пространство до того, как мы достигнем устья Ини, и опередили нас примерно на полкилометра.

Кто бы мог подумать, что Грободел объявится здесь так оперативно! Завидев охотников, Тиберий изобразил страдальческую гримасу и без напоминаний снова улёгся в проход между сиденьями. А я помянул недобрым словом полковничью мать и, указав Жорику на ближайший просвет в торосах, велел сворачивать в том направлении.

Чистильщики живо смекнули, в какую дыру мы намерены ускользнуть, и бросились нам навстречу. Все, кроме «Альбатроса» и «Ларги». Для них эта брешь была слишком узкой; мы и сами могли протиснуться туда, едва не задевая её края лыжами. Вражеским аэросаням и катеру предстояло поискать себе другой проход ниже по течению реки. Так они и поступили, поскольку Хряков видел: мы проскочим через торосы раньше его мотострелков, которые явно не успеют нас перехватить.

По нам вновь был открыт автоматный огонь, но растрескавшийся ветровой щиток и искорёженный нос «Кайры» выдержали и этот обстрел. Повредить пулями нашу турбину было возможно только сзади, так как её заборное отверстие направлено вверх. Однако, прежде чем Чёрный Джордж развернёт машину кормой к чистильщикам, я намеревался обменяться с ними кое-какими любезностями.

Даже достигни «Маламуты» бреши раньше нас, они не стали бы преграждать нам путь. Гораздо более тяжёлая, чем любой из снегоходов, «Кайра» смела бы их с дороги, словно шар для боулинга — кегли. Обстреляв её на подходе, преследователи собрались проскочить через торосы сразу за нами, но я имел на сей счёт своё, отличное от вражеского мнение.

Взяв у Жорика гранату, я дождался, когда он загонит аэросани в просвет, и, пока мы переезжали с правого края замёрзшего русла на левый, снял с гранаты предохранитель и забросил её в трещину между глыбами льда. Они пронеслись от нас на расстоянии вытянутой руки, и враги не обратили внимания на мою коварную выходку. Это точно, ведь иначе вряд ли они последовали бы за «Кайрой» в заминированный мною проём.

Трудно сказать, отчего именно погиб авангард мотострелков: сгорел в плазменном выбросе или сварился заживо в паровом облаке, которое тот породил. Саму вспышку я не видел. Едва мы отъехали от гряды, а первые «Маламуты» сунулись в брешь, как оттуда с яростным шипением ударил в небо мощный фонтан кипятка и пара. Помимо этого торосы по обеим сторонам просвета начали трескаться и обваливаться, воздвигая над погибшими в кипящем котле жертвами ледяной курган.

До нас докатилась волна горячего и влажного воздуха — прямо как из дверей парилки пахнуло! Но мы уже стремительно набирали скорость, и радоваться теплу пришлось недолго. Равно как и любоваться рукотворным гейзером, тщась определить сквозь паровую завесу, как сильно мы потрепали мотострелков. Те из них, что уцелели, остались за завалом, зато «Ларга» и не отстающий от неё «Альбатрос» уже достигли следующего, более широкого просвета и собирались перемахнуть на нашу сторону русла.

Провернуть с катером на воздушной подушке тот же фокус, каким мы отделались от «Альбатроса», было невозможно. Палуба «Ларги» полностью закрыта, а её пулемёты, лёгкие орудия и ракетная установка позволяют вести круговой обстрел, не оставляя нападающему на катер противнику ни одного шанса. Так что пока «Ларга» вписывается на малом ходу в брешь между торосами, нам нужно выжимать газ до отказа и уходить в отрыв.

Получится или нет? Проверим. Одно известно точно: теперь рассвирепевший Грободел от нас точно не отвяжется.

Солнце померкло — наползший фронт непогоды закрыл собой всю южную треть неба. Но нам был виден лишь передний край этой исполинской свинцовой плиты. Всё остальное скрывалось за непроглядной стеной падающего… нет, хуже — низвергающегося из тучи снега. Эта чудовищная вертикальная лавина ещё не достигла ГЭС, но уже вовсю заваливала застывшую гладь Обского моря. Вторая — безоблачная — часть небосклона резала глаз своей неестественной яркостью и чистотой. Но смотреть на неё в эти минуты было столь же абсурдно, как стоять на океанском берегу и любоваться закатом, не замечая надвигающегося на берег цунами.

Впрочем, нам и за этим белым «цунами» было совершенно некогда наблюдать. Несмотря на его грандиозность, я, оглядываясь назад, видел первым делом преследующие нас «Ларгу» и «Альбатрос». И только потом мимоходом замечал грандиозный зловещий фон, на котором они маячили. Замечал и вновь переключал внимание на нашу первостепенную угрозу.

А оглядываться приходилось часто. Позволив нам оторваться от них, чистильщики на катере открыли по «Кайре» огонь из бортовых орудий и пулемётов. Её обшивка была способна выдержать попадание 30-миллиметровых снарядов и 12,7-миллиметровых пуль, лишь когда они врезались в нас по касательной траектории. Так было, пока мы усиленно виляли перед преследователями задницей… то есть кормой. Враг не оставлял попыток попасть нам в двигатель и довольно часто задевал вскользь кожух турбины или её стойки. И лишь благодаря нашим безостановочным прыжкам и петлянию бортстрелкам Хрякова не удавалось поймать «Кайру» на прицел.

На «Ларге» также имелись ракеты, чья система термонаведения могла бы настроить их на реактивный выброс нашей турбины, и тогда мы точно не отвертелись бы от «плазменного привета» чистильщиков. Причина, которая удерживала их от применения ракет, была проста, и я о ней уже упоминал. Да, моя дорогостоящая шкура — моё тяжкое проклятие! — притягивала к себе уйму неприятностей. Но иногда — как, например, сейчас, — она оберегала меня и моих спутников от нанесения по нам ракетно-бомбовых ударов. Не сказать, чтобы меня это здорово утешало, но тем не менее.

А вот что не утешало, то это скорость «Ларги», которую она, как и мы, развила до предела. Принцип передвижения катера на воздушной подушке отличался от аэросанного и больше подходил для нынешних новосибирских просторов. В отличие от «Кайры», «Ларга» шла по снежным дюнам плавно и ровно — так, как двигалась бы она по спокойному морю. И, как следствие этого, планомерно настигала жертву. Крупный, мощный и уверенный в себе хищник — не чета тем «гепардам», какие охотились на нас до этого. Боднуть такого в бок у нашей «газели» уже не выйдет. Вмиг отлетит в сторону не только с обломанными рогами, но и со свёрнутой шеей. И запутать Грободела, сигая от него туда-сюда через торосную гряду, больше не получится. Разрывы в ней становились всё шире и шире, а сама гряда теперь представляла собой отдельно торчащие ледяные глыбы. Огибать их «Ларга» могла, даже не притормаживая, в режиме слалома.

Чем больше сокращалась между нами дистанция, тем выше становилась вероятность удачного выстрела, которым полковник Хряков мог переломить ход погони в свою пользу. Мы цеплялись за любую возможность заслониться от пуль и снарядов, что взрывали вокруг нас снег и громыхали по кузову. Завидев прямо по курсу невысокую покатую возвышенность, в очертаниях которой угадывался один из погребённых под снегом Обских островов, я тут же решил использовать её в качестве заслона. Вытянувшаяся вдоль по течению почти на километр, она располагалась левее торосов и разделяла эту половину реки ещё на два коридора.

С какой стороны огибать высоту, особой разницы не было. Оба проезда выглядели одинаково широкими и беспрепятственными. Но, поскольку я планировал хотя бы ненадолго отвязаться от чистильщиков, то и выбирал с умом, указав Дюймовому на путь между островом и торосами.

А чуть погодя, когда «Ларга» и приотставший от неё «Альбатрос» повернули следом за нами, Жорик получил от меня другое, более неожиданное наставление.

— А теперь перепрыгни эту горку! — приказал я, ткнув пальцем в склон огибаемой нами возвышенности. — Давай! Прямо сейчас!

«Перепрыгни» — это, конечно, звучало слишком по-гусарски. Но взятого нами разгона вполне хватило, чтобы перемахнуть через островок, как до этого мы переехали железнодорожную насыпь. Стремительный взлёт, короткая задержка на вершине — переломный момент! — а затем — ускоряющийся спуск и наполняющая тело невиданная лёгкость!…

Поэтичные ощущения… Если при этом не обращать внимание на ведущийся по нам огонь и вновь скрутившую Тиберия рвоту, чьи звуки были ненамного приятнее мерзкого чирканья пуль по бортам «Кайры».

Впрочем, чирканье сразу же прекратилось, едва мы очутились по другую сторону высоты. Повторить наш трюк чистильщики не могли. Для катера на воздушной подушке эта преграда была непроходимой. Грободелу оставалось лишь продолжать движение вдоль островка в надежде перехватить нас на его дальнем конце. А также приказать пилоту «Альбатроса» развернуться и блокировать «Кайре» путь к отступлению. На случай, если нам вдруг взбредёт в голову пуститься наутёк в обратном направлении.

В иной ситуации я именно так и поступил бы. Это была бы рискованная тактика, но овчинка стоила выделки. Ерунда, что в тех краях, откуда мы прибыли, кишели отбившиеся от погони охотники и подтянувшиеся к реке остатки полковничьей армии. К моменту, когда «Ларга» опять настигла бы нас, начался бы снегопад. А под его прикрытием мы, запудрив врагам мозги, вновь легли бы на прежний курс и добрались бы до Коммунального моста. Если, разумеется, сами бы при этом не заблудились или не налетели бы сослепу на торосы.

Но я не стал играть с Хряковым в «кошки-мышки», уповая на грядущую непогоду. Потому что в этом вдруг отпала всякая необходимость. Едва «Кайра» съехала с островка обратно на лёд, как перед нами открылась удивительная картина. Такая, от которой я ощутил себя натуральным Моисеем, когда он, преследуемый египтянами, очутился на побережье Красного моря.

Разве что с нами всё было с точностью до наоборот. Не обские воды расступились у нас на пути, а снеговые наносы, что возвышались вдоль берегов сплошной стеной, неожиданно явили нам чудо в виде широкого просвета. Это был не просто удобный выезд на нужное нам левобережье. Просвет являл собой начало спускающегося к реке глубокого лога с таким плоским и ровным дном, будто кто специально накатал и утрамбовал его к нашему появлению.

Лог этот мы разглядели лишь сейчас. Он протянулся перпендикулярно реке и стал заметен только тогда, когда мы с ним фактически поравнялись. Кто проторил в многометровой толще снега такую дорогу — биомехи, егеря Хистера или военные, — гадать было некогда. Главное, она стрелой уходила в глубь левобережья и, по всем предпосылкам, обещала вывести нас прямиком к развалинам областной больницы. А оттуда до площади Маркса оставалось всего ничего — почти вдвое меньше, чем от Коммунального моста.

Ну как тут, скажите на милость, не воскликнуть «Аллилуйя!». И не убедиться в том, что Всевышний простил мне испорченный Священный Грааль, который мы с Жориком отыскали полгода назад и который, угодив в мои руки, лишился всей своей чудотворной силы…

— Что теперь, Геннадий Валерьич? — обратился ко мне Дюймовый, заёрзав от нетерпения при виде открывшегося нам выхода.

— Вперёд, Неуловимый Джордж! — провозгласил я и простёр длань в спасительном направлении. — Давай, вывози нас отсюда! Грешно упускать удачу, пока масть прёт!

— Да не вопрос! Было бы сказано! — откликнулся напарник, обрадованный тем, что ход наших мыслей полностью совпал. И сей же миг взялся за дело, в котором он, попрактиковавшись, и впрямь начал демонстрировать заметные успехи.

Ширина промежутка между островом и левым берегом была аккурат такой, чтобы перед выездом на него «Кайра» успела взять необходимый разбег. Уклон лога становился крутым лишь где-то возле самой больницы. Остальная часть этого пути пролегала по бывшему прибрежному парку, плавно идя на подъём сообразно естественному рельефу местности. Единственный минус: «Ларга» и «Альбатрос» тоже могли рвануть вслед за нами. Что они наверняка и предпримут, как только обогнут остров. Но когда это произойдёт, мы уже оторвёмся от них на довольно приличное расстояние. А если повезёт, то и вовсе доберёмся до противоположного конца этой загадочной трассы.

Разогнавшаяся «Кайра» въехала в лог и заскользила по его дну, как по автобану. Красотища! Прыгая по сугробам и снежным дюнам, о такой дороге можно было только мечтать. Да что там — мы об этом даже не мечтали, а тут вдруг такая удача сама привалила!

И всё же полученные нашими аэросанями повреждения давали о себе знать. Дисплей на ветровом щитке вдруг хаотично замерцал и начал выводить какие-то совершенно абсурдные данные. Бортовой компьютер будто взбесился. Если верить ежесекундно меняющимся показаниям датчиков, мы то взлетали на околоземную орбиту, то проваливались под землю в раскаленную магму, то метались из стороны в сторону между Тибетом и Землей Франца-Иосифа, а также взад-вперёд от Балтийского моря до Японии.

Глюк нашего компьютера был вдвойне забавен, принимая во внимание идеально укатанную поверхность, по которой мы сейчас ехали. В смысле, пока забавен, ибо в непогоду поломка навигатора полностью застопорит наше продвижение. Впрочем, я рассчитывал, что к началу снегопада мы отыщем себе какое-нибудь логово. Или, на худой конец, укромный уголок, где можно будет затаиться, не опасаясь, что в снежной мгле кто-нибудь на нас наткнётся.

Куда большее неудобство нам причинял не отказавший радар, а перепад давления, давший о себе знать резкой заложенностью в ушах. Мы катились вверх по пологому склону, но при этом чувствовали себя будто во взлетающем самолёте. Что было крайне нетипично. Но опять-таки не слишком удивительно. Скорее всего, виной тому была перемена погоды, что чувствовалось особенно остро при подъёме в гору. Иных объяснений данному явлению я не находил.

Но если с выходом из строя компьютера и скачками атмосферного давления всё было в принципе ясно, то поведение Хрякова действительно повергло меня в недоумение.

Я ошибся в прогнозе: чистильщики добрались до нашей магистрали гораздо раньше, чем ожидалось. Мы не отмахали и половину пути, когда «Ларга» и «Альбатрос» подкатили к его началу и…

Остановились!

Я не поверил своим глазам — это не укладывалось ни в какие рамки. Рвани Грободел вслед за нами, и через пару-тройку минут мы растеряем всё преимущество, какое у него отвоевали. К тому же подстрелить нас на узкой дороге значительно легче, чем когда мы метались и прыгали по снежным дюнам.

Точно! Ублюдки затем и остановились, чтобы получше прицелиться! В этом жёлобе мы для них — будто движущаяся мишень в тире. Надо лишь занять хорошую, устойчивую позицию, поймать нас на мушку, взять нужное упреждение и спустить курок. А потом бац!… ну, или в крайнем случае бац! бац! бац! — и приз за меткую стрельбу у Хрякова в кармане!

Вот только никаких: «бац!», позади нас не раздаётся. Пулемёты и орудия «Ларги» направлены на нас, но ни одна очередь не ударила нам вслед. И как вы объясните такую странность? Тоже спишете её на грядущую непогоду? Что ж, валяйте, если вы, в отличие от меня, и впрямь видите в этом логическую взаимосвязь.

А впрочем, забудьте. Не нужно ничего объяснять. Разгадка этой тайны не заставила себя ждать и свалилась на нас как снег на голову, спустя считаные секунды… Или нет — ещё неожиданнее! Всё-таки падения снега на наши головы мы давно ожидали. А вот о том, какую ошибку допустили, свернув на берег, узнали лишь сейчас. И то с чужой подсказки, поскольку своим умом мы с Жориком до такой разгадки вряд ли дошли бы.

— О, нет! — вскричал лежащий на полу Свистунов, после чего уселся на колени так резко, будто обнаружил под собой скорпиона. — Идиоты! Что вы наделали?! Назад! Быстро назад! Возможно, ещё не поздно!…

Тиберий смотрел вытаращенными от ужаса глазами не на нас, а на дисплей «Доки». Что конкретно там было отображено, мы не видели. Но по количеству мерцающих на экране красных всполохов становилось понятно, что мини-комп доктора сигнализирует ему о какой-то тревоге.

— Не поздно для чего? — Я не собирался останавливаться, когда мы и так являли собой отличную мишень. А тем паче не желал идти на попятную прямо в лапы чистильщиков.

— Для всего! — Руки Свистунова заходили ходуном, а сам он начал суматошно озираться по сторонам в поисках пока неведомой нам с Жориком угрозы. — Да стойте же вы, наконец! Ведь это же… это же… «Лестница в небо», разрази вас гром!

Пропади всё пропадом! Услыхав это, я аж поперхнулся. И, кабы не сидел пристёгнутым к креслу, точно плюхнулся бы от такой сногсшибательной новости на задницу. И проложенная в снегу магистраль, и сбой бортового навигатора, и заложенные уши, и охватившая преследователей странная нерешительность… Всё это вмиг сложилось передо мной в единую картину. И даже название у этой картины имелось. Весьма романтическое:

«Лестница в небо»!

И пусть название это соответствовало истине, на небо меня и моих товарищей эта лестница привести точно не могла. Ну, разве что совсем ненадолго. И лишь затем, чтобы сбросить нас — грешников, — с тех горних высей прямиком в Ад.

— Стой! — крикнул я Жорику, позабыв не только о Грободеле, но и вообще обо всём на свете. Прятки, погони, перестрелки… Елки-палки, какой же мелочной суетой кажется всё это на фоне беды, в которую мы только что по моей милости влипли! — Разворачивайся! И гони обратно что есть духу! Может быть!…

«…ещё не всё пропало» — хотел я договорить. Но увы — всё пропало до того, как я успел это произнести.

Каким образом пропало? Странный вопрос. А как обычно пропадает что-либо на нашей планете? Просто берёт и исчезает, либо временно, либо насовсем. Что в равной степени относится и к людям. Вот только пропадаем мы в Пятизонье чаще всего с концами — такие уж тут порядки. И за их соблюдением Зона следит строже, чем самая суровая воспитательница из института благородных девиц…


Глава 8

Уверен, вы согласитесь со мной в том, что мудрость матери-Природы безгранична, и всё, чем она одаривает человека, идёт ему исключительно во благо. Даже то, что обязано его убивать.

Это я к чему — вот, например, что бы вы выбрали: упасть с огромной высоты и погибнуть от удара о землю или ещё в падении — от разрыва сердца? Боюсь показаться неоригинальным, но я бы выбрал второй вариант. Да и вы, полагаю, тоже. Ведь мы с вами разумные, трезвомыслящие люди, так? И нам гораздо приятнее, издав предсмертный крик, умереть в свободном полёте, нежели слышать в последние мгновения нашей жизни хруст собственных костей и чувствовать, как сломанные ребра пронзают нам лёгкие.

Что ни говори, а хорошо придумала Природа, вживив в нас такой механизм автоматической самоликвидации. И потому было бы невежливо упрекать её после этого в отсутствии гуманизма. Одно плохо: как и любой другой механизм в нашем не идеальном мире, этот также подвержен досадным сбоям. Что, учитывая его специфическую задачу, ведёт уже отнюдь не к гуманным последствиям…

Когда я сказал «всё пропало», это лишь наполовину соответствовало истине. «Всё» не исчезло — оно осталось на прежнем месте. Это мы исчезли из окружающего мира, угодив в одну из зловещих ловушек Пятизонья — «Лестницу в небо».

Она искривляла пространство таким хитрым образом, что, попав в эту аномалию, вы поначалу совершенно ничего не чувствовали. Как шли, так и продолжали идти по своим делам, не замечая за собой и привычной реальностью никаких метаморфоз. Кроме разве что резкого перепада давления, ни с того ни с сего закладывающего уши. Не так сильно, как наши уши, если вы передвигались пешком, но тоже ощутимо. Однако в Пятизонье, с его климатическими и иными катаклизмами, сталкеры, бывало, страдали от перепадов давления по десять раз на дню, и сам по себе этот факт ещё ни о чём не говорил. Но заставлял насторожиться, когда подобное происходило с вами в спокойной обстановке, посреди чистого поля и при благоприятной погоде.

И я бы насторожился, если бы наша ситуация подпадала хотя бы под одно из трёх вышеупомянутых условий. Но погоня, береговой склон и надвигающийся снегопад напрочь сбили меня с панталыку. И вдобавок отшибли память, ведь я помнил, что, неразличимые без специальных индикаторов летом, зимой «Лестницы» оставляли на снегу следы. И, как правило, это были идеально ровные, словно вырезанные лазером, траншеи.

Лог, в который мы въехали, очень даже напоминал такой след. И на армейских картах он наверняка был уже отмечен и опознан как ловушка. Вот почему Грободел сюда не сунулся. И не стрелял он по нам потому, что чистильщики нас попросту не видели. А видели они лишь оставленную «Кайрой» колею, которая обрывалась на въезде в снеговой жёлоб. Сами же мы в этот момент находились в области искривлённого пространства, продолжая глядеть на неизменившийся окружающий мир, в то время как нас в нём уже не было.

Поняли что-нибудь? Нет? Я — тоже. Да и не важно. Прожив в Пятизонье пять лет, мне не удалось расшифровать и полпроцента всех здешних головоломок. И не мне одному. На какую только чертовщину порой не наткнёшься под куполами Барьеров, которые, к слову, тоже есть одного поля ягода со всеми этими «Лестницами», «Фричами», тамбурами и прочими «Лототронами».

Бортовой компьютер «Кайры» имел не самый лучший детектор аномалий и потому не зарегистрировал наше приближение к ловушке. Свистуновский «Дока», как более продвинутый аппарат, исправно предупредил хозяина об опасности. Но поскольку Тиберию в ту минуту было не до мини-компа — бедолага-учёный как раз выблевывал остатки завтрака, — старания «Доки» пропали всуе. Когда же Свистунов снова начал адекватно воспринимать реальность, было слишком поздно — она сама уже стала неадекватной и непредсказуемой.

Положительной стороной «Лестницы в небо» являлось то, что она не отнимала у человека разум, не перемалывала в фарш, не лишала жертву подвижности и вообще возвращала её в привычный мир такой, какой её оттуда забирала. Отрицательная сторона у этой ловушки была всего одна: она выбрасывала своих жертв не там, где их похищала. И только. Даже тамбуры и Барьеры по сравнению с ней причиняли нам больше мучений. Но не всё здесь, разумеется, было так просто. О том, где оказывались жертвы «Лестницы», покинув искривлённое пространство, красноречиво говорило её название. Туда же занесло и нас. И хотя считать это полноценным небом было, конечно, нельзя, высота в триста девяносто четыре метра над землей, где мы внезапно очутились, говорила сама за себя.

Откуда такие конкретные цифры, спросите вы? Не буду ручаться за их точность, но именно это число высветилось красным и застыло на дисплее за миг до того, как навигатор подмигнул нам в последний раз и впал в глубокий ступор. Да, похоже, электронный мозг «Кайры» всё-таки не выдержал шквала противоречивой информации. И, запутавшись в расчётах, завис тогда, когда вынырнувшая из ловушки «Кайра» в буквальном смысле зависла в небе над Новосибирском.

Хлоп!

Что это был за звук? Да чёрт его знает. Возможно, скомканное пространство вновь расправилось и выкинуло нас из своих складок, словно встряхиваемая простыня — хлебную крошку. Это уже неважно. А важно то, что вместо снежного жёлоба, по которому мы только что катились, под нами раскинулась вся локация, от горизонта до горизонта! Северная её половина стала видна как на ладони! Южная — та, где сейчас вовсю валил снег, — полностью скрыта за его пеленой. Но зато сам фронт непогоды с этого ракурса выглядел совершенно грандиозно.

Невообразимо! Неописуемо! Мать твою перемать и бабушку в придачу!…

Мы пробыли в воздухе что-то около тридцати или сорока секунд. Но дабы передать вам весь драматизм и не упустить ни одной детали этого короткого, яркого приключения, я позволю себе «замедлить» наш полёт настолько, насколько сочту нужным. Ведь готовы же вы потратить день на то, чтобы съездить на загородный аэродром ради трёхминутного прыжка с парашютом? Вот и я уделю этой части моей истории чуть больше времени, чем она продолжалась в действительности…

Не извести нас Тиберий о том, в какое дерьмо мы вляпались, каждый из нас испытал бы сейчас немалый стресс и мог запросто умереть от разрыва сердца. Но, поскольку на момент вознесения в поднебесье мы были уже в курсе, где вот-вот окажемся, то и от шока никто из нас не умер. Чему, правда, в нашем положении приходилось не радоваться, а горько сокрушаться. Смерть, уготованная нам «Лестницей в небо», была гораздо ужаснее.

Пережив первый — самый мощный — выброс адреналина и осознав, что моё сердце всё-таки не разорвалось, я, вопреки ожиданию, вовсе не огорчился тому, что ещё жив. Напротив, во мне вмиг пробудились жажда жизни и желание отсрочить наш контакт с землей, насколько это возможно. Короче говоря, я твёрдо решил барахтаться до конца, пусть даже отсутствие у меня крыльев делало этот конец откровенно незавидным.

— Вырубай мотор! — перво-наперво проорал я на ухо Жорику. — Вырубай его на хрен!

Тугодумы, вроде Дюймового, — люди по-своему уникальные. Они могут очень долго оценивать обстановку и серьёзность угрозы, зато короткие, чёткие приказы исполняют быстро и без колебаний. Судя по выражению лица Жорика, до него ещё не дошло, куда зашвырнула нас нелёгкая, но мою команду его мозг переварил мгновенно. Рука пилота метнулась к пульту, пальцы коснулись нужных сенсоров, и вой турбины начал стихать. И стихать быстро, видимо, напарник не просто вырубил зажигание, а задействовал систему экстренной остановки двигателя.

Это хорошо. Это он правильно сделал.

Остановить турбину требовалось затем, чтобы она не придала падению «Кайры» лишнее ускорение. Сбалансированность её конструкции оказалась превосходной — всё-таки реактивные аэросани были изначально рассчитаны на прыжки по сугробам. И потому, очутившись в воздухе, они не клюнули носом и не перевернулись вниз кормой, а, пролетев по инерции немного вперёд, перешли в свободное падение, не отклоняясь от своей горизонтальной оси.

— А!… А-а!… А-а-а-а!!!… А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Нет, вы не угадали: это вовсе не турбина опять завелась. Это до Жорика окончательно дошло, куда подевались окружающие нас сугробы и почему собственное тело кажется ему таким невесомым. Что ж, дружище, прекрасно тебя понимаю. Ты, как и я, тоже слышал предупреждение Тиберия о ловушке и знал, что она собой представляет. Но молодость есть молодость — до конца лелеешь надежду, что всё обойдётся… Как видишь, не обошлось. И от разрыва сердца ты тоже, увы, не умер. А посему терпи, старик — теперь уже недолго осталось.

— А-А-А-А-А-А-А-А!!!

— А-а-а-а-а-а-а-а!!!

Ага, вот и наука голос подала! Верно подмечено: дурной пример заразителен. Сейчас уже не важно, кем ты был до того, как волею судьбы вознесся над земной твердью: простодушным недотёпой, амбициозным учёным или уродливым феноменом Зоны. Здесь — под облаками, — все мы абсолютно равны. Жестокосердному небу плевать на все наши прежние заслуги и прегрешения. Закон всемирного тяготения един для всех, и все люди шмякаются из поднебесья оземь с одинаковыми для себя последствиями.

Нет, вы только послушайте, как искренне и самозабвенно орут эти двое! Прямо не терпится тоже набрать в грудь воздуха и присоединиться к их стройному дуэту паникёров. Кого стесняться-то? Перед кем тут корчить из себя крутого парня? Перед другими будущими покойниками?… Хотя нет, у меня есть идея получше. Наверняка столь же бесполезная, как истерические вопли товарищей, но кто знает — возможно, всё же удастся извлечь из неё какую-нибудь пользу.

Я бросил суматошный взгляд на землю. «Лестница в небо» вышвырнула нас далеко от продавленного ею на побережье лога. В сгущающемся сумраке — снеговая туча уже практически нависла над нами — внизу виднелись развалины областной больницы. Такой же заметённый снегом по самые верхние этажи комплекс полуразвалившихся зданий, как НГУ и многие другие. А в месте нашего предполагаемого падения находился снежный курган, выросший, очевидно, над каким-то мелким строением, ранее также принадлежавшим больнице.

Не самый удачный расклад. Я бы предпочел грохнуться рядом с больничными стенами — туда, где наносы снега наиболее высокие и мягкие. Каменная сердцевина нашего кургана оставляла нам мало шансов на удачное приземление. Как и ускоряющееся с каждой секундой падение «Кайры», которое я был не в силах замедлить…

— А-а-а-а-а-а-а-а!!!…

Никто из вас случайно не ведёт статистику, сколько раз на протяжении всех моих историй я обзывал Георгия Дюймового идиотом, недотёпой, тугодумом, простофилей, балбесом, охламоном и прочими довольно унизительными эпитетами? А когда я давал подобные характеристики себе?… Давал, да, бывало — иногда я не прочь удариться в самокритику. Но явно не так часто, как я критикую Жорика. Но корю я его всегда заслуженно, согласитесь. Тем более что это идёт ему на пользу, за что он даже величает меня наставником.

И вот настал в моей жизни час, который для любого наставника одновременно и радостен, и горек: мой ученик меня превзошёл. Пускай не по всем статьям, а лишь в одной смекалке, зато случилось это тогда, когда я уже расписался в собственной беспомощности и отдал свою жизнь на откуп случаю. Я — признанный эксперт по выживанию в Пятизонье! — спасовал, а Чёрный Джордж — нет! Представляете себе такое? Нет?…

А придётся! И потому можете теперь выписать в столбик все до единого обидные слова, какие я отпускал в адрес Дюймового, и озаглавить этот список «Характеристика Алмазного Мангуста». Сделайте это, я не обижусь. Ведь разве можно обижаться на правду?…

— А-А-А-А!… А-ап!… А-ап-па!… Ап-пар-ра-а!… Пар-ра-а!…

Падать было ещё довольно далеко, когда безудержный крик Жорика сбился на эти невнятные звуки, а сам он начал яростно долбить дрожащими руками по несчастной панели управления. Я оторвал взор от негостеприимной земли и, глянув на напарника, решил, что тот рехнулся. Чего он хотел добиться от нелетающей «Кайры» на такой высоте? Пытался по-обезьяньи вводить наобум все известные ему команды в надежде, что те вдруг случайно сложатся в какое-нибудь спасительное заклинание? Ну да, тактика вполне в духе Дюймового… А впрочем, что мы теряем? Пускай попробует — авось и впрямь повезёт, как тому дураку из пословицы.

— Пар-ра-а!… Пар-раш!… Парашют! — выкрикнул наконец задыхающийся от страха Чёрный Джордж. После чего сосредоточился и, сжав покрепче кулак, двинул им прицельно в какой-то крупный сенсор.

Я не расслышал толком, упомянул ли Жорик и впрямь о парашюте или мне это с перепугу почудилось. Дюймовый не был человеком, привыкшим подтверждать свои слова делами. Гораздо чаще он, наоборот, сначала вытворял какую-нибудь глупость, а затем оправдывался в содеянном. Однако сегодня слово Чёрного Джорджа ни на йоту не разошлось с делом. Крикнув: «Парашют!», пилот тут же выбросил его из кормового отсека, доказав тем самым, что мой слух в полном порядке.

Этот парашют — или, вернее, целая связка из трёх парашютов, о наличии которых на аэросанях я теоретически догадывался, но в действительности запамятовал о них напрочь, — являл собой вспомогательное тормозное устройство. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Будучи прицепленным к корме, он моментально расправился и, раздув купола, сразу нарушил всю балансировку находящейся в свободном падении «Кайры». Секунда, и из горизонтального положения она очутилась в вертикальном, резко клюнув носом и нацелив тот в землю.

Встряска, которую мы при этом претерпели, была сродни испытаниям на перегрузки, каким меня подвергали в лётном училище. К счастью, наши с Жориком ремни безопасности выдержали. И мы, повиснув на них лицами вниз, отделались лишь новым испугом да болью в ребрах. Резкой до зубовного скрежета, но чего не вытерпишь ради шанса выжить, верно?

Хуже всех пришлось Свистунову, который в момент раскрытия парашюта стоял на коленях в проходе позади нас. При нырке аэросаней доктор лишился опоры под ногами и, заорав ещё сильнее, полетел вниз. Туда, куда был нацелен теперь нос подвешенной к парашюту «Кайры». Тиберия спасло то, что перед ним оказались мягкие спинки наших кресел, в какие он врезался и тем самым сумел избежать плачевных последствий.

Тормозной парашют аэросаней не предназначался для их воздушного десантирования. Суммарная площадь трёх его куполов была невелика, что, правда, компенсировалось отменной крепостью материала, из которого их сшили. И всё же вовремя снизошедшее на Жорика озарение позволило ему совершить чудо и замедлить наше падение.

Насколько медленнее мы стали падать, вычислить было нельзя. Зависший бортовой компьютер так и продолжал высвечивать на дисплее злосчастную отметку «394 метра». То, что скорость снижения «Кайры» упала, я определил косвенным путём. Перевернувшись кормой вверх, она позволила нам глядеть на землю, не высовываясь за борт — та теперь маячила прямо напротив ветрового щитка. Снежный курган под нами не просто приближался, а плавно смещался к юго-востоку. Ветер стал успевать относить нас вбок, в то время как прежде у него на это не хватало энергии. Наше столкновение с земной поверхностью немного отсрочилось, но радоваться пока было рано. Самое страшное ожидало нас впереди.

Жорик больше не орал, а лишь издавал громкое, прерывистое сипение. Ремни, сдавившие напарнику грудь, мешали ему выпустить наружу терзающий его ужас. Свистунов тоже прекратил вопить, но не потерял сознание, а сбивчиво бормотал какие-то проклятия. Кого именно он проклинал, разобрать не удавалось. Возможно, нас — за то, что мы согласились взять его с собой на экскурсию по Преисподней. А возможно, себя — за то, что он пошёл на поводу у собственных амбиций и навязался к нам в компанию.

Одного только не было слышно в эти мгновения на борту «Кайры» — молитв. Жорик, как характерный представитель современной молодежи, понятия не имел, что это такое. Жрец науки Свистунов был слишком высокообразован, чтобы даже в экстремальных обстоятельствах взывать о помощи к тем силам, чьё существование он всю свою сознательную жизнь отрицал. Я ещё помнил кое-какие обрывки молитв, которые читала у нас в семье религиозная бабка, и не принадлежал к числу атеистов, способных разгромить на корню теорию существования бога. Но за шутку с алмазами, какую сыграл со мной этот небесный юморист, у меня имелись к нему застарелые счёты. Настолько непростительные, что заключать с ним мировую я собирался лишь в одном случае: если он первый её предложит. Пускай даже не извиняется — ничего, перебьюсь. Пускай просто вернёт мне прежний человеческий облик и отправит назад, к оставшимся за Барьером жене и дочери. И всё. На том мы с ним и разойдёмся, ибо большего мне от него не нужно.

Но, как видите, бог продолжал устраивать надо мной розыгрыши, удовольствие от которых получал, похоже, лишь он один. А раз так, то и чёрта ему лысого от меня, а не молитву, уж простите мне столь грубый каламбур…

Приземление…

Ближе к земле — там, где ветры поутихли, — оно опять пошло по вертикальной траектории. От первой расчётной точки падения нас отнесло не слишком далеко. По прежним новосибирским меркам — на противоположную сторону улицы, на которой находилась больница. Ныне в том районе ничего примечательного не было — обычные сугробы с торчащими из них верхушками руин. Что скрывалось там под снегом, я не помнил. А если бы даже помнил, за последнее время здесь очень многое могло перемениться.

Снежный покров в растрескавшемся лобовом стекле приближался, как при быстром и плавном цифровом увеличении. С одной лишь разницей: когда вы наблюдаете подобный эффект в видоискателе камеры, изображение не бьёт вас по лбу и тем более не убивает. Наше было на такое вполне способно, хоть и выглядело белым и мягким, словно вата.

Вата, обёрнутая вокруг бетонной глыбы!

— Держи-и-ись!!! — проорал я так громко, как только мог. А затем подвергся очередной проверке на прочность, когда нос «Кайры» вонзился в сугроб…

БУ-БУМ! Х-х-х-р-р-р-румп! Бздынь! Щелк-крак-цанг-блям! Д-д-д-д! Ш-ш-ш-ш! С-с-с-с!…

Простите меня за этот безумный каскад междометий, но иначе описать столкновение «Кайры» с землей я не могу, ибо в последний момент смалодушничал и зажмурил глаза. Встряска, рывок, резкая, но непродолжительная боль в груди и удар по голове — ощутимый, но тоже терпимый. Я словно был огрет листом фанеры, который после соприкосновения с моей макушкой остался лежать на ней, как приклеенный.

И на этом, кажется, всё. Голова гудела, но конечности шевелились и ощущали не боль, а обычный холод. Он проникал с ветром в пробоины и пощипывал мне ступни с тех пор, как мы повредили носовой обтекатель.

Относительная ясность сознания, чувствительность к холоду и шевелящиеся пальцы на руках и ногах — хороший признак. По крайней мере я не умер и не покалечился, что сейчас было бы для меня практически равносильно.

Свистевший нам навстречу ветер и какофония грохотов прекратились. Можно было бы сказать, что мы погрузились в тишину, но это тоже неверно. Отовсюду доносились дребезжание, потрескивание и шелестящий звук. Тот, что долетел до нас последним, и был единственным шумом, который не стих, а, напротив, стал слышен ещё громче.

Я открыл глаза. И вздрогнул, хотя ничего неожиданного, в общем-то, не увидел. Но всё равно было непривычно сначала взирать с воздуха на раскинувшиеся вокруг просторы, а спустя мгновение очутиться на дне узкой снежной норы. Стенки которой, ко всему прочему, осыпались, как будто на земле нас поджидали могильщики, немедля взявшиеся за работу, едва мы спустились к ним с небес.

Именно снег издавал это зловещее, непрекращающееся шипение. И если мы не поторопимся выбраться отсюда, нас похоронят в этой могиле не только осыпи, но и ожидающийся с минуты на минуту снегопад.

Никто, кроме меня, не подавал признаков жизни, но я не стал тратить время на перекличку. Замки на ремнях работали, и я первым делом выбрался из кресла, а уже потом стал выяснять, с кем из товарищей какая беда приключилась.

«Кайра» вонзилась в сугроб примерно на две трети своей длины, оставив на поверхности лишь турбину да половину грузового отсека. При ударе о снег выступающий над кузовом ветровой щиток был смят почти что вровень с бортами. И если бы не высокие и прочные подголовники сидений, он наверняка не просто стукнул бы нас с Дюймовым по макушкам, а сломал бы нам шеи. Отстегнув ремни, я встал ногами на приборную панель, но, прежде чем заняться Жориком, зачерпнул горсть снега и энергично растёр им напарнику щеки.

Вскоре тот начал мотать головой и издавать протестующее мычание. Потом — вяло отбиваться и требовать прекратить это издевательство, грозясь надавать мне по морде. Парень явно бредил, поскольку ещё толком не пришёл в сознание. Я не стал обижаться на его грубость, а помог ему обрести свободу, попутно проверив, целы ли у Чёрного Джорджа руки и ноги.

Состояние Жорика было вполне удовлетворительным. Пока я возился с ремнями, он прекратил брыкаться, а когда вывалился из кресла, уже смотрел на меня осмысленным взором и мог задавать вопросы. Отвечать на них смысла не было — сам вот-вот обо всём вспомнит и сообразит, что делать дальше. Дав сталкеру ещё минуту на то, чтобы очухаться, я, ухватившись за спинки сидений, выкарабкался из водительского отсека в пассажирский. Туда, где лежал без сознания Тиберий.

Реанимация снегом помогла и ему. Однако едва он мало-мало оклемался, как сразу застонал и схватился за правую руку. Всезнающий «Дока» тут же подключился к имплантам хозяина и диагностировал закрытый перелом лучевой кости. После чего перешёл на громкую связь и начал давать мне советы по оказанию первой медицинской помощи, подкрепляя их наглядными инструкциями, которые его дисплей проецировал на дно аэросаней.

Лечить Свистунова здесь, в обваливающейся норе, было нельзя. Сначала его требовалось эвакуировать в более безопасное место. И не только его, а также наши ранцы и оружие. Чем мы с Жориком и занялись сразу, как только тот пришёл в себя и смог самостоятельно передвигаться…

И когда мы, измотанные, издёрганные, переругавшиеся, но зато живые, выбрались из зарывшейся в сугроб «Кайры» на поверхность, в Новосибирске вовсю разгулялся снегопад. Мстительное небо швыряло нам на головы снег, сыплющийся, будто перья из гигантской порванной подушки. Но как бы оно ни свирепствовало, после всего пережитого нами это было уже вполне терпимое неудобство.

Любопытно, заметил Грободел, как мы падали с небес, или нет? Если и заметил, наверняка он понятия не имел, уцелели мы или разбились. К тому же разразившийся так некстати для полковника снегопад грозил теперь замести все наши следы. Это, а также ожидающая его новая выволочка от командования должны были сказаться не лучшим образом на полковничьем боевом духе.

…И, наоборот, поднимали настроение мне и моим товарищам. Догадался Грободел о том, куда мы стремимся, или нет, но сейчас наша цель находилась менее чем в километре от нас. И отступать нам, даже несмотря на травму Свистунова, было поздно.

Единственное, что отделяло Жорика от его ненаглядной Динары, Тиберия — от «Лототрона», а меня — от потенциальной разгадки моего феномена, — это непогода и чистильщики, охранявшие работающую в том районе экспедицию «Светоча». Не так уж много, беря в расчёт ставки, сделанные на удачу каждым из нас. И пока Хряков не отыскал «Кайру», не откопал её и не убедился, что в ней нет наших тел, об этой угрозе можно ненадолго забыть…


Глава 9

Самый чудовищный на моей памяти снегопад, коему я стал сегодня свидетелем, протекал практически в полном безмолвии.

Хлопья снега размером, без преувеличения сказать, с шапку пены на пивной кружке падали так плотно, что уже в пяти шагах от нас не было видно ни зги. И при этом ни малейшего, даже слабенького дуновения ветра! Все звуки окружающего мира растворялись в снежной пелене, как в вате, и для того, чтобы переброситься друг с другом парой слов, нам приходилось всякий раз повышать голос.

Куда идти при такой отвратительной видимости — или, точнее, невидимости, — знал лишь свистуновский «Дока». Он держал у себя в памяти карту местности и отслеживал малейшее наше отклонение от выбранного курса. Вот почему, несмотря на то, что доктор был травмирован, пришлось именно ему поручить обязанности проводника. Мы торопились убраться подальше от места падения «Кайры», пока слой свежевыпавшего снега позволял шагать по нему, не проваливаясь. Поэтому оказание Тиберию полноценной медицинской помощи вновь было отложено на неопределённое время.

Всё, что мы успели, это напичкать его лекарствами, дабы он не свалился на полдороге от боли и лихорадки. Придерживая сломанную руку другой рукой, Свистунов стонал и шатался, словно пьяный. Но сознавал, чем вызвана наша спешка, и героически продвигался вперёд. А мы с Жориком даже не могли по-товарищески поддержать страдальца на марше. Но не потому, что были такими жестокосердными, а по вине всё тех же снегоступов. Они не позволяли нам идти рядом, поскольку неминуемо начинали цепляться друг за дружку, а мы при этом спотыкались и падали почти на каждом шагу.

Чтобы не разбрестись во мгле, я на всякий случай соединил всех нас за пояса парашютной стропой. И, шагая в конце связки, волочил на себе дополнительный груз — один из аэросанных парашютов. Который приходилось часто встряхивать, поскольку падающий на него снег заставлял тот периодически тяжелеть.

Товарищи были в курсе, зачем я усложнял себе и без того непростую задачу. И примерно через полкилометра убедились, что мои старания не пропали даром. Именно столько мы прошагали, прежде чем рыхлый покров молодого снега стал непроходим даже для снегоступов. Наткнувшись на верхушки очередных руин, доктор прокричал нам, что дальше ему идти невмоготу, и я, сжалившись над ним, объявил привал. А пока Тиберий доставал из ранца аптечку, мы с Жориком наскоро соорудили у него над головой тент: натянули парашют между торчащими из сугробов камнями и надёжно зацепили его краями за арматуру. Получилось что-то наподобие низкой беседки или шатра, следить за устойчивостью которого я взялся самолично. То есть раз в три-четыре минуты хлопал по полотнищу, дабы на нём не скапливался снег. Задача нетрудная, но дремать на такой работе не приходилось.

Можно было бы поручить это незамысловатое дело Чёрному Джорджу, но на нём лежала более ответственная задача: помогать Свистунову. Мне, по вполне понятным причинам, категорически запрещалось касаться медицинского оборудования, вроде шины-трансформера и автоматического инъектора. А без помощника, одной рукой да ещё на холоде Тиберию пришлось бы провозиться со своим переломом слишком долго.

Хорошо хоть обычные походные горелки в моих руках не ломались. И потому в перерывах между раундами борьбы со снегом я расчистил в центре нашей беседки небольшую площадку и разжёг огонь, дабы мы могли погреть над ним озябшие руки.

Снег не унимался, но и не усиливался. Цепочка следов, которая протянулась от места нашего падения до нынешнего убежища, исчезла ещё до того, как мы установили тент. Это обнадёживало. Такими темпами к концу снегопада от зарывшейся в сугроб «Кайры» останется торчать на поверхности лишь турбинное сопло. Да и то будет доверху засыпано снегом, как наполненный сахаром стакан. Оператору авиабота-разведчика потребуется быть чертовски остроглазым, чтобы обнаружить с воздуха этот ничем не примечательный объект. А нам — вдвойне остроглазыми, если мы намеревались заметить летающего шпиона до того, как он заметит нас.

О том, как мы будем передвигаться после снегопада, я пока не задумывался. Всё равно иного выбора, куда идти, у нас нет. И если Грободелу повезёт с ходу отыскать «Кайру», вполне вероятно, что до площади Маркса мы уже не доберёмся. Ну а не повезёт врагу, тогда нашей главной проблемой станет снежный покров. Не успев слежаться, он замедлит нашу и без того черепашью скорость и сделает нас уязвимыми для любого противника.

По идее, после лечения Свистунову следовало бы вздремнуть. Но пережитый им стресс и лекарства, которые мы давали доктору, дабы он не отключился раньше времени, начисто отбили у него сон. Разобравшись с травмированной рукой, Тиберий кивком поблагодарил Дюймового за помощь, после чего укутался в одеяло, придвинулся к горелке и замер в такой позе, похожий на мокрую нахохлившуюся ворону. В его подёрнутых поволокой глазах отражались отблески худосочного пламени, лицо по-прежнему оставалось бледным, а по телу то и дело волнами пробегал озноб. Трудно было понять, как он себя чувствует — лучше или хуже, — но спрашивать его об этом я не стал. И молча отозвал от него жестом Жорика, чтобы он тоже не беспокоил больного разговорами и дал ему побыть в тишине и покое.

Однако Свистунов не пожелал оставаться наедине с собственными мыслями. И как только мы с Чёрным Джорджем тоже уселись возле горелки и протянули озябшие пальцы к пламени, доктор сразу же огорошил меня неожиданным вопросом:

— Ну и как вам, Геннадий, очередное доказательство моей теории насчёт вашего феномена? Согласитесь: очень впечатляющий аргумент, не так ли?

— Боюсь, не понимаю, о чём ты, — признался я, всмотревшись в его болезненное, осунувшееся лицо. — Извини, но в последние пару часов мне было совершенно недосуг думать ни о моём, ни каком-либо ещё феномене.

— Да, конечно — недосуг, — вяло кивнул Тиберий, не отрывая замутнённый взор от огня. — Как, впрочем, и всем нам… Ладно, не буду ходить вокруг да около, а просто спрошу: как вёл себя ваш симбионт, когда мы падали на землю с огромной высоты? Он предпринял хоть какие-нибудь меры для вашего спасения?

— Если ты имеешь в виду те меры, на какие он пошёл, спасая меня от Трояна, то — нет, не предпринял, — ответил я после короткого раздумья. — Но если бы я тоже получил травму, симбионт оказал бы мне медицинскую помощь безо всяких шин и инъекторов. Такой перелом, как достался тебе, при моей регенерации тканей срастался бы меньше недели. А травмированной рукой я начал бы пользоваться уже через пару суток.

— Но ведь симбионт не мог знать, что мы переживём это падение, разве не так? — продолжил допрос Свистунов. — И разбейся мы в лепёшку, вряд ли он сумел бы вас потом воскресить.

— Кто этого аномального парня разберёт, — пожал я плечами. — Может, и сумел бы. А вот если бы Троян распылил меня на атомы, тогда мне точно никакое, даже самое чудодейственное воскрешение уже не светило бы.

— И за какой срок ваше тело превратилось бы из кровавого месива обратно в полноценный организм? Сколько суток или даже недель вы пролежали бы под снегом, будучи не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой?

— Хм… — Я замешкался. Вопрос, что называется, не в бровь, а в глаз. Мой паразит был отменным целителем, но согревать своего носителя в холода он не умел. Что прекрасно доказали мои керченские пробежки, в которых меня спасало от переохлаждения лишь энергичное, безостановочное движение. Так что в предложенной Тиберием гипотетической — а точнее, едва не воплотившейся наяву, — ситуации я превратился бы в ледяную глыбу задолго до того, как в моём организме срослись бы первые кости.

Не верилось, что мой алмазный защитник допустил оплошность. Но факты говорили сами за себя. Он не перехватил у меня управление моим телом, как тогда, в битве с Трояном. Хотя мог бы это сделать, чтобы, к примеру, за секунду до столкновения с землей приказать мне оттолкнуться от кузова и подпрыгнуть вверх изо всех сил. Такой прыжок гасил по отношению ко мне скорость падения и, теоретически, обезопасил бы меня при ударе от гибели и травм. Сам я, естественно, рассчитать такой высокоточный манёвр не сумел бы — куда там! Но для моего симбионта, способного тягаться на равных даже с Трояном, подобная арифметика была из разряда элементарной.

И тем не менее благодарить за моё сегодняшнее спасение приходилось Жорика, а не аномальное существо, которое неизменно выручало меня из передряг на протяжении последних пяти лет.

— Пытаетесь найти ответ, отчего вдруг сплоховал ваш верный телохранитель? — поинтересовался Тиберий, без труда угадав, о чём я сейчас думаю. — Не ломайте голову и не ищите ему оправданий. Всё равно не найдёте, потому что их не существует в принципе. Глупо обвинять собственную аллергию в том, что она не уберегла вас при падении с высоты. Ваша болезнь усиливается прямо пропорционально усилению аномального раздражителя. Но в прыжке из поднебесья без парашюта нет абсолютно ничего аномального… если, конечно, не брать в расчёт способ, каким нас занесло под облака. А раз нет аллергена, нет и аллергической реакции. Вот и вся разгадка. Или у вас имеется на сей счёт более логичная теория?

— Более логичная — нет. И вряд ли она осенит меня в ближайшее время, — ответил я, отходя от горелки и стряхивая с тента очередной слой насыпавшегося на него снега. — Пока что твоя альтернативная версия мне вполне импонирует. Хотя бы потому, что она не подразумевает разрезание моего тела на куски ради извлечёния оттуда этой заразы. Однако, пока у нас есть свободное время, хотелось бы прояснить один вопрос, о котором мы недоговорили в НГУ. Об Умнике и его искусственном Городище. В смысле, о проекте «Исгор». Ты, кажется, обмолвился, что когда-то был знаком с этим человеком и успел поработать под его руководством.

— Совершенно верно — успел. Как и многие в Центре, — не стал отпираться Зелёный Шприц. — Настоящее имя Умника — Талерман Давид Эдуардович. Его «Исгор» был довольно любопытной теорией, но размах, стоимость и риск при её реализации вынудили «Светоч» отказаться от этой затеи. Крах «Исгора» был бы фактически равносилен краху самого Центра. Наше командование сочло, что мы ещё не готовы потянуть проект такого масштаба, и приняло решение заморозить его на неопределённый срок. А поскольку мы — контора военная, никто не разрешил Талерману забрать его перспективные разработки и отправиться искать для себя частного инвестора. А уж Давид такого быстро нашёл бы, будьте уверены. Даже не выходя из-под купола Барьера. С тем же Орденом негласно сотрудничает несколько авторитетных и гораздо более финансово обеспеченных, чем «Светоч», научных организаций. Половина из них могла бы при поддержке Командора Хантера превратить для Давида Керченский остров в нужный ему исследовательский полигон.

— Но Талерман, уйдя от вас, предпочел почему-то не связываться с рыцарями Священного Узла, — заметил я, — а выбрал менее очевидный путь для претворения в жизнь своих наполеоновских планов.

— Менее очевидный для нас с вами, но не для него, — поправил меня Свистунов. — Могу предположить, что Давид просто-напросто не захотел угодить в рабство к Командору. Вряд ли тот сделал бы его своим равноправным деловым партнером. Скорее всего, закабалил бы, как обычного бродягу, вшив ему навечно какие-нибудь хитрые орденские импланты. Поэтому Талерман избрал другую стратегию — такую, которая не лишала бы его свободы и статуса полноценного хозяина «Исгора».

— И как это его вполне нормальное желание вяжется с его же странным намерением пригласить себе в союзники Трояна?

— Говорят, король скоргов восстал против Узла. Искусственное Городище, которое вознамерился отстроить в Крыму Давид, тоже являлось бы вызовом настоящим хозяевам Пятизонья. Революционной, по их меркам, конструкцией. Возможно, Троян и Талерман заключили договор, согласно которому первый активно помогал второму засаживать Керченский остров окультуренными автонами, а второй в обмен на это устраивал в неподконтрольном Узлу «Исгоре» свою повстанческую базу. Обитающие на ней, укрощённые Трояном биомехи заодно охраняли бы полигон Давида от вражеских посягательств. Не знаю, как вам, а мне подобное сотрудничество двух отщепенцев из враждующих лагерей людей и техноса кажется вполне реальным.

— Ну, хорошо, допустим с этой загадкой мы разобрались. — Я тоже не нашёл, к чему придраться в выдвинутом доктором предположении. — Но как вообще отставной сотрудник военного института мог спеться с самым жестоким и коварным монстром Зоны? Кто свёл их вместе? Ведь столкнись они друг с другом случайно, Троян наверняка прикончил бы Талермана без разговоров.

— Вы правы, Геннадий, — согласился доктор. — Всё именно так и произошло бы, в каком бы районе пустоши они ни встретились. Но кто, по-вашему, мог организовать встречу обычного учёного, не имеющего связей со сталкерским миром, и ни много ни мало самого Трояна?

— Допустим, что контакты с сильными мира сего у Умника всё-таки имелись, — предположил я. — Просто ни тебе, ни «Светочу» о его секретных друзьях ничего не известно.

— Крайне маловероятно, — мотнул головой Тиберий. — Я, кажется, уже рассказывал вам, каким жёстким проверкам регулярно подвергается весь персонал Центра? И Давид не являлся в этом плане исключением. Наоборот, как директора отдела, а значит, сотрудника с высоким уровнем допуска, его всегда проверяли с особой щепетильностью. Так что, окажись Талерман замечен в порочащих его связях, командование не оставило бы его безнаказанным… Впрочем, поскольку я тоже приложил руку к проекту «Исгор», у меня есть кое-какие соображения и на этот счёт. Давида и короля скоргов свёл не некто, а нечто. И называется это нечто «Лототроном».

— Та самая ловушка, к которой мы идём?! — воскликнул Жорик.

— Не та же самая, разумеется, а одна из её предшественниц, — поправил его Свистунов. — Она возникла на Керченском острове два года назад, спустя примерно месяц, как Талерман ушёл в отставку. В тот день наши полевые сканеры тоже зафиксировали в атмосфере признаки появления в локации «Лототрона». Но когда наша экспедиция прибыла на место, выяснилось, что никакой ловушки там уже нет. Причин её внезапного исчезновения могло быть много. Но, судя по обнаруженным поблизости характерным свежим следам, она была снята или деактивирована при помощи специального научного оборудования.

— И вы сразу же заподозрили Умника! — вырвалось у меня. — Но почему?

— Нет, конечно, не сразу… — Тиберий с кряхтением привстал со своего ранца и переложил его поудобнее, будто сбившуюся подушку. — И далеко не все наши сотрудники верили, что это именно Давид подложил им такую свинью, ведь он, как тогда считалось, уже находился за Барьером. К тому же тот «Лототрон» наверняка обнаружили сканеры других институтов, чьи группы могли попросту нас опередить. Была лишь одна деталь, которая указывала, что за несколько часов до нас там побывал Талерман, и никто другой. По крайней мере я и ещё примерно дюжина моих коллег по Центру в этом не сомневаемся.

— Не сомневаетесь, хотя улика, что навела вас на эту мысль, вовсе не очевидна?

— Неочевидна для тех, кто плохо знал Давида и не был знаком с его научными трудами. А ведь помимо прочих своих достижений именно он разработал технологию извлечёния и транспортировки некоторых некрупных ловушек. Включая, как вы понимаете, и «Лототрон».

— Всё ясно: вы раскрыли подлянку Умника по авторскому почерку! — понимающе кивнул я.

— Не столько по почерку, сколько по скорости, с которой был извлечен и убран «Лототрон». Лишь Талерман мог проделать эту тонкую, кропотливую работу не за сутки, а за считаные часы. К тому же оставленные его оборудованием следы свидетельствовали: оно было распределено вокруг аномалии в таком порядке, в каком обычно любил расставлять свои приборы Давид. То есть в наиболее оптимальном из всех возможных. Бесспорно, с тех пор наш профессионализм в этом деле тоже заметно вырос. Но на тот момент специалистов уровня Талермана по извлечению и транспортировке ловушек во всей Зоне насчитывались от силы двое-трое. Вот некоторые из нас и решили, что Давид пустил нам пыль в глаза: сначала ушёл за Барьер, а потом втайне вернулся с одному ему известными целями.

— Любопытная история. Но при чём здесь Троян?

— «Лототрон» — очень редкая и неустойчивая аномалия. Обнаружить её — большая удача, а извлечь и сохранить — редкостный успех. Однако за шесть лет существования Пятизонья мы выявили кое-какие связанные с этой ловушкой закономерности. И одна из них — непременное появление Трояна там, где она образовалась. Не всегда его фиксируют в непосредственной близости от аномалии. Не всегда король скоргов нападает на тех, кто приближается к «Лототрону». Но география всех подобных случаев как правило укладывается в радиус пять-шесть километров от ловушки.

— И у вас, естественно, имеется версия, которая всё это объясняет?

— Версий много, но ни одна из них пока не проверена, — покачал головой Тиберий. — С какой целью аномальное существо может тянуться к источнику аномальной энергии? Уверен, даже вы — человек, не принадлежащий к научным кругам, — можете придумать этому массу вполне правдоподобных объяснений. И вообразить не меньше ситуаций, как Талерману удалось не погибнуть при первой их встрече с королем скоргов. Предположим, тому просто стало любопытно, что будет делать с «Лототроном» этот странный человек. И когда вдруг оказалось, что Давид способен на то, что самому Трояну явно не по зубам — извлекать и перемещать уникальную ловушку, — тогда-то, вероятно, король скоргов и решил заключить с полезным ему человеком взаимовыгодный альянс. Что в итоге и привело к созданию Жнеца и началу строительства полигона для «Исгора»… Хотя вынужден повториться: всё, что я вам тут нафантазировал, — всего-навсего теория, основанная на сплошных подозрениях и домыслах.

— Ничего себе! — Жорик с опаской обернулся. — Это что ж, получается, Троян бродит сейчас где-то совсем рядом?

Воцарилось гнетущее молчание. Все невольно затаили дыхание и прислушались — не доносятся ли из-за пелены снегопада какие-нибудь звуки? Глупое занятие: тот, кого мы надеялись таким образом обнаружить, звуков не издавал. Впрочем, помимо него вокруг нас могли ошиваться и другие монстры, для которых даже такая погода являлась, образно говоря, лётной.

Сквозь лёгкий, воздушный шелест ложащихся на землю снежных хлопьев и впрямь пробивался приглушённый шум. Определить, откуда он доносится и как далеко от нас находится его источник, не удавалось. Характер шума тоже был странным. Сколько я ни вслушивался, так и не подобрал ему адекватное сравнение. Больше всего он напоминал шуршание песка, падающего на жестяной лист неравномерной, прерывистой струйкой. Шорох и одновременно едва уловимое дребезжание то усиливались, то ослабевали, то вовсе умолкали, но тут же начинались опять.

Шум настораживал, но зловещим не казался, поэтому никто из нас не вскочил и не вскинул оружие. Возможно, это всего лишь снег ссыпался с какой-нибудь наклонной поверхности, но я всё равно от греха подальше потушил горелку. Холодная стена снегопада была способна скрыть нас от инфракрасного зрения биомехов, но вот огонь мог легко выдать им наш бивуак.

— Может статься, Троян сейчас гораздо ближе к нам, чем мы думаем, — нарушил наконец молчание Свистунов, не изменившись в лице. — А может быть, и нет. Так или иначе, мы не выясним это до тех пор, пока король скоргов не соизволит лично с нами познакомиться. Хотя о нём я волнуюсь в меньшей степени, чем о прочих уготованных нам впереди опасностях. Всё-таки господин Хомяков уже однажды доказал, что знает способ, которым можно отпугнуть этого хищника.

— Если только за время, что мы с ним не виделись, он не додумался, как можно обойти мою защиту, — добавил я. И, стряхнув в очередной раз с тента снег, спросил: — Ну ладно: для чего Умник спелся с Трояном, теперь понятно. Для чего Трояну нужен «Лототрон», нам не выяснить, да и чёрт с ним. Но зачем Давиду понадобилось уводить у вас из-под носа эту ловушку? Уж не на её ли основе он создал Жнеца? И что вообще представляет собой эта штука — «Лототрон»? Он такой же огромный, подобно «Лестнице в небо», или, наоборот, маленький, как «Чёртова топь»?

— Потерпите ещё чуть-чуть, Геннадий, и вы всё увидите собственными глазами, — устало прикрыв веки, попросил Тиберий. Похоже, наша беседа начала его утомлять, и он решил использовать остаток выпавшего нам отдыха с умом, попытавшись вздремнуть. — Увидите и, возможно, сами ответите на многие свои вопросы без моих подсказок… А сейчас вы меня извините: я хотел бы отключиться минут на пять-десять. А то после всех этих гонок, прыжков и падений я чувствую себя натуральным выжатым лимоном. Если вдруг что-то случится, просто толкните меня в плечо, хорошо?…

Небеса проявили к покалеченному доктору снисхождение и позволили ему наслаждаться дремотой не десять минут, а вдвое дольше. Всё время, пока он спал, мы с Жориком просидели молча, прислушиваясь к странным прерывистым звукам, пока те в конце концов не стихли. А вскоре за ними утих и снегопад.

Он прекратился столь же внезапно, как начался. Мрак стал рассеиваться раньше снежной пелены. И когда она, продолжая двигаться на север, оставила нас в покое, над южной частью локации уже вовсю сияло возвратившееся на небо солнце. Однако теперь мы обрадовались ему не так сильно, как на рассвете, когда на наш след ещё не вышли чистильщики. Ну да ладно: если площадь Маркса осталась такой же, какой я видел её в последний раз, вскоре проблема нашей заметности с воздуха перестанет быть для нас актуальной. Разумеется, при условии, что мы преодолеем оставшийся до цели путь без происшествий.

Стараясь не слишком высовываться из-под маскирующего нас запорошенного снегом тента, я осмотрелся. Нет, кажется, гигантский стеклянный купол, который накрывал собой площадь Маркса, ещё не развалился. И даже на треть засыпанный снегом, он возвышался над сугробами, отличаясь от них строгой, геометрически правильной формой. Примерно так, как египетские пирамиды отличаются от окружающих их песчаных барханов.

Как и большинство переживших Катастрофу строений, эта напоминающая огранённый бриллиант полусферическая конструкция также понесла ощутимый урон. Часть стеклянных панелей на ней разбилась, и теперь на их месте зияли бесформенные провалы. Из-за них поверхность купола походила на незаконченный пазл. Но те её стёкла, что уцелели, были крепки, как танковая броня. А удерживающий их каркас весь густо оброс автонами, что не только не подточило, но, напротив, ещё больше его укрепило.

Верхушка не утонувшего в сугробах сегмента купола была покрыта снеговой шапкой. Там, где его поверхность становилась более покатой, края этого покрова постоянно откалывались и съезжали вниз. Правда, не везде. Местами эти обвалы задерживались, зацепившись за выступающие наружу обломки, оставляя для проникающего на площадь солнечного света совсем немного открытых участков — как застеклённых, так и нет. Через одну из таких брешей нам и предстояло проникнуть под купол.

Ждать, когда свежевыпавший снег слежится до более-менее плотного состояния, было некогда. Мы выступили в путь сразу, как только осмотрелись и набросали примерный маршрут нашего финального рывка. Дабы дозорные из экспедиции «Светоча» не засекли нас на подступах к площади, мы держались в тени торчащих из сугробов руин. Каждый шаг давался нам с большим трудом, особенно для Тиберия. Но поскольку финиш, а вместе с ним и укрытие от авиаботов, были уже близко, это нас обнадёживало и заставляло презреть усталость.

Охваченная азартом — повезёт — не повезёт? — наша компания шла друг за другом след в след, утопая снегоступами в рыхлом снегу. Теперь мы со Свистуновым поменялись местами: я встал во главе колонны, а он переместился в арьергард. Ослабевшему доктору было проще идти по уже проторенной тропе, а я, бросив парашют на стоянке, зашагал бодрее, чем во время снегопада. Дюймовый же, пыхтя и вполголоса матерясь, тем не менее продолжал демонстрировать нам одно из своих лучших качеств — непоколебимую уверенность в моей правоте. Которая в нём после нашего бегства из «Светоча», похоже, лишь укрепилась. Но, говоря начистоту, сегодня напарник верил в меня гораздо больше, чем я сам, ибо наше будущее по-прежнему казалось мне столь же беспросветным, как стена удаляющегося от нас снегопада.

Свежий слой снега только-только замёл все старые следы, а на сугробах уже отпечатались новые. И явно не человеческие. Они двумя извилистыми полосами шли в одном направлении — с севера на юг (я понял это по тому, как был взрыхлён снег вокруг них), то и дело пересекаясь между собой и не отдаляясь друг от друга.

Глубина следов была больше, чем у наших, ширина каждого из них составляла порядка полутора метров, но оставили их не колеса, как можно было подумать, взглянув на эти отпечатки издали. Вблизи они оказывались не сплошными, а, скажем так, рваными. Видели когда-нибудь мокрую полосу, какую оставляет на гладкой поверхности хорошо выжатая половая тряпка? А теперь представьте, что она была вымочена не в воде, а в кислоте, которая, размазавшись по полу продолговатыми кляксами, проела затем в нём углубления. Именно такой узор оставили на снегу две неведомые мне особи техноса, успевшие к этому моменту скрыться с наших глаз за торчащими южнее руинами.

— Встречал когда-нибудь такие? — осведомился я у Жорика, указав на петляющие следы, которые нам предстояло пересечь.

— Не-а, ни разу, — помотал головой напарник, склонившись над одной из уходящих вдаль, неровных канавок. — Немного похоже на «Перекати-Зону», только вряд ли она проехала бы по такому снегу. Да и парами они вроде бы не охотятся.

— Всё правильно, — подтвердил я. — «Перекати-Зона» и по обычной земле не везде пройдёт. А нынешней зимой этим тварям и вовсе противопоказано соваться в Новосибирск. И ещё обрати-ка внимание: траектория следа ровная, будто у колеса, но в нём нет ни одной одинаковой выемки. О чём это говорит?

— Биомехи э-э-э… ездят на неправильных колесах? — наморщив лоб, брякнул простофиля первое, что взбрело ему на ум. И, немного подумав, добавил: — Или вы хотите сказать, у них вообще нет колес?

— Хочу сказать, я не знаю, что и сказать, — честно признался я. — В этих следах есть лишь две закономерности: они непрерывны и имеют одинаковые размеры. Но их вид противоречит всем моим представлениям о техносе. Прибавим сюда странный звук, который мы слышали во время снегопада, и объединим обе загадки в одну, поскольку они явно связаны напрямую. При столь уникальном способе передвижения и шум наверняка будет специфический.

— Ладно, хоть эти ублюдки не слишком крупные, — заметил Чёрный Джордж, всматриваясь в руины, среди которых терялись загадочные отпечатки. Познаний Дюймового в физике вполне хватило на то, чтобы по ширине и глубине следа вычислить примерную массу и габариты нашего нового потенциального противника. Который теоретически не должен был превосходить по всем параметрам малолитражный автомобиль.

Действительно, в среде биомехов наследившие здесь твари могли считаться мелкими. Вот только в отличие от животного мира, в мире техноса величина и вес агрессивной особи имели для человека уже второстепенное значение. Скорость и боеспособность — вот главные показатели, по каким оценивали люди опасность того или иного биомеханического создания. Ничего подобного о пересёкших нам путь существах мы не знали. Заикнувшись об их незначительных размерах, Жорик не столько радовался, сколько занимался самоуспокоением. Особенно после того, как я — его наставник, — расписался перед ним в полном незнании характера новой угрозы.

Второй раз мы пересекли загадочные следы уже практически у подножия купола (вернее, там, куда его подножие сегодня поднялось — на уровень снежного покрова). Это были те же переплетающиеся между собой, «рваные» канавки. Только теперь они шли не с севера на юг, а с юга на север. Вычислить, какая из двух пар отпечатков — эта или предыдущая, — появилась раньше, не представлялось возможным. Обе они возникли ещё на исходе непогоды и были запорошены снегом. Оставалось надеяться, что бегающие туда-сюда биомехи удалялись от площади Маркса, а не приближались к ней, поскольку у нас и без них хватало неприятностей.

Диаметр торчащего над сугробами сегмента купола был не менее полукилометра. Дыр в нём имелось предостаточно, и какой из них воспользовалась группа Динары, я мог лишь догадываться. Беря во внимание курс, которым она вела экспедицию, та должна была проникнуть на площадь с юга. Мы приближались к ней с северо-востока. И потому имели основания полагать, что даже если Грободел предупредил исследователей о нашем побеге, вряд ли у них хватит солдат оцепить всю полусферу. А вот расставить в местах нашего вероятного вторжения дозорных — это им вполне по силам. Но интуиция подсказывала мне, что они в первую очередь остерегаются всё-таки не нас, а биомехов и егерей Ковчега. Поэтому, дабы не распылять зазря огневую мощь, «светочи» возьмут под контроль лишь территорию, прилегающую к «Лототрону», и организуют оборонительный периметр внутри купола, а не снаружи.

У нас не осталось времени выбирать, где входить под свод этого монументального сооружения. Рискуя в любой момент быть обнаруженными и с воздуха, и с площади, мы двинули к ближайшей бреши. Но, прежде чем достигли её, нам пришлось, как и в НГУ, взбираться на снежную гряду, образованную у подножия купола сходящими с него лавинами. А их за зиму скатилось столько, что сегодня этот вал, опоясывающий купол, напоминал плохо обработанный драгоценный камень в столь же грубой оправе.

В отличие от ветра, создающего из снега аккуратные барханы, лавины превращали воздвигаемый ими курган в сплошное нагромождение снежных глыб. Достаточно крепких, чтобы по ним можно было карабкаться без снегоступов, но сваленных в таком беспорядке, что на преодоление этой кручи мы затратили немало времени и сил. Вдобавок прошедший снегопад как назло засыпал большинство пригодных для восхождения выступов и трещин. Я был вынужден прокладывать дорогу практически на ощупь, разгребая предательский снег и руками, и ногами.

Для ускорения штурма пришлось опять прибегнуть к тактическому перестроению, поменяв местами арьергард и центр. Теперь на труднопроходимых участках склона Жорик подсаживал Тиберия, а я одновременно тянул его вверх за здоровую руку. После чего помогал напарнику, если ему это было необходимо. А потом вновь брался ворошить снег, выискивая под ним необходимые мне точки опоры.

Однажды, когда мы преодолели примерно две трети склона, он содрогнулся под нами, а со стороны невидимого нам противоположного края площади послышался низкий зловещий гул. Тут же справа и слева от нас скатились две небольшие осыпи. Но это были лишь безобидные отголоски той лавины, что сошла с вершины купола где-то в западном его секторе.

Перед тем, как лезть на кручу, я удостоверился, что у нас над головами не нависает ничего подобного. Однако предугадать наверняка, где разразится очередной обвал, было нельзя. Какой бы монолитной ни выглядела венчающая полусферу снеговая шапка, от неё где угодно и когда угодно мог оторваться и скатиться вниз кусок весом в полсотни тонн. Неведомо, сколько тел оттает весной вокруг площади Маркса, но то, что их будет немало у подножия купола, можно не сомневаться. И у нас также имелись все шансы пополнить эту мрачную статистику своими скромными именами.

К счастью, нам не довелось сложить свои головы в шаге от цели. Что, по большому счёту, неудивительно. Вырваться из жуткой ловушки, упасть относительно невредимыми с огромной высоты, а потом отдать концы, банально получив по башке снежной глыбой — разве это справедливо?… Хотя для Фортуны — плёвое дело выкинуть такой кульбит с любым человеком: и с нищим оборванцем, и с Наполеоном. Но, как бы то ни было, всё же не каждый день она разыгрывает с нами такие злорадные шутки, и пока что мы продолжали пользоваться её благорасположением.

Проникнув под купол через брешь величиной с гаражные ворота, мы скатились по наметённому в неё сугробу на первую из четырёх внутренних галерей, что опоясывали полусферу изнутри ярусами-кольцами. Самым широким было нижнее кольцо, самым узким соответственно верхнее. Правда, верхним оно стало лишь недавно. Прежде эта галерейная система обладала ещё и пятым уровнем: оборудованной под самым сводом смотровой площадкой, которую соединяли с четвертым ярусом несколько ажурных лестниц. Сегодня и она, и лестницы валялись разбитыми на земле. Прямо посередине площади — там, куда они рухнули либо при Катастрофе, либо уже после.

Галереи также претерпели немало разрушений, и теперь ни одно из колец-уровней не являлось сплошным. Перекосившиеся, прогнувшиеся, а кое-где и обвалившиеся, они топорщили прутья лопнувшей арматуры и зловеще скрежетали болтающимися на ней фрагментами настила. Ранее все ярусы соединялись между собой десятками лифтов. Большинство из них сохранилось поныне, но, само собой, не функционировало. Так же, как сохранились местами и накренившиеся лестничные переходы. Но пользоваться ими сегодня можно было лишь на свой страх и риск.

Растущие вдоль внутренней поверхности купола металлорастения оплетали его каркас и повышали устойчивость пострадавшей в Катастрофе конструкции. Но на всё остальное, что находилось под полусферой, они влияли пагубным образом. Растущие автоны прорывали настил галерей, корежили их опорные балки, прорастали сквозь каждое уцелевшее на площади здание, а саму её изрыли настолько, что через возникшие по их вине провалы была видна находящаяся под площадью станция метро. Удручающая картина, если вдобавок представить, каким красочным, веселым и многолюдным было это место до сентября 2051 года. Теперь же оно ничем не отличалось от прочих уголков нынешнего Новосибирска и его накрытых Барьером окрестностей.

Снега по сравнению с тем, что творилось снаружи, тут было немного — столько, сколько его намело и нападало за зиму в купольные бреши. Здесь можно было безо всякого бурения измерить уровень выпавших за зиму в Новосибирске осадков, просто глянув на город изнутри сквозь прозрачную стену. На левобережье творилось то же самое, что и по другую сторону Оби: оно было погребено под слоем снега высотой с четырёхэтажный дом. Полусфера была погружена в чудовищные сугробы примерно на треть, и сегодня площадь Маркса находилась словно под водолазным колоколом. Он позволял сидевшему в нём наблюдателю изучать снежную толщу в разрезе практически на любой глубине, вплоть до самой земли.

Сектор нижней галереи, на который мы выбрались, был повреждён упавшими на него фрагментами верхнего яруса. Они пробили настил и, снеся заодно несколько опорных балок, согнули пролёт почти под прямым углом. В месте прогиба скопилось множество обломков, среди которых можно было укрыться, передохнуть и осмотреться получше. Чем мы, дабы не маячить на виду, и воспользовались.

Несмотря на то что за пределами площади был ещё день, здесь уже царили сумерки. Лучи клонящегося к закату солнца проникали в бреши и не заметённые снегом стёкла купола, но этого света едва хватало на то, чтобы осветить его изнутри. Впрочем, для беглого изучения обстановки этой иллюминации вполне хватало, а большего нам пока и не требовалось.

Первое, что бросилось мне в глаза, — странное световое мельтешение в центральной части площади. Несколько неярких огней метались хаотично во все стороны, но не выходя за некий отведённый им предел. Первая мысль, что пришла мне в голову при виде их, была о всполошившихся охранниках экспедиции. Они не заметили нас, но, возможно, наше вторжение зафиксировали какие-то датчики. И теперь чистильщики, включив фонари, суматошно бегали туда-сюда, запрыгивали на камни и спрыгивали с них, пытаясь высмотреть среди окрестных руин приближающегося врага…

Нет, ерундовая гипотеза. Не стали бы часовые носиться по лагерю с фонарями, будто ошалелые паникёры. Всё-таки они — солдаты, а не сброд пугливых, неопытных сталкеров. Да и движение огней было не хаотичным, как показалось вначале, а равномерным и упорядоченным. Все они вращались с неодинаковой скоростью по отдельным эллиптическим орбитам вокруг невидимого мне отсюда общего для них центра. Плоскость каждой орбиты была разная, но их размеры выглядели одинаковыми, и, значит, все они явно пересекались между собой. Тем не менее летающие источники света не сталкивались. Либо они просто проходили один сквозь другой, подобно двум солнечным зайчикам, либо разность их скоростей была настолько выверенной, что в этой движущейся замкнутой системе не возникало никаких конфликтов.

Огни не врезались друг в друга, зато лихо пролетали через все встречающиеся у них на пути препятствия. Я пригляделся получше: нет, это происходило не бесследно. Везде в местах их столкновений виднелись сквозные отверстия диаметром с абрикос. Торчащий вертикально обломок площадки пятого яруса — этакая гигантская железная долька — находился возле гипотетического центра вращения «светляков» и был испещрен дырами, будто его обстреляли картечью. Но больше всего меня заинтересовали огни, плоскости чьих орбит пересекались с землей. Пролетая через неё, «светляки», похоже, не испытывали особых затруднений, поскольку сумели пробить для себя в земной тверди каналы. Довольно длинные и глубокие для того, чтобы сделать уверенные выводы о заключённой в каждом из этих огней энергии.

— Здесь что-то не в порядке! — негромко произнёс Тиберий, проводя разведку местности посредством сканеров «Доки». — «Лототрон» на месте, но вокруг него нет ни единой живой души. Это, смею вам заметить, категорически ненормально! Так не должно быть!

— А если все они просто собрались в палатке перекусить или обсудить какую-нибудь проблему? — робко предположил Жорик. Странное безлюдье на площади — или, говоря точнее, отсутствие там Динары, — обеспокоило Дюймового больше всех нас.

— Тиберий не ошибся: тут и впрямь никого нет, — сказал я, прекратив наблюдать за летающими огнями (без сомнения, это и была нужная Свистунову ловушка) и переключив внимание на то, что происходило рядом с ними. — Даже перемещайся мы со скоростью молний, обогнать экспедицию нам не удалось бы. И она не могла пройти мимо «Лототрона». Стало быть, напрашиваются три версии: либо «светочи» досюда не дошли, погибнув по дороге, либо дошли, но, по какой-то причине здесь не остались, либо они заметили нас на подходе к куполу и попрятались, чтобы устроить засаду. Так или иначе, но пока мы не подойдём ближе, нам это точно не определить.

— Боюсь, тут вы не правы, — неожиданно возразил доктор, продолжая глядеть на площадь через полупрозрачный дисплей «Доки». — И очень сильно не правы… Конечно, мой мини-комп может и ошибаться, но, согласно проведённому им анализу, рядом с ловушкой лежат э-э-э… как бы это помягче выразиться… в общем, свежие человеческие останки. И их э-э-э… Их…

Тиберий осёкся, нервно заёрзал и, судорожно сглотнув, отёр потное лицо рукавом. После чего, однако, не заговорил, а продолжил молчать, хмурясь и покусывая губы. Казалось, он пожалел о том, о чём только что обмолвился. И потому вёл себя так, будто надеялся, что мы не придадим его последним словам значения, переключив разговор на иную, менее щекотливую тему.

Тщетно надеялся. Я и Дюймовый буравили Свистунова выжидающими взглядами и не собирались говорить с ним ни о чём другом, пока он не сообщит нам всю правду.

— И останков там… довольно много, — обречённо вздохнув, договорил наконец Зелёный Шприц. — Вдобавок они э-э-э… пребывают не в самом приглядном виде. Что, как понимаете, чрезвычайно затрудняет подсчёт количества погибших.

— Ну хотя бы примерно скажи, сколько трупов ты насчитал! — Голос Жорика дрожал, а морозный румянец на его круглощекой физиономии сменила тревожная бледность.

— Не знаю, Георгий, клянусь тебе, — с неохотой отозвался Тиберий, не желая встречаться взглядом с допрашивающим его сталкером. — Может, десяток, но, скорее всего, больше. Я же говорю: тела сильно растерзаны, причём многие — прямо с доспехами. И кому какие останки принадлежат, отсюда не определить.

— В таком случае я иду туда! — заявил Чёрный Джордж, решительно поднимаясь на ноги. — Если Динара где-то там и ещё жива, возможно, ей необходима наша помощь! Срочно необходима! Так ведь, Геннадий Валерьич?

И посмотрел на меня недвусмысленным умоляющим взором.

В иной ситуации я воспротивился бы подобному героизму напарника, как делал это всегда, когда его безрассудные порывы шли вразрез с моими прагматичными планами. Но сейчас хватило одного лишь взгляда на исполненного отваги Дюймового, чтобы понять: мне не удержать его здесь ни угрозами, ни даже силой. Он не подчинится и будет с пеной у рта рваться спасать свою пассию. А встану у него на пути — наверняка кинется в драку. А то не ровен час ещё за оружие схватится. Думаете, в здравом уме он на подобное не способен? Ошибаетесь! Стояли бы вы сейчас рядом со мной и тоже глядели в глаза Чёрному Джорджу, у вас не осталось бы ни малейших сомнений насчёт его намерений.

Именно такое сумасбродство скрывалось за безмолвной мольбой напарника, отчаянно призывающего меня поддержать его благородную миссию. И я опять сдался. Как и вчера, в вертолёте, когда Дюймовый уговорил меня отправиться с ним в Новосибирск, моё нежелание подвергать себя риску ради какой-то питерской следопытки было сломлено другим нежеланием: оставить без поддержки своего второго после Мерлина лучшего друга. Глупого, неуклюжего, излишне самоуверенного, но тем не менее храброго и на редкость честного и надёжного. Друга, который всегда, когда это требовалось, без разговоров брался прикрывать мою спину и ничего не требовал за это взамен. Ну а после сегодняшнего его подвига на «Лестнице в небо» отпускать парня одного навстречу смертельной опасности мне и подавно было бы стыдно.

— Да, конечно, идём, разнюхаем, что там почём, — кивнул я, вновь решив не разочаровывать понадеявшегося на меня напарника. — Не зря же мы, в конце концов, сюда припёрлись. Я и сам хотел тебе это предложить, но ты, как видишь, меня опередил. Только одна просьба: что бы тебе ни померещилось, вперёд меня не бежать и шум не поднимать. Трупы трупами, но возможность западни исключать всё равно не следует…


Глава 10

С каждым шагом, что мы приближались к центру площади Маркса, мерзопакостное чувство тревоги во мне возрастало. Но не растерзанные тела, на какие мы должны были вот-вот наткнуться, вызывали во мне это беспокойство. Неужто я раньше мертвецов не видел? Видел, и сам наделал их столько, что, восстань они дружно из праха, дабы каждому отгрызть от меня по кусочку, половине из них не перепало бы даже такой малости, и они вернулись бы в могилы, не солоно хлебавши. И не из-за Арабески тревожился я, хотя не сказать, чтобы её судьба была мне совершенно безразлична. И не враги, что могли напасть на нас из засады, пугали меня; вернее, пугали, но не более, чем обычно. Меня страшило неизведанное. Страшило и вызывало стойкое ощущение, что едва я прикоснусь к тайне, как в следующий же миг непременно умру.

А умирать именно сегодня чертовски не хотелось. И виной тому был «Лототрон», чьи огни вдруг воплотились для меня в настоящее — фактически осязаемое — путеводное созвездие. То самое, которое я долгие годы тщился высмотреть на небосклоне сквозь мутную пелену Барьера, но так и не высмотрел. То самое, которое мелькнуло передо мной в образе Священного Грааля Дьякона и удивительного двигателя биомеха-исполина Жнеца. Мелькнуло и пропало. Грааль утратил в моих руках всё своё могущество и стал обычной посудиной, а так похожая на моего симбионта алмазная начинка Жнеца исчезла бесследно сразу после его гибели.

И вот я глядел на очередное, явно таящее в себе разгадку моего феномена чудо и обмирал от страха, опасаясь, как бы оно не прикончило меня из-за какой-нибудь очередной моей ошибки. Или, что также не исключалось, не испарилось у меня перед носом, как все предыдущие чудеса, с коими я столкнулся за минувшие полгода.

Я не зря заговорил именно о путеводном созвездии, а не о звезде. Такая аналогия наиболее точно отображала характер чуда, которому я шёл сейчас навстречу. О да, это была ни много ни мало моя персональная Большая Медведица! И она — не чета тому висящему в небе звёздному «ковшу», на какой наши предки таращились по ночам ещё в каменном веке. Моя Медведица была явно моложе неё (в летоисчислении нашей реальности, разумеется), и потому резва и воинственна, как все молодые хищники. Семь её ярких звёзд-огней лихо вращались передо мной по семи орбитам, и не существовало в оккупированной ими части пространства преграды, которая могла бы их остановить. Это мог сделать лишь человек, овладевший секретом укрощения здешних агрессивных аномалий.

По мере приближения к ней обнаружился и центр этой маленькой наземной модели космической звёздной системы. Он тоже представлял собой источник света, но был бледнее кружащих вокруг него «светляков». И походил на сгусток фосфоресцирующего тумана величиной с облачко сигаретного дыма. В точке максимального приближения к нему летающих по эллиптическим траекториям сателлитов те обменивались с ним тонкими паутинками молний — так, будто периодически подзаряжались энергией для дальнейшего полёта.

Зрелище этого безостановочного круговорота завораживало и гипнотизировало. Будь у меня в запасе уйма свободного времени и ни одного врага поблизости, я просто уселся бы напротив «Лототрона» и, расслабившись, смотрел бы на него, пока не наскучило. Или пока я не сошёл бы с ума, что при долгом наблюдении за ловушками Зоны не являлось чем-то из ряда вон выходящим.

Но давайте оставим наше медитативное созерцание аномальных красот и вернёмся к суровой реальности с её растерзанными трупами и прочими зловещими загадками.

«Лототрон» образовался практически в самом центре площади. Прямо над рухнувшей из-под свода купола разбитой смотровой платформой. Её самый крупный обломок-долька — тот, что торчал вертикально и преграждал путь «светлякам», — загораживал от нас всё, что творилось у южного края аномалии. Однако, как вскоре выяснилось, именно за этой стальной ширмой скрывался ответ на вопрос, почему мы вообще сумели подобраться так близко к «Лототрону».

Полдюжины приземистых армейских палаток, покрытых маскировочной плёнкой из наноботов-хамелеонов, выстроились в ряд неподалеку от небольшого пьедестала. Его верхушка была некогда отколота вместе с памятником неизвестного мне героя и впоследствии исчезла. Чего нельзя было сказать об обитателях палаток — или по крайней мере большинстве из них, — которые всё ещё здесь находились. Как и их оборудование; правда, оно выглядело не в пример целее своих растерзанных мёртвых хозяев.

Расписывать вам в красках последствия разразившейся тут бойни я не стану — ничего приятного в этом зрелище нет. Отмечу лишь, что свистуновский «Дока» не ошибся. На вытоптанной «светочами» территории лагеря действительно были разбросаны останки как минимум пятнадцати тел. А также искорёженные фрагменты содранных с них доспехов, оружие и обрывки одежды. Мы остановились в замешательстве на краю этой гигантской разделочной доски, словно боясь испачкать ботинки в покрывающей её по щиколотку кровавой слякоти. От которой, как и от разорванных в клочья трупов, всё ещё струился заметный даже издали пар.

Последнее означало, что нападение на лагерь неведомого и свирепого врага случилось не далее как за час-полтора до нашего появления на площади. То есть либо под конец снегопада, либо когда мы только-только покинули наш бивуак. Также не вызывало сомнений, что между началом и концом изуверской вакханалии прошло очень мало времени. Настолько мало, что отменно подготовленные чистильщики не успели даже схватить за шкирки учёных и отступить вместе с ними на оборонительную позицию, потенциальных мест для которой поблизости имелось хоть отбавляй. Судя по тому, как были разбросаны останки, все участники экспедиции погибли на своих рабочих и служебных постах. И работа у них шла в самом разгаре, поскольку на момент атаки все палатки пустовали. А иначе как объяснить тот факт, что ни одна из них не разодрана и не заляпана кровью?

— Троян! — Свистунов полушепотом озвучил мысль, которая уже давно вертелась у меня на языке. Я не высказывал её по единственной причине: при всей очевидности указывающих на Трояна улик здесь явно постарались не его наноботы. Вся Зона наслышана о том, как он умерщвляет свои человеческие жертвы: с аккуратностью орудующего лазерным мечом самурая. По фрагментам лежащих перед нами человеческих тел было заметно, что ни о какой аккуратности при их расчленении речь не шла. Более того, даже неопытный маньяк, впервые в жизни взявший в руки бензопилу, разделал бы этих бедолаг намного эстетичнее и гуманнее.

— Не думаю, что тут побывал Троян, — возразил я, уверенно помотав головой. — Не его почерк. Да ты только глянь на этот бардак! Разве он напоминает тебе педантичную работу легендарного убийцы?

— А чья же тогда это работа, если не Трояна? — осведомился нервозно переминающийся с ноги на ногу Тиберий, отводя глаза. Разглядывать растёкшееся у его ног кровавое месиво он категорически отказывался. Как биохимик, проводивший эксперименты над сталкерами, Свистунов был привычен к виду крови и мёртвых тел. Но одно дело видеть расчлененных людей в лаборатории, и совсем другое — за её стенами. Там, где вдобавок велика вероятность самому угодить под нож расчленителя.

— Очень актуальный вопрос, доктор, — заметил я. И, поманив товарищей за собой, подвёл их к уже замеченным мной отпечаткам на снегу. После чего указал на них и продолжил: — Думаю, это сделали вот эти железные мясники. Не спрашивайте, каким образом, но то, что они здесь побывали, вы вряд ли станете оспаривать.

Наметённый через купольные бреши снег в центре площади лежал неглубокий — самые большие наносы были нам от силы по колено. Но следы на них оставались столь же чёткие, как на сугробах снаружи. Поэтому я не мог пройти мимо уже знакомых нам парных отметин в виде виляющих и пересекающихся между собой «рваных» канав. Оставившие их твари продавили снежный слой до земли, и эти канавы выглядели помельче, чем те, что встретились нам полчаса назад. И всё же они являли собой слишком характерный автограф, чтобы оставившего его автора можно было спутать с кем-то другим.

Следы начинались у края ближайшего провала, ведущего к расположенной под площадью станции метро, и обрывались непосредственно у места бойни. Вернее, не обрывались, а становились нечёткими из-за раскисшей от крови слякоти. А также из-за того, что здесь охотившиеся за «светочами» монстры двигались не по прямой, а носились, подобно ворвавшимся в курятник лисам.

Определить, куда они направились после массовой казни, также не составляло труда. Две багровые полосы отходили от лагеря к южному краю площади. Судя по направлению, в каком шли эти отпечатки, когда мы наткнулись на них рядом с куполом, получалось, что после того, как таинственные биомехи очутились снаружи, они сразу взяли курс на север. А затем, пройдя какое-то расстояние, повернули обратно. Но двинули не по своим следам, а сместились на три сотни метров восточнее.

И такое их перемещение было вовсе не беспорядочным. Прочесывание местности — вот чем занялись эти твари после того, как вырезали поголовно экспедицию «Светоча». И заметьте: прочесывание велось именно в том секторе купольного периметра, откуда должны были подойти мы. Случайность? Возможно. Но я, как вы понимаете, не мог позволить себе верить в подобные совпадения.

— Проклятие! — выругался я, собрав воедино все известные нам о новом противнике факты и оглядев ещё раз поле учиненной им кровавой жатвы. — Эх, Жорик, Жорик… Прости, не хочется тебя огорчать, но ты ведь не слепой и сам всё видишь: нет больше твоей Динары. Опоздали мы, а если бы не опоздали, то всё равно вряд ли сумели бы ей помочь. Эти убийцы так перемешали останки, что какие из костей кому принадлежат, теперь только генетическая экспертиза определит. Очень сочувствую тебе, дружище… И всё же, если ты не возражаешь, мы с Тиберием пойдём взглянем на «Лототрон». Времени у нас мало, и терять его крайне неразумно. Прости ещё раз…

Чёрный Джордж не ответил. Он стоял, молча понурив голову, и отрешённо разглядывал подобранный им с земли наплечник от армейских доспехов. На нём, забрызганном кровью, остались также глубокие и множественные отметины от оружия, которым неведомые монстры уничтожили «светочей». Край доспеха был и вовсе сточен, будто его подсунули под огромный и раскрученный абразивный камень. По остальной части наплечника тоже прошлось нечто, напоминающее крупный наждак. Он был прижат к металлу с таким усилием, что оставил после себя частые параллельные борозды глубиной и шириной по полсантиметра. И это — на крепчайшем сплаве, выдерживающем касательное попадание крупнокалиберной пулемётной пули!

Желая поскорее убраться от места, где не так давно пировала смерть, Свистунов с энтузиазмом поддержал мою инициативу заняться осмотром «Лототрона». В другое время Дюймовый тоже не отказался бы составить нам компанию, но сейчас ему явно хотелось побыть одному. Отшвырнув наплечник, он буркнул мне: «Пойду осмотрю палатки» и, не дожидаясь моего ответа, двинулся было к полевому городку. Однако не успели мы разойтись, как откуда-то с юга — кажется, из-за разбитого постамента — раздался громкий, срывающийся от волнения голос:

— А ну замрите на месте, сукины дети, пока я вам каждому башку не разнесла! Стоять, не двигаться, кому говорят!

Обращённый к нам приказ прозвучал не только неожиданно, но и крайне убедительно. По крайней мере, все мы вмиг застыли как вкопанные и уставились туда, откуда донёсся до нас этот окрик.

Я, как самый проворный из нашей троицы, мог бы, конечно, попытаться скрыться среди обломков и только потом начать переговоры со стрелком, но тем не менее остался стоять на месте. Это было опрометчиво, и я никогда не подставился бы под пули, окажись отдающий нам приказы голос незнакомым. Но в том-то и дело, что для меня он таковым не являлся, и я отлично помнил, кому он принадлежит.

И помнил не только я. Заслышав окрик, Жорик сначала, как и все мы, оторопел. Но затем встрепенулся и трижды подпрыгнул, будто хотел прямо отсюда заглянуть за постамент — естественно, безрезультатно, — после чего, не смутившись, расплылся в радостной улыбке и прокричал в ответ:

— Арабеска! Блин! Живая! Привет! Какой такой разнос башки, ты чего?! Эй, это же мы! Хватит прятаться, иди сюда!

— Заткнись и стой смирно, кем бы ты ни был, хрен собачий! — Арабеска, а голос и впрямь принадлежал ей, однако, не спешила бросаться нам навстречу с распахнутыми объятьями. Было у неё действительно оружие, или она блефовала, неизвестно. Но проверять это, пока питерка не питала к нам дружелюбия, я бы поостерёгся. — А ну быстро отвечайте, кто вы такие на самом деле! Или кто ты такой! Знаю я вас, «жжёных» мнемотехников! Вам и дюжиной человек за раз прикинуться легко, не то что тремя!

— О’кей, о’кей! Стоим и не дёргаемся! — откликнулся в свою очередь я, смекнув, в чём дело. — Ты, Динара, главное, не волнуйся! Биомехи с площади ушли. Они уже примерно в километре отсюда. Сейчас здесь, кроме тебя и нас, никого нет!

— Ага! Значит, и второй аватар у вас говорящий! — вновь послышалось из-за пьедестала. — Только зря стараетесь, гниды: я сама — «жжёная» и не первый год в Зоне, так что мне так просто мозги не запудрите!

Чёрный Джордж открыл было рот, дабы вновь что-то прокричать Арабеске, но передумал и вместо неё обратился ко мне:

— Да что с ней такое, Геннадий Валерьич? Неужели Динара действительно нас не узнает? Но почему? Ей что, как и мне, тоже мозги прочистили? Или это не она? Но голос-то похож!

— Разумеется, похож! И как ему не быть похожим, раз это — Арабеска. Она, она — могу поклясться, — утешил я напарника. — А болезнь её называется типичной сталкерской паранойей. И неудивительно, что после тутошней резни у твоей подруги случилось тяжёлое обострение. К тому же вряд ли ей сообщили о нашем побеге, вот она и уверена, что мы — привидения.

— Привидения? — не дошло до простофили.

— В смысле: ментальные аватары, проецируемые ей в мозг неким очень сильным мнемотехником, — уточнил я. — Таким, какой может влезть в твою память, выудить оттуда образ кого-то из друзей или родных и «нацепить» его на себя. В реальности, конечно, ничего подобного не произойдёт, и мнемотехник останется самим собой. Но ты — субъект, на которого он воздействует, — будешь видеть его таким, каким он захочет. Хоть грудным младенцем, хоть сексапильной красоткой, хоть дряхлым старцем.

— И как нам теперь её вылечить? Или это уже не лечится? — Чёрный Джордж, возликовавший было от того, что Динара нашлась, снова пригорюнился.

— Проблема в том, дружище, — ответил я, — что Арабеска убеждена, будто меня и тебя здесь нет, а наши образы лишь взяты у неё из памяти. То есть всё, что она о нас знает, знаем и мы. И это очень плохо. Потому что, какой бы проверочный вопрос она ни задала, мы всегда ответим на него совершенно правильно и во всех подробностях. И как теперь убедить её в обратном, лично я ума не приложу. А убеждать её надо, и поскорее. Но чем?… Разве только наука нам поможет.

— На меня не смотрите! Я — биохимик, а не психиатр! — поспешил уйти от ответственности Зелёный Шприц. И, покосившись на Жорика, самокритично добавил: — Если надо, я могу превратить человека в психа, но делать из психа человека, извините, не обучен.

— Эй! О чём это вы там шепчетесь?! — не выдержала Динара, явно учуяв с нашей стороны какую-то каверзу. — Или пытаетесь так убедить меня, что вы — настоящие? Дешёвый трюк, господа аватары — косить под реализм!… И, кстати, кто этот третий, с мини-компом на башке? Из какой помойки у меня в голове вы его выкопали? Хоть убейте, не помню, чья это отвратительная рожа!

— Сегодня ночью мы сбежали от «Светоча», Динара! — Не придумав ничего лучше, я решил выложить психопатке всю правду. — А этот тип с миникомпом — доктор из Центра, который помог нам разыскать тебя в Новосибирске!

— Конечно! Заливай больше! — Как и ожидалось, Арабеска не поверила мне ни на грош. — И ты — Алмазный Мангуст! — настолько доверяешь своему заложнику, что не отобрал у него мини-комп и без опаски поворачиваешься к нему спиной?… Да в жизни не слышала я более тухлой легенды! Не спорю: мнемотехник ты хороший, но вот лжец из тебя, как из протоиерея — астрофизик!

— Ну, не знаю! — Я развёл руками. — Раз наша история кажется тебе враньём, значит, сама скажи, что мы должны сделать, чтобы ты нам поверила!

— Есть только один способ проверить, настоящие вы люди или призраки, — не замешкалась с подсказкой Динара, но тон её голоса мне откровенно не понравился. — Стойте смирно: сейчас я всажу в каждого из вас по совершенно реальной пуле, и если вы при этом не умрёте, вам же хуже!

— А если умрём?! — воскликнул Жорик, аж присев от столь безапелляционного заявления.

— Тогда выйдет, что вы были правы, а я заблуждалась, — как ни в чём не бывало подытожила Арабеска. — Впрочем, готова поспорить: права здесь я, а вы — всего лишь ментальные аватары. Сами посудите: ну откуда вам вдруг здесь взяться? Да ещё вдвоем, без охраны и в компании с каким-то придурком, который похож на сталкера ещё меньше, чем моя бабушка? Это же полный бред! А раз бред, стало быть, и разговаривать мне с вами больше не о чем!

Будь я проклят, если эта чокнутая стерва шутила! И ведь в логике ей опять же не откажешь! Разве я на её месте вёл бы себя иначе? Какое там! Вообще не стал бы разговаривать с теми, в чьей принадлежности к реальному миру у меня возникли бы сомнения, — я ж не псих в конце концов!

Самое время было хватать Чёрного Джорджа за шкирку и падать с ним за какой-нибудь обломок, ну а Тиберию уж как повезёт… Однако и этот приказ моего инстинкта самосохранения был мной в итоге проигнорирован. Потому что пока я принимал решение спасать себя и Жорика, он вдруг набрал в грудь воздуха, после чего громко и выразительно продекламировал:

— Любить тебя поклянусь я вечно!
И даже во время твоего отсутствия
Я вижу образ твой почти безупречный,
Как будто ты всё ещё здесь присутствуешь!…

Поверьте, я нисколько не шучу и не приукрашиваю: это действительно были самые настоящие стихи. И прозвучали они из уст напарника столь внезапно, что вместо крика: «Ложись!», которым я собирался сопроводить спасение Дюймового, я издал лишь короткое нервное хрюканье. А вы бы не поперхнулись от неожиданности, когда ваш — прости меня, Жорик, за столь обидное сравнение — шкаф или холодильник взялся бы ни с того ни с сего читать вам вслух Пушкина или Байрона?

А между тем наш недотёпа-поэт вовсе не думал останавливаться на достигнутом:

— …Любить тебя поклянусь я страстно!
И если нам больше не дадут быть друг с другом,
Я стану для чистильщиков очень опасным!
Поубиваю всех гадов, какие подвернутся под руку!…

Нет, конечно, это были не Пушкин и не Байрон. Далеко не Пушкин и не Байрон. Но поставьте сейчас любого из них на место Дюймового, вряд ли их отточенные рифмы и безупречный поэтический слог сумели бы произвести тот же эффект, какой произвели на меня неказистые, но предельно искренние Жориковы вирши. Свистунов и вовсе глядел на него, будто тот бесповоротно спятил вслед за своей пассией. Хотя, почему «будто»? Чёрный Джордж и впрямь спятил от любви, что помимо его внезапного лирического порыва выдавал также лихорадочный блеск его глаз.

— …Любить тебя поклянусь я отчаянно!
И пусть мы с тобою томимся в темнице,
Куда я, ты и Геннадий Валерьич попали чисто случайно,
Ты до сих пор не перестаёшь мне сниться…

Говоря начистоту, Геннадий Валерьич в лирику Дюймового вписывался не больше, чем Клеопатра — в «Слово о полку Игореве». Но таков уж Жорик был педант: даже объясняясь Динаре в любви, он не мог отступить от канонов исторической достоверности. И когда только он успел насочинять всё это, ведь слагать стихи экспромтом, даже такие примитивные, он вряд ли был способен. А в зомбированном состоянии, в каком этот неумелый рифмоплет пребывал последние три недели, он и подавно не нашёл бы общий язык с музами.

Романтики верят, что истинная любовь способна пройти через все испытания и сокрушить любые преграды. Последние остатки романтического флера с моих глаз сорвала Зона, и сегодня я уже смотрел на жизнь незамутнёнными глазами битого ею циника. И всё-таки приятно видеть, что даже в этих жестоких краях порой происходят прекрасные и совершенно неуместные здесь вещи.

И явил нам Дюймовый новое чудо, и было оно столь же невероятным, как предыдущее… Мыслимое ли дело: второе чудо за полдня! И как, скажите, после такого парада чудес не уверовать в святость этого уникального парня?

— Джорджик! — вскричала Динара, едва отзвучало третье четверостишие. То, что она дослушала до него, не выпустив в нас ни одной пули, свидетельствовало: на Арабеску поэзия Чёрного Джорджа также произвела неизгладимое впечатление. — Джорджик, чёрт тебя побери, неужто это и вправду ты?! Но как такое возможно?!

— Ясен пень, я… то есть мы, а кто же ещё?! — отозвался опознанный сталкер и горделиво приосанился. — Самые настоящие мы, а никакие не аватары. И то, что тебе Геннадий Валерьич про нас только что рассказал, — истинная правда!

— Ну, конечно! И почему я до такой очевидности сама не додумалась! Кто бы ещё, как не Мангуст, помог моему Джорджику бежать из плена? Вот если бы ты один здесь появился, тогда да — стоило бы насторожиться! Но на пару с Геной… — Сначала из-за постамента высунулась голова в серой вязаной шапочке, а затем нашим взорам предстала и сама Динара, одетая в такой же, как наши, армейский комбинезон. В руках у неё действительно было оружие. Но вышибить нам мозги она могла лишь в одном случае: если бы мы подошли к ней на расстояние вытянутой руки. Выстрелить же из полуметрового обрезка арматуры у Арабески не получилось бы при всём желании.

— Что ж ты сразу со стихов не начал, поэтичный ты мой! — с ласковой укоризной продолжала она, спеша нам навстречу. Мы тоже не стали топтаться на краю залитой кровью площадки и двинули в обход неё к палаточному городку. Там нам и предстояло спустя три месяца наконец-то воссоединиться с нашей соратницей по коалиции. Той коалиции, что была образована мной, Жориком и Динарой накануне предпринятых нами прошлогодних поисков Мерлина. — Растерялся, да? Поверил, что у меня было время в этой кутерьме оружием разжиться? Какое оружие, Джорджик! Едва-едва успела палатку сзади распороть да по сугробам незаметно оттуда уползти!… А твои новые стихи лучше прежних — тех, что ты мне в записках пересылал. Гораздо лучше! Слово питерца! Я когда их услыхала, и сей же миг моё наваждение как ветром сдуло. Ведь кто ещё кроме тебя мог в Пятизонье такие глуп… в смысле глубокие, проникновенные строки сочинить!… Ну, здравствуй, мой несгибаемый, благородный герой!

И, приблизившись к нам, Арабеска первым делом бросилась на шею Дюймовому. После чего впилась ему в губы поцелуем с той же страстью, с какой он декламировал ей свою незамысловатую поэзию. А Жорик обхватил миниатюрную питерку своими ручищами и, отвечая на её бурное, горячее приветствие адекватным образом, казалось, забыл сейчас обо всём на свете…

Трогательное, по-человечески понятное проявление чувств… Пытаться описывать его такому чёрствому ублюдку, как я, всё равно что гиппопотаму — изображать из себя грациозную лань. Поэтому я просто умолкну ненадолго и дам вам возможность самим вообразить, как протекали первые мгновения встречи двух возлюбленных. Тех, чьи отношения самым неожиданным образом зародились в октябре прошлого года у меня на глазах и затем окрепли в неволе до… э-э-э… Ну, вы сами видите, до какой степени.

Всё-всё, как я и обещал, уже умолкаю…

…О чём говорилось в посланиях, которыми Динара и Жорик обменивались между собой в казематах «Светоча», я, разумеется, постеснялся спросить. Но их тайная переписка явно могла бы лечь в основу сюжета целого эпистолярного романа. Жаль только, наблюдаемая мной и Тиберием пылкая сцена была ещё далеко не финалом этой любовной истории. Он по-прежнему оставался открытым и вполне мог завершиться уже не на столь оптимистической ноте.

Деликатно отвернувшись от целующейся парочки, Зелёный Шприц отошёл к «Лототрону» и взялся при помощи «Доки» сканировать ловушку. Не желая понапрасну отвлекать его от работы — если доктор обнаружит что-либо важное, он сам известит нас об этом, — а также дав возможность молодежи порадоваться долгожданной встрече, я решил не топтаться на месте и, подобно Свистунову, занялся общественно-полезным трудом.

Вблизи от палаточного лагеря торчала, вонзившись в землю, упавшая из-под свода купола большая балка — обломок галерейного каркаса. Скинув ранец, я вскарабкался на верхушку этой импровизированной дозорной вышки и осмотрелся. То, что происходило за пределами площади, отсюда видно было плохо. Уровень снежного покрова снаружи лежал выше моей наблюдательной позиции, да и наполовину заметённые снегом стёкла ограничивали мне обзор. Зато сама площадь и пути проникновения на неё просматривались неплохо, и у меня появился шанс засечь приближение врага раньше, чем он обнаружит нас.

Пребывая в эйфории от свидания с Арабеской и от её не менее пылкой взаимности, Чёрный Джордж избавил меня от рутинной обязанности пересказывать Динаре историю нашего побега. Так что пока Свистунов сосредоточенно колдовал вокруг «Лототрона», а я торчал на своём посту, Арабеска была посвящена во все подробности наших похождений. А также поведала Дюймовому о своих злоключениях, которые вскоре дошли и до наших с Тиберием ушей…

В экспедицию помимо следопытки входило ещё шестнадцать человек: четыре научных сотрудника и охраняющее их отделение чистильщиков. Маршрут, которым они двигались, был известен нам из расшифрованных Свистуновым переговоров «светочей» с Центром, и Динаре осталось лишь это подтвердить. Зная о коварных особенностях глубокого снега куда больше своих подопечных, многоопытная питерка действительно помогла им достичь цели максимально быстро и с минимальным риском. В дороге они трижды столкнулись с небольшими группами биомехов и сталтехов, чьи атаки были без особых усилий отбиты вооружёнными до зубов солдатами. Однако против угрозы, с которой им предстояло столкнуться на следующий день у «Лототрона», этой огневой мощи было уже недостаточно…

По прибытии на место — а случилось это вчера в обед, — Арабеска была незамедлительно взята под стражу и посажена в одну из палаток. «Светочи» отслеживали сигналы её имплантов, так что просто взять и сбежать она не могла. Да и, по её признанию, пока питерке было не до бегства. Она ещё не придумала, как принудить Центр отпустить на волю Жорика. Над этим вопросом Динара и принялась размышлять, отлеживаясь и восстанавливая истраченные на дорогу силы.

Всякий раз, когда невольницу выводили из палатки по нужде или размять ноги, она методично оценивала обстановку. Распаковавшие оборудование учёные копошились с ним возле аномалии, военные обустроили по периметру несколько огневых точек, наверняка не забыв разместить на подступах к лагерю датчики движения и прочие сигнальные средства. Поговаривали о возможном снегопаде, но вчера он так и не разразился. Также стали чаще говорить о том, что Динара подслушала краем уха ещё в пути: «Лототрон» будет снят, приведён в транспортабельное состояние и доставлен обратно в Центр. «Толстолобики» были убеждены, что им удастся осуществить эту операцию, так как сделанные ими замеры являлись в целом благоприятными.

Экспедиция шла к цели пешком, потому что оборудование для поиска ловушек типа «Лототрона» было очень чувствительным и капризным. Запеленговать его отражённый сигнал удалось бы лишь у тамбура. После чего приходилось неусыпно держать сканеры настроенными на этот узконаправленный, то и дело меняющий своё направление из-за аномальных помех импульс, дабы ненароком его не потерять. При неторопливом, осторожном движении это было в принципе несложно. А вот при езде, к примеру, на снегоходах первый же сбой радара грозил возвращением к тамбуру для перезагрузки сканеров и перенастройки пеленга… Так вроде бы «толстолобики» объяснили Динаре, почему в прокладываемом ею курсе должно быть как можно меньше отклонений.

Обратный путь не требовал от экспедиции такого щепетильного планирования. И к тамбуру её, скорее всего, доставил бы вертолёт, вызванный с Пашинской армейской базы. Это наводило Арабеску на нехорошие предчувствия. Услуги следопыта «светочам» больше не требовались, и ради соблюдения конспирации они могли в любую минуту пустить питерку в расход. Почему до сих пор не пустили? Да кто их разберёт! Вероятно, держали в качестве страховки на случай, если вдруг возникнет накладка с вертолётом. Или, что также не исключалось, готовились провести над ней какой-нибудь научный эксперимент. От живодёров Центра можно ожидать чего угодно. Что, к примеру, им стоит взять и заставить пленницу ловить голыми руками крутящиеся аномальные огни, ради которых весь этот учёный сброд сюда пожаловал?…

Догадка Динары насчёт своей участи была недалека от истины. Но вот о нашем возможном побеге у соратницы не возникло даже мимолётной мысли. Ей, как и Жорику, тоже никто ничего не сообщал о моей судьбе. И до сего момента Арабеска не сомневалась в том, что меня давно пустили под нож во благо и процветание Её Величества Науки. Однако, как оказалось, алчность её жрецов была всё же не беспредельной. И они, к своей чести, думали не о сиюминутной выгоде, а о связанных с моим феноменом перспективах на будущее. За что сейчас и страдали, заставляя своего гончего пса Грободела гоняться за мной по Зоне с пеной у рта.

Подкупленный узницей (чем именно подкупленный, мы, как истинные джентльмены, не спрашивали, а она предпочла об этом умолчать) вертухай не имел допуск в тот отдел Центра, где меня содержали. И, кроме обеспечения её переписки с Дюймовым, снабжал Арабеску также информацией с воли. А там по поводу исчезновения Алмазного Мангуста ходило немало слухов. Самых разнообразных: от практически угадывающих истинное положение моих дел до фантастически бредовых, повторять которые у меня нет ни малейшего желания. Динара, в свою очередь, помогла мне исполнить клятву, данную мной Ипату, но сегодня для меня невыполнимую. Через своего посредника питерка передала на Обочину информацию о спасшем Цитадель герое-узловике, что сокрушил исполина Жнеца неподалеку от её стен. Так что сегодня в Зоне и в Ордене Священного Узла уже знали о подвиге моего лучшего врага Ипата, и ему грех было упрекать меня с того света в том, что я не держу своё слово.

Разумеется, Динара не могла не навести справки и о судьбе спасённого нами Мерлина. О том, что он всё-таки выжил, я краем уха слышал ещё в «Светоче». Но поскольку подслушивать разговоры лаборантов и вертухаев мне доводилось лишь урывками и нечасто, а на прямые мои вопросы они не отвечали, то иными подробностями насчёт Пожарского я не располагал. Так что проведать о последних месяцах его жизни я смог лишь от пронырливой питерки, даже в заточении не страдавшей от информационного голода.

Во избежание негодования общественности чистильщики, вытащившие Мерлина из утробы Жнеца, предпочли закрыть глаза на правонарушения знаменитого на весь мир сталкера. Не предъявив ему никаких обвинений, военные просто переправили его и прочих выживших членов его команды за Барьер, где перепоручили заботу об их здоровье гражданским властям. А те, разумеется, не преминули наварить себе на этом дополнительный политический капитал, превратив исцеление народного любимца в душещипательное телешоу. Ладно, хоть за всем этим трагифарсом Семёна и впрямь не забывали лечить, подписав под это дело не шоуменов, а настоящих светил мировой медицины.

Миллионы телезрителей по всему миру рыдали, когда выяснилось, что Пожарскому придётся ампутировать обе ноги выше колен. Но ничего не поделать. Такова была плата, которую Мерлин отдал своему непримиримому врагу — Пятизонью — за то, что оно в итоге его пощадило. Сделанные для калеки кибернетические протезы могли по праву считаться одними из лучших в мире, но ходить в рейды по Пятизонью Семёну отныне было заказано. По крайней мере риск, на какой он всегда пускался, снимая свои телерепортажи, для утратившего былую расторопность Мерлина теперь вырос многократно.

Командир десанта, который высадился на Жнеца сразу после того, как тот был подвергнут бомбардировке, полковник Саврасов также буквально в один день прославился на весь мир. Ещё бы, ведь, согласно официальной версии событий, это он отыскал пропавшего Мерлина и его сподвижников. И освободил их из ловушки тогда, когда в Зоне по ним уже готовились справлять панихиду.

Полковник Саврасов стал бы вдвойне легендарным, проведай человечество всю подноготную о его бессмертном подвиге. Однако заявлять во всеуслышание о том, что кроме спасения Пожарского Саврасов заодно арестовал Алмазного Мангуста, полковнику и его бойцам не позволили. Чем им при этом пригрозили, история умалчивает, но пригрозили хорошо, это факт. Даже спустя три месяца, миновавших с этого достославного дня, правда сия всё ещё не всплыла на поверхность.

Молчал и Мерлин. Молчал, скрывая истину, как он мне тогда, в утробе Жнеца, и пообещал. Я не сомневался, что, как только Семён мало-мальски восстановил силы, он предупредил моих скрывающихся на Мадейре жену и дочь, что я на самом деле жив, а все просачивающиеся за Барьер слухи о моей гибели изрядно преувеличены. Возможно, Пожарский даже пытался каким-то образом помочь мне выпутаться из неприятности, в какую мы вляпались после его спасения. Хотя в этом я всё же до конца не уверен. Превратившемуся в инвалида Мерлину со своими проблемами как-нибудь бы разобраться, а уже потом беспокоиться о моей судьбе.

Ипат и Саврасов стали героями, Мерлин лишился обеих ног, а я загадочно исчез, породив лавину всяческих домыслов… Что ж, в целом меня это даже устраивало: наверняка количество охотников за моими алмазами сегодня в Зоне заметно поубавилось. Вот только никакого облегчения от этого я пока не ощущал. Те ловцы Мангуста, какие знали правду и продолжали за мной гоняться, рыскали совсем неподалеку от нас. И это не считая загадочных биомехов, которые вырезали на площади Маркса всю работавшую здесь экспедицию «Светоча»…

И вот тут всезнающая Арабеска вновь переходила от известных ей фактов к собственным домыслам. О чём она, впрочем, ничуть не сожалела, поскольку была уверена: стань она непосредственным свидетелем резни, её растерзанные останки валялись бы сейчас в том же кровавом месиве, что и останки шестнадцати жертв неведомых тварей…

Ночь и утро накануне трагедии прошли относительно спокойно. Никто не покушался на лагерь и вообще не появлялся на площади. Поэтому учёные, не желая терять зазря ни минуты, работали попеременно всю ночь напролёт. Динара, успевшая отоспаться днём, с вечера до утра также провела в трудах. Правда, в отличие от «толстолобиков», её занятие было исключительно умственным. Но не менее трудным, ибо оно представляло собой усердный поиск выхода из её проигрышного положения.

Козырь, который Арабеска могла разыграть с теоретическим для себя успехом, у неё был всего один: ценность для Центра ловушки «Лототрон». Судя по обрывкам разговоров, которые постоянно доносились до пленницы, больше всего учёных беспокоил финальный этап их работы. Он должен был начаться строго по графику: сегодня, в два часа двенадцать минут пополудни. Все подготовительные действия были ориентированы строго на этот срок, и чем меньше времени до него оставалось, тем меньше оставалось шансов перезапустить сложнейшую процедуру заново. Вот Динара и прикинула, что, если ей удастся примерно за час до означенного рубежа захватить главный пульт оборудования и под угрозой его разрушения потребовать свободу для себя и Джорджика, «Светоч» легко согласится на эту уступку. Совсем незначительную, если рассматривать её в контексте важности проводимой Центром операции.

Один час — этого вполне хватит, чтобы доставить Дюймового из Крыма в Сибирь и устроить ему встречу с его спасительницей. Ну а она со своим опытом следопыта быстро уведёт Чёрного Джорджа подальше от площади, после чего оба они легко скроются на заснеженных новосибирских просторах…

Решительности Динаре никогда было не занимать. И она, презрев опасность, взялась методично отсчитывать минуты, оставшиеся до запланированной ею авантюры. За полчаса до её начала на Новосибирск обрушился ожидаемый ещё вчера снегопад, и питерка сочла это добрым предзнаменованием. Спасаясь от снега, под купол могли броситься все околачивающиеся близ него сталкерские группы. Это заставит экспедиционную охрану сконцентрировать внимание на внешней угрозе и ослабить наблюдение за Арабеской. Именно то, что ей и требовалось!

И потому, когда за десять минут до отмеренного ею самой себе срока в лагере поднялись крики и суета, пленница ничуть не удивилась: всё вполне укладывалось в её прогнозы. Решив, что выжидать оставшееся время для неё непринципиально, она ринулась к выходу из палатки. И уже взялась за клапан, дабы, расстегнув его, выскочить и напасть на ближайшего часового, как вдруг рука Динары замерла, а сама она затаила дыхание и навострила слух.

Хотя последнее было, в общем-то, лишним. Всё, что происходило сейчас снаружи, долетало до ушей Арабески превосходно: стрельба, крики и душераздирающий металлический скрежет раздавались буквально в считаных шагах от неё. И это уже шло вразрез с Динариными прогнозами. Бой разразился не на подступах к лагерю, а сразу в нём. Вспыхнул мгновенно и яростно, словно неведомый питерке враг спикировал на чистильщиков и учёных прямиком из-под свода купола.

Динаре не хотелось погибнуть, защищая тех, кто, вероятно, готовился вот-вот пустить её в расход. И нечаянной жертвой этого вопящего, скрежещущего хаоса она становиться не желала. Плюхнувшись ничком — несколько шальных пуль уже прорвали тент у Арабески над головой, — она отползла к дальней стенке палатки и решила, пока не поздно, спасаться бегством. Потому что отчетливо слышала: истошные вопли звучат снаружи всё громче, а шквал беспорядочных очередей, напротив, становится тише и прерывистей. Какая бы тварь или твари ни напали на лагерь, они явно одерживали победу, и безоружная следопытка была им подавно не противник.

Ноготь на среднем пальце левой руки у хитрой питерки был не простой, а особый. Неподдающийся обнаружению имплант, он был сделан из самовосстанавливающейся хирургической нанокерамики и выглядел, как вполне обычный ноготь. И более того — даже рос, вынуждая подстригать его вместе с остальными ногтями. Однако стоило лишь Динаре покрепче нажать на эту хитрую примочку и потянуть её за розовый «маскировочный» кончик, как в руке у девушки тут же оказывался коротенький и узенький клинок величиной с гитарный плектр. Он скрывался во вшитых в палец вместо настоящего ногтя подкожных ножнах и был достаточно острым, чтобы рассечь человеку сонную артерию. Или, как сейчас — прорезать в палаточном тенте дыру для бегства.

На небольшом пространстве между палатками и обезглавленным постаментом находился невысокий — по колено снежный нанос. За него, как за бруствер, и спряталась Арабеска сразу, как только покинула свой изолятор. После чего, понадеявшись, что сугроб и расставленные в ряд палатки заслонят её от врагов (или, правильнее сказать, от всех врагов, ибо с друзьями у неё в эту минуту было туго), поползла к разбитому памятнику. За ним, как заметила она ещё вчера, имелось несколько укромных, присыпанных снегом трещин, в которых миниатюрная, гибкая следопытка могла затаиться и пересидеть угрозу.

В отличие от человека, из техноса следопыты получаются не ахти. Редко какие из биомехов сообразили бы, что если направиться от прорезанной в палатке дыры по идущему от неё свежему следу, то на другом его конце наверняка обнаружится тот, кто этот след оставил. Чтобы среднестатистический механоид увязался за вами в погоню, сначала он должен засечь вас своими сенсорами, и лишь потом у него сработает программа преследования. Оставленные же вами на снегу или земле отпечатки говорили биомехам не больше, чем нам — язык их программирования. Хотя и с той, и с другой стороны попадались единичные специалисты, разбирающиеся в этих непостижимых для их собратьев науках. Среди сталкеров подобным талантом блистал Механик, а среди техноса — Троян.

Троян мыслил категориями, более близкими человеку, а не животным. И потому Динара вряд ли избежала бы с ним встречи, вздумай он проверить, кто же пропахал пузом снег за палатками. Питерка не знала, что появление Трояна вблизи «Лототрона» — давно известный учёным факт, но мысль о добравшемся до их экспедиции короле скоргов долго пульсировала у неё в голове. И улеглась лишь тогда, когда она осмелилась наконец высунуться из щели и увидела парный след, пересекавший залитый кровью лагерь. Троян же, как известно, иных следов, кроме растерзанных трупов, за собой не оставляет.

Арабеска не засекала время, сколько она хоронилась в своём холодном и тесном, как разрытая могила, убежище. Но предполагала, что после того, как стрельба и вопли утихли, она не казала нос на поверхность ещё минут тридцать-сорок. А потом, припорошив для конспирации голову снегом, долго и пристально изучала окрестности, стараясь высмотреть поблизости подарившего ей свободу монстра. Впрочем, как подарившего, так и способного в любой миг отнять её заодно с Динариной жизнью. Вот почему питерка и не спешила возвращаться в залитый кровью лагерь.

А не заглянуть туда напоследок она не могла. В лагере осталась уйма оружия, продукты, тамбурные маркеры и прочие необходимые для выживания в пустоши вещи. Иными словами, всё то, чего недоставало Динаре, чтобы с чистой совестью пуститься в бега, наслаждаться обретённой свободой и, разумеется, искать способ, как вызволить томящегося в застенках Джорджика. Но теперь, когда Арабеска могла вновь заручиться поддержкой собратьев по клану, а также обратиться за помощью к самому Мерлину, участь её возлюбленного виделась ей уже не такой безысходной, как ещё час назад.

И каково же было её изумление, когда тот, о ком она думала чуть ли не ежеминутно, вдруг сам нарисовался прямо перед ней. Да вдобавок не один, а со своим наставником, чей выход на свободу был ещё менее вероятен. Неудивительно, что Арабеска сочла, будто она подверглась атаке неизвестного высококлассного мнемотехника. Который, не исключено, и стоял за случившейся здесь резней, натравив на экспедицию каких-то неистребимых биомехов.

Теперь уже не выяснить, чем закончился бы отчаянный блеф безоружной Динары, не растопи Жорик её недоверие своими пылкими стихами. И хоть это было не моё дело, но я задался целью разузнать, как вообще могло случиться так, что сорвиголова Арабеска вдруг воспылала чувствами к моему недотёпе-напарнику. С Дюймовым всё было ясно. Он являлся вполне обычным, в меру горячим и хорохористым парнем, а Динара — его довольно привлекательной ровесницей. Вызывало любопытство, что она — бойкая девушка, успевшая покрутить романы не только с узловиком Ипатом, но и с самим Мерлином, — нашла в этом неуклюжем простаке, все мысли которого были написаны у него на лице крупными, печатными буквами?

Их поначалу не заладившиеся отношения начали стремительно теплеть уже на второй день их знакомства, после того, как я, Жорик и Динара вышли на след пропавшего Пожарского. Сначала Чёрный Джордж спас Динару, когда та едва не разбилась во время нашего полёта к базе Умника. А потом, когда она подвернула лодыжку, Жорик безропотно опекал её вплоть до нашего пленения чистильщиками. Конечно, со стороны напарника такая самоотверженность выглядела очень благородно, особенно учитывая, что до этого Арабеска постоянно над ним насмехалась. И всё же не одно лишь Жориково благородство было причиной снизошедшей до него питерки. Ведь и до Дюймового сталкеры не раз и не два спасали ей жизнь. Но тем не менее прежде она выбирала себе в ухажеры далеко не каждого спасителя, отдавая предпочтение лучшим из лучших героев Пятизонья, с кем когда-либо сводила её судьба…

Воистину тут есть над чем поломать голову. Но только как-нибудь в другой раз, потому что сейчас на повестке дня у нас стояли иные, гораздо более важные задачи…


Глава 11

Оставлять высотную позицию, с которой я наблюдал за площадью Маркса, было неразумно, но разговаривать оттуда с Тиберием очень неудобно. А ему, похоже, было что мне сказать. То, как нетерпеливо он прохаживался взад-вперёд у «Лототрона», выдавало снедающее доктора желание поскорее ознакомить нас с результатами его предварительного исследования ловушки. Однако, судя по его озабоченному лицу, результаты эти были не слишком воодушевляющими.

Продолжающие держаться вместе, словно привязанные, Жорик и Динара, которая к этой минуте успела и вооружиться, и экипироваться, также подтянулись к нам. Свистунов уже был представлен Арабеске и выслушал от неё всё, что она думала о нём и о его прежней работе. Поэтому он, обведя всех присутствующих суровым взглядом, без лишних вступлений перешёл к делу:

— У меня для вас, как обычно, две новости. Плохая и… пусть не хорошая, но, скажем так, обнадёживающая. Первая: из-за атаки на лагерь процесс снятия ловушки был сорван и не доведён до конца. И теперь, чтобы завладеть ею, мне придётся начать процедуру заново…

— Ты и впрямь такой наивный, если думаешь, что у нас есть в запасе сутки, или только прикидываешься идиотом? — фыркнула Динара. Ранее главным ненавистником Зелёного Шприца в нашей компании выступал Жорик. Но со временем он заметно подобрел к активно помогающему нам «светочу». Особенно после того, как благодаря стараниям оного уже и не чаявшие свидеться возлюбленные наконец-то воссоединились. Я был уверен, что Арабеска, как девушка прагматичная, тоже вскоре оценит вклад Свистунова в наше общее дело. Но пока она пылала вполне понятной ненавистью к Центру и выплескивала на нашего доктора свой гнев за неимением для этого другого громоотвода.

— Я — не идиот, — тактично ответил на грубость культурный Тиберий, — и отлично знаю, что до прибытия сюда чистильщиков осталось катастрофически мало времени. Поэтому и не намерен возобновлять вышеназванную процедуру. Тем паче, часть оборудования также пострадала при налёте, и я не уверен, что теперь оно функционирует без сбоев… Однако перейдём к более оптимистичным новостям. Как всем вам уже очевидно, семь алмазов господина Хомякова, семь энергетических центров Жнеца и семь светящихся сгустков «Лототрона» — отнюдь не случайное, а вполне закономерное совпадение. Собственно говоря, феномены Хомякова и Жнеца — это уже следствие. А причина, их породившая, заключена в данной ловушке. Поэтому, заполучив её и подвергнув тщательному изучению, я с высокой степенью вероятности разгадаю тайну вашего феномена, Геннадий. И, что также весьма возможно, излечу вас от вашей аллергии. Но чтобы мы с вами смогли достичь на этом поприще успеха, вы должны мне помочь, совершив одно рискованное дело.

— Мне что, надо снова подставиться под энергетические сгустки и вживить себе в тело ещё семь алмазов? — насторожился я, покосившись на своё путеводное созвездие — такое близкое и одновременно такое зловеще-загадочное.

— Ни в коем случае! — решительно отверг мою догадку Свистунов. — Поступив так, мы попросту дезактивируем ловушку и удорожим вашу жизнь ещё на триста миллионов долларов. Но зачем нам размениваться на такие мелочи, когда на кону у нас помимо вашего исцеления стоит многократно большая сумма и всемирная слава?… Нет, я имел в виду кое-что другое. Вы поможете мне завершить то, что не успели доделать эти мёртвые болваны. И уйдёт у нас на это, если только я не ошибся в расчётах, не более четверти часа.

— Звучит неплохо, — хмыкнул я. — И где подвох? Чем я рискую в угоду такой оперативности?

— Жизнью, разумеется, — честно ответил доктор, после чего всё же слегка подсластил пилюлю: — Но не вы одни. Отправляя вас на это дело, я тоже иду на огромный риск. Ведь если вы погибнете, вместе с вами канут в небытие все мои планы насчёт светлого будущего. Вдобавок ваши друзья только и ищут повод, чтобы отыграться на мне за все свои обиды на «Светоч»… И тем не менее я умоляю вас: давайте попробуем! Тем более что второй шанс раздобыть «Лототрон» нам уже вряд ли когда-нибудь выпадет.

— Ладно, чёрт с тобой: дерзнём, — махнул я рукой, сознавая правоту Тиберия. Не являясь по жизни сторонником рисковых авантюр, я, однако, всегда инстинктивно чуял, в какое пекло соваться не только можно, но и нужно, а к какому нельзя приближаться даже на пушечный выстрел. — Только сначала хотя бы вкратце опиши, какие мучения меня ожидают, чтобы я успел к ним подготовиться…

Почти вся научная абракадабра, которую выдал мне Тиберий, прежде чем я шагнул в неизвестность, пронеслась у меня мимо ушей. В памяти отложилось немногое, но общий принцип снятия «Лототрона» по методу Свистунова я уяснил.

Главный камень преткновения почти всех подобных операций состоял в том, что ловушка являлась неотъемлемой частью подвергнутой аномальным возмущениям реальности. Примерно, как вихрь представляет собой часть возмущённой ветром атмосферы и не может существовать, будучи отрезанным от неё какими-либо преградами; очень грубое, по словам Тиберия, сравнение, но для неспециалиста вроде меня сошло и такое. Снять ловушку с места и переместить её, чтобы она при этом не дезактивировалась, а осталась полноценной ловушкой, невероятно сложно. Но благодаря последним достижениям науки ныне такое уже возможно. Сначала при помощи специального разборного контейнера вокруг энергетического очага создавалось замкнутое пространство. А в нём сотни всяческих излучателей, проекторов и усилителей моделировали все условия, необходимые для транспортировки хрупкого груза. Такие условия, что будь, к примеру, на месте аномалии я, то при заключении меня в такой контейнер я не должен был чувствовать ни малейших изменений окружающей действительности. И тем более того, что меня куда-либо перемещают. То есть, говоря ещё проще, следовало мастерски пустить пыль мне в глаза и продолжать пускать её до тех пор, пока в этом не отпадёт надобность.

Ловушки типа этой, занимающие большой объём, но имеющие внутри себя много свободного пространства, вдобавок подвергались сжатию. Для пущей стабильности и удобства контроля над ними. Причём сжимались они достаточно сильно. Грани кубического контейнера, в который погибшие «светочи» планировали запихнуть «Лототрон», были всего метровой длины. И весил этот гружёный контейнер столько, что его без проблем могли переносить и мелкий грузовой бот, и двое человек. Именно придание моему путеводному созвездию компактной формы Свистунов и собирался мне поручить. Он полагал, что я с этим справлюсь. Во что сам я, разумеется, верил значительно меньше, ибо до сих пор никогда не совершал подобные безумства — утаптывать аномалии.

Ну да ладно, была не была! Заодно ещё раз проверим, кому я всё-таки доверил свою судьбу: амбициозному, расчётливому гению или чересчур самоуверенному психу.

— Слушайте внимательно и беспрекословно выполняйте все мои команды! — напутствовал меня Зелёный Шприц, расставляя по периметру «Лототрона» стенки разобранного контейнера. По мере уменьшения ловушки они должны были автоматически сближаться друг с другом, а когда она примет необходимые габариты — вновь сложиться вокруг неё в прежний герметичный куб. — Что бы с вами ни происходило, какие бы ощущения на вас ни накатили, вы должны сосредоточиться только на моём голосе. Только на нём и на моих командах! — И, установив последнюю контейнерную стенку, дал отмашку на старт: — Что ж, если готовы — не медлите, приступайте!

Да уж, лёгких путей в этой работе мне искать не приходилось. По заверению доктора, я мог укротить ловушку лишь приблизившись к её центру — тому самому пятну фосфоресцирующего тумана. Для чего мне сначала требовалось пересечь орбиты всех огней-сателлитов. Беря во внимание скорость их вращения и то, что я не должен был сталкиваться с ними, задачка получалась непростой. Даже для обладателя отменной реакции и ловкости Алмазного Мангуста.

Ошибка категорически не допускалась. И потому в решении этой головоломки мне пришлось довериться свистуновскому «Доке». Его электронный мозг рассчитал все необходимые параметры с филигранной точностью, вплоть до долей секунд. И подал мне разрешающий звуковой сигнал с упреждением, учитывающим даже такие мелочи, как скорость сокращения моих мышц и плотность преодолеваемого мной в прыжке воздуха.

Один длинный, стремительный скачок, и я благополучно пересёк опасные траектории сателлитов, пока те пролетали по другим секторам своих орбит. И… всё осталось по-прежнему. Второй раз за сегодня я оказался в ловушке и опять ничего при этом поначалу не ощутил. Правда, теперь я сунулся в неё добровольно и под присмотром научного консультанта. Что, безусловно, в корне меняло дело. Но, увы, не отменяло риск, который и при попадании на «Лестницу в небо», и в «Лототрон» заставлял меня пугаться до ус… пардон — до икоты.

— Отлично! — подбодрил меня Тиберий, стоя в паре шагов от крайней орбиты ловушки. А Динара и Жорик, похоже, впервые с момента встречи отдалились друг от друга. Первая вскарабкалась на оставленную мной дозорную вышку, а второй, с оружием на изготовку (теперь это были не прежние «Страйки», а подобранный уже здесь «Карташ»), прикрывал нас с земли. На случай, если вдруг опасность подкрадётся к лагерю так же незаметно, как в предыдущий раз. Вряд ли, конечно, тогда от Дюймового будет какой-то прок, но надо же Чёрному Джорджу чем-то себя занять, пока его пассия дежурит на наблюдательном посту.

— Не расслабляйтесь, сконцентрируйтесь! — продолжал понукать меня Свистунов, массируя виски. Видимо, так он тоже пытался достичь нужной сосредоточенности. — А теперь внимание: медленно подходите к центру ловушки!…

Я послушно приблизился к светящемуся облачку и встал от него на расстоянии вытянутой руки. Перед глазами у меня мельтешили «светляки», и я старался не обращать на них внимание, дабы не заработать предательское головокружение.

— …Расставьте ладони и поднесите их к центру! — продолжал мой координатор. — Так, будто он — это мяч, и вы хотите его схватить! Только прошу вас: не хватайте, а лишь аккуратно расположите ладони у его краев!

Я проделал требуемые манипуляции с такой осторожностью, с какой руки подносят не к мячу, а к горячему котелку. И сей же миг случились два маленьких чуда. Первое: бесформенное прежде облачко обрело идеально шарообразную форму и чуть уменьшилось в диаметре. И второе: мои алмазы и пронизывающие тело углеродные нановолокна снова дружно засверкали, как было и тогда, при нашей приснопамятной битве с Трояном.

Какие ещё метаморфозы я пережил во время того боя с королем скоргов, вы помните. Благо сейчас ничего такого со мной не произошло — по крайней мере, пока, — и всё ограничилось лишь этим свечением. Оно шло изнутри меня, практически из каждой клетки тела, и потому имело багровый оттенок. Отчего заметно контрастировало с висящим у меня между ладонями, мерцающим бледно-лунным шаром.

В действительности сейчас случилось не два чуда, а три, но последнее я заметил немного позже. Вместе с уменьшившимся центром уменьшились и размеры орбит «светляков». Что привело Тиберия в неподдельный восторг. Правда, в отличие от плохо контролирующего себя в подобном состоянии Жорика, Свистунов ликовал куда скромнее. По-научному, если можно так выразиться. Воскликнув несколько раз: «Эврика!», «И всё-таки она сужается!» и «Где моя Нобелевка?», он, дабы не сбивать нас обоих с концентрации, быстро обуздал эмоции и вернулся к делу.

Стараясь не думать о струящемся из меня свете и кружащих в опасной близости огнях, я сосредоточился на центре ловушки и стал исполнять очередные докторские приказы. Теперь они состояли из однотипных рекомендаций, как и в каком порядке мне перемещать ладони над поверхностью фосфоресцирующего объекта. Смысл этих действий был поначалу ясен лишь Тиберию. Но, судя по его одобрительным возгласам, я правильно понимал, что от меня требуется, и справлялся со своими обязанностями.

Как долго это продолжалось, неизвестно. Часов у меня перед глазами не было, а монотонность моих движений притупляла во мне ощущение времени. Но сколько бы его ни утекло, результат моего труда становился всё более заметным. Шар под моими пассами «сдулся» с размеров баскетбольного мяча до размеров гандбольного. Орбиты его сателлитов также уменьшились и выстроились в единой вертикальной плоскости. Я находился уже не внутри ловушки, а рядом с ней. И Тиберий, дабы мне было лучше его слышно, подошёл совсем близко и маячил сейчас у меня за спиной.

Всё шло относительно неплохо, и ничто, на первый взгляд, не предвещало сюрпризов. Управляемый Свистуновым процесс утрамбовки ловушки протекал стабильно. Магия, которой я на неё воздействовал, лилась из меня ровным, непрерывным потоком. И пусть я, транслируя её, ничего не смыслил в том, что делал, главное, я делал это правильно и без нареканий. Ну, а смысл… Кто знает, может, когда-нибудь я постигну и его. Если, конечно, доживу до той знаменательной минуты собственного озарения…

А потом случилось примерно то, что порой случается с нами на дружеских вечеринках. Тогда, когда, выпив, закусив и ощутив прилив хорошего настроения, вы продолжаете его подъём по отработанной схеме, и всё у вас получается, и жизнь становится ещё прекраснее, и вот уже не земное, а вселенское счастье переполняет вашу душу, и нужно выпить ещё, потому что ваши силы неиссякаемы, а границы счастья, как оказалось, простираются гораздо дальше края вселенной, но их вполне можно постичь, и вы это знаете, и не намерены отступать, и опрокидываете уже бог весть какую за вечер стопку, и…

Господи, и когда только вы успели отключиться и свалиться под стол? Ведь вы прекрасно помните всё, что с вами вчера происходило! Всё, вплоть до мелочей, но… до определённого предела. А потом — будто отрезало! Но в какой момент вы пересекли эту зыбкую грань? И, главное, почему вдруг это случилось? Вы же всё время держали себя в руках, разве не так? Да, верно — держали. И тем не менее безупречный, казалось бы, алгоритм обретения счастья дал досадный сбой, наградив вас раскалывающейся от боли головой, пересохшей глоткой, слабостью, тошнотой и огромным провалом в памяти?… Да, так и есть. И как прикажете всё это объяснить, с точки зрения здравого смысла? Да никак, потому что здравым смыслом здесь и не пахнет! А чем же тогда пахнет?…

Однако что-то мы чересчур увлеклись. К чему я завёл речь об этих вечных и не познаваемых в принципе материях?

Да, в общем-то, ни к чему. Просто хотел подготовить вас к тому, о чём собираюсь поведать дальше, ибо объяснить это с позиции разума у меня тоже вряд ли получится.

Итак, переполненный чувством превосходства над аномальной стихией, я, сжимая «Лототрон», производил над его сердцевиной свои загадочные пассы. Я глядел на неё неотрывно, словно гипнотизер, погружающий в транс своего пациента. Глядел до тех пор, пока фосфоресцирующая муть передо мной не стала постепенно рассеиваться, обнажая то, что скрывалось за ней.

И это была не заснеженная, усыпанная обломками площадь, как вероятно, вы подумали. Нет, за исчезающей пеленой скрывалось нечто совершенно иное. И я, глядя через возникшее в центре шара отверстие, пытался понять, куда же оно ведёт. Так усиленно пытался, что даже наклонился поближе к нему, словно к микроскопу, потому что отверстие было совсем невелико — едва можно просунуть руку.

Точно помню, что руку я в него совать не собирался. Зачем, ведь Свистунов не отдавал мне такого приказа? Но, несмотря на то, что я продолжал себя контролировать, случилось нечто невообразимое. Когда я наконец-то присмотрелся и понял, на что именно гляжу, я уже не стоял, склонившись над шаром, а… падал в него! И окружали меня не привычные реалии Зоны, а тот самый бледный, светящийся туман, который я только что свернул в аккуратный, безобидный на вид мячик.

Как оказалось, не такой уж и безобидный.

Или это был уже не аномальный туман, а настоящие облака? Судя по всему — да. И подо мной катил волны океан, на синей глади которого лежал тропический остров. Один из тех, что утопают в зелени, имеют множество широких пляжей и укромных бухт, населены улыбающимися, загорелыми людьми и по праву считаются райскими уголками планеты. Именно этот остров я увидел через отверстие в сердцевине «Лототрона» перед тем, как невероятным образом провалился внутрь шара, который был по размеру меньше моей головы.

И всё-таки первым делом я подумал не о чуде. И не о странном месте, куда это чудо меня зашвырнуло. А о том, что, несмотря на все мои старания, я всё-таки напортачил и подвёл Тиберия, возлагавшего на меня столько надежд. Разве он просил меня наклоняться и таращиться на возникший в ловушке мираж? Нет, не просил. Я пошёл на поводу у своего любопытства, и вот вам результат: теперь я не слышу команд Свистунова. А если даже и услышу, то не смогу их выполнить. Потому что нет у меня больше ни рук, ни ног, ни туловища. Да и головы, подозреваю, тоже нет, ибо как я ни пыжусь, так и не могу разглядеть кончик собственного носа и зажмурить веки. И лечу я, стало быть, бесплотным духом над бескрайним океаном, уподобившись Всевышнему во дни сотворения мира. Разве что мир подо мной сотворил вовсе не я. Куда уж мне до такого подвига, с моими-то скромными талантами…

Хотя, если прекратить паниковать и присмотреться повнимательнее… Я никогда не бывал на тропических островах, но этот кажется чертовски знакомым даже с высоты птичьего полёта. Причём знаком он мне гораздо лучше, чем я мог бы познакомиться с ним, к примеру, при просмотре телепередач на канале «Дискавери». И во сне я вроде бы ничего подобного не видел. Интересно, как такое может быть?

А ведь может! Может, поскольку самая немыслимая из всех моих догадок в итоге оказалась правдой. Это действительно я сотворил и эти острова, и этот океан, и солнечное небо над ними.

Не верите? Да бросьте! Неужели раньше я позволил вам хоть раз усомниться в правдивости моих слов? Вот и сейчас не позволю, как бы ни безумно звучало это моё признание…

Самое уязвимое место Алмазного Мангуста, по которому могут ударить его многочисленные враги, — его семья. Жена Елизавета и дочь Аня, которой не так давно исполнилось двенадцать. Я уже немного знакомил вас с ними, и вы знаете, что прежде чем я очутился в Зоне, мне пришлось упросить Мерлина отправить Лизу и Аню туда, где мои недруги до них гарантированно не доберутся.

И Семён отыскал такой укромный уголок, выслав втайне мою семью к своему студенческому другу — Самуилу Блюмбергу, ныне состоятельному бизнесмену, проживающему на Мадейре. Лиза неплохо владела испанским и португальским, и Блюмберг устроил её по фиктивным документам домоправительницей в один из своих загородных особняков. Чем заодно помог Лизе и Ане с безопасным жильём, поселив их на охраняемой территории того же поместья.

В общем, чтобы сполна рассчитаться с Пожарским за всё то добро, какое он для меня сделал, мне пришлось бы сокрушить ради него не одного, а как минимум дюжину Жнецов…

Как я всё это время поддерживал с Лизой и Аней связь, тема для отдельного разговора, и мы уделим этому немного внимания. Посредником в нашем общении также выступал Мерлин. Только он и никто другой приносил мне новости о том, как живётся моей семье вдали от изувеченной Катастрофой родины. Приносил исключительно на словах. На том уровне конспирации, которую мы соблюдали, электронные носители и бумажные письма являлись потенциальной угрозой, способной легко её разрушить. Первое же перехваченное моими врагами письмо или видеофайл навели бы их на след моих близких, и вся наша конспирация пошла бы коту под хвост. По той же причине в этот процесс не были включены даже самые надёжные члены команды Пожарского. При всём безграничном доверии к ним Семёна, он не тешил себя иллюзиями и допускал, что под пытками любой из них сознается в чем угодно. Поэтому и не посвящал от греха подальше своих сподвижников в детали нашего с ним засекреченного личного дела.

Единственное материальное послание от Лизы и Ани, которое Мерлин мог почти без опаски мне регулярно передавать, были фотографии. По ним, снятым на каком-нибудь искусственном, фальшивом фоне и отпечатанным на австралийской фотобумаге, я и следил за тем, как растёт моя дочь. Мы расстались с ней, когда ей было всего шесть, так что вот уже половину своей жизни Аня не видела родного отца. И, разумеется, не знала о нём практически ничего. Более того, даже то, что моя дочь знала обо мне на день нашего расставания, она стараниями Лизы была вынуждена накрепко забыть. Для нашего же общего семейного блага, ведь маленькие девочки так болтливы, а у моих врагов ушки всегда на макушке и связи столь обширны, что охватывают весь мир…

Сегодня Аня была уверена, что её папа — учёный, ушедший в долгую Амазонскую экспедицию. Очень долгую и очень опасную. И даже эта навязанная дочери, спасительная ложь казалась мне — её законченному параноику-отцу — недостаточно надёжным прикрытием. Лучше бы всё-таки Лиза сказала ей, что я умер. Так было бы гораздо проще для всех нас, и ребёнок не получил бы душевную травму, если вскорости мне и впрямь придётся покинуть сей бренный мир. Но моя жена решила пойти по такому, более сложному для неё как для матери пути. За что я, конечно же, был не вправе её осуждать.

Я знал, что Аня всякий раз посылала мне в «дебри Амазонки» вместе с фотографией письмо и непременный подарок. Которые Лиза, естественно, была вынуждена, скрепя сердце, втайне от дочери, уничтожать и выбрасывать. Но до меня всегда доходили сведения, какой сувенир отправила мне Аня на этот раз и о чём говорилось в её письме. После чего Пожарский высылал ей в ответ какую-нибудь южноамериканскую безделушку, уйму которых он специально для этой цели загодя накупил через Интернет. Безделушка, дабы не вызывать подозрений, переправлялась Семёном лично Блюмбергу, тот передавал её Лизе, а уже она сочиняла за меня ответное письмо и вручала якобы мой подарок Ане.

Говорят, дочка оставалась довольна. Только недоумевала, почему за все эти годы папа ни разу не связался с ней через спутник, а ограничивается лишь этими глупыми бумажными письмами. Мама опять врала ей что-то про непроходимые джунгли Амазонки, где нет никакой электронной связи и куда даже бумажную почту везут по месяцу на лодках, и многое другое в таком духе. Пока что Аня ей верила. Но вряд ли это могло продолжаться долго. Девочка взрослела, умнела, и с каждым годом у неё накапливалось все больше вопросов обо мне и моей странной работе. А Лизе становилось всё труднее врать нашему ребёнку. И я, увы, ничем не мог ей в этом помочь.

Вернее, пока не мог. Но я пытался и хватался за любой шанс вернуться назад, к своей семье. Ради чего и полез очертя голову в «Лототрон» по приказу претендующего на роль моего исцелителя беглого доктора Свистунова…

О мире, где жили сегодня Лиза и Аня, я знал лишь понаслышке, исключительно со слов Мерлина. И наверняка мои представления о тех краях были далеки от истины. И тропический остров, на какой я взирал сейчас в образе бесплотного духа, вряд ли имел много общего с настоящей Мадейрой. Зато он в точности соответствовал той Мадейре, какая вот уже пять лет присутствовала в моём воображении и дополнялась новыми деталями всякий раз, когда я о ней думал. Поэтому, как видите, я вам не солгал: мир, над которым я парил, был целиком, вплоть до последней песчинки и океанской капли, создан мной. Но каким образом он вдруг перенёсся внутрь «Лототрона», на этот вопрос я вам, к сожалению, уже не отвечу.

Я оглянулся, намереваясь, пока не поздно, вернуться назад. Несмотря на отсутствие тела, у меня запросто получилось сменить направление моего полёта на противоположное. Только никакого проку от этого не оказалось. Вместо отверстия, через которое я, теоретически, должен был видеть место, откуда меня затащило в мир моей фантазии, надо мной голубело небо. Не отрезанное мутным Барьером, безоблачное и бездонное небо, какое я не видел сами знаете уже сколько времени.

Тут бы мне и восхититься этой дивной, по меркам Пятизонья, картиной, но нет, вместо радости на меня накатило ещё большее отчаяние. Я провалил нашу с Тиберием операцию и наверняка в данный момент либо пребываю в коме, либо и вовсе мёртв. А всё, что творится вокруг меня, — всего лишь грёза отрешившегося от реальности или угасающего перед смертью сознания. И выйти из этого состояния одним усилием воли у меня не получится при всём желании. Равно как и оттянуть момент моей окончательной смерти, если, конечно, всё и впрямь настолько плохо, что хуже некуда.

И раз так, что мне теперь остаётся делать? Правильно: отдаться на милость судьбе и дожить остаток жизни в этом виртуальном пространстве, как мне заблагорассудится. А заблагорассудиться мне, за неимением бренного тела, может только одно. Сейчас я спикирую из поднебесья вниз и навещу на Мадейре моих жену и дочь. Пусть даже не в реальности, а понарошку — так, как я всегда себе это представлял.

Устремиться мыслью к земле, когда я фактически являл собой летающую по воздуху мысль, оказалось проще пареной репы. Куда нужно лететь, я также прекрасно знал. Да и как мне этого не знать, если всё, что меня окружало, было создано мной и никем иным? Причём создано безо всяких усилий, с той же непринужденностью, с какой курильщик, развлекаясь, пускает изо рта колечки дыма.

Пляжи, скалы, отели, виноградники, фруктовые рощи, поместья с бассейнами и кипарисовыми аллеями… Всё это промелькнуло подо мной озарённой солнцем, жизнерадостной тропической идиллией. Хотя я, честно говоря, не припоминал, когда воздвиг на моей Мадейре, скажем, вон тот дом или засадил вон тот склон мандариновыми кустами. Да это и не важно. Как не важно и то, что городок Камаша, на окраину которого я намеревался приземлиться, был мне незнаком. Я даже не знал точного адреса, по какому ныне проживала и одновременно работала Лиза. Но к чему все эти несущественные подробности, если с высоты птичьего полёта я уже видел нужный мне особняк? Мой глаз Создателя Мира безошибочно выделил его из тысяч других особняков, пускай глядя на их одинаково красные крыши сделать это было куда сложнее, чем с земли.

Пока я снижался, интуиция подсказала мне, что сейчас — самый разгар дня. А значит, я могу попросту не застать дома ни Лизу, ни Анечку. Конечно, мне не составит труда их отыскать, ведь Камаша — город многолюдный, но небольшой. Однако вместо этого я поступил с воистину божественной практичностью: мысленно ускорил время и, прогнав день, укутал Мадейру вечерними сумерками. Легко и изящно, словно потушил свет в комнате.

Сегодня Блюмберг ночевал не здесь, а в своей столичной резиденции в Фуншале — я это также знал совершенно точно. Но в отсутствие хозяина жизнь в его загородном поместье вовсе не остановилась, а текла своим обыденным чередом. На аллеях и у парадного входа в трёхэтажный особняк горели фонари. Дюжие охранники, скрывающие пистолеты под мешковатыми пиджаками, неторопливо прохаживались по дорожкам вдоль высокой каменной ограды. В окнах особняка и хозяйственных пристроек горел свет. Доделывая свои последние на сегодня дела, кое-где ещё суетилась и переговаривалась между собой прислуга. Откуда-то — кажется, из открытых ворот гаража, — доносилась негромкая музыка, едва различимая за непрерывно стрекочущим хором цикад. Ещё час-другой, и над поместьем взойдёт полная луна, а само оно погрузится в сон…

Впрочем, всё это заинтересовало меня постольку поскольку, пока я пролетал над оградой, аллеями и позёвывающими охранниками. Конечной моей целью являлись два крайних окна на третьем этаже левого крыла особняка. Оба они были зашторены, но в этот поздний час ещё светились мягким, уютным светом. Таким по-домашнему безмятежным, что, имей я сейчас тело, у меня наверняка защемило бы сердце от тоски и несбывшейся надежды когда-нибудь вернуться домой.

Я подлетел к тому из окон, свет в котором был приглушён сильнее, и впервые с момента моего появления в этом мире остановился… То есть попросту повис без движения в воздухе перед шторой, не решаясь преодолеть эту смехотворную, на первый взгляд, преграду…

Скажете, я оробел? Да, именно оробел — к чему это скрывать? Даже осознавая, что натуральным образом витаю в собственных грёзах, я вёл себя так, словно и впрямь спустя годы возвратился наконец к жене и дочери. И оттого робел до дрожи в несуществующих коленках, будучи не в состоянии переступить порог… вернее, подоконник нынешнего пристанища моей многострадальной семьи.

Я прислушался: из окон не доносилось ни звука. Это, по идее, должно было придать мне спокойствия, но на самом деле меня вдруг охватили давние сомнения. Те, с которыми я вроде бы смирился, но которые всё равно продолжали временами терзать меня будто ноющая зубная боль.

С моей дочерью всё было более-менее ясно — Мерлин много рассказывал мне о том, как ей живётся на новом месте. Но как обстояли дела у Лизы? Думаю, рассказывая о ней, Пожарский многое недоговаривал. Хотя обо всём, о чём он умолчал, я мог и сам легко догадаться.

Лиза — молодая, симпатичная женщина, одна, с дочерью, на чужбине… В каком бы подавленном настроении ты ни покинул потрепанную Катастрофой Россию, солнце, море, тропики и курортная атмосфера вечного праздника всё равно рано или поздно пропитают тебя. И волей-неволей заставят хоть немного, но пожить в своё удовольствие. Ну, вы понимаете, о чём я?

Я не строил насчёт Лизы никаких глупых иллюзий. Не тот она человек, чтобы замыкаться в себе и сидеть угрюмой, даже после всех напастей, какие мы с ней пережили. Разумеется, я был бы огорчён, прознав, что на Мадейре она завела с кем-нибудь роман. Чертовски огорчён. Но не более, и дальше этого нормального в моей ситуации огорчения дело бы не зашло. Можете быть в этом абсолютно уверенными. Я — разумный человек и не стану держать на свою жену зла ни за один подобный роман, ни даже за несколько, ибо прекрасно её пойму. И прощу. Ведь это по моей вине Лиза лишилась полноценной, счастливой жизни, и потому пусть теперь навёрстывает упущенное так, как ей этого хочется. Не ради себя, так хотя бы ради Ани, которой вряд ли понравится глядеть на постоянно унылую, горюющую в одиночестве маму. Хватит с Ани и того, что вот уже полжизни она разлучена со своим отцом, ставшим для неё настолько опасным, что он не может сам прислать дочери даже открытку.

Хотя, что Лиза… Разве я в этом плане перед ней безгрешен? Была и в моей жизни некая фройляйн Хельга Рингельнац — адреналиновая наркоманка, профессиональная искательница сокровищ из Германии, что прибыла пару лет назад в Пятизонье поохотиться за моими алмазами, а в итоге… Впрочем, в эту историю из моего прошлого мы, пожалуй, углубляться не будем. По крайней мере, сегодня…

Ладно, долой предательские сомнения! В конце концов, я или не я хозяин этой Мадейры? Да и к тому же, согласитесь, глупо и смешно — робеть перед собственными фантазиями, насколько бы реально они ни выглядели.

А выглядели они, надо заметить, реальнее некуда. Когда я, собравшись с духом, просочился-таки сквозь штору внутрь полутёмного помещения, то вновь растерялся. И вмиг застыл у окна, только теперь с другой его стороны.

Комната, в которой я очутился, оказалась детской спальней. Не слишком просторной, но вполне уютной и аккуратно прибранной. Да, помнится, Лиза любила порядок и явно сумела привить эту полезную привычку нашей дочери…

…Которая также находилась здесь. И была уже уложена спать, хотя я знал, что ей нравилось заигрываться допоздна, из-за чего у них с мамой постоянно возникали конфликты. Похоже, в сегодняшнем споре Ане пришлось уступить. А ещё она не любила засыпать в темноте. Вот и сейчас в её комнате продолжало гореть бра, а значит, Аня, судя по всему, заснула совсем недавно.

И первый сон, что ей сегодня приснился, был явно тревожный. Я всмотрелся в личико дочери. Оно то и дело хмурилось, а её глаза под закрытыми веками беспокойно двигались. Спящая в обнимку с мягкой игрушкой Аня изредка вздрагивала и стискивала в объятиях своего любимца, подозрительно напоминающего… индийского мангуста в натуральную величину! Как интересно! Что это: просто совпадение, или Лиза, наверняка знающая о моём нынешнем прозвище, нарочно купила дочке этого плюшевого зверька, чтобы папа всегда был с ней, хотя бы в таком забавном виде?…

Впрочем, о чём это я? Ведь это всего лишь моя фантазия, и я могу только догадываться о том, какие в действительности игрушки нравятся моей дочери…

Аня выглядела чуть взрослее, чем на фотографии, что неудивительно. Имеющийся у меня её снимок был сделан больше года назад, а девочки в её возрасте быстро растут. Зная, что в моём бестелесном состоянии можно не волноваться об осторожности, — зачем, если у меня даже отсутствовало дыхание? — я тем не менее приблизился к кроватке дочери так, словно и впрямь мог ненароком её разбудить. Разбудить, погладить по голове, обнять, поговорить с ней… Чёрт побери, многое бы я отдал, чтобы обрести в своих грёзах нормальный человеческий облик! Но, увы, это моё желание в созданном мной мире было почему-то невыполнимо.

Однако исполнилось другое, хотя я, казалось бы, не настаивал на его исполнении. Или это произошло уже само по себе, независимо от меня?… Поди теперь разберись. Но, как бы то ни было, вздрогнув в очередной раз, девочка вдруг проснулась, открыла глаза и, откинув одеяло, рывком уселась на кровати. После чего посмотрела… нет, конечно, не на меня, а сквозь моё незримое тело на окно, через которое я сюда проник. Хлопая спросонок ресницами, Аня неотрывно глядела на чуть колышущуюся штору, будто ребёнку и впрямь померещилось, что в комнате кто-то есть.

Или не померещилось?

Я не желал пугать дочь. И всё же не мог не проверить, ощущает она моё присутствие или нет. Взлетев под самый потолок, я проследил за реакцией Ани, но её взгляд метнулся в другую сторону и упёрся в самый тёмный угол комнаты. Туда, где, видимо, по мнению девочки, и скрывались разбудившие её страхи.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы она была напугана. Продолжая сжимать в объятиях своего плюшевого любимца, Аня не дрожала и не кричала, а лишь хмурила брови и, прикусив губку, казалось, чего-то напряжённо ожидала.

Чего именно, хотелось бы знать? Уж не очередного ли моего знака — более отчётливого и доходчивого?

Но, к сожалению, я был не призрак и не полтергейст. И не мог даже намекнуть девочке о себе, передвинув какие-нибудь предметы либо начертав на стене или зеркале коротенькое послание. Всё, что мне сейчас оставалось, это в отчаянии метаться по комнате, надеясь поймать на себе взгляд Ани. Или определить по её реакции, что она подозревает о моём присутствии.

Тщетно. Просидев минуту в настороженном ожидании, дочь соскочила с кровати и, не выпуская игрушки, потопала босиком в соседнюю комнату. Надо полагать, к маме. Лицо девочки всё ещё сохраняло угрюмую озабоченность. И лишь однажды, когда она задержалась ненадолго на пороге спальни и напоследок вновь оглядела её, я заметил в глазах Ани нечто, похожее на робкий проблеск надежды.

И мне это явно не почудилось. Ребёнок на самом деле искал в тёмной комнате какую-то одному ему известную «чёрную кошку». И хоть она там действительно присутствовала, обнаружить её было столь же сложно, как и в той восточной присказке, которую я сейчас перефразировал…

В отличие от нашей взрослеющей дочери, Лиза выглядела так же, как на последней присланной мне фотографии. За годы, что мы с ней не виделись, она, конечно, изменилась — давали о себе знать все пережитые ею страхи и треволнения. Но солнце, море и южный климат благотворно сказались на её самочувствии, как физическом, так и душевном. Глядя на жену, сидящую в банном халате на краешке кровати и вытирающую полотенцем мокрые волосы, — очевидно, Лиза готовилась ко сну и только-только приняла душ, — я отметил, что она по-прежнему очень красива. И что превосходный загар, который теперь украшал их с дочерью кожу, здорово идёт им обеим. Присутствуй я здесь во плоти, то смотрелся бы рядом с этими двумя «южанками» в буквальном смысле бледным родственником. Они бы небось и не поверили, что три последних месяца мне тоже пришлось провести на жарком юге. Вот только в моём случае определение «жаркий» уже не имело к климату ни малейшего отношения.

— В чём дело, Перчинка? Ты что, заболела? — обеспокоенно поинтересовалась Лиза у плюхнувшейся рядом с ней на кровать насупленной дочери и потрогала ей лоб. — Да нет, непохоже… Тогда почему не спишь? Плохой сон приснился?

Перчинка! А ведь это я прозвал так Аню за её вредный, неугомонный характер, когда ей был всёго год с небольшим. И не предполагал, что мама до сих пор называет её этим давним прозвищем… Хотя, да-да, помню: это же всё происходит не наяву, а в моём воображении!

— Мне опять снился папа, — заговорила наконец Аня, подсаживаясь поближе к матери. — Но это был другой сон. Не тот, что раньше.

— Неужели это папа тебя так напугал? — удивилась Лиза, обняв дочь и ободряюще потрепав её по плечу. — Вот уж никогда бы не подумала! А может, тебе просто показалось, и это был совсем не он?

— Нет-нет, это был он! Честное слово! — запротестовала девочка и помотала головой: — Но папа меня совсем не напугал. Мне приснилось, что он прилетел к нам по воздуху из Южной Америки и влетел в окно. Прямо как настоящий Супермен, только одет он был по-другому. Но это точно был папа! Или ты думаешь, я забыла, какой он?

— Конечно, я так не думаю, — поспешила согласиться с дочерью Лиза. — И, конечно, мы с тобой не забыли папу. Вот только боюсь, что летать по воздуху он у нас совсем не умеет. А жаль, правда? Будь это так, тогда бы он обязательно прилетал к нам через океан на каждые выходные…

Не умеет летать… Действительно, жаль. А ведь раньше умел, и пять лет назад Аня прекрасно об этом знала. И даже знала, как называется вертолёт, которым управляет папа и на котором он всё обещал покатать дочь, но так и не сдержал своё обещание… Я мог лишь догадываться, каких усилий стоило Лизе внушить потом Ане, что её отец — не военный вертолётчик, а учёный-естествовед. Но усилия те явно не пропали даром. И сегодня, повзрослев, наша девочка рассказывает своим новым подругам обо мне уже совсем другие истории.

— Мне не нужно было просыпаться, — шмыгнув носом и потупив взор, огорчённо пробубнила она. — Я проснулась, и папа сразу же пропал. Я всё ждала, когда он снова появится, но он, наверное, не хотел, чтобы я просыпалась, и потому на меня обиделся и рассердился.

— Ну, это вряд ли, — улыбнулась Лиза и поцеловала Аню в висок. — Наш папа никогда на тебя не обижается и по-настоящему не сердится. А тем более сегодня, когда он по тебе очень соскучился. Это был всего лишь сон, Перчинка, и когда ты открыла глаза, он взял и рассеялся. Так же, как всегда. По-другому и быть не могло. — И, немного помолчав, спросила: — А перед тем, как исчезнуть, папа успел тебе что-нибудь сказать?

— Нет. Ни одного слова, — вновь замотала головой дочь, усадив плюшевую зверушку себе на колени и печально глядя ей в немигающие, стеклянные глаза. — Он влетел в окно, а потом встал возле моей кровати, молчал и смотрел на меня. Странный такой, как будто язык проглотил, и одет странно. Словно с Северного полюса вернулся. Я хотела спросить, зачем он так тепло оделся, ведь у них на Амазонке очень жарко, и у нас тут Африка тоже близко. Но только подумала об этом и сразу проснулась. Потом гляжу, а папы уже нет. Стоял, молчал, и вдруг раз — пропал. Ещё быстрее, чем появился. А я ему так много про нас с тобой рассказать хотела…

Казалось, она вот-вот расплачется, но до слёз дело так и не дошло. И впрямь, совсем взрослая девочка. Переживает, что не досмотрела интересный сон, и в то же время понимает, что плакать из-за такого пустяка — сущая глупость. Ребёнку всего двенадцать лет, а выдержка у неё уже почти мамина.

— Так в чём проблема? — спросила Лиза. — Сейчас пойдёшь, ляжешь и опять уснёшь. Только теперь крепко-крепко, договорились? Чтобы, когда папа снова придёт… или прилетит, он тебя не разбудил, и вы поговорили с ним обо всём, о чём бы вам хотелось. Как тебе такая идея? Нравится?

Узнаю свою жену и её воспитательную политику! На Анино врождённое упрямство Лиза всегда отвечала хитростью и добивалась своего так, что в итоге и мать, и дочь оставались довольны. Прямо как теперь, когда на лице девочки было написано явное нежелание возвращаться в кровать. Но Лиза быстро отыскала способ, который не только поборол в дочери это нежелание, но и отправил её досматривать сон в надежде, что тот возобновится на том же интригующем моменте, на котором он прервался.

— А вдруг я не смогу больше сегодня уснуть? — забеспокоилась Аня. По главному пункту маминого плана она, похоже, возражений не имела.

— А как мы это узнаем, пока ты не попробуешь? — не замешкалась с ответом Лиза. — И не забывай: ведь это не папа исчез из твоего сна, а ты вдруг нечаянно проснулась и оставила там папу одного. И он, возможно, прямо в эту минуту стоит и ждёт, когда же ты к нему вернёшься. И очень волнуется, что наступит утро, а он не успеет сказать тебе всё, что собирался. Конечно, папа и тогда на тебя не обидится, но, согласись: будет невежливо заставлять его ждать, ведь он, как-никак, прилетел к нам издалека… Ну, что, Перчинка, идём обратно в кровать или так и будем сидеть здесь до утра и грустить?

Перчинка обречённо вздохнула, кивнула и, не сказав больше ни слова, поплелась в обнимку с плюшевым мангустом назад, к себе в комнату. Лиза, наскоро обвязав полотенце вокруг мокрых волос, направилась следом за дочерью, чтобы проследить, как та уляжется, и пожелать ей повторно: «Спокойной ночи!». А я…

А что я? Мои желания тоже были в этот момент просты и по-человечески понятны. Сначала — пронаблюдать за тем, как жена укладывает Аню, и подслушать, о чём они ещё будут шептаться, прежде чем ребёнок сомкнёт глаза. После чего — да простит мне Лиза мою беспардонность — предаться ностальгии и подсмотреть, как раздевается и готовится отойти ко сну самая прекрасная женщина в мире. Почему бы и нет — имею на это полное право. Тем более в собственном воображении, которое отчего-то чем дальше, тем всё больше начинает походить на правду.

Ну а потом, пока не знаю, как, но вновь попытаюсь присниться дочери, а если вдвойне повезёт, то и жене. Чем чёрт не шутит, авось да получится, ведь начало этому положено. Главное, чтобы при моём появлении в грёзах Лизы и Ани они не проснулись. И тогда мы непременно найдём друг с другом общий язык, уж коли иным способом, кроме такого, суррогатно-мистического, нам сегодня общаться не судьба…

Громадьё этих планов выстроилось у меня в голове, не успела ещё Лиза выйти из комнаты. Но едва я, исполненный светлых надежд, попытался отправиться вслед за семьёй, как вдруг обнаружил, что не могу сдвинуться с места. Хотя, нет, вру: с места я сдвигался, но не по своей воле и в противоположную от желаемой сторону. Так, будто кто-то тянул меня тросом, медленно, виток за витком, сматывая тот на лебёдку.

Я плыл по комнате в направлении выхода из «апартаментов» Лизы и Ани, глядя как исчезают они от меня в полумраке детской спальни, и с ужасом осознавал, что больше никогда их не увижу. Потому что пробил мой час, короткая передышка завершилась, и я покидаю этот маленький райский оазис, встретившийся мне на полпути между Пятизоньем и Адом. Смерть, оказавшая мне таким образом последнюю милость, постучала своим костлявым пальцем по циферблату часов, отсчитывающих мой жизненный срок, и дала понять: срок этот только что полностью истёк. И мне пора отправляться дальше: во мрачные глубины давно поджидающей меня Преисподней…

Сила, которая вновь неумолимо разлучала меня с женой и дочерью, возрастала с каждой секундой. И вот уже я, просочившись сквозь стены, повторно пролетаю над опустевшим двором поместья, только на сей раз не приближаясь к особняку, а удаляясь от него. После чего и особняк, и поместье стали быстро теряться во тьме среди сотен других частных землевладений, разбросанных в этом районе Мадейры. И милый свет недавно манивших меня окон влился двумя каплями в озеро прочих огней, растёкшееся мерцающей кляксой по всему ночному острову.

А вскоре и сам остров стал уменьшаться, как будто это не я стремительно уносился от него, а он растворялся, подобно куску рафинада, в омывающих его водах Атлантики. И лишь взошедшая над Мадейрой багровая луна и отбрасываемая ею на океанскую гладь дорожка бликов не менялись в размерах. Так, словно лишь они служили символами постоянства в зыбком, улетучивающемся мире моих сладостных видений.

А затем мой взор застилала беспросветная мгла — предвестница моего грядущего Ада. Я решил было, что она — первая из уготованных мне мук: пытка долгой, сводящей с ума неизвестностью в преддверии более жутких, физических пыток. Но я ошибся. Мгла сгустилась и рассеялась ещё быстрее, чем курильщик делает сигаретную затяжку. И когда мир передо мной опять прояснился, я узрел наконец-то вход в Чистилище и встречающего меня на его пороге адского привратника.

Вот только вид у этого привратника был хоть и свирепый, но откровенно неожиданный. В том, что у меня богатое воображение, вы могли убедиться, путешествуя вместе со мной по стране моих грёз. И несмотря на это, раньше мне и голову не приходило, что первая же дьявольская тварь, с которой я столкнусь в Аду, будет тычущим мне в лоб автоматом полковником Хряковым!

Ни дать ни взять «Божественная комедия» во всей своей красе! Что ж, зато теперь можно не сомневаться, кем на самом деле является Грободел и чьим интересам он служит…


Глава 12

…А ещё в Чистилище, вопреки укоренившимся стереотипам, было чертовски холодно, царила разруха и повсюду лежал снег. Прямо как зимой в Новосибирской локации Пятизонья, откуда я отправился в Ад с короткой прощальной остановкой на Мадейре — острове моей светлой, но, увы, несбывшейся мечты…

Впрочем, это были последние иллюзии, посетившие меня перед тем, как я полностью избавился от них и понял, где на самом деле нахожусь.

А находился я там же, где и был захвачен врасплох лишившей меня сознания масштабной галлюцинацией. И даже времени с того момента утекло совсем немного: двадцать, максимум двадцать пять минут. Солнце, светившее мне в левое ухо, когда я и Тиберий подступили к «Лототрону», прошло по небу всего ничего и продолжало освещать всё тот же сектор купола. Однако то, что творилось сейчас под этим солнцем вокруг нас, мне здорово не понравилось. Низвержение в Ад, как вы уже поняли, было для меня в очередной раз отложено. Но то, что я узрел по возвращении в реальность, выглядело немногим лучше геенны огненной.

Пока внезапно представший предо мной полковник Хряков держал меня на мушке «Карташа», двое его бойцов нацепили мне на шею железный ошейник с полутораметровой цепью, и не успел я рта раскрыть, как меня уже тащили за эту цепь куда-то волоком по снегу. Благо, недалеко — шагов десять, не больше, — и когда я начал возмущаться этим неприкрытым произволом, никто уже не попирал подобным насилием моё человеческое достоинство.

Чего нельзя было сказать о моих правах и свободах. Не прошло и суток, как мы дали дёру от «Светоча», а на мне опять постылые кандалы, в которых Грободел обычно вывозил меня на полевое тестирование. Ладно, хоть сегодня я не был раздет до трусов, и более того — даже не заключён в наручники, — и на том спасибо. На сей раз степень моей свободы ограничивалась… доктором Свистуновым. Чистильщики пристегнули его в качестве кандальной гири к другому концу моей цепи за такой же ошейник, после чего ключ от наших допотопных механических оков был отдан лично Хрякову. А мы с Зелёным Шприцом не могли отныне отойти друг от друга более чем на полтора метра.

Какой уж тут побег! Сноровкой и выносливостью Тиберий не блистал, а после того, как сломал руку — в особенности. К тому же длина цепи была выверена так, что это исключало с моей стороны любые рывки и резкие движения. Одно утешало: в отличие от своих средневековых аналогов эти кандалы были отделаны изнутри специальным материалом, не натирающим кожу и не позволяющим железу примёрзнуть к ней на морозе.

Почему меня не сковали вдобавок наручниками, выяснится чуть позже. А в эти минуты я, очнувшись от наваждения, выяснял, что здесь стряслось в моё, скажем так, ментальное отсутствие. Однако были среди плохих новостей и хорошие. Такие, какие в моём горестном положении пролились на мою душу натуральным бальзамом. И пока бойцы Хрякова собирали останки погибшей экспедиции, демонтировали оборудование и снимали лагерь, Свистунов вкратце поведал мне обо всём, что я ненароком проворонил по вине непреодолимых обстоятельств.

Именно с этих обстоятельств и нужно начать вводить вас в курс дела, дабы не отступать от хронологии событий последнего получаса.

То, что стряслось со мной в процессе снятия «Лототрона», Тиберий, оказывается, предвидел заранее. Нет, конечно, он понятия не имел о характере моих галлюцинаций. По его расчётам, на финальном этапе нашей работы, когда ловушка начнёт особенно упорно сопротивляться «трамбовке», моя аллергия обострится до предела. При этом ей понадобится очень много энергии, какую она излучала при контакте с аномалией. А та, в свою очередь, сжималась и видоизменялась вслед за своим центром, подвергаемым мной целенаправленному, упорядоченному облучению. И когда свечение моей углеродной «арматуры» и её энергоёмкость стали чересчур интенсивными, мой рассудок во избежание, грубо говоря, перегрева перешёл в энергосберегающий режим и фактически отключился.

Но, как и в случае с Трояном, моё тело продолжало функционировать на автомате, стараясь во что бы то ни стало довести начатую работу до конца. Зачем ему это было нужно? Примерно за тем же, зачем лётчик не отстраняется от управления взлетевшим в воздух самолётом. Сворачивание ловушки тоже являло собой процесс, который я — оказавшийся внутри неё «пилот» — был обязан завершить как положено. Просто чтобы не погибнуть. А такое вполне могло произойти, прекрати я вдруг обрабатывать «Лототрон» и позволь ему разжаться до прежних габаритов. Прессуя его при помощи своего оборудования, стоящие поодаль «светочи» в подобном случае ничего не теряли, кроме потраченного зря времени. Но я, занимаясь этим непосредственно у центра ловушки, ставил на кон собственную жизнь. И потому, как загодя предупредил меня честный Тиберий, не имел ни малейшего права на ошибку.

Само собой, что ни на какую Мадейру я, или, по крайней мере, моё бессознательное тело не улетали. По словам Свистунова, оставшийся до завершения процедуры срок я простоял на прежнем месте и чётко выполнял команды своего контролера. И при этом сверкал ярче электрической лампочки, что со стороны выглядело довольно-таки впечатляюще.

Почему я не ощущал дикой усталости, которая едва не парализовала меня после схватки с Трояном? Видимо, потому что сегодня я не метался и не прыгал, словно угорелый, а справился с очередной сверхзадачей, практически не прибегая к мускульной силе. Всё, что я чувствовал после «трамбовки» ловушки, это мучительные голод и жажду. Утолить последнюю мне помог один из чистильщиков, напоивший меня по приказу полковника из своей фляги. А вот ужинать нам, очевидно, предстояло уже в Крыму. И то теоретически, поскольку Хряков вполне мог в качестве наказания за побег поморить меня голодом денёк-другой.

Откуда вообще тут взялся Грободел и его отряд, можно догадаться без подсказок. И назвать их появление неожиданным тоже нельзя — оно было неизбежно, как очередное наступление ночи. Мы лишь надеялись на то, что это произойдёт хотя бы на полчаса позже, и мы удерём отсюда не с пустыми руками, а с ключом к разгадке моего феномена. Но полковник наших надежд не оправдал и прибыл на площадь в крайне удачное для себя время. Аккурат после того, как я лишился сознания и не мог ни убежать, ни оказать врагам сопротивление.

Сидящая на дозорной вышке Динара заметила, как сразу у нескольких купольных брешей возникли группы солдат. Въехать сюда на технике они не сумели, и им, как и нам, тоже пришлось штурмовать опоясывающий полусферу снежный вал. С чем они так же оперативно справились. Хрякову оставалось лишь скоординировать их вторжение, чтобы бойцы одновременно отрезали пути к бегству для всех, кто мог находиться сейчас под куполом. Что в итоге и произошло на глазах у раздосадованной этим фактом Арабески.

Дальнейшее поведение моих товарищей было в целом предсказуемо. Но я несказанно обрадовался, когда узнал, что они смогли отринуть эмоции и приняли единственно верное для всех нас решение. Враг подбирался к нам со всех направлений, а я пребывал в невменяемом состоянии. Вывести меня насильно из «сверкающего транса» означало подарить мне быструю и гарантированную смерть. Возможно, в нашей ситуации это стало бы для меня благом, но ни Динара, ни Жорик не взяли на себя такую ответственность. Равно как и Тиберий. Он категорически воспротивился прерыванию эксперимента даже несмотря на то, что пользоваться его плодами предстояло уже не Свистунову, а «Светочу».

Ход мысли хитрого доктора был понятен. Да, ему не посчастливилось стать единоличным владельцем «Лототрона» и первооткрывателем тайны моего феномена. Но теперь, когда опытным путём была доказана прямая связь между этой ловушкой и моей нетипичной аллергией, в деле изучения Алмазного Мангуста назревал очередной прорыв. И Зелёный Шприц, как автор сей оригинальной научной концепции, мог вытребовать у своего командования не только амнистию, но и повышение по службе до должности руководителя отдела, занимающегося моим вопросом.

Несмотря на то, что я возвращался в Центр, моя судьба продолжала оставаться в руках Тиберия. Из чего следовало, что все идиотские забеги по пустоши и гладиаторские бои для меня прекращались, и угроза угодить под скальпель также отходила на задний план. Более того, теперь я и впрямь мог быть со временем исцелён от аллергии и отпущен на свободу. Если, конечно, полученный Свистуновым результат многократно окупит «Светочу» потерю моей алмазной начинки. Принимая во внимание, что пока прогнозы нашего доктора неуклонно сбывались, конечная цель его исследований виделась вполне достижимой.

А вот Арабеске и Чёрному Джорджу новый плен не сулил абсолютно ничего хорошего. Поэтому Тиберий велел им бросить нас и бежать без оглядки единственным ещё открытым для них путём — через близлежащий провал в метро. Трудно сказать, что угрожало там нашим товарищам, учитывая, что большинство увязающих в снегу биомехов отправились зимовать под землю. Зато оставаться здесь нашей сладкой парочке было точно противопоказано.

Самая нелёгкая дилемма стояла, естественно, перед Жориком. Убежать вместе с возлюбленной, бросив своего наставника на поругание врагу… Воистину, трудно представить более мучительный выбор для благородного тугодума. Хорошо хоть трезвомыслящая Динара быстро вразумила его, сказав, что для меня будет гораздо выгоднее, если она и Дюймовый останутся на свободе, нежели мы всей компанией отправимся назад, в Крым. Или, что наиболее вероятно, туда отправятся не все, а лишь самые ценные из нас. Прочие же попросту сложат здесь свои головы, ибо вряд ли кто-то ещё кроме «Светоча» возьмётся досконально подсчитывать, сколько человек погибло сегодня на этой площади: шестнадцать или на двоих больше.

В общем, наша молодежь предпочла самоубийственному благородству похвальное благоразумие и удрала в провал за пять минут до того, как головорезы Грободела налетели на лагерь. Где их уже поджидал Свистунов, заблаговременно поднявший руки вверх и умоляющий не прерывать близкий к завершению эксперимент. Убедить солдат в этом было несложно. Я сверкал перед ними, подобно вспышке плазменной гранаты, чем красноречиво намекал, что подходить ко мне или стрелять в меня может быть крайне опасно.

Также хорошо, что Хряков не являлся обычным твёрдолобым солдафоном и привык прислушиваться к словам учёных, под чьим командованием он служил. Быстро смекнув, что здесь творится, он придержал бойцов и позволил беглому доктору и мне довести дело до финала.

К счастью для всех нас, финал этот выдался удачным. Стенки контейнера в конце концов соединились, надёжно заперев в нём «Лототрон», сжатый до объёма одного кубического метра. И я при этом не сгорел дотла, как опасался Хряков, а вновь стал самим собой, вернувшись к нему вкупе со всеми своими сокровищами. Уже и не чаявший изловить нас живыми полковник так обрадовался, что даже не припомнил мне всех пострадавших сегодня от моей руки солдат. А также приказал прекратить преследование Динары и Жорика, чьё отступление в метро было замечено дозорными, выставленными Грободелом на купольных галереях. Время поджимало, да и твари, что перебили экспедицию, могли с тем же успехом атаковать солдат. Гоняться за обычными сталкерами, когда я и «Лототрон» уже в руках у Хрякова, он не намеревался. Впрочем, отправленная за нашими товарищами погоня всё равно вряд ли настигла бы их. Ловить матёрую питерскую следопытку в её родной стихии — подземельях — было всё равно что бросить песчинку в озеро, а затем, нырнув, пытаться отыскать её на дне.

Возможно, Грободел был бы рад поболтать с нами по душам, но он не захотел тратить на это драгоценное время. Выяснив всё, что мы со Свистуновым знаем о здешней резне — а знали мы ненамного больше самого Грободела, — полковник скривил в досаде лицо, выругался и отправился проводить расследование собственными силами.

Заметного успеха на этом поприще он тоже не добился. Слушая рассказывающего мне полушепотом последние новости Тиберия, я в это время глядел на мотающегося по лагерю Хрякова и видел, что тот озадачен не меньше нашего. Изучив останки, а также исцарапанные обломки доспехов и оружия, он решил посоветоваться с несколькими, видимо, самыми опытными бойцами. Но они лишь помотали головами и беспомощно развели руками: дескать, даже не спрашивайте, господин полковник — сами ни хрена не понимаем и теряемся в догадках…

Осмотрев оставленные неведомыми монстрами отпечатки, что также не сдвинуло дознание с мёртвой точки, Грободел в итоге сдался. Пнув в сердцах подвернувшуюся ему под ноги коробку из-под сухпайка, горе-следователь окликнул адъютанта и, когда тот обернулся, демонстративно повращал поднятым вверх указательным пальцем, после чего ткнул им в сторону тамбура.

«Закругляемся и проваливаем отсюда!» — Так следовало толковать этот выразительный немой приказ полковника. И адъютант, не задавая командиру лишних вопросов, бросился тут же созывать солдат для отхода к оставленной за пределами купола технике.

Отвлекать их на переноску тел и оборудования было нежелательно, но иной рабочей силой Хряков не располагал. Нас с Тиберием также припрягли к труду, ради чего, как выяснилось, нам и не надели наручники. Мне и доктору доверили тащить непосредственную причину нашего пленения — контейнер с «Лототроном». Причём я, как человек, не уступающий в выносливости чистильщикам, был вдобавок нагружен двумя свёрнутыми и зачехлёнными палатками. Одну из них мне повесили на спину, а другую приказали нести в свободной руке. Свистунов также мог бы помочь коллегам по Центру, взяв во вторую руку ящичек с какими-нибудь приборами. Но, поскольку та была у доктора сломана, он получил от Грободела поблажку.

Не приравненные ко вьючным мулам лучшие бойцы Хрякова стерегли караван, глядя в оба, не покусится ли кто на нас во время этого короткого, но трудоёмкого перехода. Сидящие на галереях дозорные помалкивали. Большинство из них обозревало не только подкупольное пространство, но и внешние, прилегающие к площади территории. У меня отпала нужда самому наблюдать за округой, отчего я, нагруженный физически, ощущал тем не менее моральное облегчение. Что ни говори, а приятно, когда за твою безопасность отвечают сразу два взвода головорезов. Это, а также отсутствие необходимости заботиться о собственном пропитании были, пожалуй, единственными плюсами моего плена. Плюсами, которые я, однако, не задумываясь, променял бы на былую свободу — пускай опасную, зато во сто крат более комфортную.

Пока мы выбирались из этого проклятого места и спускались со снежного вала, Грободел подтянул к западному сектору купола — туда, куда мы шли, — весь свой транспорт, который прежде был рассредоточен по периметру площади. Оставшиеся к этому времени на ходу девять снегоходов «Маламут», двое аэросаней «Альбатрос» и главная ударная сила полковничьего отряда — катер на воздушной подушке «Ларга» ожидали нашего появления, выстроившись в ряд на заснеженной пустоши. На них нам и предстояло добираться до входа в гиперпространственный тоннель, поскольку вертолёты местные чистильщики гостям не выделили.

О да, я прекрасно понимал командование Пашинской военной базы! Любой на его месте показал бы Хрякову кукиш, когда тот запросил бы у хозяев ещё и «вертушки». Да этот крымский охотник не иначе вконец обнаглел! Сначала угробил на своём сафари несколько единиц дорогостоящей техники и полдесятка бойцов — как местных, так и своих, а теперь ещё три «Ми-ТПС» ему подавай! Перебьётся! Весь день ломал наши лыжи, вот пусть на них же отсюда и уматывает! Да не забудет напоследок поблагодарить наших водителей — и погибших, и уцелевших — за то, что они рисковали своими жизнями в угоду его непонятным научным интересам!

Всю дорогу от центра площади до стоянки техники я вспоминал дивные грёзы, в которых недавно витал. Я не забыл ни единого мгновения этого невероятно реалистичного сна. И чем больше о нём думал, тем сильнее сомневался: а был ли на самом деле это сон? Ну и что, что декорации в нём выстроило моё воображение! Главными ведь в моих видениях всё равно были самые близкие — и такие далекие ныне — мне люди, а не играющие их актёры. И вели они себя в моём эфемерном присутствии не так, как я всегда представлял себе их жизнь на Мадейре. По крайней мере, разговор между Лизой и Аней, которому я стал сегодня свидетелем, совершенно точно никогда не рождался в моих фантазиях.

Постойте-ка! А какой вообще смысл мне терзаться сомнениями, пытаясь доказать, что я побывал у взаправдашних, а не выдуманных жены и дочери? Кто вообще требует от меня эти доказательства? Ради кого я ломаю голову, пытаясь их обнаружить? Ради самого себя? Но это же форменный идиотизм! Раз я хочу считать, что посетил сегодня в обличье призрака свою семью, значит, буду так считать, и баста. И кто меня в этом переубедит? Тиберий? А оно ему надо? Тем более что я ничего не рассказывал доктору о своём ментальном путешествии на Мадейру. Сами посудите: разве в мире, где уже существуют мгновенные гиперпространственные перемещения на огромные расстояния, перелёт души из Сибири в Атлантику и обратно может считаться таким уж великим чудом? Нет. Ну, а на нет, как известно, и суда нет.

Итак, сегодня я впервые за пять минувших лет сумел наконец-то побывать недолго в гостях у своей семьи. Никаких сомнений — всё именно так и было. Точка. Тема закрыта…

Скованные одной цепью, мы со Свистуновым наблюдали со стороны, как чистильщики грузят на «Альбатросы» и «Ларгу» останки и оборудование погибшей экспедиции, и дожидались, когда настанет наша очередь взойти на палубу. На чью именно палубу, было в принципе ясно. Вряд ли теперь Грободел выпустит меня из-под надзора своего недремлющего ока, так что добираться до тамбура нам предстоит вместе с полковником на его катере.

Я не разбираюсь в классификации судов на воздушной подушке. Могу лишь сказать, что «Ларга» являла собой нечто среднее между десантным кораблем и лёгким разведывательным катером. Её грузоподъёмность позволяла брать на борт примерно два взвода солдат или соответствующий им по весу груз, а вооружение состояло из двух 12,7-мм ИПП, двух 30-мм импульсных пушек и многозарядной ракетной установки. Все они вращались на автоматических турелях и обладали широким сектором обстрела. Пулемёты были установлены на носу, орудия — по бортам, а ракетница — на крыше верхней палубы. Под палубной крышей, за пуленепробиваемыми стёклами, размещались мостик и объединенное с ним помещение для десанта. На нижнем уровне катера располагалось моторное отделение. Экипаж состоял из четырёх человек: капитана и по совместительству рулевого, его помощника и по совместительству связиста-моториста и двух бортстрелков-операторов. Все они были также из местных чистильщиков, что выдавала их отличная от бойцов Хрякова униформа и шевроны.

Памятуя, что держать меня поблизости от оборудования для последнего крайне вредно, Хряков разместил нас со Свистуновым у левого борта, там, где я не мог дотянуться ни до какой аппаратуры. Моя и без того ограниченная свобода уменьшилась до совершенно непотребных размеров после того, как полковник собственноручно прицепил нас за цепь к одному из бортовых кронштейнов. Он был приварен к корпусу на уровне человеческого роста, отчего ни я, ни Тиберий не могли опуститься на сиденья и были вынуждены ехать стоя, держась за поручни, словно пассажиры в переполненном вагоне метро. Стоило лишь мне или доктору ненамного отшагнуть от борта, как цепь тут же тянула другого из нас в противоположную сторону. Хорошо, что мы с Тиберием успели мало-мальски сдружиться и потому терпели подобные синхронные мучения стоически, без взаимных препирательств. Хотя, признаться, после каждого такого рывка за шею мне страсть как хотелось придушить или пристукнуть собрата по несчастью за его неуклюжесть.

Определив место сбора у западного сектора купола, Хряков дал мне понять, что он намерен двигаться к Оби иным маршрутом, чем тот, каким мы планировали достичь площади Маркса на «Кайре». Что и подтвердилось, когда наш конвой выдвинулся в путь. Нам с доктором было велено стоять смирно и помалкивать, но затыкать глаза и уши распоряжения не поступало. Поэтому мы видели и слышали всё, что происходило вокруг нас на верхней палубе.

Из разговоров Грободела с капитаном и его помощником стало понятно, что, по последним данным авиаразведки, недавний снегопад сделал совершенно непроходимыми съезды на реку у Коммунального моста. В то время как возле отстоящего от него ниже по течению Димитровского гигантские береговые наносы обвалились и, сойдя лавиной на речной лёд, образовали, таким образом, ровный, широкий скат. С момента, как это произошло, миновало несколько часов, так что снег на том спуске уже достаточно слежался, чтобы по нему могла проехать санная техника.

По прямой от площади Маркса до Димитровского моста было порядка четырёх километров. Но проезду напрямик препятствовали торчащие из-под снега многочисленные руины — когда-то там возвышались кварталы многоэтажных зданий — и находящаяся на левобережье обширная промзона. Первые нам предстояло объехать с запада, а вторую пересечь по длинной, изогнутой впадине. Она образовалась над утонувшим под снегом сквозным проездом, некогда позволявшим новосибирцам попасть на мост, не огибая заводские и складские территории. Тот проезд сохранился и поныне, хотя, конечно, сегодня им пользовались лишь биомехи да бронетехника чистильщиков.

Перед отправлением «Маламуты» и «Альбатросы» разделились на две группы, после чего одна из них выдвинулась в авангард, а вторая осталась в арьергарде. «Ларге» с ценным грузом на борту предстояло двигаться в центре конвоя, под защитой всей этой мелюзги и собственных орудий. Я ещё никогда не участвовал в сухопутном рейде вместе с моторизированным подразделением чистильщиков, а тем более в зимнем рейде. Но сейчас, когда стерегущий меня отряд выстроился в боевой порядок и, грозно рыча моторами и свистя турбинами, тронулся в путь, признаю: все предпринятые нами ранее попытки скрыться от этой маленькой армии тут же показались мне прямо-таки по-детски наивными. Одного взгляда на наш конвой с палубы катера хватало, чтобы уяснить: по Зоне движется не какой-то вооружённый сброд, а настоящая Сила. И горе тем рыцарям, егерям или сектантам, что вздумают встать у неё на пути. И пускай эта сила была для меня также враждебной, будучи окружённым ею, я не мог не ощущать себя под надёжной защитой. Защитой, которая ограждала меня от тех превратностей Зоны, от каких я, разгуливая по ней в одиночку, всегда удирал, как наскипидаренный…

В плане комфорта и плавности езда по сугробам на «Ларге» была, конечно, не сравнима с поездкой на метро. Не успели мы удалиться от купола и на полкилометра, а не пожелавший пристроить нас на сиденья Грободел заслужил от меня в свой адрес целый поток нелестных эпитетов. Таких, что, дерзни я выкрикнуть их вслух, чистильщики вмиг вышибли бы мне в отместку все зубы. Беспрерывно маневрирующий катер мотало из стороны в сторону и вверх-вниз, и нам с Тиберием пришлось повиснуть на поручнях, как на турниках, дабы ненароком не удавиться на собственных кандалах. Однако кто бы мог подумать, что начало этой поездки окажется фактически самым безмятежным её этапом, и уже вскоре она обернётся для всех нас сущим кошмаром.

За день, что мы пробыли в Новосибирске, местный технос вёл себя не слишком активно. Если бы не наша стычка с Диггерами и трагический конец экспедиции «Светоча», можно было бы подумать, что все биомехи в этой локации впали в зимнюю спячку, пусть даже испещряющие снег их следы свидетельствовали об обратном. Однако, если наша троица беглецов привлекла к себе лишь парочку особо чутких тварей, то шумное воинство Хрякова разворошило гораздо более свирепое осиное гнездо.

Я не знал, сталкивались ли сегодня крымские охотники с техносом, но до сей поры мы были единственными, кто пополнял отряду Грободела список потерь. К несчастью для полковника, наша поимка не остановила рост этого скорбного перечня. Разве что теперь я был в этом не виноват, ибо не имел к очередному пролитию крови чистильщиков ни малейшего отношения…

— Всем — внимание! Слева по курсу — мощный источник инфракрасного излучения! Угроза типа «Радар»! Расстояние до цели — тысяча сто! — внезапно объявил капитан, предупреждая и своих бортстрелков, и группу сопровождения, поддерживающую связь с мостиком катера. Его мощные бортовые сканеры первыми засекли потенциальную угрозу, о чём немедля были оповещены водители остальных транспортных средств. — Всем рассредоточиться по схеме «Пять»! Повторяю: срочно рассредоточиться по схеме «Пять»! Стрелкам «Ларги» — огонь по наводке!…

Операторы орудий, сидящие во вращающихся креслах за своими пультами, оживились ещё до того, как получили конкретный приказ. Засечь зимой подобный «горячий» объект было проще простого — он сверкал на радарных мониторах, подобно второму солнцу. И всё же это искусственное «солнце» обратило на нас свой смертоносный луч раньше, чем наши первые ракеты ударили по цели, а «Маламуты» и «Альбатросы» расформировали строй согласно задействованному капитаном оперативному сценарию.

Прежде чем у нас на пути вздыбился огромный движущийся столп пара, я тоже успел засечь причину, которая его породила. Прильнув к окну, я глянул в указанном направлении и обнаружил на крыше круглой и покосившейся, словно Пизанская башня, высотки крупного, заметного издали невооружённым глазом биомеха.

Ага, знакомая тварь! Сталкеры прозвали её Генералом, но, вопреки прилипшей к ней кличке, верховодить над своими собратьями по Узлу она не умела. Это существо получило своё прозвище исключительно за внешний облик и привычку стрелять по своим жертвам, предварительно взобравшись на какое-нибудь возвышение. Иными словами, Генерал вёл себя, как настоящий генерал, — не торопился бросаться в битву, не заняв перед этим господствующую высоту.

Будучи некогда полевой армейской радиолокационной станцией — РЛС, ныне Генерал представлял собой приземистое существо величиной с цистерну объёмом около трёх кубометров. Главным — и зачастую единственным — его оружием был вращающийся излучатель, генерирующий направленный поток убийственно-жёстких инфракрасных волн. На бочкообразном, опирающемся на шесть цепких паучьих конечностей теле монстра торчащая антенна и её поворотный механизм походили издалека на высокую тулью и околыш офицерской фуражки — ещё одна причина, по которой Генерал заслужил своё прозвище. И, судя по тому, куда повернулась сейчас его «фуражка», он устремил свысока свой взор точно на наш конвой. И был тот взор воистину по-генеральски суров и испепеляющ.

Невидимый в обычном световом спектре, выстреленный биомехом луч ударил перед разъезжающимся врассыпную нашим авангардом и, превращая снег в густые клубы пара, двинул нам навстречу. Судя по прожигаемой в сугробах борозде, диаметр луча составлял порядка двух метров. Убить человека поток излучения мог, лишь задержавшись на жертве дольше пяти секунд. При касательном попадании Генерал наносил сталкерам лишь поверхностные ожоги, заставлял их одежду тлеть, раскалял доспехи и технику. Чтобы в последней воспламенилось горючее, ракеты и прочие взрывоопасные элементы, её требовалось облучать дольше — всё зависело от размеров нагреваемого объекта. Так что теоретически увернуться от атаки взбесившейся РЛС могли все участники конвоя. Всё зависело лишь от скорости, с какой техномонстр осуществлял захват цели и наводку орудия.

Наш капитан крутанул штурвал вправо и увёл катер с траектории несущегося на него парового гейзера. Тот, однако, не вильнул следом за нами — самой крупной и неповоротливой мишенью, — а метнулся за жертвой помельче: движущимся в головной группе одним из «Альбатросов». В отличие от юрких «Маламутов», он не мог резко отвернуть в сторону и стал для Генерала лёгкой добычей. Извергающиеся из снега подобно «танцующим» парковым фонтанам клубы пара перерезали путь «Альбатросу», после чего помчались с ним одним курсом, вырываясь теперь прямо из-под днища аэросаней.

Так, по крайней мере, это выглядело со стороны. На самом деле смертоносная энергия изливалась на «Альбатрос» сверху, а он был уже не в силах вынырнуть из направленного на него потока инфракрасных волн и порождаемого ими парового облака. И вскоре вспыхнул ярким, раздуваемым ветром пламенем. Которое тут же превратилось в огромный огненный шар, разорвавший аэросани на части вместе со всеми, кто в них находился. Остов раскуроченной машины клюнул носом и, подняв фонтаны брызг, моментально утонул в протаявшем под ним снегу. Та же участь постигла и раскаленные аэросанные обломки, что разлетелись вокруг и с шипением и паром погрузились в сугробы.

Сразу три ракеты выпустила «Ларга» в засевшего на многоэтажке Генерала. И не успели они впиться ему в бок, как им вслед замолотили наши пушки и пулемёты. У меня не было повода сочувствовать бойцам Хрякова, но сейчас я с замиранием сердца следил, как наш залп вот-вот накроет коварного биомеха. Реактивные снаряды, захватив «горячую» цель ещё до старта, разлетелись в стороны, и каждый помчался к ней по сложной зигзагообразной траектории. Это не позволяло врагу сжечь их на подлёте и давало нам возможность одновременно стрелять по нему из орудий без опаски сбить собственные ракеты.

Два верхних этажа облюбованного Генералом здания-башни снесло начисто. Вот только среди подброшенной взрывом в воздух груды кирпичей самого низвергнутого монстра что-то не наблюдалось. Куда же он мог подеваться? Буквально за секунду до взрыва ещё маячил на крыше и сейчас, по всем предпосылкам, должен был падать оттуда вместе с обломками. Ан нет, не падал. И на мелкие части такую стальную махину разорвать ракетами явно не могло. М-да, загадка…

Тем временем наши сопровождающие наглядно демонстрировали мне, что являет собой рассредоточение по схеме «Пять». За протокольным названием скрывалось банальное рассеивание на местности для того, чтобы у каждого участника конвоя оказалось достаточно пространства для манёвров. Лишь в безостановочном движении (да и то, как выяснилось, не всегда) можно было спастись от рыскающего луча Генерала, способного за считаные секунды испарить или сжечь любое доступное сейчас чистильщикам укрытие. «Маламуты» головных и замыкающих групп и последний уцелевший «Альбатрос» разъехались кто куда и, нарезая по сугробам петли, ожидали подтверждения от капитана, что враг уничтожен. Мощный взрыв, который только что разнёс его позицию, явственно намекал на то, что такое подтверждение не замедлит себя ждать.

Но капитан упорно молчал, не обращая внимания на испытующий взор сидящего рядом с ним Грободела. Полковник тоже не произносил ни звука, благоразумно не мешая капитану делать свою работу. Но по лютому выражению лица Хрякова было видно, что он едва сдерживается, чтобы не разразиться бранью из-за постигших его новых потерь.

И капитан не ошибся, повременив с отбоем тревоги. Монстр-поджигатель был ещё жив и не намеревался отказываться от своих кровожадных замыслов.

«Ларга», в отличие от снегоходов и аэросаней, продолжала двигаться прежним курсом, лишь сбавила скорость, дабы не уходить от них в большой отрыв. По логике, следующий выстрел Генерала должен был предназначаться ей — самой большой и лёгкой мишени. Да, сейчас мы фактически вызывали огонь на себя. Но наш капитан знал, что делал. На подрыв тяжёлого, бронированного катера у биомеха уйдёт не меньше полуминуты. За это время мы сумеем как минимум трижды накрыть — и добить! — его ракетными залпами, поэтому нам можно особо не суетиться. Вдобавок наши бронированные стёкла предназначались для защиты даже от ядерного взрыва и имели встроенные фильтры от всех видов агрессивных излучений. Так что стоит лишь недобитому Генералу высунуться и навести на нас оружие, как песенка этой твари будет сразу же спета…

Логика техноса в подобных стычках с людьми как правило предсказуема. Биомехи, в отличие от высокоорганизованных скоргов уровня Трояна, обладают примитивным мышлением и легко поддаются на провокации. Но данный биомех поступил довольно-таки нетипично. Вместо того, чтобы ударить по очевидной для себя жертве, он направил луч поверх «Ларги» и повёл охоту за нашим рассеявшимся сопровождением.

Мы даже не сразу сообразили, что стряслось. Капитан и операторы повторно зафиксировали пропавший было источник инфракрасного излучения. После чего уже все мы смогли увидеть, как снег позади нас вновь начинает вскипать извергающимися в небеса гейзерами. Причём сейчас поток термической энергии бил не по конкретным целям, а вычерчивал на сугробах размашистые хаотические петли. С каждым мгновением над зоной генеральского обстрела вздымалось всё больше и больше пара, его пелена становилась всё гуще, и лишь наш катер не оказался накрыт ею, поскольку двигался теперь в отрыве от остального отряда.

На сей раз Генерал вёл огонь из окон этажа, который после сноса верхушки здания стал считаться предпоследним. Очевидно, в плитах перекрытия оккупированной биомехом башни наличествовал сквозной пролом, через который он мог перемещаться вверх-вниз, меняя позицию и убегая от ответных ударов противника. Вторая атака этой твари выглядела сумбурной и нелогичной только на первый взгляд. В действительности подобная тактика была ещё более продуманной и коварной, чем прицельная стрельба по суетящимся внизу мишеням. Настолько продуманной, что, когда до Хрякова дошло, что творится у нас за кормой, он тут же воскликнул:

— Дьявольщина! Да ведь это загонщик! Вздумал устроить нам травлю, сучий потрох!

Загонщиками, на жаргоне военных, назывались мнемотехники, которые натравливали на врага подчинившийся им технос, а сами при этом отсиживались где-нибудь в недосягаемом месте. То, что Генерал действует не сам, а исполняет чью-то волю, стало очевидно по нехарактерной для этого туповатого биомеха тактике. Она основывалась не на примитивном инстинкте убийцы, а на более сложном, поэтапном уничтожении жертв, коих монстр решил сначала загнать в ловушку. И то, что при этом он игнорировал свою главную угрозу — «Ларгу», — чем фактически совершал самоубийство, доказывало: загонщик использовал Генерала не как главную ударную силу, а в качестве разменной фигуры. Она была обязана лишь придержать нас и внести в наши ряды сумятицу. А затем — покинуть игровое поле. Так, как и задумывалось неведомым автором этого классического гамбита.

И то, и другое Генералу удалось. Его луч, протаяв в сугробах глубокие, заполненные водой канавы, лишил «Маламуты» и «Альбатрос» манёвренности. А выброшенные при этом в воздух клубы пара застили водителям видимость. Прежде чем мы навсегда вырубили этот адский прожектор, многие угодившие под него чистильщики наверняка получили ожоги, и от облучения, и паровые. А некоторые сослепу ухнули в канавы и, перевернув снегоходы, повылетали из сёдел.

Второй ракетно-орудийный залп «Ларга» нанесла не точно по противнику, а тремя этажами ниже его позиции, пресекая тем самым ему путь к отступлению. Контратака получилась более чем удачной. Второй обстрел покосившаяся и уже «обгрызенная» нами высотка не пережила. И, переломившись в месте попадания ракет, обрушилась на опоясывающие её снежные завалы. Сначала их накрыла верхняя, расколовшаяся в падении, часть перебитой взрывами башни. А затем на едва образовавшийся курган из обломков повалилось её растрескавшееся основание, ещё больше увеличив могильный холм над погребённым под ним Генералом.

Чтобы оценить понесённые нами потери и, подобрав погибших и раненых, двинуться дальше, следовало дождаться, когда рассеется пар. В холодном воздухе это не должно было продлиться долго — минута, от силы, две. Однако всё осложнялось тем, что, по нашим подозрениям (здесь я был абсолютно солидарен с Хряковым), за атакой Генерала стоял загонщик. Поэтому, дабы не дать нам опомниться, этот кукловод не станет мешкать со следующим ударом и вот-вот его нанесёт.

Дезориентированные и лишённые мобильности, «Альбатрос» и «Маламуты» являли собой лёгкую добычу для любого шустрого и зубастого биомеха. Прикрывая товарищей, капитан «Ларги» отдал приказ стрелкам следить в оба и, развернув катер, двинул в объезд окутанной паром территории, дабы попытаться перехватить любого приближающегося к ней врага. Созданные Генералом благоприятные для его вероятных союзников предпосылки позволяли им вновь перехватить у нас инициативу. Но если мы поспешим и накроем неприятеля на подступах, возможно, нам и удастся сорвать его планы.

После подачи «Ларгой» в эфир обязательного при подобных инцидентах сигнала тревоги нам в помощь был немедля направлен авиабот. И едва транслируемая им картинка высветилась на мониторах мостика, как капитан и Хряков тут же пришли в тревожное оживление. Согласно полученным данным, к затянутому паром участку местности приближались три одинаковых объекта, коих бортовой ИИ катера идентифицировал как модернизированные «изделия №488».

Будучи малознакомым с армейской классификацией техноса, я, в свою очередь, опознал в изображениях на дисплеях Богомолов. Достаточно распространённые в Пятизонье, эти биомехи эволюционировали из обычных автопогрузчиков, вымахав до внушительных габаритов. И вдобавок обзавелись мощными передними конечностями, которыми могли одним ударом перевернуть вверх колесами даже Носорога. Преодолеть глубокие сугробы Богомолы вряд ли сумели бы. Но эта подвергнутая модернизации троица передвигалась на широких и лёгких гусеничных шасси, отчего великолепно приспособилась к нынешней новосибирской зиме.

Цели движущихся к нам с трёх направлений монстров не вызывали сомнений. Учинить в паровой мгле охоту за нашей техникой им было под силу, хотя вражеский загонщик отрядил для этого и не самых идеальных исполнителей; видимо, у него попросту был невелик выбор. Чрезвычайно опасные в бою на короткой дистанции, на дальней не имеющие стрелкового вооружения Богомолы были уязвимы для пуль и ракет, поэтому всегда норовили уйти из-под огня, если видели, что подобраться к жертве вплотную не получится. Иногда наиболее агрессивные представители этого племени метали в стреляющих по ним противников камни и прочий подножный хлам. Но в здешних высокотехнологичных реалиях завоевать победу таким примитивным оружием Богомолам удавалось редко.

Даже втроём они представляли для «Ларги» гораздо меньшую опасность, чем один Генерал. И потому брань, которой разразился Грободел, когда увидел на радарах «изделия №488», звучала не столько злобно, сколько победоносно. Катер мог успеть перерезать им путь и ударить по противнику из всех стволов с очень выгодной для нас дистанции. И наголову разбить его ещё до того, как над полем боя развеется напущенный Генералом пар.

Похоже, бросивший нам вызов загонщик, отыграв неплохой гамбит, ошибся в расчётах и сделал неудачный ход. Чем наши «гроссмейстеры» тут же не преминули воспользоваться и рванули на перехват рвущегося к нам техноса.

Нас отделяло от него всего две гряды снежных барханов, когда гусеничные биомехи дружно замедлили ход и остановились. Это ещё больше воодушевило Хрякова. Он не усомнился в том, что загонщик понял всю бесполезность своей затеи и решил, пока не поздно, отвести войско. Но не успел полковник озвучить до конца эту мысль, как на мониторах сканера появилось изображение другого биомеха: плоскотелого и похожего на краба.

«Изделие №107» — так официально именовался новый монстр, чьи размеры в сравнении с Богомолом оказались столь малы, что на дисплеях он был изображён в натуральную величину. Однако относиться к нему несерьёзно не получалось при всём желании. Несмотря на его размеры, количество фиксируемых авиаразведчиком особей этой мелюзги возрастало с каждой секундой и, перевалив за сотню, кажется, даже не думало прекращать прибывать.

— Где они, чёрт их подери?! — Торжествующую ухмылку на лице Грободела сменило озадаченное недоумение. Счётчик вражеских особей продолжал накручивать цифры, но на тактическом мониторе не наблюдалось и намёка на движущийся к нам «крабовый» фронт.

— Да вот же, господин полковник! — ответствовал Хрякову капитан, вникнув в ситуацию раньше него, и коснулся на интерактивном дисплее изображения одного из гусеничных биомехов. Картинка спрятавшегося за снежной грядой Богомола тотчас же увеличилась посредством «зума» на весь экран. После чего даже стоящим позади мостика мне и Свистунову стало понятно, откуда исходит обнаруженная авиаботом новая угроза.

— Солнышко! — пробормотал я, припомнив, как звучит имя «изделия №107» в переводе на сталкерский язык. В первые годы существования Пятизонья, когда военная техника ещё не имела надёжной защиты от аномального воздействия, сотни тысяч установленных по периметру Барьеров плазменных мин были захвачены Узлом и превращены в ботов-камикадзе. Тактика войны, какую они повели потом против своего бывшего хозяина-человека, напоминала стиль охоты обыкновенных лесных клещей. Передвигаясь на стальных лапках как по горизонтальным, так и по вертикальным поверхностям, Солнышки маскировались под какой-нибудь хлам и прыгали на проходящих мимо сталкеров или проезжающую бронетехнику. И затем примагничивались или просто прицеплялись к ним и делали своё грязное дело, жертвуя собой во славу идеалов техноса.

В отличие от адаптированной для езды по сугробам троицы Богомолов, Солнышки не подверглись никакой зимней модернизации. Они не могли ни ползать на своих крабовых лапках по глубокому, рыхлому снегу, ни тем паче подпрыгивать на нём. Но, ведомые загонщиком — и где только он откопал в Новосибирске эту взрывоопасную стаю? — камикадзе вышли из затруднительного для себя положения простым и в то же время гениальным способом.

Облепив в несколько слоев броню Богомолов, будто муравьи — намазанную медом ветку, Солнышки перемещались вместе с гусеничными собратьями, превратив каждого из них в самоходную бомбу. Общее количество несомых ими мин авиаразведчик определил лишь приблизительно: их было порядка двух сотен. Хотя и без досконального подсчёта становилось очевидно, что синхронный взрыв трёх таких симбиотических убийц протает в толще снега кратер шириной со стадион и глубиной до самой земли. Так что если мы хотели остановить противника, не пострадав при этом самим, его следовало расстреливать сразу, как только он взберётся на гребень снежной гряды, за которой сейчас скрывался. Но совершать такую глупость Богомолы тем не менее не торопились. Впрочем, как и разворачиваться и убираться восвояси, кажется, тоже не планировали.

Приближаться к ним теперь стало крайне опасно и подстрелить их сквозь снежную преграду было нереально — под ней находились заметённые снегом какие-то развалины. Вместо того, чтобы и дальше набирать разгон, капитан снова замедлил ход, а Хряков вперил взор в тактические мониторы. Полковник предположил, что самоходные бомбы попросту ждут, когда с другого направления на нас набросится ещё одна группа противника. Она отвлечёт на себя «Ларгу» и позволит Богомолам подойти к нам поближе.

Но, как было и в случае с не клюнувшим на нашу приманку Генералом, мы и здесь прогадали. Враг не предпринял никаких отвлекающих манёвров, а атаковал нас хитрым способом, какой мы могли бы, в общем-то, предугадать, но были совершенно не в состоянии отразить.

Я уже упоминал про умеющие метать камни передние конечности Богомолов. Как выяснилось, с не меньшим — а вернее, куда большим — успехом они могли швырять не только булыжники, но и мины. Причём последние обеспечивали своему не слишком зоркому переносчику завидную скорострельность. Переползая по его корпусу, они выстраивались в очередь на обоих его стальных плечах, и, едва очередное дисковидное Солнышко, поджав лапы, отправлялось в полёт, как на освободившуюся стартовую позицию тут же запрыгивало следующее.

Все три Богомола работали, подобно метательным машинам для стендовой стрельбы, избавляясь от своих симбионтов с высокой скоростью. Попеременно махая конечностями и раскручивая дисковидные снаряды при броске, каждый биомех выстреливал ежесекундно по одному Солнышку. Чья форма лишь способствовала нестандартному применению этого, казалось бы, узкоспециализированного оружия. Куда летели вражеские мины, полагаю, уточнять не нужно. У этих импровизированных минометов была лишь одна цель, которую они обстреливали сейчас с недосягаемой для нас позиции.

Этот удар по загнанным в ловушку «Альбатросу» и «Маламутам» был гораздо страшнее термической атаки Генерала. Произведённый по принципу коврового бомбометания, залп Богомолов накрыл плазмой и превратил в кипящий котёл ещё большее пространство. И даже те чистильщики, кто, повинуясь поспешному приказу Грободела, ринулись на прорыв из зоны поражения, были обречены на смерть, поскольку зона эта вмиг расширилась чуть ли не втрое.

Иллюминаторы «Ларги» подверглись автоматическому затемнению, так как безостановочная череда плазменных вспышек не уступала по яркости ядерному взрыву. Концентрация не успевшего рассеяться пара вновь стремительно возросла. И стала такой, что теперь его извержение напоминало не фонтанирование отдельных гейзеров, а натуральный вулканический выброс. Гигантский паровой столп взметнулся в небеса и напрочь заслонил от нас клонящееся к закату солнце. А также перекрыл видимость авиаразведчику, что неминуемо отразилось на чёткости транслируемой им тактической карты.

И вновь мы очутились за пределами смертоносного очага, что вовсю пылал и бурлил всего в каких-то полутора сотнях метров от нас. Теоретически Богомолам ничего не стоило изменить траекторию обстрела и обрушить дюжину-другую мин и на наши головы. Но этот противник, как и предыдущий, также не желал поддаваться на провокацию, концентрируя огонь на наименее угрожающих ему участниках конвоя. Вернее, бывших участниках. Спустя уже десять секунд с момента, как над нами пронеслись первые Солнышки, мы потеряли связь со всеми до единого нашими сопровождающими.

И когда в динамиках громкой связи смолкли крики последнего из них, мы на полной скорости заходили во фланг минометной батареи. Спасти своих бойцов Хряков уже не мог — вживлённые в них диагностические импланты сигнализировали ему о том, что в плазменном котле не осталось выживших. Но и отступать, не поквитавшись, полковник тоже не собирался. Однако, как бы он ни осерчал, идти на врага в сумасбродную лобовую атаку Хряков отказался. И приказал капитану уничтожить Богомолов по всем правилам. Помимо меня, Тиберия и добытого нами ценного груза в «Ларге» находились ещё около сорока солдат. Рисковать понапрасну их жизнями Грободел, несмотря на своё одиозное прозвище, тем не менее был не вправе.

Избавившиеся от большей части своего дьявольского груза, теперь Богомолы не представляли для нас чересчур мощной угрозы. Перевалив через скрывающую их гряду, «Ларга» ещё на склоне развернулась носом ко вражеской батарее и, наводя орудия на цели, ринулась в неотвратимую фланговую атаку.

Первый миномётчик был испепелён нашей ракетой и детонацией своего оставшегося боезапаса, не успев даже обернуться в нашу сторону. Объехав по кривой место взрыва, дабы не ухнуть в воронку, катер вынырнул из парового облака и с ходу разнёс залпом из пушек и пулемётов второго Богомола. За миг до этого тот швырнул в бушующий неподалеку искусственный вулкан последнее Солнышко и потому не вспыхнул, а был попросту растерзан градом врезавшихся в него импульсных снарядов.

Третий Богомол, как и первый, ещё имел при себе неизрасходованные мины. Но безропотно погибать он не собирался и встретил свою смерть, повернувшись к нам своей уродливой мордой. Он даже успел метнуть в нас два Солнышка, пытаясь, видимо, поразить ими турбины катера. Но мины не смогли преодолеть несущийся им навстречу плотный шквал снарядов и взорвались, едва вылетев из катапульт. Две плазменные вспышки воспламенили прицепившихся к плечам Богомола ботов-камикадзе, чем опять сэкономили нам немного боеприпасов. И когда «Ларга» обрулила последнего миномётчика, от того осталось лишь горящее шасси, в то время как прочие части биомеха были разбросаны оплавленными по округе.

Наша победа над Богомолами выдалась молниеносной и сокрушительной. Вот только никто из находящихся на катере, включая меня и Свистунова, ей не радовался. Вместо этого Хряков в очередной раз задержал взор на мониторе, где были перечислены фамилии и звания погибших бойцов, после чего обернулся и, свирепо глянув сначала на меня, а затем на стоящий у другого борта контейнер с «Лототроном», приказал ложиться на прежний курс и двигаться полным ходом к Димитровскому мосту.

Как бы ни скорбел Грободел о потерях, транспортируемый им к тамбуру ценный груз заставлял полковника временно забыть о павших бойцах и сосредоточиться на выполнении главной цели его миссии. К тому же теперь, когда от конвоя остался один лишь быстроходный, хорошо вооружённый катер, задача Хрякова в какой-то степени даже упростилась.

Ему больше не требовалось обеспечивать огневое прикрытие своей маленькой, уступающей «Ларге» в скорости армии. А следовательно, Хряков мог целиком и полностью сосредоточиться на отступлении. Кто бы отныне ни атаковал чистильщиков, ввязываться в стычки стало для них глупой и самоубийственной затеей. Ведь тот факт, что неведомый загонщик не сосредоточил на нас свои первые удары, а уничтожил наш конвой, свидетельствовал: враг охотился за нашим грузом и лишил катер сопровождения лишь затем, чтобы заняться нами отдельно. И, как следовало догадаться, более аккуратными методами, не прибегая к оружию массового поражения.

Однако, что это за методы, мы окончательно выяснили, лишь когда к травле нас подключились они — те самые твари, которые растерзали экспедицию «Светоча». И которые, как оказалось, действовали не сами по себе, а по науськиванию своего хозяина, коему мы, сами того не подозревая, расстроили сегодня планы…


Глава 13

Миновав извергающий пар адский котёл и похоронившую под собой Генерала обрушенную башню, катер помчался вдоль квартала многоэтажек к виднеющемуся вдали проезду через промзону. Соваться в него было опасно — ведь именно там нас могла подстерегать очередная засада. Но петлять среди руин гигантских цехов и складов было бы ещё рискованнее. Габариты «Ларги» позволяли ей проехать далеко не везде, и она могла намертво застрять там, где без проблем проскочил бы, к примеру, «Маламут».

На помощь авиаразведчика также рассчитывать в ближайшее время не приходилось. Ветер тянул непроглядное облако пара к реке, закрывая от воздушного наблюдателя изрядный участок левобережья. Для катера шанс миновать бетонные лабиринты, прокладывая через них дорогу самостоятельно, был куда меньше шанса прорваться через уже существующий проход. Почему бы и нет, ведь наша огневая мощь позволяла нам, не снижая скорости, снести любой заслон, который мог внезапно нарисоваться у нас на пути.

Прежде чем ветер подхватывал густые клубы пара, его столп успевал подняться примерно на сотню метров. Поэтому видимость у самой земли продолжала оставаться более-менее сносной. Мы двигались словно под низкой дождевой тучей, которая, остыв, и впрямь грозила пролиться на нас малоприятным в морозную погоду дождём, даром что тёплым. Но так или иначе, это горе мы бы легко пережили — из всех вражьих происков оно было самым безобидным. А вот чем чревато для катера столкновение с движущимися ему наперерез бесформенными тварями неизвестной природы, нам ещё только предстояло выяснить.

Район многоэтажек и промзону разделяла железная дорога, и перед тем, как сунуться в проход, мы должны были её пересечь. Рельсовая насыпь здесь была ниже той, какую я, Свистунов и Жорик преодолели в полдень на выезде из Академгородка. Дабы не потерять скорость, капитан выбрал в заметённой снегом гряде наиболее низкий, провалившийся участок и направил к нему «Ларгу». А в следующий миг встрепенулся и указал на внезапно возникшую перед нами помеху:

— Тревога! Прямо по курсу — неопознанные «изделия» в количестве двух особей. Классификация… — Он сверился со сканерами, но на мониторах отсутствовали и эти данные. — Классификация также неизвестна. Тип вооружения определить не удается, но, судя по всему, это — контактёры!

— Огонь на поражение! Расчистить дорогу! — без колебаний распорядился Хряков. Этим приказом он грубо нарушал инструкцию, предписывающую военным сначала докладывать об обнаружении нового вида техноса в штаб и только после получения оттуда ответа решать, сразу стрелять по неизвестному противнику или прежде собрать о нём информацию. Впрочем, в нашей чрезвычайной ситуации вряд ли командование осудило бы полковника за подобное самоуправство.

За время, что прошло с момента появления неведомых науке биомехов до того, как «Ларга» открыла по ним стрельбу, я тоже успел их бегло рассмотреть на капитанских мониторах. Контактёры — представители техноса, которые воевали с людьми, лишь вступая с ними в непосредственный контакт, — выглядели издали, словно комки чёрной шерсти или мочалки величиной с двухметровую копну. Двигаясь по снегу, они постоянно меняли очертания, но в целом сохраняли форму катящейся по наклонной поверхности капли. Либо, если угодно — головастика с очень куцым хвостиком. Гладкие металлические волокна, из которых были сплетены… а точнее, спутаны… или даже скомканы эти существа, выглядели не толще автомобильного буксировочного троса. Перемещались же удивительные биомехи не менее удивительным манером. Каждый компонент у них на теле двигался. И поскольку все эти компоненты были связаны в один огромный, замысловатый узел, казалось, что движение отдельных его составляющих происходит хаотически.

На самом деле это было не так. Волокна контактёров вращались по принципу приводных ремней. Только не посредством шкивов, коих там не наблюдалось, а за счёт собственных усилий, ибо каждое из волокон являлось полноценным, пусть и примитивным, биомехом. Все сплетшиеся в этот клубок стальные змеи не только не спутывались между собой, мешая друг другу, а, наоборот, действовали впечатляюще быстро и упорядоченно. Отчего их сложный симбиотический организм являл собой отличный образец коллективного разума, до которого в животной среде существа вроде тех же змей вряд ли когда-нибудь эволюционируют.

Мы пока не знали обо всех боевых способностях этих контактёров. Но я не сомневался: они могут не только давить настигнутых жертв своей нешуточной массой, но и умерщвлять их другими, более изощренными методами. И всё же тратить ракеты на хорошо заметные, открытые и не слишком стремительные цели было не резон, и капитан приказал бортстрелкам расстрелять противника из импульсных орудий.

Согласно тактическим расчётам, скорость контактёров была достаточной для того, чтобы они успели перехватить нас на железной дороге. И пускай масса «Ларги» многократно превосходила суммарную массу обоих биомехов, от столкновения с ними нам следовало воздержаться. Уж коли они столь отважно шли на перехват, значит, были уверены, что бронированный нос катера их не прикончит. Если, конечно, понукающий их загонщик также не обрёк их на самоубийство подобно Генералу и Богомолам.

Обрёк не обрёк, а подставляться зазря под пули эти уникумы не пожелали. Едва орудия «Ларги» открыли огонь, как оба врага моментально сменили направление движения и, переворачиваясь с боку на бок (в смысле теми частями тела, что в данный момент могли считаться у них боками), скатились с насыпи по её противоположному склону. Туда, где наши пушки не могли пока до них дотянуться.

Мы вспугнули контактёров, но нависшая над нами опасность от этого не уменьшилась. Теперь они угрожали атаковать нас — и наверняка атакуют — сразу после того, как мы перевалим через железную дорогу. Но если нам повезёт с ними разминуться, догнать катер этим тварям станет уже не под силу, поскольку мы были как минимум втрое быстроходнее их.

Дабы не позволить противнику подкараулить нас в конце переправы, бортстрелки открыли огонь по нему сразу, как только мы въехали на вершину насыпи. Однако теперь биомехи не испугались нашей стрельбы. Пули и снаряды впивались в них десятками, но железные «клубки» упрямо катились нам наперерез, даже несмотря на то, что их тела покрывались множественными пробоинами.

Покрывались и в следующую секунду сами же заделывали свои бреши. Поверх разорванных волокон у монстров сразу наслаивались целые, и они продолжали сближаться с катером как ни в чём не бывало.

— Ракетой по ним! — стукнув в сердцах кулаком по приборной панели, скомандовал Грободел.

— Невозможно, господин полковник. Слишком близко! — возразил капитан, но потом всё же слегка приободрил всех, кто его слышал: — Ничего, без ракет проскочим! По крайней мере, не столкнёмся — могу гарантировать!

И не обманул. Какими бы неудержимыми ни были контактёры, шквальный обстрел, произведённый по ним с короткой дистанции, замедлил их ход. Ненамного, но этого вполне хватило, чтобы капитанская гарантия оказалась не пустым звуком.

Когда мы на всех парах пронеслись мимо биомехов, между ними и «Ларгой» оставалось не более пяти метров. Столкновения и впрямь не случилось, но монстры сумели-таки нас оцарапать, выбросив из своих узловидных тел по полудюжине длинных плетей-щупалец. Они шибанули в левый борт и иллюминаторы аккурат напротив того места, где находились мы с Тиберием, и лишь крепкая броня защитила нас от этих ударов.

Всё произошло мгновенно, но я успел заметить, как за миг до касания щупальцами катерного корпуса каждое из них ощетинилось десятками шипов. Величиной и формой они напоминали зубья двуручной пилы, но, разумеется, были гораздо крепче них. И это мне вовсе не померещилось. Оставленные на броне и пуленепробиваемых стёклах глубокие параллельные борозды красноречиво демонстрировали, что помимо завидной живучести у «клубков ярости» имеется и вполне достойное оружие.

— Господи! — вырвалось у меня при виде этих устрашающих отметин.

— Гордии! — эхом отозвался трясущийся от испуга Тиберий. Будучи также напуганным, я, однако, сообразил, что в отличие от меня доктор помянул вовсе не Всевышнего, а, кажется, начал бредить со страху.

— Проклятые Гордии! Они существуют! — ещё громче воскликнул Свистунов, опять-таки непонятно, бредя или нет. — Это немыслимо!

— Что ты сказал? — обернулся к нам Хряков, услышав возгласы пленника.

— Гордии, господин полковник! — повторил доктор, продолжая дрожать. И не только от страха, но и от возбуждения, которое накатывало на Свистунова всегда, когда та или иная его безумная догадка подтверждалась на практике. — Проект «Исгор»… Помните такой?

— Помню. Только давай без лишних деталей и покороче! — потребовал Грободел, сострожившись и кивнув на солдат. Чем, видимо, предупредил Тиберия, чтобы тот не заговаривался и не выбалтывал секретную информацию.

— Гордий — так назывался экспериментальный бот-культиватор, что разрабатывался в рамках «Ис…» э-э-э… того самого проекта, — продолжал Свистунов, вняв полковничьему предупреждению. — Его автор — полагаю, вы его тоже не забыли, — начинал конструирование таких ботов для наблюдения и обслуживания за… за тем, что должно было по его замыслу вырасти на Керченском острове. Гордии — это мигрирующая колония быстро регенерирующихся искусственных автонов. Или мигрантов, как их было принято называть. Селекционный продукт. Некое переходное звено между металлорастениями и техносом. Если угодно — представитель обособленного здешнего царства. Но создание и существование Гордиев было до сей поры лишь теорией! А тем более таких совершенных Гордиев, как эти!

— Всё, хватит! Заткнись! — прервал его Хряков, быстро обо всём догадавшись: и о чём сообщил ему Зелёный Шприц, и о чём он ему лишь намекнул. Впрочем, благодаря доктору у меня на руках также имелась кое-какая информация, чтобы с полпинка вникнуть в суть вышесказанного. И определить, кто, предположительно, мог стоять за гибелью экспедиции «Светоча» и нашего конвоя.

Талерман Давид Эдуардович. Тот самый Умник, который, по утверждению Свистунова, однажды уже уводил из-под носа Центра «Лототрон». И, судя по всему, сегодня этот злой гений опять действовал на пару с Трояном, поскольку раньше за Талерманом мнемотехнических талантов не наблюдалось. Почему же Троян не вырезал экспедицию и конвой самолично, а рекрутировал на это дело местный технос и Гордиев — новое творение одержимого Умника? Да потому, что король скоргов просто-напросто панически боится приближаться к «Лототрону»! Бродит вокруг, как неприкаянный, а подступиться к нему не может. Так же, как не мог он проникнуть внутрь Жнеца, чей двигатель был создан на основе этой ловушки, и не мог разорвать меня, носящего на себе её алмазную печать.

Любопытная версия для объяснения той передряги, в которую мы вляпались. Определённо, её стоило бы обмозговать. Но не сейчас, поскольку сами видите, что за свистопляска творится вокруг нас.

Тем временем Гордии — если, конечно, Тиберий не ошибся, и это были они, — остались у нас за кормой. Повод для радости? Как бы не так! Эти чёртовы твари были столь же непросты, как и легендарный узел, в честь которого Талерман их окрестил. Не успел ещё Тиберий завершить для Хрякова свою краткую лекцию, а мигранты уже преследовали нас по пятам, явно не собираясь отказываться от своих намерений.

Расторопность, с которой оба Гордия адаптировались к изменившейся обстановке, ещё раз доказывала, что они гораздо коварнее, нежели кажутся на первый взгляд. Вот мы видим у себя за кормой две чёрные движущиеся копны, а спустя несколько секунд наши глаза взирают уже на два больших колеса, что катятся за нами независимо друг от друга, но тем не менее вместе и с одинаковой скоростью. Похожие на широкие тракторные покрышки, только значительно тяжелее их колеса! И каждое из них могло самостоятельно удерживать равновесие и корректировать собственный курс, не сталкиваясь при этом со своим собратом. Гениально и просто! Проще было бы Гордиям обратиться только в шары, но такая форма тела не подходила для быстрого перемещения по снегу.

Катиться по сугробам тяжёлому колесу, пусть и самоходному, также было нелегко. Но только не на том участке местности, какой мы сейчас пересекали. Проезд через промзону протянулся на пару с лишним километров и шёл под уклон. А турбины, что поддерживали воздушную подушку «Ларги», подтапливали и прессовали снег своими мощными реактивными струями. Хитрым Гордиям оставалось лишь выползти на проторенный нами след, превратиться в колеса и рвануть за катером, разгоняясь с каждым своим оборотом всё быстрее и быстрее. И даже бьющий навстречу мигрантам из турбин-движителей воздушный поток не мог помешать их нарастающему ускорению. Помноженное на массу монстров, оно наделяло их сокрушительной силой, способной легко преодолеть встречное сопротивление любого ветра.

А что же мы? Разве не могли и мы в свою очередь набрать разгон по этой добротной дороге, лишённой серьёзных препятствий вплоть до самого побережья? Не только могли, но и набрали, взявшись мало-помалу уходить в отрыв от катящихся кубарем мигрантов. Выстрелить в них ракетой по-прежнему было нельзя из-за близкого расстояния. Но хоть бегству от них нам теперь ничего не мешало, и то ладно.

Одно плохо: примерно за полкилометра до береговой линии нам волей-неволей придётся приступить к торможению. Образованный сошедшей лавиной съезд на реку был довольно крут. Выскочив на него, не снижая скорости, мы сначала подпрыгнем, как на трамплине, а затем, грохнувшись на склон, попросту перевернёмся. Что грозило и нам, и не приспособленной для таких трюков «Ларге» неминуемой гибелью. А вот Гордиям с их феноменальной живучестью и способностью к моментальной трансформации тормоз не требовался. И как бы далеко мы от них ни оторвались, они в любом случае настигнут нас на финишном этапе этого головокружительного спуска.

Бортовой ИИ катера быстро произвёл расчёты скоростей всех участников гонки и выдал капитану оптимальную программу движения. Четко придерживаясь её, мы имели наибольший шанс достичь реки с наименьшими потерями. После торможения, за миг до столкновения с нами кувыркающихся монстров, «Ларге» требовалось лишь вильнуть в сторону, чтобы оба противника проскочили мимо. При таком разгоне они наверняка зароются в рыхлый слой снега, и, пока будут выбираться из него, мы вновь их обгоним. Ну а на льду им за нами уже не угнаться, превратись они хоть в колеса, хоть в шары, хоть в бобслейные сани.

Компьютер «Ларги» расписал все дальнейшие действия капитана вплоть до секунды, но не учёл одного. Того, что все эти алгоритмы могут рассыпаться в пух и прах с появлением в нашем уравнении новой вводной. Будь она несущественной, бортовой ИИ внёс бы оперативную поправку и устранил погрешность. Но, к несчастью, вводная, которую Зона беспардонно внесла в наши тактические расчёты, оказалась слишком весомой, отчего это заковыристое уравнение вмиг утратило для нас решение…

Мчась по дну широкого и пологого снежного жёлоба, мы видели лишь ту часть промзоны, что примыкала к его краям. Всё, что отстояло от них хотя бы на сотню шагов — верхушки руин, бетонных опор и искорёженных металлоконструкций, — терялось за грядами бесчисленных сугробов и наносов. В общем, смотреть там было практически не на что. Но когда с правой стороны проезда, в полукилометре впереди, снег вдруг вспучился растущим прямо на глазах курганом, а со склона впадины наперерез катеру сошла лавина, не обратить на это внимание было нельзя.

При виде очередного встречного катаклизма капитан вновь не утратил самообладания и сразу направил «Ларгу» к противоположному краю жёлоба. Туда, докуда лавины уже вряд ли достанут, вымахай быстрорастущий курган хоть втрое выше. Однако он прекратил свой рост ещё до того, как проглядевший его рождение Грободел оторвался от мониторов и задрал голову вверх. Впрочем, самое интересное полковник так и так не пропустил, ибо главные наши сегодняшние неприятности ещё только начинались.

Что за сила воздвигла в мгновение ока этот снежный утес, выяснилось, когда его вершина разверзлась и оттуда вынырнуло… ещё одно стальное колесо! Правда, его размеры в сравнении с «околесившимися» Гордиями были и близко не сравнимы: метров тридцать пять, а то и все сорок в диаметре! И походило оно не на тракторную покрышку, а на зубчатый диск циркулярной пилы, созданной, не иначе, для разделки стволов тысячелетних секвой. Исполинское колесо вращалось по часовой стрелке, но не скатывалось с утеса, а лишь вгрызалось в него зубцами, норовя вот-вот срыть его подчистую. А удерживалось оно на не менее циклопической вилке так, как крепятся колеса мотоциклов и велосипедов.

Разумеется, что в действительности никакая это не пила, мы убедились, едва из-под завалов появился сам держатель сего впечатляющего орудия. Шагающий роторный экскаватор! Не самый крупный из тех, что можно встретить на просторах Пятизонья, но и не маленький. Прозвище у него тоже было пусть и не оригинальным, но вполне ему под стать: Годзилла. И сейчас эта доселе спавшая под снегом тварь пробуждалась, разминала опорные конечности и, раскручивая усеянный ковшами ротор, разворачивала его аккурат поперёк нашей дороги.

Я думал, что мурашки страха, какие вот уже сутки кряду почти безостановочно бегали у меня по телу, вымотались настолько, что давно спят без задних ног. Ан нет! Стоило лишь мне узреть опускающийся «шлагбаум», перед которым, наверное, осадили бы коней даже всадники Апокалипсиса, как волосы на мне вновь зашевелились. Причём даже в тех местах, где им, вроде бы, шевелиться никак нельзя. Наше недавнее низвержение из поднебесья, и то малость потускнело перед этой новой угрозой. Шагающий раскорякой колосс являл собой целый ходячий, грохочуще-лязгающе-воющий завод. И хоть на фоне ныне мёртвого Жнеца Годзилла выглядел бы мелковато, для меня — букашки рядом с ними обоими — было без разницы, чьи габариты больше: и тот, и другой могли расплющить разом десяток-другой таких, как я, и даже этого не заметить.

Видел нас сейчас Годзилла или просто слепо подчинялся загонщику, выйдя поперёк дороги и преграждая нам путь? Кто его разберёт. Но то, что он не просто шагал мимо по своим делам, а играл на стороне нашего врага, стало очевидно, когда чудовище, развернувшись, опустило ротор и взялось буквально перепиливать им проезд, по которому мы мчались. Предназначенные для твёрдого грунта ковши экскаватора взрывали и швыряли тонны снега без малейших усилий. А большего этой махине для победы было и не надо.

Роторное колесо вонзилось в правый край проезда и принялось вгрызаться в него по мере продвижения Годзиллы вперёд. Выскочить из жёлоба и рвануть в лабиринты промзоны «Ларге» мешали отвесные наносы, что образовались за зиму у него на кромках. Начинать экстренное торможение также было поздно. Даже если нам удастся замедлить скорость до безопасной, два несущихся следом мигранта врежутся катеру в корму и толкнут его на боковую плоскость вращающегося ротора. После чего «Ларга» нырнет носом в прорытую траншею и так или иначе угодит под ковши.

Оставался один путь: успеть проскочить перед экскаватором по левому, ещё не повреждённому им склону, вдоль которого мы в эту минуту ехали. Стенка жёлоба оставалась достаточно покатой вплоть до торчащих у неё по краю наносов. Для «Ларги» при её нынешней скорости крен в сорок пять градусов не был чересчур опасен. Однако с каждым мгновением этот спасительный промежуток становился всё уже и уже. И потому, дабы не упустить возможность, капитану предстояло продемонстрировать всё своё мастерство, на какое он только был способен.

Я, Тиберий, солдаты и Грободел — все, кроме сосредоточенного на маневрировании капитана, — не отрываясь таращились в иллюминаторы правого борта на приближающегося Годзиллу. Расстояние между ним и «Ларгой» стремительно сокращалось. Каждый вырывающийся из-под снега ковш удлинял копаемую монстром траншею на пару метров. А поскольку ковшей у него на роторе имелось не меньше трёх десятков и вращался он без остановки, смотреть на это зрелище, сами понимаете, было той ещё нервотрёпкой.

Все находящиеся на катере без малого полсотни человек затаили дыхание и сжались в ожидании самого худшего, дружно надеясь при этом, естественно, на противоположный исход. Трудно описать в двух словах атмосферу, царившую в эти мгновения на палубе, но я охарактеризовал бы её парадоксальным термином «адреналиновое затишье». Примерно такое, что охватывает стадион при ожидании гола в острые моменты футбольного матча. Только наша пауза была гораздо безмолвнее и напряжённее. Настолько напряжённее, что вряд ли нашёлся бы на катере такой храбрец, у кого сейчас не дрожали бы коленки.

Самое время было молиться, чем, судя по шевелению губ некоторых солдат, кое-кто из них и занимался. А наполненные снегом, мелькающие зубастые ковши пролетают от «Ларги» всё ближе. И монотонно-ритмичный лязг ротора становится невыносимым, словно барабанный бой на вашем собственном повешении, момент которого палач зачем-то решил оттянуть…

И вот они — судьбоносные метры! Фактически считаные — ширина экскаваторного ротора не превышала ширины тяжёлого танка. Но, преодолев их, мы не только разминёмся с Годзиллой целыми и невредимыми, а ещё и задержим настигающих нас Гордиев. Которым, как ни крути, также придётся объезжать перегородившего жёлоб исполина.

Кульминационный миг! Колесо с ковшами свирепствует совсем рядом (при необходимости я мог бы даже до него допрыгнуть), но капитан отклоняет «Ларгу» ещё на пару метров влево и, задевая бортом наносы, выводит её на самый край жёлоба. Ротор проносится мимо и!…

Это победа! Победа!…

БУ-БУМ! Х-х-х-р-р-р-румп! Бздынь! Щелк-крак-цанг-блям!…

До боли знакомые звуки — нечто подобное я сегодня уже слышал. И сразу же вслед за ними — нарастающие вопли боли и ужаса:

— А-а а-а-а-а-А-А-А-А!!!…

Множество орущих благим матом глоток извергают эти вопли в едином порыве. И где-то среди них теряется мой, не менее дикий и отчаянный. Но не поддаться общей панике и не заорать в этом хаосе нельзя, ведь каждый кричащий убеждён, что он испускает сейчас последний крик в собственной жизни…

…Извините, я очень нервничаю и потому не вытерпел и выдал ненароком желаемое за действительное. На самом деле ротор экскаватора не проносится мимо, а в последний миг рвётся вперёд и бьёт «Ларгу» прямиком в правый борт. Наш капитан поступил хитро, проведя в самый ответственный момент виртуозный финт. Неповоротливый Годзилла на финты неспособен, но ему удалось переиграть нас, вовремя сделав всего один-единственный шаг и доказав, что не мы одни здесь такие ловкие. Нарочно это у него получилось или нет, но в итоге ротор не преградил путь катеру, а, приперев тот к наносам, прорвал жертве корпус зубьями одного из ковшей и остановил её. А затем следующим черпаком поддел «Ларгу» под днище и, разодрав ей правую вертикальную турбину (очередное оглушительное: «БУ-БУМ! Х-х-х-р-р-р-румп! Бздынь! Щелк-крак-цанг-блям!»), потащил нас вверх.

Катер, однако, не улежал на такой опоре, перевалился через край ковша и сорвался обратно. Но упал уже не на снег, а на другой черпак, и не днищем, а левым бортом — тем самым, к которому были пристёгнуты мы с Тиберием. Эта пертурбация неожиданно позволила «Ларге» обрести равновесие и улечься более основательно. Чему вдобавок поспособствовали ковшевые зубцы, не давшие ей вновь скатиться с ротора. И пусть он не был приспособлен для подъёма негабаритных грузов, мощи в нём бушевало столько, что если его вращение при этом и замедлилось, то ненамного.

Хорошенькое «чёртово колесо», ничего не скажешь!

Впрочем, вряд ли кто-то из нас — в смысле, тех, кто при аварии не лишился сознания, — догадывался, что творится с нашим катером. Я, по крайней мере, точно об этом понятия не имел. Удары, грохот, вопли, новые удары, палуба, которая вдруг встала вертикально, и левый борт, ставший теперь палубой… Всё это ошеломило и едва не прикончило нас с Тиберием, прикованных цепью к бортовому кронштейну.

Без ложной скромности скажу: наши кандалы не свернули нам шеи лишь благодаря моей предусмотрительности. То, что Грободел в такой свистопляске запамятовал о пленниках, было для него простительно, тем более что ему без разницы, вернусь я в «Светоч» живым или мёртвым. Вот и пришлось нам по мере сил и смекалки выкручиваться самим. Опасаясь, что рывок при столкновении с Годзиллой вздёрнет нас на наших же ошейниках, я шустро пристегнулся своим поясным ремнем за поручень, обнял его, а затем приказал доктору обхватить меня сзади руками и ногами. Как можно крепче. К чёрту приличия, когда нам грозит скорая виселица! Если Свистунов хочет жить и не желает смерти мне — пусть отринет гордость и выполняет приказ. Тем более что он не такой уж сложный.

Благо, Тиберий сразу смекнул, в чём кроется смысл моего странного предложения. Одной рукой за поручень калеке однозначно не удержаться, а вот за пристёгнутого к поручню меня — запросто. И когда Свистунов повис на мне сзади, словно медведь на берёзе, наша цепь ослабла и не могла натянуться, пока доктор не спешится. Теперь всю нагрузку при вероятном ударе брал на себя мой ремень, а не наши ошейники, что, разумеется, было уже не так опасно.

В такой комичной позе, вжав головы в плечи, мы и дождались последнего, но, увы, неудачного финта нашего рискового капитана…

Зубья первого протаранившего «Ларгу» ковша ударили аккурат в место крепления кожуха воздушной подушки к корпусу. Броня при этом осталась целой, но из-за её деформации часть иллюминаторов на правом борту вылетела, впустив на палубу поток промозглого ветра. Не исключено, что именно он и привёл меня в чувство. А также помог моим мыслям проясниться, отчего голова у меня могла варить не только обычную после такой встряски кашу, но и блюда посложнее.

После того, как «Ларга» упала из ковша в ковш и улеглась на левый борт, я успел немного разобраться в том, что стряслось и что будет происходить на палубе дальше. Свистунов уже отцепился от меня, но произошло это не в момент удара, а позже, поскольку иначе ни доктор, ни я не подавали бы сейчас признаков жизни. А мы их очень даже подавали, и взгляд бранящегося и баюкающего сломанную руку Зелёного Шприца казался вполне осмысленным. Хотя, конечно, пока он не встанет на ноги, делать насчёт него какие-либо выводы нельзя.

Чистильщики пережили аварию без потерь. Добросовестно пристёгнутые к своим креслам, они не разлетелись по палубе и не переломали себе шеи и конечности. Но после всех рывков и болтанок кое-кто из солдат, видимо, задыхаясь из-за врезавшихся в тело ремней, вздумал их отцепить. И всё бы ничего, но эти не ориентирующиеся в обстановке бедолаги не учли одного: того, что катер лежит на боку, и только ремни удерживают их от падения.

— Отставить панику! — взревел Грободел, глядя, как пять или шесть его бойцов вываливаются из кресел и, кувыркаясь, падают на левый борт справа и слева от нас. — Пристегнуть ремни! Сидеть на местах! Стиснуть зубы, терпеть и не дёргаться без приказа, ублюдки!

Тоже накрепко пристёгнутые к креслам, Хряков и капитан имели представление о том, что происходит с «Ларгой». Чем это всё закончится, они, конечно, сказать не могли. Зато отчётливо понимали: приказать солдатам покинуть борт именно теперь — значит устроить на палубе самоубийственную кучу малу и заставить их прыгать вниз с огромной высоты. Выбор спасительных тактик у полковника был невелик. И он придерживался самой разумной: прежде всего дождаться, когда играющая катером силища оставит его в покое, или, что более вероятно — уронит. А уже потом — заниматься эвакуацией из разбитой машины личного состава, пленников и, если повезёт, груза.

И я безоговорочно поддерживал это мудрое решение Грободела, да и куда мне ещё было деваться-то? Но хвала тем чистильщикам, что по собственной дурости выпали из кресел! Кабы не они, страшно даже подумать, чем в итоге всё это могло бы обернуться для нас с Тиберием.

Один такой облачённый в доспехи и вооружённый до зубов неудачник точно придавил бы нас, не определи мы вовремя, куда он должен упасть, и не раскатись в стороны на всю длину нашей цепи. Бранясь и размахивая руками, он грохнулся аккурат между нами, что вышло удачно для нас, но не для него. Треснувшись лбом о кронштейн, к которому мы были прикованы, солдат — спасибо его шлему, — не расколол себе череп, но вмиг лишился сознания и остался лежать без движения лицом вниз. Прочим упавшим повезло больше. Но все они также крепко шмякнулись о борт и потому не вскочили на ноги сию же секунду, а продолжали валяться и, корчась, потирали ушибленные места.

Между тем стоящая вертикально палуба начала опускаться и мало-помалу выравниваться. Ротор поднимал нас к своей верхней точке, где лежащая на ковше боком «Ларга» вновь должна была на некоторое время принять нормальное положение. Однако при последующем неминуемом спуске она в любом случае перевалится на правый борт и выпадет из ковша. И обо что катер затем ни ударится, поручни меня и Свистунова уже не спасут. Лишившись опоры под ногами, мы больше ничем не сможем себя обезопасить. Как не спасёт нас и Хряков, который чёрта с два покинет своё надёжное кресло с ремнями для того, чтобы снять наши ошейники. Пусть лучше я останусь для него мёртвый в цепях, чем снова окажусь на свободе, да ещё заставлю полковника рисковать ради меня своей жизнью.

Потребовать, чтобы Грободел бросил нам ключи? Но зачем, если и так понятно, что он мне по этому поводу ответит. Нет, не стоит привлекать его внимание. Наоборот, пока он таращится в иллюминаторы, пытаясь предугадать, что ждёт нас дальше, мне кровь из носу нужно проделать то, что Хряков явно не одобрит.

У валяющегося между мной и доктором чистильщика помимо оружия также имелся при себе миниатюрный лазерный резачок, входящий в штатный арсенал любого современного солдата. Убедившись ещё раз, что не привлекаю ничьё внимание, я отстегнул инструмент от пояса бессознательного бойца и не мешкая разрезал нашу цепь лазером пополам.

— Что вы делаете? — осведомился Тиберий, удивлённо вылупившись на оставшийся при нём обрывок цепи.

— Тс-с! Лежи смирно, не дёргайся! — Я приложил палец к губам и с оглядкой на солдат ответил: — Разве неясно: избавил тебя и себя от виселицы… — И, переведя взор на выбитые иллюминаторы правого борта, добавил: — А теперь вот думаю, как бы слинять отсюда, пока есть шанс.

— Вы это серьёзно?! — не поверил Свистунов, переходя на громкий шёпот.

— Серьёзнее не бывает, — подтвердил я. — Или ты действительно полагаешь, что даже если мы сегодня выживем, в «Светоче» с нас снимут ошейники и дадут тебе спокойно излечить меня от аллергии?

— Такое допустимо, но выпустят ли вас потом на свободу — большой вопрос. — Лицо доктора скривилось, как будто он разжевал и проглотил целый лимон. — Но как мы выживем при бегстве?

— Шанс невелик, но он есть, — повторил я и поторопил колеблющегося компаньона: — Определяйся скорее, доктор: ты со мной или остаёшься? Потому что, когда палуба станет ровной, я намерен рискнуть.

— А «Лототрон»?

— Если повезёт, утащим и его. Ну а нет — хрен с ним! Другие «Лототроны» в Зоне ещё можно найти, а вот новую жизнь…

— Так и быть: я с вами! — исполнился-таки решимости Свистунов. — Говорите, что нужно делать!

— Пока прикуси язык и помалкивай. И обуздай страх высоты. Хорошенько обуздай! Если сдрейфишь и замешкаешься, считай, что ты — труп…

Вскакивать на ноги не пришлось. Борт, на котором мы лежали, сам поднял нас и поставил на палубу. И едва она выровнялась настолько, что по ней вновь стало можно ходить, я, как и планировал, приступил к действиям.

— За мной! — скомандовал я Тиберию и, перепрыгнув через осевшего на пол бесчувственного бойца, бросился на корму. Только так можно было быстрее всего обежать отделяющие нас от правого борта ряды пассажирских кресел. Один из выпавших оттуда и не успевших подняться солдат попытался меня задержать, бросившись под ноги. Но я вовремя это заметил и зарядил ему встречным ударом ботинка по лицу. А затем, не останавливаясь, обогнул кресла и устремился вдоль выбитых иллюминаторов обратно на середину палубы.

Как и предполагалось, после нашей выходки солдаты подняли гвалт и сразу отвлекли Хрякова от наблюдения за обстановкой снаружи. Когда же он обернулся и сообразил, что стряслось, я уже вытолкал контейнер с «Лототроном» в иллюминатор и подсаживал Свистунова, которому было трудно выбраться наружу, опираясь на одну руку. Времени у нас было в обрез. Катер в эти секунды как раз достиг вершины «чёртова колеса» и, дребезжа, поскрипывая и кренясь на другой борт, поехал вместе с ковшом вниз.

— Крысы! — вскричал полковник, выхватывая из кобуры «Страйк». Но рассаженные по палубе между Грободелом и мной бойцы загораживали ему цель и не позволили выстрелить. Впрочем, его это не смутило, поскольку каждый из них мог справиться с такой задачей не хуже командира: — Солдаты, слушай мой приказ: все, кто может стрелять — огонь по крысам!

Дважды повторять не пришлось. Галдящие чистильщики уже держали нас на мушках «Карташей». Накрепко пристёгнутые к креслам, солдаты не могли стрелять прицельно, но тем из них, кто сидел у правого борта, это не требовалось. Мы суетились всего в нескольких шагах от них, и попасть в нас было несложно даже с завязанными глазами.

Заслышав полковничий приказ, я грубо выпихнул нерасторопного доктора из проёма иллюминатора и через мгновение нырком выпрыгнул следом. А спустя ещё миг у нас над головами засвистели пули. Но, очутившись за бортом, мы сразу стали недосягаемы для стрелков, поскольку они уже не видели нас со своих фиксированных позиций. Чтобы продолжить по нам стрельбу, солдатам нужно было как минимум привстать из кресел. Но теряющая опору «Ларга» и предыдущий приказ командира не позволяли бойцам Хрякова даже ненадолго расстаться с ремнями безопасности.

— Не верти башкой! Смотри только туда, куда прыгаешь! — прокричал я доктору, скатившись вместе с ним по ребру ротора на наружную поверхность движущегося впереди черпака. «Лототрон» съехал туда же чуть раньше и, подрагивая в такт вибрации исполинского механизма, начал сползать по ковшевому боку к пропасти. Ухватив контейнер за ручку, я встал поустойчивее, размахнулся что есть силы и на сей раз швырнул его так, чтобы он упал сразу на широкий транспортер, куда вываливали снег экскаваторные ковши. К этой расположенной на роторной стреле коммуникации пробирались и мы. На неё же грозилась вскорости обрушиться и «Ларга», правда, если до этого она не утратит равновесия и не накренится на корму или на нос.

Наказ не смотреть по сторонам в равной степени касался и меня. Не потому, что я боялся высоты, а лишь из-за спешки, в какой приходилось проделывать наше трюкачество. Конечно, мы могли бы и не скакать по ротору, будто ошалелые, а просто доехать до места на том черпаке, где стояли. Однако висящая у нас над головами махина и уезжающий по транспортеру «Лототрон» советовали нам отринуть страх и поторопиться со спуском. Хорошо, что снег из ковшей успевал высыпаться, прежде чем мы на них соскакивали, но всё равно висящая в воздухе снежная хмарь морозила нам лица и ухудшала видимость.

Тиберий орал без умолку, но, успев немного закалить за минувшие сутки характер, старательно перепрыгивал следом за мной с ковша на ковш. Ладно, хоть физических усилий доктор тратил на это гораздо меньше, нежели моральных. Но, как показывал мой опыт воспитания Чёрного Джорджа, у меня имелись задатки наставника, способного собственным примером вдохновлять учеников на подвиги.

«Ларга» сорвалась с ротора, когда мы соскочили на последний отделяющий нас от транспортера черпак. Раздавшиеся с небес гром и лязг подстегнули меня, будто кнут. Я даже не успел опомниться, как пролетел последние полдюжины метров и, коснувшись ботинками движущейся ленты, тут же бросился перекатом вперёд. За тем, чтобы вопящий позади Тиберий не свалился на меня и не свернул мне шею.

— Ходу, доктор!!! Ходу!!! — проорал я ему, когда он, упав впопыхах набок, тоже достиг наконец роторной стрелы. Подскочив к споткнувшемуся товарищу, я ухватил его под руку, помог встать на ноги, а затем метнулся вместе с ним прочь от края транспортера. Озираться на летящий вниз катер нам было совершенно некогда. Но грохот, с которым он задевал в падении ковши, становился всё ближе и оглушительнее…

Далеко не все приметы обычного мира сбываются в Пятизонье. Вот, к примеру, спешка, с которой я и Свистунов задали сейчас стрекача, никого не насмешила. Наоборот, она могла бы вызвать восхищение даже у бывалых сталкеров, стань они свидетелями нашего голов