Роман Анатольевич Глушков - Кровавые берега [litres]

Кровавые берега [litres] 2178K, 382 с. (Грань бездны-2)   (скачать) - Роман Анатольевич Глушков

Роман Глушков
Кровавые берега

«Будущее укрыто даже от тех, кто его делает».

Анатоль Франс

«Труднее всего поджечь ад».

Станислав Ежи Лец

Простояв незыблемой твердыней несколько веков, крепость Гексатурм пала менее чем за сутки.

Ее знаменитые на всю Атлантику шесть гигантских башен не сдержали натиск армии Владычицы Льдов и, рухнув, открыли врагу путь на перевал Гибралтар. А вскоре прекратил свое существование и орден табуитов, что до сего дня охранял этот единственный проход в Средиземноморскую котловину. Она же – Червоточина: закрытая территория, где, по слухам, до сих пор таятся несметные богатства Брошенного мира. Богатства, к которым воинственные монахи-табуиты подпускали лишь тех обитателей Атлантики, кто пользовался у них исключительным доверием.

Едва первый боевой бронекат Владычицы, прорвав оборону, въехал в крепость, история человечества – или, вернее, его остатков, что еще копошились на дне высохших океанов, – вновь изменила свое течение. И, увы, не в лучшую сторону. Начиная с этого дня от табуитов в мире больше ничего не зависело. Механизированная армада южан при поддержке пехоты и конницы завоевывала Гексатурм, истребляя его бывших хозяев и не оставляя шансов уладить конфликт мирным путем.

Понять агрессора несложно. Загадочный груз, который орден ценой немалых усилий доставил месяцем ранее в крепость, поверг Владычицу Льдов в нешуточное беспокойство. Что задумали табуиты и какие сокровища они раскопали на западной границе мира? Гексатурм был единственным поселением, не покупавшим у Владычицы талый антарктический лед, поскольку у ордена имелся свой секретный источник пресной воды. И если просвещенные монахи, опираясь на технологии эпохи Чистого Пламени, вдруг научат города Атлантики добывать воду самостоятельно, королева Юга утратит над ними власть. Вот почему Гексатурм следовало незамедлительно уничтожить, пускай раньше между Владычицей и табуитами не возникало открытых распрей.

Впрочем, даже знай она о том, что орден не строит против нее козни и не угрожает коммерческой империи Владычицы, вряд ли это что-либо изменило бы. Она давно искала повод разделаться с «неудобными» хозяевами Гибралтара, и они предоставили ей такой повод. Однако главное богатство Червоточины южанам не досталось. Храм Чистого Пламени – святыня, в чьих стенах продолжал гореть огонь и работали древние электрические машины, – был взорван монахами, когда захватчики туда ворвались. Взрыв и порожденная им буря метафламма уничтожили абсолютно все в радиусе пары километров, оставив после себя голую, безжизненную пустыню. При этом погибли не только защитники храма и орденский капитул, но и практически вся конная гвардия Владычицы – Кавалькада, штурмовавшая сокровищницу табуитов.

Генерал капитула, гранд-селадор Тамбурини, тоже пал смертью храбрых при обороне храма. Однако его восемнадцатилетний сын Дарио, а также часть обитателей Гексатурма, удравших в Червоточину прежде, чем крепость была захвачена, уцелели. Где они сегодня скрываются, мы не ведали. Но Тамбурини-младший находился на борту моего «Гольфстрима» целый и невредимый, разве что подавленный и обозленный гибелью отца. Дарио был единственный монах, которого мы – друзья ордена – спасли от разъяренных южан. И в отличие от прочих беглецов он был посвящен во многие тайны табуитов, несмотря на свой юный возраст.

Помимо Дарио, мы везли еще одну спасенную «ценность» – оружие, которое орден готовил для разрушения Столпов Вседержителей. На вид оно являло собой закупоренный кубический контейнер весом двенадцать тонн. Сорвавшись с лебедки при погрузке, в ходе которой мы яростно отбивались от гвардейцев-кабальеро, этот ящик рухнул на палубу и пробил в ней дыру. Где и застрял, словно вдавленная в бумагу кнопка. Просто счастье, что он не лопнул при падении и не выпустил наружу свое адское содержимое – вещество, грамм которого за несколько секунд распылял на атомы пятьдесят тысяч тонн иностали. Учитывая, что наш бронекат весил всего-то триста тонн, мы могли бесследно испариться вместе с храмом еще до того, как грохот разбитого контейнера бы утих. Но храму было суждено простоять еще несколько часов. А мы жили и поныне – спустя пять дней после победы Владычицы Льдов над орденом табуитов.

А вот спасать командира ее гвардейцев, дона Балтазара Риего-и-Ордаса, мы изначально не планировали. И тем не менее этот одиозный человек тоже очутился на «Гольфстриме», что не позволило команданте разделить участь почти всех своих кабальеро.

Разумеется, он стал нашим гостем не по собственной воле. В горячке боя дон Балтазар был оглушен и взят в плен одним из членов нашей команды – головорезом-северянином Убби Сандаваргом. А он не придумал ничего лучше, как втащить важного пленника на палубу и заковать его в цепи. Что повергло в ярость не только команданте, но и всех его еще живых в тот момент compañeros. Они немедля отправили в погоню за удирающим в Червоточину «Гольфстримом» полсотни всадников, чем, сами того не подозревая, сохранили жизнь этим своим братьям по оружию.

Их отряд – все, что осталось сегодня от Кавалькады, – продолжал преследовать нас, словно стая гиен – отбившуюся от стада антилопу. Просто напасть на бронекат-истребитель кабальеро не могли. Они боялись наших баллестирад и роторной катапульты-сепиллы, что перебили бы нападавших до того, как те приблизились к «Гольфстриму». Остановить же иначе колесную махину у них недоставало средств. Все, что делали всадники, это преследовали бронекат на расстоянии, выжидая, когда им представится удобный момент для атаки.

Пока же фортуна улыбалась не гонителям, а гонимым. Она ограждала «Гольфстрим» от поломок и аварий. Также нам удавалось всякий раз находить посреди открытой всем ветрам хамады удобное место для ночлега. Такое, куда гвардейцы не могли подобраться незаметно даже под покровом темноты. Местность, по которой мы двигались, была мне незнакома. Нарисованная Дарио по памяти карта юго-восточной части Средиземноморья являлась слабым подспорьем. Армия Владычицы перекрыла Гибралтар, отрезав нас от родной Атлантики. И теперь мы знали только один путь, позволяющий нам выбраться отсюда. Пролегал он там, где бронекаты адмирала Дирбонта не могли загнать нас в ловушку, и где, по словам Тамбурини-младшего, орден проторил себе дорогу на юг, к антарктическим льдам.

Суэцкий проход – каменный коридор длиной около ста семидесяти километров… Главной трудностью при его преодолении была не его узость, а глубина. Дно этого желоба располагалось гораздо выше дна Червоточины. На том уровне, где воздух довольно разрежен, хотя и не настолько, чтобы убить нас. По крайней мере опыт монахов, возивших по Суэцкому проходу воду из Антарктики в Гексатурм, позволял надеяться, что и мы выдержим это испытание.

И это было лишь первое испытание, какое ожидало нас в диких землях, лежащих к востоку от Африканского плато, на западном краю обширной и неизведанной Индианы…


Часть 1
Последние из Кавалькады


Глава 1

– Наверное, надо поблагодарить Вседержителей за то, что они не захватили Землю лет на сто или двести раньше, – заметил Дарио. Он стоял рядом со мной в шкиперской рубке и глядел на маячившие прямо по курсу ворота Суэцкого прохода, начинающегося в порту древнего города Порт-Саида. – Углубление канала с тридцати пяти до пятидесяти метров завершилось за полвека до года Всемирного Затмения. А до тридцати пяти метров канал углубили столетием раньше, чтобы им могли пользоваться супертанкеры. До этого, чтобы не скрести брюхом по дну, им нужно было сначала переливать часть нефти в другие танкеры и только потом входить в канал. А затем закачивать это топливо обратно. Сколько лишней, дурацкой работы, правда? Но чего не сделаешь ради того, чтобы не огибать Африку!..

Порой болтовня всезнайки Тамбурини (после смерти Тамбурини-старшего мы избавили его сына от фамильной приставки «младший») меня раздражала, и тогда я вежливо просил его помолчать. Но не сегодня. Разговаривая с нами, Дарио пусть ненадолго, но отвлекался от терзающих его мрачных мыслей. Это шло ему на пользу и помогало быстрее смириться с утратой отца.

Остальные члены команды также в общении с парнем проявляли тактичность. Это было нелегко, ведь каждый из нас пребывал на нервах и мог сорваться в любой момент. Кроме, разве что, Сандаварга. Его нынешнее положение дел вполне устраивало. Заштопав свои раны и оклемавшись после боя с Кавалькадой, Убби ждет не дождется, когда ему вновь представится возможность подраться. Он подолгу взирал на преследующий нас отряд гвардейцев и вызывался добровольцем на все ночные вахты, надеясь, что наконец-то враги точно отважатся на нас напасть.

Я тоже чуял, что ждать нам осталось недолго. Только в отличие от северянина вовсе этому не радовался. Кабальеро пустились в погоню не с пустыми руками, но их запасы воды в любом случае иссякнут раньше наших. А где еще в этих краях противник может наполнить свои бурдюки, кроме как из резервуара «Гольфстрима»? Конечно, демерарские рапидо – лошади феноменально выносливые и неприхотливые, но и им не обойтись без питья. Особенно при многодневной скачке по выжженной солнцем хамаде.

Перед нами угроза гибели от жажды в ближайшее время не стояла. Во-первых, наш водяной резервуар был залит доверху всего полмесяца назад, а его емкости хватало, чтобы поить команду из десятерых человек в течение трех месяцев. Нас, включая нашего четвероногого товарища, говорящего варана-броненосца Физза, и пленника, находилось на борту семеро. На сегодняшний день запасы воды на «Гольфстриме» уменьшились процентов на пятнадцать (с учетом того, что недавно с нами путешествовали еще пять монахов, которые затем бросили нас и рванули на помощь воюющим братьям).

Во-вторых, сунувшись в Суэцкий проход, мы въезжали на гидромагистраль табуитов – секретную дорогу, по которой они доставляли воду в обход атлантических кордонов Владычицы. И где-то по этой гидромагистрали двигался сейчас полным ходом танкер «Геолог Владимир Ларин». Его экипаж еще не знал о падении Гексатурма и гибели ордена и, как обычно, вез на север шесть тысяч тонн антарктической воды. Сойти с накатанного маршрута эта махина не могла. Так что в скором времени у нас с ней ожидалась встреча, жаль только, безрадостная.

Последние двенадцать часов мы преодолевали подъем. Он походил на тот, что вел к Гибралтарскому перевалу, только этот уводил нас выше – фактически на край Африканского плато. Дышалось здесь уже тяжело, и ощущения от этого были не самые приятные. Долорес Малабоните – моей жене и нашему впередсмотрящему – пришлось даже спуститься с марсовой мачты. Сидеть на ней при долгой езде в гору и так не доставляло радости. А если вдобавок к этому наблюдателя мучили тошнота и головокружение, оставаться на марсе было еще и опасно. Впрочем, у нас имелся кое-какой опыт работы на подобной высоте. К тому же мы не планировали здесь задерживаться. Развив по Суэцкому желобу скорость, через сутки «Гольфстрим» выберется из него и спустится на Змеиный карниз – дорогу, проложенную по дну бывшего Красного моря, вдоль края глубокого тектонического разлома. Там мы снова задышим полной грудью, ну а пока придется стиснуть зубы, взять себя в руки и немного потерпеть.

Северные Суэцкие ворота были сделаны из экзотического материала – древнего рукотворного камня железобетона. Нынче такими строительными технологиями нигде не пользуются. Почему? Да все по той же причине: для производства цемента необходим огонь – стихия, которая давно переродилась в метафламм и полностью вышла из-под контроля человека. А без цемента не создашь раствор, который застынет и превратится в подобный монумент…

При взгляде с бывшего морского дна бетонные молы, пирсы и укрепления Порт-Саида напоминали крепостные стены. Они были сплошь покрыты трещинами, сколами, а местами выкрашивались большими язвами, ничем не отличаясь в этом плане от обычных скал. Дальше мы наверняка наткнемся на осыпи, но высота берегов канала была не настолько большой, чтобы их обвалы перекрыли желоб поперек. И раз уж по нему проезжал танкер, стало быть, проедем и мы…

– Mio Sol! – окликнула меня Малабонита. Спустившись с мачты, она продолжала нести дозорную вахту, устроившись на крыше шкиперской рубки. – Глянь назад, Mio Sol! К нам – парламентеры!

– Сфистать фсех на палупу! Фрах на хорисонте! Херьмо! Орутия х пою, мать фашу! – немедля встрепенулся сидящий рядом с Долорес Физз, облюбовавший эту крышу на полвека раньше своей соседки. Здесь лежебока-ящер днями грелся на солнцепеке и заряжался солнечным светом, дабы ночью радовать нас сиянием своей фосфоресцирующей чешуи.

Я оглянулся. Действительно, в рядах врагов произошла перемена. Они по-прежнему держались от нас на безопасной дистанции, но несколько гвардейцев отделились от отряда и, пришпорив коней, настигали бронекат, неспособный тягаться в скорости с галопирующими рапидо. Однако это не напоминало атаку, на какую могли дерзнуть самые отчаянные из кабальеро. Их было всего трое, и один из них вздымал над головой флаг. Но не с гербом Владычицы Льдов – синим щитом, перечеркнутым белой волнистой линией, – а одноцветный белый. За счет чего и становилось очевидно: преследователи и впрямь вызывают нас на переговоры.

Известие о парламентерах быстро разлетелось по «Гольфстриму». Спустя полминуты вся команда собралась на мостике и разглядывала скачущих под белым флагом всадников. Прикованный к борту дон Риего-и-Ордас не мог присоединиться к нам, но он вышел из полудремы и, гремя цепями, поднялся на ноги.

Просидев пять дней в кандалах, он подрастерял свой аристократический вид: осунулся, растрепался и оброс щетиной. Но как бы то ни было, его взор все еще был исполнен надменностью. Дон Балтазар ненавидел и презирал нас с тех самых пор, как приговорил нашу компанию к смерти у отрогов Срединного хребта. И пленение нами команданте уж точно не добавило ему любви к такому отродью, как мы.

– Загрызи меня пес, если южане не хотят справиться о здоровье своего драгоценного дона! – пророкотал Сандаварг, победоносно задрав нос. Он не схватился за брата Ярнклота – свой пудовый кистень, поскольку был уверен: это не провокация, а действительно призыв к переговорам. Ведь стоит нам заподозрить неладное, и в следующий миг эту троицу накроет град стрел, о чем кабальеро были осведомлены не хуже нас.

– И как ты намерен поступить с доном Балтазаром? – осведомился я. Пленник по праву принадлежал одному Убби, и только тот мог решить его дальнейшую судьбу. Но какие планы зрели в рыжеволосой голове северянина, он нам пока не сообщил. И вот теперь настал подходящий момент это обсудить.

– Хороший вопрос, Проныра, – отозвался Сандаварг, оглянувшись и смерив свою добычу оценивающим взглядом. – Проще, конечно, вышибить ему мозги, и дело с концом. Но ты ведь понимаешь: я не опущусь до убийства безоружного врага. А тем более если он – величайший из врагов, с какими я сталкивался в жизни!

– Тоже мне проблема! Давай позволим дону Балтазару защищаться: снимем с него кандалы и вручим ему саблю, – предложил я. – Пять дней назад ты его победил, победишь и сегодня. Да он и сам не откажется от попытки взять у тебя реванш.

Присутствие на «Гольфстриме» командира южной гвардии, даром что закованного в цепи, нервировало меня с той самой минуты, когда он очутился у нас на борту. И потому я бы не возражал, вздумай Убби избавить нас от этой потенциальной угрозы. Впрочем, зная нрав нашего краснокожего товарища и традиции его народа, Сандаварг мог сделать это лишь одним способом. Вернее, двумя. Но вряд ли у кабальеро наберется столько денег, чтобы выкупить у похитителя столь высокородного заложника.

– Правильные слова ты говоришь, Проныра. Однако ничего из этого не выйдет, – нахмурившись, отверг мою идею Убби. – Кабальеро так же, как северяне, дерутся в поединках чести только своим боевым оружием. А шпагу дона я, к сожалению, с собой не прихватил. Сам знаешь, не до трофеев тогда было. Любой клинок, какой мы дадим этому южанину, он возьмет в руки лишь при одном условии: если ему представится случай перерезать глотки спящим врагам. Такое ни у кабальеро, ни у северян не возбраняется. Но поединок чести – есть поединок чести, и этим все сказано.

– Извините, что перебиваю вас, мсье! Но если вы намерены побеседовать с парламентерами, не лучше ли сделать это прежде, чем мы въедем в Порт-Саид? – подал голос Гуго де Бодье, наш толстяк-механик и самый благовоспитанный член команды. – Я не настаиваю, а просто напоминаю. Задумай гвардейцы недоброе, в желобе у нас будет гораздо меньше пространства для стрельбы и маневров.

– Вы совершенно правы, mon ami, – согласился я. – Пока мы ничем не рискуем, надо выяснить, какие требования кабальеро нам предъявят… Стоп колеса, мсье де Бодье! Убби, Долорес и Дарио – к баллестирадам! Физз! Знаю, как ты ненавидишь Кавалькаду, но все же прошу, будь любезен, не перебивай шкипера во время переговоров, хорошо?..

Через минуту после того, как я раздал приказы, «Гольфстрим» замер на месте, не доехав до Порт-Саида считаные километры. Трое всадников сразу же перевели коней с галопа на рысь, дабы не нервировать нас, приближаясь к нам на полном скаку. Сам отряд тем временем последовал нашему примеру и тоже прекратил движение, оставшись на недосягаемом для баллестирад расстоянии.

Спустя еще минуту парламентеры догнали «Гольфстрим» и, не опуская флаг, выстроились в ряд так, чтобы я мог видеть и слышать их с мостика.

Мы и кабальеро не испытывали друг к другу почтения, и соблюдать церемонности нам не имело смысла. Единственная уступка, какую мы оказали врагу – согласились его выслушать. На что он в свою очередь обязался не провоцировать нас нарушать парламентерские принципы.

– Эй, вы, на бронекате! Нам необходимо видеть вашего капитана! – не тратя время на ненужное приветствие, обратился к нам один из переговорщиков, по всей видимости, капрал или младший офицер.

– Я – шкипер! – внес я уточнение и махнул рукой, привлекая к себе внимание. – Чем обязан?

– Мы желаем знать, жив ли находящийся у вас на борту полномочный посланник Владычицы Льдов, дон Балтазар Риего-и-Ордас! – потребовал кабальеро. – И если он жив, мы просим дать нам возможность поговорить!

Команданте отлично слышал все, что долетало до него снаружи. Но он, сохраняя достоинство, не стал встревать в переговоры без спроса, а, прислонившись к борту, молча посматривал то на меня, то на северянина.

– Что скажешь, Убби? – переадресовал я вопрос стоящему у баллестирады Сандаваргу. Лично я был не прочь послушать, о чем гвардейцы намерены толковать с нашим пленником, но у его хозяина могло иметься на сей счет иное мнение.

– Ладно, пускай болтают, раз уж испортили ради этого простыню и не побоялись размахивать ею у меня перед носом, – ответил крепыш-коротыш. – Только не с глазу на глаз, а так, чтобы мы слышали каждое их слово!

Я повернулся к буравящему меня взглядом дону Балтазару и подал ему знак, что мы не возражаем.

– Это ты, Анхель? – крикнул команданте, повернувшись к ближайшей открытой бойнице. Подойти к ней пленнику мешали цепи, поэтому ему пришлось общаться с гвардейцами, не показываясь им на глаза.

– Так точно, сеньор, это я! – откликнулся узнанный доном по голосу кабальеро. – Хвала ангелам, вы живы! Compañeros очень обрадуются, когда я принесу им благую весть! Как ваши дела? Эти э-э-э… люди с вами хорошо обращаются?

– Кроме того, что я нахожусь здесь, а вы – снаружи, в остальном у меня все в порядке, спасибо. – Дон Риего-и-Ордас еще не потерял присутствие духа и даже позволял себе иронизировать. – Эти… люди держат себя в рамках приличия, что, безусловно, зачтется им в будущем. Лучше расскажи, что там у вас. Я так понимаю, ты привез новости, которые мне сильно не понравятся.

– Вы абсолютно правы, сеньор… – Голос обрадовавшегося встрече Анхеля вмиг помрачнел и зазвучал тише. – Новости очень плохие. Наверное, вы тоже видели черный всполох, который устроили табуиты, раз предполагаете худшее. И это действительно так, сеньор. Все настолько печально, что я даже не знаю, как вам об этом сообщить…

– Говори без утайки все, что тебе известно! – приказал командир гвардейцев. – Команда этого истребителя раньше нас прознала о том, что планируют монахи, и тебе не скрыть от нее правду. А иначе почему, по-твоему, эти люди рванули из храма задолго до того, как мы его захватили?

– Ваша воля, сеньор! Как вам угодно!.. В общем, выжили лишь пятьдесят три compañeros, включая вас. Это точные сведения. Сразу же после вспышки «би-джи» мы отрядили гонца, капрала Бласко. Он вернулся к стеклянному храму, выяснил, что там стряслось, и нагнал нас по нашим следам спустя трое суток. Как мы и опасались, на месте храма не осталось никого и ничего. Ни единой живой души, ни единого трупа, ни даже руин. Лишь залитое кровавой слизью крошево. Огромное пустое пространство, на котором были растерзаны в пыль сотни человек и лошадей. Бласко сказал, земля там на полметра пропитана кровью, и едва он спешился, как его сапоги утонули в кровавой грязи. Жуткое зрелище, сеньор. Даже поле битвы выглядит лучше, потому что нормальным останкам еще можно оказать последние почести. А какие почести прикажете оказывать кровавому месиву, да еще такой величины?

– Помимо наших братьев и табуитов еще кто-нибудь пострадал? – спросил команданте, понурив голову. Услышанное не стало для него откровением, ведь он догадался о гибели Кавалькады, едва увидев черный всполох. Но даже будучи готовым к трагическому известию, дон Балтазар не сумел воспринять его с бесстрастным лицом.

– Нет, сеньор, больше там никто не погиб, – уточнил парламентер. – Бронекаты адмирала Дирбонта добрались до храма намного позже, где-то за полчаса до капрала Бласко. Но теперь искать в тех местах совершенно нечего. Адмирал приказал возвести на том месте погребальный курган и оставил неподалеку оттуда для нас тайник с припасами. А потом возвратился в крепость разгребать бардак и писать доклад Владычице. Не сегодня завтра она получит его с голубиной почтой, но пока в столице еще ни о чем не знают.

– Много ли у вас воды? – вновь поинтересовался у Анхеля дон Риего-и-Ордас.

– Пока не бедствуем, сеньор. Но, как бы все ни обернулось, мы не вернемся назад, не вызволив вас из плена!

– Не вздумайте подвергать себя такому риску, лейтенант! – запротестовал команданте. – Я не допущу, чтобы из-за меня вы погибли в этих безводных землях от жажды! Спасайте не меня – я получаю достаточно воды, чтобы не умереть. Спасайте себя! Не забывайте, что вы – последние из Кавалькады! Пока вы живы, жива и она! Но если вас не станет, Атлантика лишится единственной силы, которая поддерживала в ней мир, закон и порядок!

– Погодите, сеньор, я вам еще не обо всем доложил! – поспешил объясниться Анхель, пока дон Балтазар не отдал ему официальный приказ о возвращении в Гексатурм. – С водой у нас не так плохо, как вы думаете! Позавчера ночью наш дозор наткнулся на стоянку беглых монахов. Это были несколько женщин и детей, сбежавших на лошадях из Гексатурма. Никакого сопротивления они не оказали, и мы схватили их, почти не прибегая к насилию. Нам показалось любопытным, что беженцы удрали так далеко от крепости. Это могло означать лишь одно: поблизости у них есть убежище с большим запасом воды, которую мы могли бы реквизировать. Однако, припугнув их, мы выяснили кое-что более интересное. Оказывается, сеньор, эта группа пробиралась в некий Суэцкий проход. А по нему она планировала идти навстречу танкеру, который возит ордену воду вдоль восточного склона Африканского плато! И танкер этот якобы в настоящее время едет на север и через неделю достигнет Червоточины…

– Хватит! Больше ни слова! – перебил докладчика команданте. – Можешь ничего не объяснять, я все понял!.. Что ж, раз вы уверены в правдивости этих сведений и в своих силах, значит, дерзайте! Ну а я буду молиться за вас, чтобы вам улыбнулась удача!

– Что вы сделали с теми несчастными монахами, выродки?! – вскричал Дарио, удерживая парламентеров на прицеле баллестирады. – Вы их тоже убили? Убили или нет?! Немедленно отвечайте!

– Успокойся, muchacho! Незачем так волноваться! – подняв руку, попросил Анхель. Он и его спутники балансировали сейчас на волосок от смерти, хотя и сохраняли невозмутимый вид. – Никто из тех табуитов не пострадал. Возможно, мы были с ними немного грубы, но кабальеро не проливают без крайней нужды кровь стариков, женщин и детей! Допросив беженцев, мы забрали у них лишнюю воду, а им оставили ровно столько, чтобы они могли вернуться обратно в Гексатурм. Вы ведь еще не в курсе: адмирал Дирбонт, исполняя волю королевы Юга, объявил амнистию всем женщинам и детям, состоявшим в ордене. По возвращении в крепость им не предъявят обвинений и предложат переселиться в любой из городов Атлантики. Как раз сейчас капитаны бронекатов Дирбонта разбрасывают в Червоточине листовки с этим воззванием. Так что, надеюсь, вскоре многие твои братья и сестры последуют нашему благому совету и перестанут скрываться.

– Как думаете, шкипер Проныра, эти ублюдки говорят правду? – не оборачиваясь, осведомился у меня Тамбурини.

– Полагаю, что да, молодой человек, – опередил меня с ответом высунувшийся из моторного отсека Гуго де Бодье. Как бывший сенатор, он лучше разбирался в политике, знал нравы южан и мог предугадать их действия после захвата Гексатурма. – Владычица Льдов редко отказывается от милосердия, если при этом оно ей ничего не стоит. Убив всех табуитов до единого, она ничего не выиграет. А вот амнистия женщинам и детям, наоборот, смягчит в глазах обитателей Атлантики ту жестокость, какую творила здесь королева Юга. Пересуды о детском геноциде ей абсолютно ни к чему, можешь быть уверен. Честно говоря, я почти не сомневался, что вскоре она именно так и поступит.

– Мсье Сенатор наверняка прав, – поддержал я Гуго. – Не знаю, как насчет выживших монахов-мужчин, но ваших женщин и детей южане на эшафот не отправят. По крайней мере раньше я за ними такой кровожадности не наблюдал. – И, повернувшись к пленнику, обратился к нему: – Дон Балтазар! По-моему, вы и ваши люди достаточно наговорились! Так что, если у них нет к нам деловых предложений, я объявляю переговоры закрытыми!

– Вы отлично знаете, шкипер, что моим compañeros нечего предложить вам в качестве выкупа. Они хотели лишь узнать, жив я или нет, – пожав плечами, ответил команданте. – В любом случае благодарю вас за эту уступку. Я бы на вашем месте вряд ли проявил к своим пленникам подобную учтивость.

М-да… Я невесело хмыкнул. Какой все-таки парадоксальный человек этот главный судья и палач Атлантики! Вынесенный им мне и моей команде смертный приговор даже с натяжкой не назовешь справедливым. Но в обычной беседе с доном Риего-и-Ордасом он частенько обезоруживал нас честностью и самокритичностью. И всякий раз это сбивало с толку. Вы ждали от команданте беспристрастного суда, а он приказал казнить вас безо всяких разбирательств. И, напротив, он был с вами откровенен, когда ему, по всем признакам, следовало всячески лгать и выкручиваться… Малоприятный и непредсказуемый, но в то же время любопытный тип личности, с каким я еще не сталкивался.

У парламентеров, разумеется, и в мыслях не было благодарить нас за нашу любезность. Заверив напоследок дона Балтазара, что они не оставят его одного, лейтенант Анхель и его спутники пришпорили коней и помчались обратно к отряду. А пленник, не сказав больше ни слова, опять уселся, прислонившись спиной к борту, и расслабленно прикрыл веки. Однако было непохоже, что команданте решил вздремнуть. Скорее всего он хотел отрешиться от реальности и обдумать все, о чем поведали ему кабальеро.

Нам тоже было что обсудить после этих коротких, но небесполезных переговоров. И как только гвардейская делегация удалилась, моя команда вновь собралась на мостике.

– Так, значит, этим hijos de putas тоже известно о «Геологе Ларине»! – бросила в сердцах Малабонита. – Хотя они все равно догадались бы о его существовании, когда увидели накатанную вдоль Африканского плато дорогу… Но с чего вдруг гвардейцы решили, будто у них хватит сил захватить танкер? Не слишком ли они самоуверенны? Танкер, конечно, не истребитель и не имеет мощного вооружения, но оно ему и не нужно. Если водовоз займет оборону, с его высоченными бортами и легкими орудиями он превратится в настоящий бастион. И его уже не захватить без бронекатов-дальнобоев, которые Кавалькаде в тех краях взять попросту негде.

– Все это лишь теория, Моя Радость, – возразил я. – Гвардейцам прекрасно известны все сильные и слабые места танкеров, вдобавок они используют свой главный козырь – фактор внезапности. Команда «Геолога Ларина» не знает, что на него охотится Кавалькада. И если кабальеро устроят ему грамотную засаду, может статься, им и впрямь улыбнется удача.

– В Суэцком проходе и на Змеином карнизе полно удобных мест для такой засады, – добавил Дарио. – Как бы мы ни спешили, нам не опередить демерарских рапидо и не успеть предупредить экипаж танкера об опасности. Разве только мы въедем в желоб, дождемся, когда Кавалькада пойдет на обгон, и дадим ей бой. Проход довольно узок, и всадникам так или иначе придется обходить «Гольфстрим» с флангов на близком расстоянии. Сколько гвардейцев погибнет, прежде чем они прорвутся и ускачут от нас, мы не знаем. Но чем меньше их останется, тем у «Геолога Ларина» будет больше шансов от них отбиться.

– Загрызи меня пес, отлично сказано, парень! Вот это мне по душе! – воспрянул духом давно рвущийся в драку Убби. – Честно говоря, не ожидал от тебя такого! Даже обидно, что не я заикнулся об этом первым!

Я тоже посмотрел на сына покойного гранд-селадора с удивлением. Только уже без одобрения, а с настороженностью. Когда полмесяца назад он ступил на палубу «Гольфстрима», это был пусть не в меру начитанный, но вполне обычный юноша, которому еще недоставало жизненного опыта. Но зудящая в нем тяга к приключениям и дальним странствиям вкупе с трудолюбием позволяли надеяться, что со временем он этот опыт получит. А я пообещал тогда Тамбурини-старшему, что прослежу за тем, как будет протекать возмужание Тамбурини-младшего за пределами Гексатурма и храма Чистого Пламени.

Однако судьба распорядилась иначе. Вместо того чтобы проявить к парню снисхождение, она поставила ему подножку и шарахнула его лицом о твердокаменную реальность взрослой жизни. В одночасье привычный мир Дарио рухнул до основания, а его отец скончался от ран у него на руках. И вот спустя без малого неделю я глядел на него и не мог поверить собственным глазам. Такое впечатление, будто за минувшие дни он экстерном прожил все те годы, за какие ему предстояло изжить из себя юношеский романтизм и окончательно повзрослеть. Он больше не засыпал меня своими наивными умозаключениями и нелепыми теориями. Теперь Дарио взвешивал каждое слово и высказывался в основном по существу. Быстрое возмужание Тамбурини избавляло нас от обязанностей его опекунов и воспитателей, вот только стоило ли этому радоваться? У взросления, как у всякого природного процесса, есть своя естественная скорость. И ее превышение, а тем паче многократное, вряд ли доведет человека до добра.

Но как бы то ни было, сейчас молодой табуит выдвинул здравую мысль. Действительно, идея прижать к стенам желоба и расстрелять десяток-другой кабальеро и впрямь прозвучала бы куда естественнее из уст Сандаварга. Но я не стал отвергать этот план лишь потому, что его автору было всего восемнадцать лет. Тем более что даже Убби с воодушевлением его поддержал.

– Ладно, – подытожил я, – раз нас опять загоняют в безвыходное положение, значит, будем сопротивляться. Это в Гексатурме сегодня объявлена амнистия, а наша война с Владычицей еще не окончена… Убби и Дарио! Спускайтесь на орудийную палубу и готовьте к бою «Сембрадоры». Долорес! Ты останешься наверху, при «Эстантах», и не будешь давать гвардейцам передышки, пока главные орудия перезаряжаются. Мсье Сенатор! Полный вперед, и, пожалуйста, постарайтесь не отвлекаться. Когда начнется стрельба, мне придется быстро маневрировать, дабы задержать противника на обгоне, так что глядите, не проморгайте нужную команду…

Во время суматошного бегства из храма Чистого Пламени мы так и не нашли дорогу, по которой «Геолог Ларин» добирался туда от Суэцкого прохода. Гвардейский отряд тоже не обнаружил таковую. Но по законам геометрии путям танкера и «Гольфстрима» предстояло рано или поздно пересечься. Что и случилось практически на последнем километре нашего подъема.

Широкая колея водовоза была едва различима на поверхности хамады. Он проезжал тут всего четыре раза в год, и его следы успевало замести песком, сдуваемым ветрами с Африканского плато. Но я и кабальеро без труда определили наметанным глазом, что мы глядим именно на следы танкера, а не на последствия избороздившей склоны эрозии.

Танкерный маршрут был проложен намного южнее нашего, поэтому они и пересеклись лишь у самого Порт-Саида. Однако поверх старых, сокрытых под слоем песка отпечатков «Геолога Ларина» неожиданно обнаружились еще одни: мелкие и, главное, свежие! Они были оставлены максимум двенадцать часов назад, что Малабонита определила, даже не покидая наблюдательный пост.

– Еще один след, Mio Sol! – свесившись с крыши рубки, известила меня Долорес. – Не танкерный. Колеса в полтора раза шире стандартных, протектор усиленный, типа «лесенка», но колея у´же нашей. Кто это, по-твоему, мог быть?

– Явно не южане. – Я помотал головой. – Судя по всему, здесь прошел строймастер. Но зачем Дирбонту отправлять в другой конец Червоточины инженерный бронекат? Для дальней разведки у адмирала хватает боевых машин. Лично у меня есть только одна догадка. Помнишь «Зигфрид» – бронекат табуитов, что встречал нас на въезде в Гексатурм, когда мы впервые туда прибыли?

– Тот самый строймастер, который потом чудом вырвался из крепости, когда она была почти захвачена?

– Он самый. Могу поспорить, что это «Зигфрид» въехал сегодня на рассвете в Суэцкий проход. Не знаю, кто теперь управляет этой машиной – альт-селадор Рубнер или кто-то другой. Одно скажу точно: они тоже двигаются навстречу нашему танкеру.

– Но Рубнер, или этот кто-то, не в курсе, что к «Геологу Ларину» мчится Кавалькада. И они тоже не предупредят команду танкера об опасности! Caramba! Опять весь мир против нас! Да когда же кончится эта полоса невезения!

– Ничего не попишешь, Моя Радость! Когда кончится, тогда кончится, и никак не раньше… Но даже если бы на «Зигфриде» знали о кабальеро, это все равно ничего не решило бы. Строймастер опережает нас на двенадцать часов, но мы догоним его еще до того, как желоб кончится. Вот только Кавалькада настигнет «Зигфрид» еще раньше! И тогда Рубнеру несдобровать, ведь на строймастере нет бортовых орудий: ни тяжелых, ни легких. А бульдозерным ножом, подъемным краном и экскаваторным ковшом от гвардейцев не отобьешься. У монахов, конечно, есть при себе мечи и арбалеты, но разве это контраргумент в споре с кабальеро? Правда, на строймастере верхняя палуба крытая, что даст табуитам хоть какое-то преимущество. И все же уповать на одну лишь броню без орудий – гиблое дело…

Глядя на причалы и пирсы Порт-Саида, я решил, что сам проход тоже окажется закованным в бетон так же, как набережная. Я ошибся. Чем дальше мы отъезжали по желобу от набережной, тем все больше он превращался в обычный каменистый ров. Он был прям как стрела и ориентирован строго на юг. Прежде в канале, если верить Дарио, крупнотоннажные суда расходились на встречных курсах лишь в специально оборудованных для этого местах. Правило это осталось в силе и поныне. Ширина канального дна позволяла разъехаться двум бронекатам типа истребителя, строймастера или дальнобоя. Но водовозы грузоподъемностью более тысячи тонн были способны разминуться лишь там, где русло раздваивалось на параллельные проходы, а затем вновь сливалось воедино. Вернее, способны лишь гипотетически. В действительности сегодня таких мест уже не осталось. Примерно раз в десять лет табуиты посылали сюда трудовую экспедицию для очистки гидромагистрали, но они никогда не разгребали завалы во вспомогательных желобах. Зачем? Вероятность того, что «Геолог Ларин» столкнется здесь с другими танкерами, была мизерной. По крайней мере, пока орден табуитов удерживал Гибралтарский перевал.

Легкая эйфория от того, что мы забрались на вершину Африканского плато, была омрачена нашим неважным самочувствием. Умник Тамбурини сказал, что этот недуг называется «горной болезнью» или высотной гипоксией. Но как ты ее ни назови, легче нам от этого не становилось. Головная боль, шум в ушах, лихорадочная потливость, одышка, усталость, тошнота и отвращение к пище… Все мы в той или иной степени ощущали подобные симптомы.

Больше всего я беспокоился о де Бодье – самом пожилом и грузном из всех нас, оттого и страдающем сильнее остальных. Но заменить его в моторном отсеке было некем. При всем моем уважении к почтенному механику, приходилось заставлять его сносить мученья без скидок на возраст.

Еще я волновался о нашем грузе. Контейнер торчал из дыры в пробитой им палубе и был доверху наполнен уничтожающей иносталь черной субстанцией. То, что в нем не обнаружилось протечек, не гарантировало, что они не появятся, когда атмосферное давление упадет. А оно понижалось все время, пока мы взбирались на плато. И здесь, на пиковой высоте, для нас настал момент истины. Либо давление внутри контейнера выдавит «черную грязь» наружу из невидимых глазу трещин, либо не выдавит уже никогда. Потому что дальше наш путь пойдет на спуск, и атмосфера вокруг нас снова нормализуется.

Хвала богине Авось, кажется, опять обошлось… Хоть это утешает! У нас и так проблем хватает, чтобы еще распроклятый ящик табуитов отравлял нам жизнь…

Всадники и их лошади испытывали то же недомогание, что и мы. Правда, при разнице наших максимальных скоростей «горная болезнь» не давала нам преимущества перед преследователями. Кавалькада въехала в желоб вслед за «Гольфстримом», и ее кони по-прежнему шли уверенной рысцой, не приближаясь к нам и не удаляясь от нас.

Долорес не сводила с противника глаз, но я все равно поминутно озирался и всякий раз видел одно и то же. Всадники не торопились вырываться вперед, хотя вроде бы дали понять, что теперь их главная цель не мы, а «Геолог Ларин». Или «Зигфрид», чью колею кабальеро тоже наверняка не проглядели.

Вообще-то я человек не кровожадный и до недавних пор занимался исключительно мирной профессией. Но, если приспичит, и я способен поступиться своими принципами. Дон Балтазар и его compañeros уже не единожды в этом убеждались. Возможно, именно поэтому гвардейцы мешкали, ведь даже им – парням без страха и упрека – неохота добровольно подставляться под снаряды баллестирад…


Глава 2

– Разделяются, Mio Sol! Они разделяются! – вскричала Долорес спустя примерно час после того, как «Гольфстрим» въехал в Суэцкий проход.

Дорога по-прежнему оставалась прямой, ровной и относительно чистой, и к этому времени мы отмахали не меньше сорока километров. Унылые руины заметенного песком Порт-Саида остались за кормой. А впереди у нас маячила на горизонте первая достопримечательность этого маршрута – окутанный туманной дымкой, исполинский мост Мубарак.

Малабонита оказалась права: Кавалькада действительно разделилась на две одинаковые группы, растянувшиеся вдоль стен желоба. А значит, и нам пора действовать. Я склонился над переговорной трубой, что соединяла мостик с орудийной палубой, и проорал в раструб:

– Правая и левая батареи – двухминутная готовность! Стрелять по моей команде!

Выслушав ответные доклады, я проследил, как Долорес, не дожидаясь приказа, соскочила с крыши и встала возле одной из кормовых «Эстант» – тяжелого автоматического арбалета с тремя луками. Перезаряжающий механизм взводил их поочередно от раздаточного вала двигателя. Благодаря этому они могли пускать метровые болты один за другим безостановочными очередями.

Дернув за нужный рычаг, я привел в боеготовность роторную катапульту-сепиллу – огромную щетку-ерш, утыканную узкими пластинами из пружинистой иностали. Размещенная на корме, сепилла также раскручивалась от раздаточного вала, после чего прямо на ходу опускалась на землю. И, взрывая ее, метала в движущегося позади врага шквал из пыли, грязи и камней.

При ином раскладе я сэкономил бы орудийные снаряды, отпугнув гвардейцев с помощью одной лишь катапульты. Но, поскольку дно желоба устилал толстый слой песка, эффективно обстреливать их не удастся. Без града камней сепилла могла выбросить только пылевую завесу, сквозь которую Кавалькада запросто прорвется. Но как бы то ни было, это создаст всадникам дополнительные трудности, а значит, глупо отказываться сейчас от этого оружия.

Я взялся за второй рычаг, который управлял опускающей катапульту лебедкой, но не дернул его. В этом внезапно отпала надобность. И не только в этом, но и в остальных приготовлениях. Оказывается, Кавалькада не собиралась идти на откровенное безрассудство, предпочтя ему более муторную, но менее рисковую тактику.

Отряд всадников разделился напополам с иной целью. Я не придавал значения осыпям, сошедшим со склонов задолго до нашего появления здесь. Однако для идущих на обгон кабальеро эти слежавшиеся кучи песка и камней сослужили хорошую службу. И спасли их от наших орудий. Каждая из групп обнаружила в итоге на своем пути осыпь, что достигала верхнего края склона, и двинула по ней наверх. Ради чего всадникам пришлось спешиться и вести рапидо под уздцы, поскольку подъемы были довольно крутые.

Давать задний ход, чтобы попытаться расстрелять врага на крутых подъемах, было бессмысленно. Пока мы возвратимся на полкилометра назад, гвардейцы, заметив это, успеют вскочить на коней и рванут во весь опор на попятную, не дожидаясь, когда мы приблизимся. Ну и черт с ними, пусть уходят! Не выберутся здесь, выберутся в другом месте, а мы будем лишь бестолково метаться за ними, как неуклюжая старуха, гоняющая мухобойкой мух.

Когда «Гольфстрим» отъехал от Кавалькады еще на полкилометра, первые кабальеро уже выбрались из желоба и дожидались остальных, растянувшихся вереницами по осыпям. Я в досаде сплюнул: вот и повоевали! Сейчас всадники обгонят нас поверху, снова спустятся в ров далеко впереди нас и – только мы их и видели! Конница, что тут еще сказать… В открытой стычке с бронекатом пользы от нее мало, но в маневренности и скорости она всегда была пронырливее шкипера Проныры.

– Отбой тревоги! – скомандовал я нашим стрелкам и выключил вращающуюся вхолостую сепиллу. – Можете расслабиться – мы упустили Кавалькаду!..

И посмотрел исподлобья на дона Риего-и-Ордаса, который в открытую злорадствовал над нами и смеялся, наверное, впервые с той минуты, как Убби взял его в плен…

Хитрый финт преследователей поверг нас в угрюмое настроение. Оно не улучшилось даже при виде моста Мубарак, что с каждой минутой становился все ближе и грандиознее.

Помимо Столпов, Великой Чаши и Антильского Полумоста мне довелось повидать и другие исполинские артефакты, что уронили на Землю Вседержители в год Всемирного Затмения. Но конструкция, какая предстала нам сейчас в лучах заходящего солнца, была создана руками человека. Она показалась бы нам еще колоритнее, любуйся мы ею, как кабальеро – выбравшись на берег. Самая впечатляющая деталь Мубарака – лишенный промежуточных опор, четырехсотметровый центральный пролет нависал над каналом на высоте около семидесяти метров. Она автоматически увеличивалась до ста для наблюдателей, находившихся на дне желоба. К верхушкам возвышающихся на берегах главных мостовых опор были прикручены десятки толстых вант – тех, что еще не полопались и не болтались, обвиснув, над пропастью гигантскими щупальцами. Уцелевшие тросы крепились к центральному пролету по всей его длине, за счет чего он и не обрушивался под собственной тяжестью.

Неведомо, сколько еще простоит Мубарак, пока песчаные бури не подточат его главные опоры и оставшиеся ванты. Но даже в нынешнем потрепанном состоянии в нем, однако, все еще ощущалось былое величие. То, с каким он, горделивый и натянутый как струна, наблюдал свысока за проплывающими внизу судами. Сегодня, когда половина вспомогательных опор моста обвалилась вместе с его крайними пролетами, он также утратил жесткость и заметно покосился. Нынешний Мубарак походил на стойкого солдата, который, получив ранение, продолжал тем не менее держаться на ногах, даже зная, что этот бой ему не выиграть.

Солнце скрылось за горизонт, когда Мубарак навис у нас над головами. Вблизи его сходство с живым существом лишь усилилось. Порывы ветра били по уцелевшим вантам, как по струнам, и заставляли содрогаться весь мост. Дрожь громадины передавалась и нам: через землю и по воздуху. То нарастающий, то утихающий гул накатывал на нас и вызывал тревожные ощущения. В угрожающее пение Мубарака вплетался лязг и скрежет покачивающихся на ветру оборванных вант. А также стон, что порой издавал «уставший» металлический каркас центрального пролета. Все эти звуки порождали во мне закономерные страхи, причем не беспочвенные. Может, как раз одной встряски от проехавшего под ним бронеката и не хватало этому мосту, чтобы окончательно развалиться?

К счастью, Мубарак проявил к нам милосердие и не стал хоронить нас под своими обломками. Миновав его, мы проехали еще немного, после чего выбрали безопасное место и остановились на ночлег. Можно было попробовать двигаться по накатанной дороге и ночью, при лунном свете, но в последние дни нам и так приходилось спать урывками, и я не собирался полностью отказываться от сна. «Гольфстриму» предстоял неблизкий путь, и каждому из нас ежедневно нужны три-четыре часа полноценного отдыха. Нужны так же, как вода и пища. Нельзя бездумно расходовать силы в самом начале путешествия, а иначе можно и не дотянуть до его конца. Каким бы тот конец ни был и где бы ни находился…

Ночи на вершине Африканского плато были светлее, чем на дне Средиземноморской котловины. Вдобавок завтра ожидалось полнолуние, и выкатившаяся на небосклон вскоре после заката огромная луна давала достаточно света, чтобы видеть впередилежащий путь. Напитавшийся днем солнечной энергией и теперь вовсю фосфоресцирующий Физз посматривал на хозяйку ночного неба, как на врага. Еще бы, ведь в ее лучах чешуя нашего хвостатого светоча сияла уже не так ярко. К тому же при наличии небесного светила мы реже обращались к ящеру за помощью. Что его тоже не радовало. Переставая чувствовать себя незаменимым, Физз очень расстраивался: шипел, раздраженно молотил хвостом, бродил по палубе из конца в конец, как неприкаянный, и сквернословил больше обычного.

Именно так я объяснял эту его нервозность. Малабонита считала иначе. Она полагала, что я преувеличиваю и что на самом деле Физз, подобно многим животным, подвержен влиянию лунных циклов. Поэтому в полнолуние звериная натура варана берет верх над его разумом, неплохо развившимся за годы жизни бок о бок с человеком. Что думает на сей счет сам Физз, он нам не рассказывал. Все же он имел не настолько могучий интеллект, чтобы заниматься самоанализом, а тем более на человеческом языке и вслух…

Мы не могли угнаться за Кавалькадой, но были в силах помочь «Зигфриду» отбиться от нее. И потому, выделив себе на отдых три часа, мы отправились в дальнейший путь задолго до рассвета. Прямая дорога и яркая луна позволили мне развить почти такую же скорость, как днем. А то, что вчера здесь проехал бронекат-строймастер, гарантировало, что дорога не преподнесет нам сюрпризов. Без них я планировал достичь конца Суэцкого прохода где-то в районе полудня. Ну а там и дышать станет легче, и судьба тихохода-«Зигфрида» окончательно прояснится. Так или иначе, но до вечера мы его нагоним.

Шансы альт-селадора Рубнера схватиться с Кавалькадой были примерно пятьдесят на пятьдесят. Все зависело от того, сколько у гвардейцев осталось воды. Если в разговоре с доном Балтазаром они не солгали, значит, вполне вероятно, кабальеро не станут ввязываться в бой с «Зигфридом», а обгонят его и рванут к «Геологу Ларину». Но если они, желая подбодрить команданте, слукавили, и на самом деле вода у них на исходе, Рубнеру не избежать кровопролития. Перед бегством из Гексатурма он наверняка залил свои баки доверху, а к танкеру спешил с той же целью, что и мы: предупредить его команду о случившейся трагедии.

Все шло как по маслу, пока мы не добрались до второй местной достопримечательности – моста Эль-Фердан. Он был значительно ниже Мубарака, но в лунном свете тоже выглядел весьма внушительно. Тамбурини уже просветил нас, что прежде этот мост предназначался исключительно для железнодорожных составов. И что он состоял из двух поворотных секций, одна из которых находилась на правом берегу, а вторая – на левом. В далеком прошлом Эль-Фердан большую часть времени стоял разведенным и стыковался воедино лишь перед проездом по нему поездов. В новую эру – эру Вседержителей – он вступил в целостном виде. И напоминал издали своими плавными очертаниями верхнюю губу человека…

…Так, по крайней мере, описал нам Дарио силуэт этого моста. Однако мост, к которому мы приближались, выглядел иначе и вовсе не симметрично. Я решил поначалу, что всему виной мое зрение, обманутое игрой лунных теней, но, подъехав ближе, понял, что тени тут ни при чем. Эль-Фердан действительно был не такой, каким описывал его Тамбурини. И я немедля вызвал юношу на мостик, где потребовал от «консультанта» объяснений, что все это значит.

Дарио в этот предрассветный час подменял Гуго, поскольку я велел последнему хорошенько отоспаться. Мы все еще пребывали в разреженной атмосфере, и трех часов для сна пожилому Сенатору было мало. Особенно принимая во внимание, что он вкалывал больше, чем кто-либо из нас. Остановив по моему приказу «Гольфстрим», Тамбурини покинул моторный отсек и поднялся в рубку. Откуда затем долго взирал в молчании на Эль-Фердан и заговорил, лишь когда смекнул, что я начинаю терять терпение.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Дарио, не сводя глаз с озаренной луной громадины. Ее и нас разделяло сейчас всего около полукилометра. – Так не должно быть! Два месяца назад с этим мостом все было в порядке! А иначе как бы тогда наш танкер ушел на юг?

Верно подмечено. В таком виде Эль-Фердан делал Суэцкий проход непроходимым для «Геолога Ларина». Западная секция моста по-прежнему нависала над желобом, сохраняя горизонтальное положение. Чего нельзя было сказать о восточной. Одно ее плечо опустилось и уперлось краем в дно канала, а второе, наоборот, приподнялось и теперь располагалось под углом примерно в двадцать градусов. Такой крен могло вызвать лишь повреждение вмурованного в берег поворотного механизма. На него и приходился центр тяжести трехсотметровой конструкции. А вместе с механизмом она напоминала примитивную карусель, чьи рычаги, правда, имели ограниченный угол вращения – всего четверть оборота.

И не было бы в этом никакой трагедии, если бы дорога проходила под другой секцией Эль-Фердана или, на худой конец, посередине желоба. Однако осыпи и песчаные наносы будто нарочно скапливались именно здесь, у западного склона. У табуитов не оставалось выбора, как только сместить гидромагистраль к восточному склону. И вот теперь это обстоятельство обернулось для нас весьма серьезной проблемой. Такой, от какой мы при всем желании не могли отмахнуться.

Или я заблуждался, и никакой случайности тут в помине не было?

– Так не должно быть! – повторил Тамбурини. – Мы знали, что эта половина моста неустойчива, поскольку ее фундамент искрошился от времени. Каждая наша экспедиция, расчищавшая проход, регулярно укрепляла каменную подушку, которую мы возвели, чтобы застраховать Эль-Фердан от падения. Экипажи танкера всегда проверяли эту опору. Если бы она была не в порядке, мы бы узнали об этом задолго до ее разрушения. Мост не мог взять и просто упасть с подушки! Это такой же абсурд, как если бы корпус вашего бронеката ни с того ни с сего сорвался со своей рамы! Разве только он…

Ошарашенный внезапной догадкой, Дарио умолк на полуслове.

– Разве только какой-нибудь негодяй не перепилит на раме «Гольфстрима» все крепления, – закончил я недосказанную парнем мысль. – Правда, мне такие негодяи еще не попадались. А вот кто мог своротить страховочную опору Эль-Фердана, я догадываюсь.

– «Зигфрид»! – Догадка эта была не настолько сложной, чтобы табуит не дошел до нее своим умом. – Кто еще, кроме него, это мог сделать! Тем более что альт-селадор Рубнер ездил на ремонт гидромагистрали и знал, где у Эль-Фердана ахиллесова пята!

– И впрямь, здорово придумано, – похвалил я находчивость Рубнера, вот только радости в моем голосе не было. – По крайней мере, больше половины эскадры Чарльза Дирбонта здесь теперь не пройдет.

– А мы? – робко осведомился Дарио, глядя на треугольный проем под лежащей наискось мостовой секцией.

– Ты у нас тут главный математик! – буркнула заглянувшая в рубку Малабонита. – Вот возьми и посчитай, протиснемся мы в эту дыру или нет!

– В таком виде, наверное, нет, – прикинул Тамбурини после недолгого раздумья. – Но если снимем мачту, то, скорее всего, да – протиснемся. Только как мы ее снимем?..

Он опять примолк и перевел взгляд на марсовую мачту.

– Никак, – отрезал я, избавляя табуита от бестолкового умственного труда. – Мачта имеет высоту пятнадцать метров и вместе с марсовой площадкой весит почти три тонны. Демонтировать ее в хамаде мы сможем, только если нагоним строймастер и воспользуемся его подъемным краном. Что, сам понимаешь, теперь невыполнимо в принципе.

– Но позвольте! – Тамбурини растерянно заморгал. – Ведь так не бывает, чтобы бронекат не смог пройти под аркой лишь потому, что торчащая у него из палубы труба оказалась чуть выше арки! Неужели конструкторы бронекатов не предусмотрели эту проблему и не придумали способ, как можно обойти ее в полевых условиях?

– Разумеется, предусмотрели, – ответил я. – Ты же не думаешь, что эти умники были глупее тебя?.. Видишь толстый хомут, что обхватывает мачту посередине? Под ним и кроется ответ на твой вопрос.

– Э-э-э… Боюсь, я вас не понимаю, – замялся Дарио.

– Сейчас поймешь, – отмахнулся я, не желая тратить время и разъяснять то, что табуит увидит вскоре собственными глазами. – Иди, буди мсье де Бодье, берите с ним гаечные ключи и снимайте с мачты хомут, на который я показал. Жалко, конечно, так поступать, но куда деваться…

Сандаварг в нашей беседе не участвовал. Сразу, как только мы остановились, он начал проявлять беспокойство. Пока что легкое – учуй северянин серьезную угрозу, он уже вовсю готовился бы к бою. Слушая нас вполуха, Убби всматривался в горизонт и, раздувая ноздри, периодически принюхивался. А когда Тамбурини убежал будить Сенатора, Сандаварг взобрался на мачту, чтобы оглядеться получше. Там он просидел до тех пор, пока механик и табуит не приступили к съему хомута, и за все это время тоже не проронил ни слова.

Мы с Малабонитой следили за ним, то и дело поглядывая на Физза. Чутью последнего мы доверяли больше. Одна проблема: Физз понятия не имел, что такое полутона и намеки, и мог служить лишь грубым индикатором опасности. Он бурно реагировал на ее приближение, но остальное время оставался совершенно невозмутимым. Северянин же мог предупредить нас гораздо тактичнее, не пугая никого до икоты резкой переменой своего настроения.

– Воняет конским дерьмом, – доложил Сандаварг, спустившись с мачты. – Такой запах ни с чем не спутаешь. А особенно здесь, где единственные лошади есть сами знаете у кого. Ветер дует с юга, и вонь не ослабевает, хотя лошадиного ржания не слышно. Сейчас Кавалькады нет возле моста. Но она покинула это место недавно и проторчала здесь довольно долго, потому что вчерашнее дерьмо так не воняет, поверьте.

– Надо же, какое тонкое наблюдение! – съязвила Малабонита. – Ну ладно, допустим, разбили гвардейцы за мостом лагерь, поужинали, переночевали, а час назад сгребли манатки и поскакали дальше. Само собой, что лошадиный навоз они с собой увозить не стали – это же не фермеры, которые за скотиной каждую какашку подбирают и пускают на удобрение. Вот и лежит теперь в том краю бесхозный навоз да попахивает… Только ты-то с чего вдруг разволновался?

– С того, что эти песьи дети останавливались на ночлег всего лишь сутки назад, – пояснил знаток гвардейских повадок и конских удобрений. – Они привычны к многодневным скачкам и могут очень долго обходиться без сна. Погоня за нами не отнимает у кабальеро много сил, и они позволяют себе отдыхать чаще. Чтобы преодолеть эту дорогу с негодным воздухом, кабальеро нужен всего один рывок. Зачем, ответь мне, женщина, Кавалькаде разбивать лагерь здесь, когда уже утром она спустится туда, где нормально дышится и башка не раскалывается от боли?

– Да мало ли из-за чего Кавалькаде приспичило тут задержаться! – В мыслях Долорес наверняка согласилась с северянином, но в открытую этого Моя Упрямая Радость никогда бы не признала. – Может, гвардейцы отыскали там залежи артефактов Брошенного мира и решили в них хорошенько покопаться!

– Здесь на много километров вокруг давно не сыщешь ничего интересного, – отозвался слышащий наш разговор Дарио. – Орден исследовал окрестные земли вдоль и поперек еще сто лет назад. Места здесь, в отличие от Европейского плато, были совсем небогатые.

– Тогда зачем, по-твоему, кабальеро проторчали у Эль-Фердана столько времени? – поинтересовалась Малабонита у Дарио. Тот лишь пожал плечами. Они с Гуго бились над очередной тугой гайкой, и их сейчас больше волновала она, а не наше совещание.

– Взгляни повнимательнее на упавший мост, женщина, и ты все сразу поймешь! – подсказал Убби. И не преминул отпустить в ее сторону ответную шпильку: – Или не сразу, если без меня ты до сих пор ни о чем не догадалась.

Острая на язычок Малабонита явно не намеревалась оставаться в долгу, но я прервал их пикировку, задав Сандаваргу прямой вопрос:

– Ты предполагаешь, впереди – засада?

– Точно не скажу. – Он пожал плечами. – Но если она там есть, я бы советовал не щелкать клювами, а заранее к этому подготовиться.

– Каким образом? Если мы пошлем тебя в дозор, а ты окажешься прав, вряд ли кабальеро позволят тебе вернуться на «Гольфстрим» или воевать с ними по благородным правилам.

– По благородным правилам, Проныра, я и гвардейцы будем воевать при свете дня, сойдясь лицом к лицу, – ответил северянин. И, сверкнув глазами, хищно осклабился. – А с теми, кто подкарауливает меня под покровом ночи, чтобы напасть исподтишка, я и брат Ярнклот толкуем по-другому. Ты верно говоришь: никаких дозоров! Поступим проще. Раз мы не можем объехать вражескую засаду, значит, разберемся с ней старым дедовским способом.

– Боюсь даже спрашивать, каким именно, – заметил я, – но точно знаю, дипломатов в твоей семье отродясь не водилось.

– Это точно! – хохотнул Убби. – Затешись в наш род хотя бы один такой извращенец, наша кровь сразу скисла бы и превратилась в собачью мочу! Но, как видишь, со мной такого не произошло… Ну так что ты решил? Дадим брату Ярнклоту сегодня порезвиться или нет?

Вопрос был чисто риторический. Формально северянин не состоял в моей команде и, находясь на борту, выполнял лишь те мои приказы, которые не противоречили его планам. Порой он и впрямь следовал моему совету не ввязываться в драку. Но это случалось лишь тогда, когда враг находился вне досягаемости его кистеня. В противном случае, а особенно если враг сам лез на рожон, удерживать Убби от кровопролития было все равно что тормозить кулаком бронекат. Обычно я не тратил времени, успокаивая почуявшего кровь северянина. Желает подраться – пусть дерется. Тем более что он и его иностальные братья Ярнклот и Ярнскид защищают наши жизни с тех самых пор, как мы во все это ввязались.

В данный момент мы не знали наверняка, прав Сандаварг или нет. Но если я отговорю его от задуманного, а он в итоге окажется прав, мы допустим непоправимую ошибку. Возможно, последнюю ошибку в своей жизни. Так что перестраховаться в любом случае не помешает.

Гвардейская угроза была пока лишь гипотетической, а вот угроза потерять марсовую мачту – вполне реальной и неотвратимой. К счастью, конструкция бронеката позволяла свести ущерб от такой аварии к минимуму. Под хомутом, что сняли Дарио и Гуго, мачтовая труба имела технологическое сужение, в котором ей было суждено переломиться. Эта нарочитая слабина предохраняла от повреждения палубы, сквозь которые проходила закрепленная на дне трюма мачта. Зацепившись верхушкой за преграду, она аккуратно сгибалась и отламывалась на уровне крыши рубки, а затем валилась слева от нее на поручни мостика. Они были специально усилены, чтобы выдержать удар, и не позволяли упавшему обломку разрушить что-либо еще. Ну а бандажный хомут предназначался для укрепления ослабленного участка трубы, дабы рывки и качка не расшатывали и не гнули ее до положенного срока.

Когда Тамбурини увидел, что скрывалось под хомутом, у него пропали ко мне все вопросы. Зато тут же возникли новые – к Сандаваргу. А тот, прихватив кистень, взобрался на мачту и присел за бортик марсовой корзины так, чтобы его не было видно. Интересоваться у него, в чем дело, Дарио не стал – смекнул, что сейчас Убби явно не расположен к общению. Мне тоже было некогда объяснять, что он задумал. Вместо этого я указал табуиту и Сенатору на ящера и распорядился:

– Заберите Физза в моторный отсек и ждите моих дальнейших распоряжений! – После чего повернулся к Долорес: – А ты встань у кормовой баллестирады и будь начеку. Только постарайся не подстрелить дона Балтазара. Нам-то без разницы, но вот Убби вряд ли скажет тебе за это спасибо.

Разбуженный суетой, дон Риего-и-Ордас сидел и терялся в догадках, к чему это мы готовимся, поскольку высокие борта мешали ему рассмотреть мост. Гордость же не позволяла команданте спросить меня об этом напрямик, а сам я и не думал посвящать его в наши планы. Наоборот – злорадно предвкушал, как подскочит этот высокомерный южанин, когда неподалеку от него грохнется обломанная верхушка мачты.

Разгон до предельной скорости…

Обычно я любил это занятие. Когда ведомая мной махина, набирая обороты, летела вперед по ровной дороге, я осознавал себя маленьким богом. И чувствовал, как будто сама Земля, подталкиваемая колесами бронеката, ускоряет свое вращение…

Увы, но этот разгон не сопровождался привычным наплывом легкой эйфории. Мешало то обстоятельство, что сейчас я собственными руками лишу истребитель марсовой мачты. И пусть мы шли на это от безысходности, все равно, я был себе ненавистен. То же самое я чувствовал бы, придись мне вдруг – упаси Авось! – отрубать хвост Физзу. «Гольфстрим» и Физз передавались по наследству от Проныры-отца к Проныре-сыну. И вряд ли духи моих предков воспримут даже вынужденную порчу бронеката как знак уважения к ним.

Скорость была нашим главным преимуществом. Она гарантировала, что при столкновении с Эль-Ферданом мачта сломается быстро и упадет в правильном направлении. Это также усложнит задачу кабальеро, если, конечно, они и впрямь устроили там засаду.

Поставив себя на их место, я рассудил, что мне вряд ли хватило бы духу сигать с моста на несущийся бронекат. Но в том-то и дело, что я – не гвардеец. И если для меня смертельный риск всегда сродни глупости и безрассудству, то у compañeros он считается доблестью. А что это такое – настоящая доблесть, является для меня тайной за семью печатями. Несмотря на мою фамилию, на самом деле Еремей Проныра Третий – человек простой и не амбициозный. И от жизни мне надо немного: мотаться туда-сюда по Атлантике на «Гольфстриме», перевозить грузы и получать за это достойное вознаграждение. Вот почему развеселая жизнь, которую устроила всем нам Владычица Льдов, была для меня сущей пыткой. И чем дальше, тем эта пытка становилась все изощреннее и мучительнее.

Я – человек простой. Простой и миролюбивый. Поэтому я до последнего надеялся, что опасения Убби ошибочны. И даже когда с накренившегося моста упали, распутываясь на лету, два каната, я все еще уповал на то, что они – обрывки каких-нибудь тросов или кабелей. И даже когда по этим «обрывкам» заскользили вниз люди в легких гвардейских доспехах, я упорно продолжал верить, что мне это мерещится от страха и нервного напряжения…

Меня привел в чувство удар металла о металл. Удар, от которого трехсоттонный истребитель содрогнулся и замедлил ход, а я не устоял на ногах. И лишь рулевое колесо, на которое я навалился грудью, не позволило мне упасть и пропустить самое интересное.

Однако вернемся немного назад. Секунд за пятнадцать до того момента, как мачта ударилась о край мостового пролета, поваленного на нашем пути строймастером «Зигфрид».

Потомственный воин и наемник Убби Сандаварг обожал ставить перед собой сложные боевые задачи. За время нашего знакомства чем он ни занимался: и бросался в одиночку на шестерых всадников, и оседлывал пса Вседержителей, и охотился с пращей на вингорца, и колошматил перед многотысячной толпой телохранителей первосвященника Нуньеса, и совал ладонь в чистое пламя, и брал в плен самого дона Риего-и-Ордаса… Сегодняшняя затея Убби была столь же безрассудной. Предугадав засаду и способ, каким кабальеро прорвутся на «Гольфстрим», северянин решил атаковать их до того, как гвардейцы ступят на палубу. То есть прямо во время спуска по канатам. Тогда, когда они уж точно не будут ждать контратаки и не окажут серьезного сопротивления.

Провернуть такой трюк он мог, лишь набросившись на спускающегося с мачты противника. Сделать это было бы куда легче, если бы мачта не врезалась в мост и сломалась пополам. Что Убби отнюдь не смутило. За пятнадцать секунд до столкновения он перебрался из корзины, где укрывался от вражеских глаз, обратно на лестницу. За пять секунд до столкновения успел раскрутить кистень. А в момент аварии – оттолкнулся от мачты и полетел вперед, подобно выпущенному из катапульты снаряду.

Чутье опять не подвело северянина. Когда истребитель въехал под мост, залегшие на нем гвардейцы уже сбросили канаты и забрались на них. Однако, сами того не подозревая, они подготовили страховку и для Убби, которому пришлось ухватиться за те же спусковые фалы.

От акробатических выкрутасов нашего сорвиголовы у меня перехватило дух. Воистину, отважиться на такое мог лишь человек с мозгами набекрень! Сломанная мачта грохнулась на мостик неподалеку от рубки, но я почти не обратил на это внимания. То, что творилось сейчас в пространстве между мостом и палубой, было куда интереснее.

Чтобы пресечь вторжение, Сандаварг нацелился сначала на тех противников, что спускались первыми. Задержав их, он тормозил на спуске и остальных. Кистень северянина не ударил гвардейца, а захлестнул его вокруг туловища подобно тому, как кочевники захлестывают ноги лошадей метательным ловчим оружием – болас. Правда, в отличие от легкого болас, брат Ярнклот имел длинную цепь, весил целый пуд и был утыкан шипами. Опутанная им жертва не только утратила подвижность, но вдобавок заработала удар по затылку, после чего моментально отключилась. И, обмякнув, осталась висеть на канате, накрепко примотанная к нему цепью.

А Убби тем временем занялся второй вражеской группой, что спускалась параллельно первой. Разогнавшись в полете, крепыш-коротыш саданул ногой в кожаный нагрудник первого противника, отчего тот не удержался и, выпустив из рук канат, сорвался на проезжающий внизу бронекат.

И все бы ничего, да только от удара гвардеец перевернулся в воздухе вверх ногами. Упав между торчащим из палубы контейнером и обломком мачты, бедолага врезался головой в настил, что никак не могло считаться удачным приземлением. Выжить после него было еще можно, но вскочить на ноги и ринуться в бой – никогда. И этот кабальеро не стал исключением из правил.

Сшибив первого захватчика, Убби очутился на его месте и, ухватившись за канат, повис на нем. Справа и сверху от него болтались еще восемь гвардейцев – по четыре на каждом канате. В таком подвешенном состоянии им было несподручно драться шпагами, но ближайшие враги могли легко достать Сандаварга кинжалами и пистолетными пулями. В то время, как он воевал голыми руками, поскольку брат Ярнклот продолжал обвивать цепью оглушенную жертву.

Чтобы и дальше следить за схваткой, мне пришлось прильнуть к задним окнам рубки, поскольку «Гольфстрим», пронесшись под мостом, оставил дерущихся за кормой. Но перед тем, как покинуть штурвал, я скомандовал Гуго: «Стоп колеса!» Больше засада была нам не страшна, и уже не мы, а Убби нуждался в поддержке. И бросать его здесь одного мы не собирались, даже если бы он сам попросил нас об этом.

Пока «Гольфстрим» замедлял ход, на мосту произошли кое-какие перемены. Я решил, что вошедший в раж Сандаварг уже не отцепится просто так от противника. Но, вопреки моим ожиданиям, Убби трезво оценил собственные силы и решил выйти из игры, пока ему не перестало фартить.

Проморгавшие «Гольфстрим» кабальеро обнажили кинжалы и выхватили из кобур пистолеты, однако Убби не стал дожидаться, когда ему всадят в голову пулю. Выкрутиться из этого щекотливого положения ему помог брат Ярнклот. Выпустив из рук канат, Сандаварг не сорвался вниз, поскольку цепь кистеня была намотана северянину на запястье. Качнувшись на ней, он взялся, как на карусели, описывать круги вокруг опутанного братом Ярнклотом гвардейца.

Раздались хлопки пневматических выстрелов. Но попасть из пистолета во вращающуюся цель, когда ты сам болтаешься на веревке, чрезвычайно непросто. Все пули пронеслись мимо Убби и угодили в землю. А между тем разматывающаяся цепь все удлинялась, и после второго оборота кистень отцепился-таки от удерживаемого им на весу пленника.

Длина цепи позволила Сандаваргу плавно спуститься почти до дна желоба. Убби пришлось падать лишь последние метра четыре, что было плевым испытанием для его могучих ног. Коснувшись земли, он немедля откатился в сторону, дабы упавшее следом ядро не размозжило ему череп. И не только оно заставило акробата поберечь голову. Сразу за братом Ярнклотом туда же шмякнулось тело оглушенного кабальеро. Отпутанное от каната, оно не удержалось на нем и также устремилось вниз.

Готовая расстрелять любого незваного гостя, Долорес поняла, что эта угроза позади, и поспешно развернула «Эстанту» наружу. И даже выпустила по гвардейцам несколько болтов, прежде чем я, вспомнив кое о чем важном, отдал ей срочный приказ:

– Лестница, Моя Радость! Срочно лестницу за борт!

Малабонита выругалась – мало того, что она ни в кого не попала, так я вдобавок помешал ей это исправить! – но оставила баллестираду и метнулась к левому борту, чтобы скинуть северянину веревочную лестницу. И как я мог об этом запамятовать! Готовясь к прорыву, мы, казалось, учли все детали, а такую элементарную мелочь не предусмотрели! Ладно, я еще вовремя спохватился, а то пришлось бы Убби бегать под пулями, дожидаясь когда мы, неблагодарные сволочи, впустим обратно на борт нашего спасителя.

Помимо кабальеро-верхолазов на Эль-Фердане пряталась еще дюжина их собратьев. Они немедля взялись обстреливать истребитель из пневматических винтовок, прикрывая застрявших на веревках compañeros от наших стрел. Само собой, что стрельбу они вели прицельную – Кавалькада не могла допустить, чтобы команданте погиб ненароком от шальной пули. Они забрякали по щитку «Эстанты» и по крыше рубки, но, кроме легкого испуга, не причинили нам вреда. А когда стрелки смогли взять на мушку спрыгнувшего наземь Сандаварга, они и вовсе оставили нас в покое, переключились на более легкую цель.

Легкую, да верткую. Подхватив брата Ярнклота, северянин без оглядки припустил к нам. При этом он метался из стороны в сторону, словно преследуемая шакалами антилопа. И только юркнув за колесо истребителя, Убби смог перевести дух. Что ни говори, а подобные выкрутасы, да еще в разреженной атмосфере, согнали семь потов даже с такого неутомимого воина, как он.

Пули летели не переставая – очевидно, под рукой у стрелков было много заряженных винтовок. Тратить время на перестрелку было бы неразумно – враги засели гораздо выше и были загорожены от нас кромкой моста. Пользуясь их прикрытием, верхолазы торопливо выбирались по канатам назад, на Эль-Фердан. Выпустив со злости пару болтов и снова промазав, Малабонита в конце концов бросила эту затею. Кабальеро и так понесли потери, что для жалких остатков Кавалькады стало очень даже хорошим уроком.

– Передай Убби, пусть хватается за лестницу, но не лезет по ней, – крикнул я Малабоните. – Нечего маячить под пулями! Пусть дождется, пока я отведу «Гольфстрим» подальше, а уже потом забирается на борт!

И, дав северянину время закрепиться на внешней обшивке, между колесами, я склонился над раструбом коммуникатора и приказал Сенатору: «Малый вперед!»

Через десять минут, когда над нами разгорался рассвет, мы были уже далеко от Эль-Фердана. Верхняя половина марсовой мачты лежала там, куда она упала, поскольку нам было некогда разбирать завал. Отлично взбодрившийся Сандаварг прохаживался вокруг мертвого гвардейца – того, что грохнулся с каната на палубу и свернул себе шею. Убби не имел привычки глумиться над телами поверженных врагов, но сейчас его лицо излучало гордость и удовольствие от одержанной победы.

Хорохорился он не столько перед нами, сколько перед доном Риего-и-Ордасом. В глазах команданте красноречиво читалось все, что он думает о северянине. Любой другой враг Убби за такой взгляд вмиг лишился бы головы. Но к этому пленнику Сандаварг относился со снисходительностью, даже когда на первых порах тот осыпал его бранью. Снисходительность, которой сам северянин вряд ли дождался бы от дона Балтазара, поменяйся они вдруг местами.

И это был еще не предел великодушия Сандаварга.

На сей раз команданте воздержался от проклятий – видимо, не желал растрачивать в разреженной атмосфере силы на сотрясание воздуха. Вместо этого, когда ярость в глазах дона угасла, он неожиданно попросил северянина подтащить к нему мертвого гвардейца. На что Убби также неожиданно, без злорадства и пререканий, согласился. И исполнил просьбу пленника сразу, как только избавил мертвеца от оставшегося при нем оружия.

Я не слышал, что говорил дон Риего-и-Ордас, когда стирал карманным платком с лица погибшего кровь и закрывал ему глаза. Об этом мне поведал позже Убби. При взгляде на эту сцену он поневоле растрогался и исполнился еще большего благородства. После чего пообещал пленнику не выкидывать мертвеца за борт, а, дождавшись остановки, унести того в хамаду и завалить камнями.

– Покойся с миром, капрал Марко Вальдес! – молвил команданте, оказывая убитому последние скупые почести. – И прости еще раз, что я вынудил тебя пойти ради меня на эту ненужную жертву… – А затем повернулся к Сандаваргу и полюбопытствовал: – Кто-нибудь еще погиб на том мосту от твоей руки, северянин?

– Не думаю, – признался тот, не став приукрашивать назло дону свои подвиги. – Был там еще один горе-верхолаз, который получил по башке и тоже сорвался с веревки, но он скорее всего выжил. Ну а нет, так загрызи его пес! Я никого из вас силком на мост не загонял и не приказывал становиться у меня на пути.

Возможно, дон Балтазар хотел что-либо возразить, но промолчал – остерегся, что Убби рассердится и передумает хоронить капрала Вальдеса. Оставив в покое мертвеца, команданте вновь погрузился в невеселые раздумья о своем туманном будущем. И хоть сегодня ему везло куда меньше, чем нам, вряд ли наши перспективы выкрутиться из этой истории живыми были выше.

Пока что наша стратегия отличалась незамысловатостью: удрать из Червоточины, где теперь хозяйничала армия южан. Но что дальше? Вернуться в наш привычный мир, обогнув Африку с юга, без боя не удастся. Для этого нам придется миновать земли Владычицы Льдов. А затем – пересечь Фолклендский разлом, переправы через который стерегут ее бронекаты. Но даже соверши мы невозможное и прорвись на родину, что потом? Скрываться всю оставшуюся жизнь, раскатывая по задворкам Атлантики, и гадать, власти какого города первыми арестуют нас и выдадут южанам?

Хорошо Сандаваргу, Тамбурини и де Бодье! Им ничего не стоит в любой момент собрать вещички, сойти с «Гольфстрима» и зажить прежней жизнью в тех краях, где их не знают. Не хотелось думать то же самое о Малабоните, но если и ей станет невмоготу, она может вернуться к отцу, градоправителю Аркис-Сантьяго. И укрыться под его защитой, помалкивая о своем преступном прошлом.

И лишь мы с Физзом, который сросся с «Гольфстримом» всей своей бесхитростной звериной душой и напрочь отвык от дикой хамады, не могли все бросить и податься в фермеры или сборщики иностали. Да что там – мне такое даже в голову не приходило! А иначе я сбежал бы с «Гольфстрима», бросив его и груз, еще три месяца назад, когда узнал, что за нами охотится Кавалькада. «Гольфстрим» – и прежний буксир, и нынешний истребитель – был и оставался для меня и ящера родным домом. А перевозка грузов и путешествия по миру – единственным образом жизни, без которых она теряла для нас всякий смысл.

Вот почему я, при всем желании, не назову бессмысленным наше бегство из Гексатурма. Мы все еще везли груз, который табуиты доверили эвакуировать нам из храма Чистого Пламени! Разве только своей конечной цели мы сегодня не знали. Вернее, знали, но она была совершенно недостижима: южный Полярный Столп.

Дотуда нам, при всем старании, не доехать. А жаль. Табуиты верили, что, если опылить «черной грязью» одну из ключевых опор столповой системы, мы, возможно, уничтожили бы ее и сорвали Вседержителям многовековой процесс уничтожения нашей планеты. После чего они, чем черт не шутит, плюнули бы на нас и, вычеркнув Землю из своих планов, оставили бы ее в покое. После чего наша планета, возможно, возродилась бы со временем в прежнем, цветущем обличье.

…Или окончательно погибла бы – как знать… Но поскольку мы, аборигены, так или иначе обречены, то попробовать довести дело табуитов до конца все-таки стоило. Вот только с какого боку к нему подойти? Авторы этой идеи погибли вместе со всеми своими планами и высокими технологиями, а без них осуществить их проект попросту нереально…

Я с утра до вечера раздумывал о Кавалькаде, о грядущих препятствиях и о нашем будущем, лишенном всяческих перспектив. И во всем этом круговороте для нас как-то невзначай отошла в тень проблема, которая в последний месяц не давала о себе знать.

А забывать о ней не стоило. Особенно теперь, когда контейнер с «черной грязью» покинул хранилище табуитов и вновь путешествовал по хамаде, грозя привлечь к себе внимание Вседержителей…


Глава 3

Прыткость, с какой «Зигфрид» несся по Суэцкому проходу, делала честь шкиперу строймастера. Даже задержавшись у Эль-Фердана, альт-селадор Рубнер продолжал идти впереди нас с хорошим отрывом.

Южнее второго моста наш путь утратил прямое направление. Виноваты в этом были не мы и не кабальеро, а древние прокладчики нашей магистрали. Сэкономив трудозатраты, они соединили каналом несколько озер, ныне представляющих собой бесформенные, неглубокие впадины. Преодолевая очередной поворот или огибая береговой выступ, я надеялся, что вот сейчас мы точно увидим вдалеке «Зигфрид». Однако мои ожидания, увы, не оправдывались. Лишь затоптанные конскими копытами отпечатки колес указывали на то, что строймастер и кабальеро прошли здесь совсем недавно. Первый – судя по всему, перед рассветом, а вторые – уже после восхода солнца.

За последней впадиной желоб снова брал курс на юг и уже тянулся, не сворачивая, вплоть до Красного моря. Мы выехали на его берег за два часа до полудня. Раскинувшаяся перед нами широкая и глубокая котловина была, по словам Дарио, еще не самим морем, а лишь его северной оконечностью – узким Суэцким заливом. Впрочем, нас не волновало, как называется то, что мы видим. А видели мы тянущийся до самого горизонта пологий спуск. И вел он в те желанные земли, где мы вновь задышим полной грудью и обретем нормальное самочувствие.

Дно бывшего залива оказалось одной из лучших дорог, по которым мне когда-либо доводилось ездить. Заметенная песком, она просматривалась далеко во все стороны и не имела предательских разломов, трещин и скальных образований. Вся эта дрянь наблюдалась лишь вдоль восточного и западного склонов, в то время, как середина котловины оставалась чистой. Видимость была отличная, и я, идя по следам «Зигфрида» и Кавалькады, позволил себе разогнать истребитель до максимальной скорости. При этом, правда, нас стало частенько подбрасывать на ухабах, но никто не жаловался. Всем, включая дона Балтазара, не терпелось вернуться в привычный мир и излечиться наконец от «горной болезни».

Без малого триста километров тянулся залив, прежде чем становился полноценным морем. При такой резвой езде мы должны были отмахать это расстояние к вечеру. И отмахали бы, не случись вскорости то, чего мы давно ожидали и к чему готовились…

…И что, как ни странно, стало для нас большим и неприятным сюрпризом!

Мы настигли «Зигфрид» примерно на середине котловины. Он был замечен нами за несколько километров. Вскоре выяснилось, что строймастер не двигается, а стоит на месте, и вокруг него не идет никакого сражения. Кавалькады поблизости также не наблюдалось, но ее следы шли параллельно колее «Зигфрида», и кабальеро точно с ним не разминулись. А вот чем завершилась их встреча, издали определить не удавалось.

В том, что строймастер стоял без движения, не было ничего странного. Странно было то, что при нашем появлении бронекат не сорвался с места и не покатил к ближайшему склону котловины. Рубнер не знал, что «Гольфстрим» все еще принадлежит друзьям, пускай на наших бортах и не было гербов Владычицы. И если «Зигфриду» повезло отбиться от Кавалькады в чистом поле, противостоять там же истребителю он бы не сумел. Лишь прячась среди скал и осыпей, где мне будет трудно стрелять и маневрировать, Рубнер имел шанс от нас защититься. Табуиты еще могли успеть достичь ближайшего склона котловины, но почему-то этого не делали. И вообще вели себя так, словно всерьез рассчитывали, что мы не обратим на них, неподвижных, внимания.

Еще до того, как мы подъехали к строймастеру на расстояние выстрела наших «Сембрадоров», стало очевидно, что гвардейцы не атаковали табуитов. На это указывал характер их следов. Километра за два до остановки «Зигфрид» принялся вилять из стороны в сторону, но виной тому была не настигшая его конница. Ее след оставался неизменно прямым, тогда как при атаке она наверняка разделилась бы на две группы. А те, в свою очередь, растянулись бы по флангам, чтобы не превращаться в легкие цели для стрелков Рубнера.

По всем признакам, Кавалькада увидела строймастер, когда он уже не двигался. На ее появление «Зигфрид» тоже не отреагировал. После чего гвардейцы решили проверить, что стряслось. Почему вдруг бронекат начал ни с того ни с сего носиться зигзагами по ровной дороге, а затем встал как вкопанный.

Нас это интересовало ничуть не меньше. Но, по мере приближения к «Зигфриду», загадка не прояснялась, а, напротив, становилась все туманнее. Причиной тому служили многочисленные пробоины, усеивающие борта и крышу верхней палубы строймастера; последние я тоже мог заметить, потому что верхняя палуба истребителя была выше, чем у инженерного бронеката.

Повреждения были двух типов: круглые, будто от удара молота-чекана, и продолговатые – такие, что остаются в жести, когда ее кромсают ножом. Одно но: корпусная броня строймастера была толщиной в два пальца. Так легко и, главное, аккуратно, не деформируя шпангоуты, пропороть и пробить корпус бронеката не способно ни одно оружие в мире. Для этого требовалось специальное устройство – сверхмощный механический молот. Такие имеются только в городских артелях клепальщиков и используются при постройке бронекатов или обработке особо прочной иностали. Но откуда здесь, в дикой, безлюдной хамаде, мог взяться подобный механизм? Ведь он, ко всему прочему, обладает солидными габаритами, и для его перевозки потребовался бы бронекат покрупнее «Гольфстрима». Других же отпечатков колес вокруг «Зигфрида» не наблюдалось, а уж их-то точно нельзя было не заметить.

Обшивку строймастера пробивали снаружи – на это указывали вогнутые внутрь края брешей. Круглые также делились на два вида: одни были диаметром с грейпфрут, другие – с некрупное яблоко. Последних насчитывалось намного больше. Продолговатые бреши имелись лишь в крыше. В отличие от хаотически разбросанных по броне круглых дыр, эти располагались в определенном порядке – группами, по три параллельных прорези в каждой. Наибольшее их скопление было в центре крыши. А в одном месте она оказалась растерзана настолько, что в ней возникла сквозная прореха вдвое шире той, какую проделал в палубе «Гольфстрима» упавший контейнер табуитов.

– Святой Фидель Гаванский! – не на шутку испугалась Малабонита, когда мы, остановившись вдалеке от «Зигфрида», собрались на мостике, дабы рассмотреть находку с безопасного расстояния. – Да ведь это, не иначе, сам вакт Рубнеру крышу процарапал! Он самый, точно вам говорю!

– Загрызи меня пес, если ты неправа! – поддакнул ей Убби, только без страха, а с нескрываемой радостью. – Ну, вот и свиделись! А я-то уже решил, что вакты о нас позабыли и что мне не суждено поквитаться с ними за старые обиды!

Я, естественно, восторгов северянина не разделял. Он жаждал взять реванш у пса Вседержителей с той самой минуты, как один из них задал ему взбучку в предгорьях Срединного хребта. Взбучка выдалась для Убби вдвойне досадной от того, что его обидчик пал тогда от руки Малабониты, которая подстрелила его из лука, случайно попав стрелой в ноздрю монстра. Или, точнее, в дыхательный клапан, поскольку затем, при изучении нашей добычи, мы совершили удивительное откровение: питающиеся иногазом псы Вседержителей являлись высокотехнологичными искусственными существами! И лишь сверху их иностальные тела обтягивала похожая на натуральную, маскировочная кожа.

Оставив пока свое мнение при себе, я посмотрел на Физза. Он терпеть не мог вактов и чуял, когда те околачивались поблизости. Но ящер помалкивал. Значит, если Малабонита не ошиблась, напавший на «Зигфрид» пес Вседержителей давно отсюда убрался. Что также косвенно подтверждали следы Кавалькады, чьи кони затоптали песок вокруг строймастера. Если враг – кем бы он ни был, – не напал на гвардейцев, стало быть, те его здесь уже не застали.

– Скажите, вы видите там чьи-нибудь тела? – полюбопытствовал вытягивающий шею Дарио, стараясь высмотреть на «Зигфриде» хотя бы одну живую душу. Трап бронеката был опущен, но ни в открывшемся за ним проеме, ни в бойницах не наблюдалось признаков жизни.

– Похоже, парень, на той развалюхе пусто, как в голове у меня с похмелья, – озадаченно пробасил Убби. – И куда все подевались, этого я пока не скажу. Но вакт их точно не сожрал, ведь мы своими глазами видели, что у него есть пасть, но нет ни глотки, ни требухи, ни даже дырки в заднице. А питается он одним лишь жидким иногазом, засасывая его через ноздри из вулканических озер. Правильно я говорю, толстяк?

– Безусловно, мсье! Вы совершено точно описали этот образчик продвинутой инопланетной техники, непонятно почему прозванный псом, – отозвался топчущийся рядом с нами Гуго. – Однако смею заметить, что круглые отверстия, какие мы видим в бортах строймастера, оставил явно не коготь вакта.

– Дыры на крыше, между прочим, тоже слабо похожи на следы от когтей тех вактов, каких мы раньше встречали, – добавил я. – Разве после их атак нам с вами, mon ami, приходилось заделывать пробоины в корпусе?

– Возможно, мсье шкипер, что прежде мы сталкивались лишь с поисковыми вактами, – предположил Сенатор. – Вы ведь не станете отрицать, поскольку они – механизмы, значит, Вседержители разработали не одну модель такого существа. И среди вактов наверняка есть свои разведчики, штурмовики, истребители и даже стрелки.

– Ну ты сказанул – вакты-стрелки! – подивился Сандаварг. – Это ж надо додуматься до такого! Да тебе бы не гайки у Проныры крутить, а в скальды податься и новые саги взамен старых слагать! Глядишь, куда быстрее скопил бы себе денег на старость и в свой занюханный городишко вернулся.

– И как же, по-вашему, выглядят эти самые стреляющие вакты? – осведомился я у де Бодье.

– Меня больше интересует не то, как эти создания выглядят, а то, из какого оружия они стреляют, мсье шкипер, – заявил Гуго, почесав в затылке. – Взгляните на эти отверстия. Особенно на те, что покрупнее. Даже иностальное ядро, выпущенное из самой мощной катапульты, не пробьет такого, не говоря о камне. Заметьте: вокруг пробоины практически отсутствует вмятина! О чем это говорит?

– Об огромной начальной скорости такого снаряда! – опередил меня Дарио, хотя я мог ответить на вопрос и без его подсказки. – Чтобы продырявить толстую иносталь, не деформировав ее, ядро, величиной с брата Ярнклота, нужно разогнать сильнее скорости звука. Возможно, даже в два или три раза сильнее… Вот только что стало при этом с альт-селадором Рубнером и его экипажем?

– Давайте пойдем и выясним это, – подвел я итог нашему совещанию. – Место здесь удобное. Кавалькаду и вактов можно засечь за несколько километров, с какой бы стороны они ни заявились… Только придется кому-то остаться на борту, чтобы посматривать за горизонтом.

– Я останусь, – вызвалась Долорес. И, помрачнев, объяснила свое нежелание идти с нами в разведку. – Кажется, у Рубнера на борту были женщины и дети. И если они лежат сейчас там, внутри, растерзанные на куски… Ну, вы понимаете.

Конечно, мы ее понимали. По идее, не нужно было брать с собой и Дарио. Он мог хорошо знать погибших на «Зигфриде» табуитов, что отразится на его и без того расшатанных нервах. Но поскольку сам Тамбурини от участия в разведке не отказывался, я не стал его отговаривать. Пускай привыкает, ведь завтра нас может ждать и не такое. Особенно теперь, когда неравнодушные к нашему грузу псы Вседержителей вновь напомнили о себе.

Мы объехали «Зигфрид» по кругу, затем приблизились к нему, опустили трап и, прихватив оружие, выдвинулись на осмотр безжизненного бронеката.

Доносящийся из его моторного отсека гул Неутомимого Трудяги не нарушали никакие посторонние шумы. Кажется, раненых на строймастере не осталось, а иначе до нас долетели бы их стоны. Трап инженерного бронеката был запорошен песком, но его нанес сюда не ветер, а сапоги кабальеро. Они, судя по всему, сновали по сходням взад-вперед до тех пор, пока не наполнили свои бурдюки водой из трюмного резервуара и не напоили лошадей. И трап, очевидно, опустили сами гвардейцы, проникнув на «Зигфрид» через брешь в крыше.

Через нее же пробрался туда и Убби. Дабы не нарваться на засаду – в утробе бронеката нас могли поджидать не только трупы, – северянин велел нам подождать его снаружи, у колеса. А сам отправился проверить, не столкнемся ли мы нос к носу с коварными кабальеро.

– Все чисто, – известил нас Сандаварг, выйдя на сходни спустя пару минут. – После Балтазаровых ублюдков и тут все провоняло конским дерьмом, но теперь им хватило ума не искать со мной встречи, засев внутри железного гроба!.. Кстати, о мертвецах. Что-то я вконец запутался: развалюха истерзана вактом и обстреляна из неизвестных орудий, а в ней нет ни трупов, ни даже крови! Хотя на кой я вам это рассказываю? Сами зайдите и взгляните…

Единственная палуба строймастера не походила на нашу верхнюю. Шкиперская рубка здесь располагалась на носу. Моторный отсек – в самом центре, на месте отсутствующей марсовой мачты. А всю корму занимала вращающаяся башня с подъемным краном, чья стрела при движении машины складывалась вдоль правого борта.

Местный трюм также был теснее, чем у истребителя. Правда, сегодня вместо бура, траншеекопателя, отбойного молота и прочих навесок, что ранее монтировались на выносные консоли «Зигфрида», его утроба была забита продуктами. Из инженерного оборудования на строймастере остались лишь вышеупомянутый кран и грейдерный нож, способный не только расчищать дорогу, но и сметать с нее вражескую пехоту и технику.

Палуба возле резервуара тоже была истоптана гвардейцами, хотя вряд ли они вычерпали все здешние запасы воды. Но отныне жажда Кавалькаде не грозила. Что, впрочем, не отменяло ее планы касательно «Геолога Ларина». Прежде кабальеро стремились к нему как к единственному источнику воды. Теперь главной целью врага стало отрезать от этого источника нас. После чего у нас не останется выбора, кроме как двигаться дальше на юг, к антарктическим озерам. Ну а там, в землях Владычицы, на нас набросятся хищники позубастее, чем остатки конницы дона Балтазара.

Впрочем, в данную минуту отдаленное будущее волновало нас меньше, чем ближайшее. Прояснить последнее мы надеялись, исследовав пострадавший непонятно за какие грехи «Зигфрид».

В лучах света, что проникали внутрь бронеката через бойницы и пробоины, виднелись разбросанные повсюду мечи, а также иностальные луки и арбалеты, многие из которых были повреждены. Но ни трупов, ни их фрагментов действительно не было!

Ну ладно, допустим, что пес Вседержителей или мародерствующие после него гвардейцы решили зачем-то тут прибраться. Но даже перетаскивай они останки тел предельно аккуратно, все равно на палубе, на сходнях и вокруг строймастера остались бы многочисленные следы крови. Но их тоже нигде не наблюдалось. Ни одной, даже маленькой капли, осколка кости или ошметка плоти!

И вот это уже не укладывалось ни в какие рамки!

Разбитое оружие монахов указывало на то, что они не сдались без боя. И что загадочные сверхбыстрые снаряды нашли себе здесь немало жертв. И мы, присмотревшись, разыскали эти снаряды! Вот только загадочного в них было не больше, чем в наконечнике болта тяжелой баллестирады, разве что хвостовик этих конусообразных штуковин заканчивался четырехлистным стабилизатором.

Снаряды, оставившие дыры помельче, имели пятнадцать сантиметров в длину и весили около полкило. Их крупнокалиберные собратья были в два раза длиннее, а увесистее – раз в шесть. «Крепыши», продырявив один борт, застряли в противоположном. Мелочь вела себя по-разному. Какая-то тоже «надкусила» изнутри обшивку другого борта, а какая-то, пробив первый, лишь ткнулась расплющенным носом во второй и, отскочив, упала на палубу. Оставив аккуратные дыры, сами снаряды изрядно деформировались, и, видимо, поэтому враг не стал их подбирать. По многим из них было трудно определить их первоначальный облик, и нам пришлось перебрать достаточно улик, чтобы как следует изучить их.

Пока Гуго и Дарио ползали по полу, ища хоть какую-нибудь зацепку, что прояснила бы, куда подевались табуиты, Сандаварг толкнул меня в плечо и указал на зияющую в палубной крыше рваную брешь.

– Я, конечно, не такой башковитый, как вот эти двое, – заметил Убби, имея в виду наших сборщиков улик, – но у меня хватает мозгов, чтобы понять: вакт сюда точно не пролез бы. И лапы у него не настолько длинные, чтобы вытащить ими через эту дырку всех монахов. Что думаешь, Проныра?

– Ну… возможно, стреляющие вакты, каких имел в виду мсье Сенатор, не такие крупные, как те, с которыми мы имели дело, – предположил я. – Палубный навес здесь тоньше бортовой брони, и прорваться сюда через крышу проще всего. Пока большой пес ее процарапывал, его мелкие собратья обстреливали жертву из своих орудий. А когда дыра была готова, стрелки вскочили на бронекат, проникли внутрь и…

– Что за чушь ты несешь, Проныра?! Какие такие, загрызи тебя пес, стреляющие вакты?! – перебил меня северянин, скривив лицо, как будто он ненароком проглотил навозную муху. – Мы объехали эту развалюху вокруг и все осмотрели! Ты видел, чтобы к ней подходили следы хотя бы одного вакта?

– Возможно, стая этих тварей пришла по гидромагистрали. Как раз оттуда, куда потом ускакала Кавалькада, – попытался я отстоять точку зрения де Бодье, пускай она, сказать по правде, мне тоже не слишком нравилась. – Поэтому следы и не сохранились.

– Возможно, – проворчал Убби. – Только где ты встречал диких зверей, которые бегали бы в голой хамаде по дорогам? Вакт, конечно, зверь необычный… вернее, он вообще не зверь. Но если бы он путешествовал по дорогам, его бы видели не редкие счастливчики, а тысячи бродяг. И большинство из них – не по одному разу…

– Постойте-ка! – неожиданно всполошился Дарио. И, вскочив с колен, показал нам найденную среди разбросанного оружия мелкую вещицу, оказавшуюся обычной иностальной пуговицей. – До меня, кажется, дошло, чего именно здесь не хватает!

– Тоже мне, научное открытие! – проворчал Убби. – Я это открытие раньше тебя сделал, сразу, как только сюда заглянул! И дураку ясно, чего ты не нашел! Крови да трупов!

– И не только их! – ничуть не смутился Тамбурини. – Никто не спорит, что здесь была бойня, так?.. Но где помимо крови и трупов другие следы этой бойни? Где обрывки одежды и обуви? Где пояса, колчаны и ножны? Где сухари и семечки, что могли высыпаться из карманов разрываемых снарядами людей? На двух мечах, какие мне попались, рукояти должны были иметь деревянные накладки. Мечи выглядят неповрежденными, но накладки с них куда-то исчезли. Зато среди оружия можно найти это! – Дарио выставил ладонь и положил на нее найденную пуговицу. – Или вот это!

Рядом с пуговицей улеглась иностальная зубная коронка, какую Тамбурини подобрал раньше и до сей поры держал в кулаке.

Гуго, занятый колупанием вклепанных в борт снарядов, отвлекся от них и тоже присоединился к нам.

– Иносталь! – воскликнул он, смекнув, куда клонит наш юный друг. – Иносталь осталась, а все остальное бесследно улетучилось! Отродясь не сталкивался с подобным феноменом! Это, несомненно, что-то новенькое и экстраординарное!

– Осталась не только иносталь, мсье де Бодье, – тактично поправил Тамбурини наставника. – И самое яркое тому доказательство – вот оно!

Пуговица и коронка исчезли у Дарио в кармане, а на их месте появились вытащенные оттуда же четки, собранные их черных камушков.

– Я подобрал их у самого трапа, едва мы поднялись на борт, – пояснил пытливый табуит. – Вы, наверное, не поймете, что именно в этих четках выглядит странным, но я вам сейчас все растолкую…

– Одна из моих женщин, у которой я гостил, когда бывал в Гексатурме, часто поигрывала с такой безделушкой, – перебил парня Сандаварг. Вряд ли Убби беспокоила судьба его подруг-монахинь. Северяне-воины никогда не привязываются к женщинам. А тем более странствующие по миру наемники, вроде Убби – к женщинам-южанкам. – Только на той безделушке, кроме черных шариков, были еще белые. Я это точно помню, потому что однажды нечаянно порвал проволочку, которая их связывала. И потом собирал эту дрянь по всей комнате, так как хозяйка очень любила свою игрушку и могла на меня почем зря рассердиться.

Он тяжко вздохнул, помрачнел и потупился. Нет, видимо, я ошибся: все-таки Убби не был полностью равнодушен к монашкам, которые когда-то делили с ним ложе и рожали затем ордену будущих солдат – маленьких северян-полукровок. Конечно, на сильные чувства к ним Сандаварг был не способен, но назвать его вконец черствым ублюдком язык тоже не поворачивался.

– Да-да-да! Они самые – знаменитые четки Зенона, якобы дарующие удачу всем, кто носит их при себе! – закивал ему в ответ Дарио. – Эти четки делал в Гексатурме лишь один мастер – селадор Зенон. Он вытачивал их из черного оникса, а через каждые десять черных бусин вставлял одну белую – из настоящего жемчуга. Жемчуг Зенону приносили братья, промышлявшие собирательством на окраинах Европейского плато. За свою жизнь он понаделал, наверное, сотни таких талисманов. И вы, господин Убби, верно подметили: эти четки – неправильные. На них есть только бусины из оникса, но нет ни одной жемчужины. Вы можете возразить, что это еще ни о чем не говорит, но любой табуит скажет вам – так не бывает! Среди владельцев четок ходило поверье: потерять хотя бы одну бусину, а особенно белую – не к добру! Вот почему бусы всегда насаживали на крепкую проволоку, а не на нить. И обратите внимание: проволочка, что связывает эти камушки, заметно длиннее, чем ей по идее положено быть.

– То есть ты утверждаешь, что жемчуг с четок исчез вместе с трупами и их одеждой, а камни и проволока – остались? – спросил я.

– Иного объяснения нет, – подтвердил табуит. – В этом испорченном талисмане кроется ключ к загадке, над которой мы ломаем голову. Почему исчез жемчуг, и не исчезло все остальное? Да потому что он – органическое вещество, а оникс и иносталь – нет. По той же причине кожаные ремни с костяными пряжками исчезли целиком, а с иностальными – уже без пряжек. И люди пропали неизвестно куда, одетые в куртки без пуговиц и обутые в сапоги с отпавшими подошвами, поскольку гвоздики от них все остались здесь… Я еще не заходил в рубку, но готов поспорить, что вы, шкипер Проныра, не нашли там Атлас, верно?

– Действительно, не нашел. И еще подумал, зачем, дескать, гвардейцам понадобился допотопный Атлас Рубнера, если у них есть самые новые и более точные карты, – признался я, после чего спохватился: – А как же продукты в трюме? Они-то не железные и не каменные, однако все остались в бочках и ящиках.

– Все правильно! – глаза Тамбурини лихорадочно заблестели. Мой контраргумент его вовсе не смутил, а, напротив, придал ему уверенности. – И это означает лишь одно: те, кто напал на «Зигфрид», провели дезинфекцию лишь на палубе, а в трюм не совались.

– Чего-чего провели? – набычился Убби. Он был единственным из нас, кому это мудреное слово оказалось незнакомым.

– Тщательную очистку палубы от всего того, чего мы на ней не наблюдаем, – поспешил уточнить Дарио.

Северянина всегда злило, когда собеседник брался говорить с ним на непонятном ученом языке, в котором неотесанный наемник ни бельмеса не понимал. Я тоже ранее не сталкивался с таким понятием, как «дезинфекция». Зато мне были знакомы слова «инфекция» и «дезорганизация». Отняв у второго приставку и прилепив ее к первому, я без проблем решил задачку Дарио и понял, что он хотел нам сказать. Словарная память Убби ничего такого не содержала, да и вообще не имела склонности впитывать бесполезные для хозяина сведения.

– Desinfection? – переспросил Сенатор. – Desinfection от чего? Неужели от всей органики, включая бедных мадам и мсье табуитов, да простят они мне мой цинизм? Но… зачем вдруг вактам это понадобилось? Если бы земная органика была для них опасна, они не прожили бы в нашем мире и часа!

– Боюсь, господа, здесь все сложнее, чем нам кажется. Гораздо, гораздо сложнее, – помрачнев, подытожил Дарио и покрутил в пальцах талисман удачи Зенона. Или, точнее, талисман неудачи, каким он стал, лишившись всех жемчужных бусин. – Мсье де Бодье верно подметил насчет вактов. Они – высокотехнологичные машины, созданные Вседержителями как раз для нынешних земных условий. Вактам не страшна биологическая угроза в лице человека и среды его обитания. А вот их хозяевам на поверхности нашей планеты есть чего опасаться. Ведь недаром они так редко спускаются с вершин своих Столпов. А нападают на людей еще реже. По крайней мере табуитам о подобных случаях неизвестно, а уж мы-то собрали о пришельцах немало информации.

– Не хочешь ли ты сказать, что здесь побывали сами Вседержители?! – усомнился Убби.

– Я не знаю, – честно признался Тамбурини и развел руками. – Но отсутствие следов на земле и присутствие странных снарядов наводит на мысль, что «Зигфрид» был атакован летучим кораблем Вседержителей. На нем же, судя по всему, прибыл и вакт, чьи когти они использовали для прорыва брони строймастера. Но перед тем, как захватчики вторглись в обиталище людей, они провели здесь тщательную стерилизацию

– Загрызи тебя пес! – Северянин вытаращился на парня так, будто тот вдруг залепил ему пощечину. – Да у тебя мозги вконец перегрелись! Возможно, тела монахов и впрямь уничтожили так, как ты сказал. Но яйца-то им зачем перед этим отрезать?

– Яйца?! – не врубился Дарио и на всякий случай отступил от крепыша-коротыша подальше. – Какие такие яйца, о чем вы? Я ни слова не сказал о яйцах! И даже не намекал ни на что подобное!..

Следующие пару минут наемник и табуит потратили на то, чтобы вновь обрести взаимопонимание. На сей раз Сандаварг споткнулся за тот же камень, только с другой стороны. Это новое, необдуманно брошенное Дарио слово было Убби знакомо. Загвоздка состояла в другом. Ранее северянин слышал о стерилизации не от табуитов, а от коневодов с равнины Демерара, которые называли так одну специфическую ветеринарную процедуру.

Повторно угодивший впросак Убби, однако, не изрек самокритично: «Век живи – век учись!» Он воспринял свою оплошность как истинный северянин. В смысле, порекомендовал Тамбурини то, о чем уже напоминал де Бодье: не выпендриваться и накрепко усвоить, что иногда в разговоре с северянами заумное слово может стать последним словом в жизни того, кто его произнес.

– Ты сказал, что Вседержители редко спускаются со Столпов на своих летучих кораблях, – вернул я к теме получившего очередной жизненный урок парня. – Но за пределами Гексатурма о таких случаях никому не известно. Неужели кому-то из монахов доводилось видеть пришельцев собственными глазами?

– Так и было, – подтвердил Дарио, настороженно косясь на все еще хмурящегося Убби. – Некоторые видели. Вы ведь знаете, что в храме Чистого Пламени мы пользовались многими древними технологиями. И что мои братья часто надевали дыхательные маски, подсоединяли к ним баллоны со сжатым воздухом и поднимались на вершины плато. Довольно часто эти смельчаки забредали так далеко, как никто в Атлантике давным-давно уже не способен. Там-то они и встречались со Вседержителями. За последние полторы сотни лет это происходило трижды.

– И какие же они – Вседержители? – спросил заинтригованный, как все мы, Гуго.

– Они похожи на нас, что само по себе любопытно. Хотя наши ученые и прежде высказывали мысль, что пришельцы, использующие «механические» технологии, могут иметь много точек соприкосновения со здешними формами жизни. В том числе – в строении тел высших представителей земной и инопланетной природы.

– С точки зрения механика, я бы не назвал конструкцию человеческого тела удачной, – заметил Сенатор. – Хотя эволюции, конечно, было в свое время виднее.

– Вседержители напоминают нас лишь в общих чертах, – продолжал Тамбурини. – Во-первых, их рост достигает трех метров. А во-вторых, для перемещения по земной поверхности они используют тяжелые, громоздкие скафандры и глухие шлемы без смотрового стекла. В отличие от самих Вседержителей, их летучие корабли мы видели только издали. Всегда, как только пришелец замечал человека, он доставал какой-то гудящий прибор и грубо отгонял нас. По крайней мере наши исследователи истолковали эти действия как вполне весомую угрозу. А от гудения того прибора всем становилось дурно, и кожа потом на несколько дней покрывалась сыпью.

– То есть дружеское общение между вами и Вседержителями не состоялось? – догадался я.

– Разумеется, мы всячески пытались выйти на контакт. Но увы – так же, как в год Всемирного Затмения, пришельцы категорически отказывались делать это. Впрочем, наблюдать за ними издали нам не возбранялось, и мы составили о них кое-какое общее представление… Если хотите, я расскажу об этом поподробнее. Только место для такой беседы здесь не самое подходящее. Может, сделаем это на «Гольфстриме», за ужином?

– Боюсь, что сегодня за ужином у нас не будет времени на разговоры, – ответил я и глянул в бойницу на багровеющее солнце, что почти достигло западного склона котловины. – Готовьтесь. Впереди нас ждет бессонная и трудная ночка. Никто не будет сидеть без дела, обещаю. Скажу больше, я был бы не прочь привлечь к работе даже дона Балтазара, поскольку лишняя пара рук нам сегодня не помешала бы. Вот только гордый сеньор кабальеро вряд ли согласится замарать с нами за компанию руки.

– Не осмеливался спросить вас прежде, мсье шкипер, – оживился де Бодье, – но раз вы сами завели об этом речь… Нужно ли понимать, что вы хотите демонтировать с «Зигфрида» Неутомимого Трудягу?

– Совершенно верно, mon ami! Мы с вами не в том положении, чтобы проехать мимо бесхозного двигателя безостановочного вращения – ДБВ и не подобрать его. Ни один перевозчик в мире не упустит такой шанс, если обстановка позволяет, – обнадежил я Сенатора. – А если у кого-то есть возражения или замечания, высказывайте их сейчас, пока мы не приступили к работе.

– Я так понимаю, что это – не дружеская просьба, а деловое предложение. – Краснокожий наемник быстро учуял, откуда дует ветер. – Я помогаю вам снимать вашего Трудягу, а ты не забываешь обо мне, ежели тебе повезет найти на него покупателя.

– Не «вашего», а нашего Трудягу, – поправил я северянина. – У тебя на него столько же прав, сколько у прочих членов команды. Кроме, разумеется, моего единоличного права взять с ваших долей прибыли шкиперский процент… Конечно, если такое время вообще когда-нибудь наступит. Так что не будем пока об этом. Давайте сначала сделаем дело, а дальше будет видно.

– Насколько я знаком с вашими законами, – неуверенно подал голос Тамбурини, – у вас принято подбирать брошенную, но способную двигаться технику целиком, а не расклепывать ее на части. Ведь всегда может объявиться тот, кто захочет выкупить вашу находку. Например, ее чудом оставшийся в живых хозяин или его правомочные наследники… Нет, я не возражаю, я просто… хочу уточнить кое-какие детали.

– Да, такое правило есть. Перевозчик, завладевший утерянной в хамаде техникой, должен дать шанс ее бывшему владельцу, если таковой вдруг отыщется, вернуть свою собственность, – не стал я отрицать. – Но в законе имеется оговорка. Брошенный бронекат не разбирается на месте, если среди отыскавших его перевозчиков есть те, кто способен им управлять Если же таких людей в команде нет, шкипер волен поступать по своему усмотрению. У нас, как видишь, людей раз-два и обчелся. Поэтому судьба «Зигфрида» предрешена и не обсуждается. Но даже будь ты способен заменить мсье де Бодье на его посту, я не отправил бы его управлять нашей находкой по одной причине. Этот строймастер уже накликал на себя гнев Вседержителей. И накличет его на нас, если мы пойдем в одном конвое.

– Хотелось бы мне ошибаться, шкипер Проныра, – заметил продолжающий робеть Тамбурини, – но, боюсь, причина гибели «Зигфрида» не является такой уж большой загадкой. Он погиб из-за нас!

– Это еще почему? – удивился я. – Никто не спорит, что нападение Вседержителей на людей – экстраординарное событие! Но если задуматься, что в нем такого невероятного? Живущим возле дороги термитам тоже может казаться, что человеку нет до них дела, раз проезжающие мимо бронекаты не причиняют им вреда. Но если однажды какой-нибудь перевозчик шутки ради раздавит колесом термитник, разве это будет означать, что все перевозчики мира вдруг возненавидели этих насекомых? Хотя, конечно, термитам покажется именно так. Почему пришельцы нападали на нас, мы в курсе. Но с таким же успехом они могут атаковать любой другой бронекат. Просто, как я уже сказал, шутки ради. И мы тут уже ни при чем.

– Если Вседержители напали на «Зигфрид» с целью покуражиться и посмотреть, что у него внутри, почему они осмотрели лишь палубу, но не стали спускаться в трюм? – возразил мне странным вопросом Дарио.

– Да мало ли, почему… – Я замешкался, не понимая, куда он клонит. – Может, на палубе они разузнали все, что нужно, и на том решили закруглиться.

– А может, целью пришельцев был поиск чего-то конкретного? Например, некоего крупногабаритного и тяжелого предмета? Такого, что мог поместиться на палубе строймастера, но не влез бы к нему в трюм. Вот почему трюм налетчиков и не заинтересовал.

– Ты полагаешь, летучий корабль Вседержителей охотится за нашим контейнером и по ошибке атаковал другой бронекат?

– А вам кажется, что подобное невозможно?

Я не нашелся что ответить и задумчиво почесал макушку.

– Поди ж ты! – усмехнулся Убби. – Готов признать, в забитой хламом башке нашего грамотея порой рождаются толковые мысли. А ты случайно еще не придумал, парень, как нам расправиться с этой летучей развалюхой, если она и до нас доберется?

Дарио зябко поежился и огорченно помотал головой.

– Пока что мы знаем одно: легкие орудия Вседержителей пробивают двухсантиметровую броню, но двойной ее слой пробить не могут, – рассудил я, указав на продырявленные борта. – Тяжелые орудия пробивают двойную преграду, но их снаряды вязнут в ней и дальше не пролетают. Толщина бортов истребителя пять сантиметров, а обшивки рубки и моторного отсека – все восемь. Поэтому от обстрела мы худо-бедно защищены. Осталось решить, как нам отбиться от десанта и не позволить ему отрезать наши яйца… пардон – подвергнуть «Гольфстрим» стерилизации. И вот тут мне никакие мысли пока в голову не приходят. Поэтому предлагаю не тратить время на болтовню, а перекусить и приступить к работе. Чем раньше начнем, тем раньше закончим и уедем из этого проклятого места…

Удачно, что полнолуние настало именно сегодня. Двигаться по хорошей дороге при неполной луне еще можно, а вот заниматься мародерством – вряд ли. А особенно трудоемким мародерством, какое предстояло нам.

Снимать с «Зигфрида» его главную ценность – двигатель безостановочного вращения – следовало в последнюю очередь. Без ДБВ кран, лебедки, резаки и помпа строймастера переставали функционировать, а мы еще собирались ими воспользоваться. Поставив «Гольфстрим» рядом с «Зигфридом» так, что они практически соприкоснулись колесами, я посадил де Бодье за пульт управления краном, а мы с Убби заделались стропальщиками. Перво-наперво сняли с мостика и выбросили за борт обломанную верхушку мачты. Расставаться с ней было не жаль. После аварийного сноса мачту уже не восстанавливают, а заменяют новой. Суждено ли мне дожить до этого дня или нет, одной богине Авось известно, но пока придется обходиться без марса. Что, конечно, рискованно, но все же не смертельно.

Избавившись от громоздкого обломка, взялись за контейнер с «черной грязью». Трогать его лишний раз не хотелось, но возить тяжелый груз в таком нетранспортабельном положении – торчащим наискось в пробитой им же дыре, – тоже небезопасно. Поплевав на руки, мы прицепили стропы к опоясывающим ящик хомутам с проушинами и стали мало-помалу вытягивать его из пробоины.

Вскоре столкнулись с первыми трудностями. Раньше на контейнере не было крепежных приспособлений – табуиты присобачили их уже после того, как мы доставили груз в храм Чистого Пламени. Однако от удара о палубу хомуты сбились и перекосились. А когда кран «Зигфрида» потянул двенадцатитонный куб вверх, сделанные на скорую руку крепления попросту отвалились.

Хорошо, что ящик к этому моменту был извлечен из пролома и отнесен чуть вбок. Благодаря этому он грохнулся не обратно в дыру, а рядом с ней. Само собой, грохнулся не так сильно, как в предыдущий раз. Сейчас он висел всего в полуметре над палубой, и второй пробоины в ней, к счастью, не появилось.

Прочность контейнера, который был выкопан несколько веков назад из недр планеты Марс, затем доставлен на Землю и пережил все дальнейшие катаклизмы, оказалась достаточной, чтобы пережить и эту легкую встряску. Вот только цеплять его краном больше было не за что. Впрочем, это уже не представляло для нас неразрешимую задачу. Теперь, когда мы выдернули из «Гольфстрима» эту «занозу», куб стало можно волочить с помощью нашей грузовой лебедки. Что мы и сделали, опутав его тросом и отбуксировав с носовой палубы к обломанной мачте. Сразу за ней контейнер и пристроили, застопорив его так, чтобы он не сдвинулся с места при большом крене бронеката.

Между тем Долорес и Дарио, пригласив с собой Физза (чему тот безмерно обрадовался и даже засиял в ночи от счастья ярче обычного), отправились перебирать содержимое трюма строймастера. А также пополнять наш резервуар, перекачав в него помпой остатки воды из резервуара «Зигфрида». Кавалькада вычерпала его запасы лишь на три четверти. И последняя из них должна была компенсировать нам ту воду, что мы выпили за минувшие полмесяца. Можно было не сомневаться, что трофейная вода не отравлена, хотя при иных обстоятельствах гвардейцы устроили бы нам такую подлянку. Но только не сегодня, когда дон Риего-и-Ордас пил с нами из одного бака, о чем его compañeros, безусловно, не забывали.

По той же причине они не подсыпали яд в провизию, какую Малабонита и Тамбурини отобрали в трюме строймастера и перетащили к нам. Монахи убегали из Гексатурма в большой спешке и запасались едой без особого разбора, хватая со складских полок все подряд. Мы тоже спешили и трудились без передыху, но у нас было время перегрузить к себе часть припасов Рубнера. А чтобы не забивать наш трюм чем попало, Долорес отбирала лишь самые необходимые и свежие продукты. Ради чего ей и Дарио пришлось вскрыть все ящики и в свете фосфоресцирующего Физза осмотреть, а также обнюхать их содержимое.

Как я говорил, никто не остался без работы. Из-за аврала нам пришлось обойтись без дозорного, чьи обязанности мы поделили между собой. Сенатор по мере сил следил за округой с пульта управления краном. Мы с Убби, бегая по палубе, также периодически выглядывали за борт. Малабонита и Дарио бросали взоры на озаренный луной горизонт, перетаскивая с бронеката на бронекат помповые шланги и продуктовые ящики… И у всех на уме были схожие мысли: прав или нет Тамбурини в том, что Вседержители уничтожили «Зигфрид» по ошибке и что на самом деле они охотились на нас…

Когда в инструментах строймастера отпала надобность, настал черед и его Неутомимого Трудяги. Последнее, на что ушли силы этого ДБВ, прежде чем он был отсоединен от трансмиссии – перепиливание креплений станины, которая удерживала на себе двухтонный агрегат. Такой грубый демонтаж объяснялся тем, что даже Убби не сумел открутить вручную огромные крепежные гайки. Что его, привыкшего во всем добиваться победы, изрядно разозлило. И кабы нас не поджимало время, он рычал бы от натуги и ломал гаечные ключи, пока либо не сорвал бы проклятые гайки, либо не перепортил нам весь инструмент.

Прислушавшись все же к моим мольбам сжалиться над оборудованием, изрыгающий проклятья северянин подпустил-таки к нему топчущегося позади Сенатора. Ярый противник подобного варварства, Гуго тоже был вынужден отступить сегодня от своих «технолюбивых» принципов. Он насадил на гибкий раздаточный вал механическую пилу по металлу (отрадно, что Рубнер не забыл прихватить с собой этот незаменимый в дороге инструмент) и, не доверив ее мне, приступил к работе. Я не протестовал. Обращение с такой техникой требовало аккуратности, и опытные руки механика справятся с ней лучше моих, более привыкших к штурвалу, картографическим приборам и карандашу.

Пока Гуго отсоединял раму Трудяги от каркаса «Зигфрида», мы с Сандаваргом развернули грузовую лебедку и протянули трос с одного бронеката на другой. В обычных условиях ДБВ на бронекатах снимаются краном через специальные потолочные люки в моторных отсеках. Но в полевых условиях каждый справляется с этой задачей как может. Нам повезло, что на инженерных машинах двигатель был установлен в центре палубы, прямо напротив трапа. Это облегчало нам демонтаж, позволив просто вытащить ДБВ по сходням волоком.

Поскольку все Трудяги работают безостановочно, перемещать их без станины проблематично. Этому мешает вращающийся на главном (и единственном) валу маховик, да и весит Трудяга, даже самый мелкий, немало. Но, водруженный на станину, он в придачу к ней получает и салазки, на каких его можно буксировать лебедкой на небольшое расстояние. Это мы и собирались проделать, стянув ДБВ на землю, а затем так же по трапу втащив его на «Гольфстрим». Ну а там для важного «гостя» – не такого важного, как дон Балтазар, но тем не менее, – было уже освобождено местечко, где он сможет храниться до поры до времени, никому не мешая.

В загашнике у Рубнера почему-то не оказалось предохранительного кожуха для двигательного маховика. Но у скопидома Сенатора, который был крайне щепетилен в вопросах техники безопасности, такая штуковина всегда лежала про запас. Установив кожух на отсоединенный от трансмиссии маховик, дабы он не нанес кому-нибудь травму, Гуго перепроверил, как мы опутали станину тросом и надежно ли тот закрепили. И только после этого дал добро на перемещение Трудяги к новому, пока что временному, месту жительства…

Я – перевозчик в третьем поколении, и я всегда бываю растроган, глядя, как Трудяг извлекают из утроб бронекатов. Наверное, нечто подобное чувствуют кочевники, когда им приходится вырезать еще теплое сердце из груди сломавшей лодыжку лошади.

Вот, казалось бы, едет себе бронекат. В нем вовсю гудит ДБВ, крутятся шестерни, вращаются валы, двигаются туда-сюда тяги и штанги, лязгают и скрежещут механизмы… Их шумная суета вызывает в колесной махине вибрацию, в которой легко можно ощутить пульс самой настоящей жизни… Даже когда бронекат останавливается, в нем продолжает пульсировать жизнь. Его иностальное сердце, так же как сердце биологического существа, способно работать без остановки в течение всего отмеренного ему судьбой срока. Но едва Неутомимый Трудяга отключается от всех систем и покидает моторный отсек, бронекат превращается в мертвую, недвижимую конструкцию, пригодную разве что для использования ее в качестве оборонительного укрепления…

…Или же он становится грудой брошенного на краю света металлического хлама, как это произошло с «Зигфридом». Говоря по совести, это не Вседержители, а мы нанесли ему последний, смертельный удар. Но разве мы могли поступить иначе? Разве бросит тот же кочевник в хамаде добитую им павшую лошадь, не срезав у нее с костей мясо?..

Все запланированные нами работы были завершены с первыми рассветными лучами солнца. Переправленный на «Гольфстрим» ДБВ занял отведенное ему место и был надежно привязан тросами к бортовым шпангоутам. А также накрыт тентом, поскольку держать на виду этакое сокровище было бы не слишком разумно. Определить степень его износа могли только опытные клепальщики, но Дарио припомнил, что замена двигателя на строймастере проводилась на его памяти. Когда Тамбурини-младшему исполнилось лет семь или восемь, отец учил его читать карты именно по бортовому Атласу «Зигфрида». И все потому, что Рубнеру Атлас был в тот момент не нужен, поскольку альт-селадор проводил капитальный ремонт бронеката перед установкой на него нового Трудяги. Заменить им наш двигатель, чей срок службы исчислялся уже семьюдесятью годами, я не мог. Мощность ДБВ строймастера была раза в полтора меньше, равно как его габариты. Но на рынке Атлантики за такой сравнительно новый экземпляр я мог при необходимости выменять тридцатилетний движок нужного мне класса. Правда, потом мне придется выплатить Гуго, Убби и Дарио причитающуюся им с этой сделки долю уже из собственного кармана…

Впрочем, все это были лишь далекие от реальности мечты. А пока, сняв фуражку, я стоял в скорбном молчании на опущенном трапе строймастера. И, отдавая ему посмертные почести, мысленно пообещал, что буду рассказывать о «Зигфриде» в каждой встреченной нами артели Стервятников. Возможно, какая-нибудь из них заинтересуется брошенным бронекатом и отрядит сюда экспедицию. И окажет ему почести по всем правилам – разберет его на запчасти и не позволит этому творению рук человеческих бесславно сгинуть под наносами песка…


Глава 4

Катиться по дну бывшего Красного моря с тем же комфортом, с каким мы ехали по Суэцкой котловине, уже не получалось. Прежде всего потому, что дно у этой протяженной на юг впадины было довольно своеобразным. В центре по всей ее длине тянулся гигантский разлом, о глубине которого ни табуиты, ни мы даже не догадывались. Он был не таким широким (а значит, и не таким глубоким), как самый знаменитый разлом Атлантики – Пуэрто-Риканский. Но поскольку увидеть его противоположный берег также не удавалось, с виду эти две бездны ничем не отличались одна от другой. Кроме, пожалуй, одной детали: в Красный разлом солнце заглядывало лишь днем, а лежащий вдоль двадцатой параллели Пуэрто-Риканский оно освещало от рассвета до заката.

Мы не могли измерить ширину Красного разлома, чего нельзя было сказать о его длине. Здесь он обыгрывал атлантического «чемпиона» раза в полтора. Нам предстояло проехать по его восточному берегу из конца в конец. И на сей раз нас ожидали иные впечатления, нежели при путешествии по Суэцкому проходу и котловине.

Между подножием Африканского плато и бездной оставался горизонтальный промежуток шириною в среднем около трех километров. Это и был так называемый Змеиный карниз, по которому пролегала гидромагистраль табуитов. Кое-где он сужался до полукилометра, но места для разворота на нем хватало даже танкеру. А карнизом это побережье назвали в сравнении с уходящими в небеса склонами плато и колоссальным разломом. Разделяющая их полоса ровной земли и впрямь выглядела узенькой горной тропкой.

Дышалось здесь уже полной грудью, и о «горной болезни» больше никто не вспоминал. По этой причине Кавалькада прекратила наконец жалеть коней и, пришпорив их, рванула вперед с еще большей прытью. Когда мы, выехав на карниз, отыскали следы копыт, те уже почти занесло песком. И потому нам оставалось лишь горестно вздохнуть и смириться с мыслью о том, что наша встреча с «Геологом Лариным» тоже не будет предвещать ничего хорошего.

Как и любая пролегающая вдоль подножия плато дорога, Змеиный карниз представлял собой неравномерную череду подъемов и спусков. Где-то плавных, а где-то крутых, но не настолько, чтобы их не преодолел залитый под горловину танкер. У края бездны дорожные изгибы становились более пологими, но я опасался подъезжать к ней ближе, чем на выстрел «Сембрадора». Береговую кромку усеивали трещины, среди которых попадались довольно внушительные. Из-за них она постоянно обваливалась, и еще сотню лет назад карниз был явно шире, чем теперь. И курсирующий по нему танкер емкостью шесть тысяч литров отнюдь не способствовал сохранности этого кратчайшего маршрута между Средиземноморьем и Индианой.

Для меня, Гуго и Дарио езда по пересеченной местности стала продолжением нашей напряженной трудовой ночи. Вчерашнее скольжение под горку по гладкой дорожке казалось сегодня сладостным сном. Здесь переключать скорости приходилось так часто, что, даже сменяя друг друга у рычагов, механики едва успевали переводить дух. Моя работа тоже была не мед. Мало того, что я все время орал, срывая голос, в переговорную трубу, так еще и на принятие решений мне отводилось мало времени. Дабы не терять инерцию – наш главный козырь на каменистых подъемах, – я не мог сбавлять скорость всякий раз, когда хотел осмотреться. Въехав на очередную возвышенность, я должен был за считаные секунды сориентироваться в обстановке, прикинуть, на какую передачу перейти, отдать приказ механикам и повернуть штурвал в нужную сторону. Неудивительно, что уже к полудню я чувствовал себя вконец измотанным, а впереди у нас был еще целый день подобных скачек.

Убби и Долорес приходилось легче всех. Северянин, экономя силы, натянул на носовой палубе гамак и, наплевав на качку, завалился спать. Малабонита тоже не слишком перетруждалась на своем новом наблюдательном посту – крыше рубки. Горы справа и пропасть слева сужали сектор обзора настолько, что я мог и сам держать под контролем впередилежащий путь. Моей Радости оставалось лишь приглядывать за тылом и за небом, откуда на нас мог внезапно спикировать летучий корабль пришельцев.

Мне не терпелось расспросить Дарио о том, что известно ордену о Вседержителях, но нельзя было оставлять Сенатора на посту одного. Я не имел права заставлять де Бодье работать на износ. Да и что полезного дадут мне эти рассказы о пришельцах? Знай Тамбурини способ, как нам от них отбиться, он уже просветил бы нас в этом вопросе. Ну а просто расширять собственный кругозор сейчас не самое удачное время…

Несмотря на болтанку, в целом день прошел спокойно. Монотонный пейзаж, который я наблюдал с самого утра из окон рубки, обогатился к вечеру всего одной новой деталью – далекими очертаниями Столпа. Со времени нашего бегства из Гексатурма это был уже четвертый замеченный нами Столп. И – первый, мимо которого «Гольфстриму» предстояло проехать на таком близком расстоянии. Еще сутки назад я не испытал бы по этому поводу особой тревоги. Но после гибели «Зигфрида» я глядел на далекую башню Вседержителей и чувствовал внутри предательские отголоски паники. Я поборол бы их, будь у нас возможность не приближаться к громадине, как это было в трех предыдущих случаях. Но свернуть со Змеиного карниза невозможно. А Столп уходил в поднебесье прямо из глубин бездны и, к несчастью, находился неподалеку от ее восточного берега.

Месторасположение Столпа не позволяло табуитам подбирать опадающую с него иносталь, поскольку вся она канула в разломе. Это гарантировало, что завтра нам на палубу не свалится шальной обломок весом в несколько тонн. Но я многое бы отдал, чтобы нам угрожала лишь эта и никакая другая опасность. Потому что кусок столпового металла мог просвистеть и мимо, а снаряды Вседержителей – уже вряд ли.

Отоспавшиеся за день, бодрые Убби и Физз заступили на ночную вахту. А мы, напротив, наскоро отужинали и, попадав с ног, заснули, словно убитые. Раннего подъема назавтра не планировалось. Более того, я намеревался дать команде пару лишних часов на сон. Грядущий день ожидался не менее напряженным, и всем нам потребуется много сил. А где их взять, если мы будем мучить себя недосыпанием? Беспокойство за команду «Геолога Ларина» отошло для нас на второй план. Как только у нас на пути опять появились Вседержители, нам придется бояться прежде всего за себя, лишь потом за союзников. Тем более что они тоже двигались по хамаде на бронекате и могли в случае чего за себя постоять.

Из-за моей необычайной щедрости мы пробудились не как было принято – в предрассветных сумерках, – а когда солнце уже показалось над горизонтом. Утро выдалось прохладным и безмятежным, вид на разлом отсюда открывался восхитительный, и мне даже пришла в голову мысль загнать «Гольфстрим» в тень какой-нибудь скалы и устроить всем полноценный выходной. А, чего уж там, гулять так гулять!..

Однако, глянув на маячивший в рассветной дымке Столп, я отложил эту идею на потом. Попробуй-ка тут расслабиться, когда неподалеку расположен оплот наших могущественных врагов! Нет уж, перво-наперво уберемся подальше и только тогда сможем задумываться об отдыхе. Хотя, с другой стороны, если вдруг нам не повезет нарваться на хозяев Столпа, будет обидно погибнуть, не насладившись напоследок теми прелестями жизни, какие были нам сегодня доступны.

Позавтракав, тронулись в дальнейший путь. Несмотря на погожее утро и величественную панораму, настроение у всех было неважное. Гуго и Дарио опять работали, сменяя друг друга. Но сегодня тот из них, кому выпадала очередь отдыхать, не плюхался в гамак, а поднимался на палубу и с тревогой смотрел на приближающийся Столп. Убби тоже не завалился спать сразу после дозорной вахты, а торчал на мостике вместе со мной и Малабонитой и, погруженный в мрачные думы, глядел вдаль.

С каждым часом Столп виднелся все отчетливее и увеличивался в размерах. Вместе с этим он понемногу смещался влево, поскольку Змеиный карниз огибал его с западной стороны. Из нас лишь Дарио мог пересчитать по пальцам все Столпы, которые он повидал вблизи за свою пока недолгую жизнь. Прочие, а особенно я, побывали на своем веку практически у каждого доступного человеку Столпа Атлантики. А возле некоторых – не по одному разу. Но даже имея за плечами опыт, я знал: Столп Красной бездны я запомню до конца своих дней, даже если мы минуем его благополучно.

Еще ни один Столп не повергал меня в такую нервозность. Ранее я всегда приближался к иностальным башням и радовался. Обосновавшиеся возле них Стервятники знали Еремея Проныру Третьего как друга и старого делового партнера. В каждой их артели нас ожидал радушный прием, лучшая выпивка и мягкие кровати. И, разумеется, выгодные контракты, поскольку у торгующих иносталью Стервятников деньги всегда водились.

Э-хе-хе, где же вы теперь, те славные, благодатные времена, когда я радовался новому восходу солнца просто так, от чистого сердца, а не как сегодня: лишь потому, что нам повезло дожить до утра…

По мере приближения к Столпу дорога начала сужаться и напротив него усохла почти до полукилометра. То, что самый опасный участок Змеиного карниза располагался здесь, было не случайно. Внутри башен безостановочно шли неведомые нам активные процессы. Они, а также отпадающие от Столпов ненужные детали, которые они сбрасывали с себя, будто змея кожу, сотрясали землю на многие километры вокруг. Эта длящаяся не одно столетие дрожь пагубно влияла на склоны разлома. Чем ближе они находились к Столпу, тем быстрее разрушались. Он не касался края карниза, но все равно оттяпал от него изрядный кусок. И по сей день мало-помалу выбивал оттуда камни, скармливая их вместе с иносталью ненасытной бездне.

Даже сузившись в шесть раз, дорога оставалась пригодной не только для истребителя, но и танкера. И все равно смотреть на надкушенный карниз было жутковато. Особенно когда на него падала тень Столпа. Его основание терялось во мраке бездны, а вершина маячила так высоко, что, глядя на нее, мы задирали головы и таращились в зенит. Уж на что были огромны ныне разрушенные башни Гексатурма, «Гольфстрим» рядом с ними хотя бы не казался блохой. На фоне же Столпа, бездны и склонов плато других сравнений для нас попросту не напрашивалось.

– Летит! – внезапно воскликнула глазастая Малабонита и забарабанила по крыше рубки. – Он летит, Mio Sol! Стреляющий корабль!

– Точно! Вон он, этот кусок песьего дерьма! – всполошился следом за ней Убби. – Ну давай, налетай, а то я тебя уже заждался!

– Да чтоб вас!.. – Не выпуская штурвал, я высунулся из окна рубки. И правда, нечто огромное и стремительное неслось к земле вдоль северной стороны башни. Какой величины был уничтоживший «Зигфрид» корабль Вседержителей, мы могли лишь догадываться. Раз на нем поместился вакт, значит, эта летучая хреновина обладала солидными габаритами. Замеченный Долорес снижающийся объект тоже был достаточно крупный. Высота и разделяющее нас расстояние не позволяли определить его точные размеры. Но если он вдруг решит приземлиться у нас на палубе, боюсь, на ней уже не останется свободного места.

Однако кое-что при виде этого объекта меня сразу смутило. Вот почему я и не отдал приказ готовиться к бою – слишком уж нелепо выглядела эта воздушная атака.

Я допускал, что пилоты-пришельцы могут взлетать и снижаться на таких скоростях, при которых человека размазало бы по стенке. Но чтобы во время подобных маневров их корабли вдобавок кувыркались в воздухе, показалось мне настоящим абсурдом. Даже если экипаж и вакт будут при этом надежно зафиксированы, зачем вообще подвергать их лишней болтанке? Тем более при наличии двигателей, чьей мощности хватает, чтобы поднять и удерживать в воздухе такую конструкцию.

– Отбой тревоги! – скомандовал я, провожая глазами напугавший нас обычный обломок иностали, что оторвался от Столпа и упал в пропасть именно сейчас, не раньше, не позже. – Это не корабль! Это всего лишь крупная «падалица»!

– Вот дерьмо, загрызи меня пес! – прорычал Сандаварг, досадуя, что поддался на невольную провокацию Малабониты. – А издали выглядит ну прямо как настоящая летучая развалюха! Не знаю, как вы, а я ее, заразу, именно такой себе и представлял!

– Откуда мне было знать, как эта дрянь выглядит, если мы ее прежде не видели? – взялась оправдываться оконфузившаяся Долорес. – Сами понимаете: в таком деле лучше десять раз поднять напрасный шум, чем один раз проморгать реальную угрозу!

Угроза – теперь уже реальнее некуда – нарисовалась, откуда мы ее, признаться, перестали ждать – с земли, прямо по курсу. Впрочем, эта опасность была для нас настолько привычной, что здесь, вдали от цивилизованного мира, ее, наверное, можно было и вовсе назвать родной. По крайней мере, при виде ее мы не только не испугались, но даже обрадовались.

Кавалькада! Причем не мелкая дозорная группа, а, похоже, весь отряд в полном составе…

Какая неожиданная встреча! Вот с кем мы сегодня не планировали свидеться, так это с Кавалькадой, которой вроде бы пора было убраться уже далеко отсюда. И тем не менее она находилась здесь. А значит, «Геолог Ларин» получил отсрочку от встречи с ней как минимум на сутки.

При желании кабальеро могли бы спрятаться от нас, рассеявшись и затаившись в складках местности, а ветер уже через час замел бы песком все отпечатки конских копыт. Но всадники и не думали маскироваться. Спешившись, они привязали коней к скалам у склона плато, а сами как будто расположились на привал. Причем довольно давно, если брать во внимание разницу наших скоростей. Скачущие во весь опор гвардейцы прибыли сюда вчера где-то в обед. И причина, вынудившая их задержаться близ Столпа, наверняка была уважительной.

Нам прятаться от врагов не имело смысла. Они заметили «Гольфстрим» гораздо раньше, чем мы – их. Это сделала группа кабальеро, что взобралась довольно высоко на склон плато. Она даже не думала таиться и вообще не походила на дозор. Некоторые из скалолазов перекатывали с места на место увесистые валуны, используя в качестве рычагов древки иностальных пик. Что эти ублюдки сооружают, хотелось бы знать? Явно не западню. Устроить обвал, который перекрыл бы карниз по всей ширине, им не под силу. К тому же при нашем появлении всполошились и вскочили на коней лишь те гвардейцы, какие находились у подножия плато. Рабочие же на склоне продолжали трудиться как ни в чем не бывало.

Я велел де Бодье сбавить скорость, а сам, вывернув штурвал влево, отвел на всякий случай истребитель подальше от склона. Оседлавшие рапидо гвардейцы взяли заодно под уздцы лошадей тех соратников, что таскали наверху камни, и приготовились броситься врассыпную, если мы надумаем дать им бой. Но я пока этого не планировал. А вскоре вообще перестал на них смотреть, поскольку нам внезапно открылась причина, которая остановила Кавалькаду. И не только остановила, но и заставила ее заниматься странной на первый взгляд работой.

– Стоп колеса! – приказал я механику сразу, как только сообразил, в чем дело. «Гольфстрим» выехал на очередную возвышенность и остановился, не добравшись до гвардейского трудового лагеря три сотни метров. – Мсье де Бодье! Будьте добры, поднимитесь на мостик! Мне надо кое-что вам срочно показать!

Разглядеть издалека возведенную у нас на пути искусственную преграду было не так-то просто. Она представляла собой сплошную решетку, собранную из иностальных прутьев. Вдобавок накрывшая карниз тень от Столпа делала сетчатую конструкцию практически невидимой на песчаном и скальном фоне. Высота решетки не превышала пятнадцати метров. Прутья ее были толщиной в палец, а в квадратные ячеи между ними мог бы пролезть человек, но не лошадь. Ограждение протянулось от самой бездны до склона плато и удерживалось без единой промежуточной опоры! Лишь по краям барьер крепился ко вмурованным в камень квадратным иностальным колоннам. Причем западная колонна торчала гораздо выше восточной: там, где склоны плато становились практически отвесными. Из-за этого правая половина решетчатой полосы уходила вверх, в точности повторяя своими вертикальными изгибами все неровности местности.

Непрактичное и неустойчивое, с точки зрения человека, сооружение тем не менее стояло ровно, без единого перекоса. Чтобы натянуть такое длинное заграждение, подобно струне, к нему следовало приложить усилия трех или четырех танкеров. А чтобы они при этом не выдрали крайнюю опору, ее следовало врыть в землю на добрые полсотни метров. После чего проделать то же самое со второй опорой, причем на высоте, куда уже ни один бронекат не взберется. Короче говоря, в этот проект было вбухано куда больше сил и средств, чем их ушло бы на постройку обычного высокого забора.

Разумеется, что ни танкеры, ни батальон землекопов в строительстве загадочного заслона не участвовали. Одного взгляда на него хватало, чтобы определить: он возведен не по земным технологиям и явно не людьми. Решеточные прутья были не скреплены со столбами и друг с другом, а являли собой единое целое. Они словно вырастали из опор этакой сеткой, вырезанной из цельной металлической ленты. И ленты настолько прочной, что она, развернутая на полкилометра, не сгибалась под собственной тяжестью!

Поднявшийся на мостик Сенатор добрых пять минут взирал на это конструкторское чудо, разинув рот и не проронив ни слова. Затем плеснул себе из фляжки воды на разгоряченную от усиленных раздумий голову, промокнул плешь носовым платком и молвил:

– Скажите, мсье шкипер, как человек, побывавший во всех уголках мира: вам доводилось прежде сталкиваться с подобными заграждениями, вырастающими у вас на пути словно из ниоткуда?

– «Гольфстрим» сталкивался на своем веку со множеством препятствий, mon ami, – ответил я. – Но их происхождение было, как правило, очевидным. Либо это природа строила нам козни, либо чересчур самоуверенные злоумышленники. Здесь же, сами видите, постарались злоумышленники, против которых даже земная природа бессильна… Честно говоря, я подумал, что вы, знаток всяческой техники, подскажете нам, какую цель преследовали Вседержители, когда городили этот забор.

– Вряд ли в мире найдется человек, которому могут быть известны цели пришельцев, – удрученно заметил де Бодье. – Одно могу сказать: для остановки бронеката барьер чересчур хлипок. Развив предельную скорость, «Гольфстрим» прорвет эту сетку тараном с одного удара и потом просто сомнет ее колесами.

– Тогда для кого же предназначена эта решетка? Неужели для Кавалькады?

– Ну, разве только она тоже везет с собой маленький ящичек «черной грязи»… Нет, кабальеро тут ни при чем. А иначе за минувшие сутки, что они торчат у забора, Вседержители уже навели бы здесь desinfection… Кстати, кто-нибудь подскажет мне, что гвардейцы делают на горе, а то мне отсюда плохо видно.

– Кажется, собирают на склоне валуны и там же сваливают их в кучу, – просветила механика Малабонита. – Очевидно, придумали способ, как им прорваться за ограждение. Насыпь, что ли, хотят возвести? Только сейчас у них, похоже, началась сиеста. Никто не работает, все расселись и пялятся на нас.

– Ага, как же – сиеста! – усомнился Сандаварг. – Я-то знаю, о чем эти песьи дети сейчас думают! «Повременим, мол, пока животы надрывать, обождем малость, а вдруг эта развалюха напролом попрет! Ну а мы, не будь дураки, за ней в ее же дырку и проскочим!»

– Не проскочат, – заверил я северянина и остальных. – С какой стати нам упрощать врагам задачу? Пускай помучаются. Сработает их затея с камнями или нет, еще неизвестно. Но даже если сработает, гвардейцы угробят на нее столько сил, что вряд ли полностью восстановят их, когда доскачут до танкера. А он, пока Кавалькада здесь надрывается, подойдет тем временем еще ближе к Змеиному карнизу. Что нам только на руку. Чем меньшее расстояние разделяет нас и «Геолога Ларина», тем меньше у кабальеро остается времени для его захвата.

– А как же Вседержители? – напомнил Дарио о второй нависшей над нами угрозе. – Разве можно задерживаться так близко от Столпа после того, что случилось с «Зигфридом»? Да и эта сеть… Она ведь неспроста здесь появилась. Неужели вы намерены стоять и ждать, когда вернутся те, кто ее натянул?

– Мсье Сенатор верно подметил: если эту решетку соорудили для нас, она предназначена для чего угодно, только не для задержания бронеката, – ответил я и полюбопытствовал у табуита: – Тебе приходилось когда-нибудь, ночуя в хамаде, ставить вокруг лагеря сигнальные колокольчики или погремушки?

– Самому – нет, – помотал головой Тамбурини, – но другие монахи, с которыми отец отправлял меня в походы, часто так делали… Погодите! Уж не думаете ли вы, что вот эта конструкция – сигнальная погремушка Вседержителей?

– Боюсь, что проверить это мы можем только одним-единственным способом. И удачным его, при всем желании, не назовешь… – Я поморщился и вновь окинул взором хрупкое на вид ограждение. – Но, по всем признакам, дело обстоит именно так. Кавалькада просидела тут почти сутки, но не привлекла к себе внимание хозяев Столпа. Мы тоже подъехали к их заслону достаточно близко и не таясь. Будь он под неусыпным наблюдением, Вседержители уже обстреливали бы и дезинфицировали нас по полной программе. Однако они как будто вообще не смотрят вниз с вершины башни. Что из этого следует? Установив на подходе к лагерю погремушки, когда ты вспоминаешь о них? Правильно: когда они подадут тревогу. Все остальное время ты о них даже не думаешь.

– То есть вы предлагаете просто стоять и ждать, что произойдет? – спросил Дарио.

– Я предлагаю остановиться и выждать некоторое время, понаблюдав за кабальеро, за забором и за башней. Взять, так сказать, тайм-аут, – уточнил я. – В любом случае, прорвав решетку, мы ничего не выиграем. Если Вседержители устроили серьезную облаву, встречи с ними не избежать. И это место не лучше и не хуже любого другого участка Змеиного карниза, где мы можем столкнуться с летучим кораблем.

Больше возражений не последовало. Дабы не маячить совсем уж на виду, мы отъехали к плато и загнали истребитель между торчащими из склона скалами, будто в ангар без крыши и ворот. Корпус «Гольфстрима» покрывал многодневный слой пыли, послужившей нам сейчас камуфляжем, и я порадовался, что у меня так и не дошли руки оттереть обшивку от грязи. Какая там чистка! Самим порой некогда умываться, поскольку почти все наше свободное время тратится на сон.

Следить за кабальеро с мостика стало невозможно, но мы нашли выход из положения. Перекинув стремянку с крыши рубки на верхушку скалы, что торчала от нас по правому борту, я, Малабонита, Убби и Дарио перебрались на нее и продолжили наблюдать за творящейся у барьера суетой.

Гвардейцы поняли, что мы не намерены помогать им сносить решетку, и вернулись к работе. С этой позиции было лучше видно, куда они стаскивают валуны и что из них возводят. Место, вокруг которого трудились враги, представляло собой выдающийся вперед скальный выступ. Он имел плоскую верхушку и торчал из склона, словно узкий балкон. Стоящие на нем кабальеро брали подносимые им камни и складывали из них не то башню, не то пирамиду. Не слишком высокую – чуть выше самих каменщиков, – но занимающую весь выступ целиком.

Строительство было начато с дальнего края площадки и понемногу продвигалось к ее началу. И чем крупнее становился гвардейский монумент, тем меньше оставалось уверенности, что его опора выдержит такой массивный вес.

Кабальеро тоже это понимали, и каждый работающий на «балконе» каменщик был привязан к склону страховочной веревкой. Однако строительство продолжалось, разве что темп его к этой минуте замедлился. Все более-менее подходящие камни поблизости были выбраны, и теперь гвардейцам приходилось таскать их издалека, карабкаясь по зыбким осыпям и уступам, что было сродни натуральной пытке. Глядя на добровольное самоистязание кабальеро, я даже исполнился к ним состраданием. Пускай те являлись нашими врагами, порой и они демонстрировали нам свои не самые худшие человеческие качества.

Страховочные веревки каменщиков и навели меня на мысль, во имя чего кабальеро переключились с воинских подвигов на трудовые.

Глянув на то место, куда грозилась обрушиться их постройка, я увидел лежащую на вершине осыпи продолговатую скалу. Издали она напоминала мизинец титана, отрубленный и отлетевший сюда при битве древнегреческих богов с этими существами. В действительности скала упала с вершины склона, но, не достигнув его подножия, зарылась в осыпь, на которую приземлилась. Но зарылась не слишком глубоко, и хороший толчок мог вышибить ее из «гнезда». Гвардейцам оставалось лишь устроить этот толчок и заставить скалу скатиться на карниз, снеся попутно находящийся аккурат под ней край ограждения Вседержителей.

А ведь неплохо придумано, разрази их метафламм!

Кабальеро-каменщики зря беспокоились. Выступ оказался крепче, чем они предполагали, и не обрушился вниз раньше срока. Когда на вершину башенки был уложен последний камень, ее основание оставалось непоколебимым. Чему строители вовсе не обрадовались, поскольку это только добавило им лишней работы.

Отломись «балкон» сам, страховка спасла бы каменщиков, и им не пришлось бы поддалбливать опору вручную. Эту задачу осложняло отсутствие у гвардейцев ломов и кирок, а пики для такой работы явно не годились. Пришлось горемыкам вновь браться за камни и, поднимая те над головами, бросать их на незаложенный валунами край выступа. Инструмент этот был непрочный и раскалывался после нескольких ударов. Поэтому не успевшим перевести дух камнесборщикам пришлось отправиться на поиски новых глыб туда, где они еще остались.

Даже мы устали смотреть на мучения самоотверженных кабальеро. Что же тогда говорить о них, балансирующих с тяжелыми булыжниками в руках на осыпающихся под ногами кручах? Но, как говаривал мой папаша, терпение и труд все перетрут, кроме врожденной человеческой тупости. А уж тупыми-то гвардейцы явно не были, и потому фортуна вознаградила их за тяжкий труд по справедливости.

Через сорок минут усердного бабаханья камнями о выступ тот все-таки не выдержал и надломился. После чего рухнул вниз вместе с выстроенной на нем башней. На последнем этапе работы каменщики уже стояли на склоне, и потому не сорвались вслед за рукотворным обвалом и не испытали свою страховку на прочность. Зато «палец титана» подобное испытание провалил. В буквальном смысле – с треском! Отколотый выступ, утяжеленный гвардейской надстройкой, что в таком коротком полете не успела развалиться, саданул по лежащей под ним скале будто многотонный молот. Этот удар своротил ее с належанного места и расколол напополам. После чего обе скальные половины, «балкон» и рассыпавшаяся на булыжники башня камнепадом запрыгали по осыпи, грохоча и вздымая за собой пыль.

Мы продолжали следить за всем этим и вскочили на ноги одновременно с треском расколотого «пальца». Обвал разразился нешуточный, но до последнего момента было неясно, оправдает ли он надежды Кавалькады. Кабальеро призвали на подмогу могучую природную стихию, но управлять ею они были не в состоянии. И если она вдруг отклонится от курса, выйдет так, что все усилия гвардейцев будут потрачены впустую.

Не отклонилась! Камнепад накрыл край ограждения, оторвал его от колонны и помчался дальше, сминая сеть и пригибая ее к земле. Не имеющая промежуточных опор, растянутая конструкция стала со скрежетом заваливаться набок. И когда камни докатились до карниза, половина барьера была полностью повалена, еще одна его четверть была перекручена винтом, и лишь другой его край – тот, что крепился к восточной колонне, – продолжал стоять вертикально.

До нас долетел победный галдеж Кавалькады. Ликовали все до единого кабальеро: и спускавшиеся по склону строители, и их товарищи, что все это время присматривали за лошадьми. Не ликовали только мы, хотя откровенной досады тоже не испытывали. Победа гвардейцев стала моментом истины, обязанным прояснить, верны наши догадки или нет. Все мы, включая оставшихся на палубе Гуго и дона Балтазара, устремили взоры к Столпу, пытаясь определить, произвела ли дерзость гвардейцев впечатление на Вседержителей.

Когда ежеминутно, денно и нощно, ждешь чуда, оно не всегда оправдывает ваши ожидания. Но когда столь же упорно думаешь о чем-то гадком, оно неизменно сбывается. Как объяснить этот закон природы, что так откровенно несправедлив к человеку? Размышлять об этом можно долго, но сейчас нам было не до размышлений. Возмездие Небес, к которому мы готовились с тех самых пор, как прикончили первого вакта, наконец-то нас настигло!

Не прошло и трех минут после падения решетки, как в небе рядом со Столпом вновь возник крупный движущийся объект. Теперь его нельзя было перепутать с «падалицей» даже издали. Объект снижался медленнее обычного обломка и по более сложной траектории. Мы опять затаили дыхание, но вряд ли кто-то из нас сомневался в том, что сюда спешат хозяева порванной сети.

Первым пришел в себя Убби.

– Ложись! – негромко скомандовал он, и все, кто стоял на нашей скале, без возражений попадали на животы. Глядеть вверх из такого положения было неудобно, но поскольку объект быстро приближался к земле, заламывать шеи нам оставалось недолго.

– Слушайте все! – Немного запоздало, но я все же вспомнил о том, кто здесь шкипер. – По моей команде возвращаемся на борт и разбегаемся по боевым постам! Убби! Ты уведешь дона Балтазара в трюм! Дарио! Вы с мсье Сенатором, как обычно, уносите Физза к себе в отсек! И не высовывайтесь зря из-за брони! Помните о том, какие мощные у врага баллестирады!

Последняя моя рекомендация предназначалась в основном для Дарио, поскольку остальным не требовалось напоминать об осторожности. А между тем летучий корабль замедлял скорость снижения, позволяя нам хорошенько его рассмотреть. То, что Вседержители к чему-то готовятся, было совершенно очевидно, поскольку спускались они аккурат над поваленным заслоном.

Больше всего меня удивила не форма корабля, а двигатели, которые поддерживали его в воздухе. Корпус его напоминал огромную иностальную галошу двенадцати метров в длину, четырех – в ширину, и трех – в высоту. По бокам «галоши» торчали четыре выносные консоли – спереди и сзади на обоих бортах. На консолях и крепились двигатели – продолговатые бочонки, похожие на желуди со срезанными кончиками. И в каждом «бочонке» через эти отверстия проходил… тонкий смерч! Он возникал прямо из воздуха метрах в двадцати выше двигателя и бесследно растворялся примерно на столько же метров ниже него. Такое впечатление, что «бочонки» не порождали удивительные вихри, а были нанизаны на них. И вихри, двигаясь синхронно в нужном направлении, таскали за собой корабль, словно нити марионетку.

– Восхитительно! – послышался с палубы дрожащий от возбуждения голос де Бодье. – Это просто восхитительно, мсье шкипер! Какие поразительные «холодные» и тихие турбины! Вы даже не представляете, насколько важным может оказаться это открытие!..

– Потише, мсье! – оглянувшись, одернул я впавшего в несвоевременный восторг Сенатора. – Прошу вас, держите себя в руках! Сейчас не самый подходящий момент что-либо открывать!

Можно было не уточнять, что именно Гуго назвал «турбинами». Разумеется, он имел в виду двигатели летучего корабля, которые – кто бы сомневался! – механику тут же захотелось разобрать и тщательно осмотреть. Настолько захотелось, что он даже забыл о нависшей над нами угрозе. Редко, очень редко на де Бодье накатывали порывы такого вдохновения. И тем обиднее для него, что предметы его страсти, как назло, попадались нам тогда, когда исследовать их у нас не было ни времени, ни возможности.

«Галоша» опустилась еще ниже и зависла в полусотне метров над карнизом, и мы смогли рассмотреть ее экипаж; я предполагал, что при этом искусственные вихри поднимут тучу пыли, но они не касались земли, и, видимо, поэтому на ней возникли лишь легкие пылевые завихрения. Палуба корабля была открытой, и над ее бортами торчали, высунувшись по грудь, три человекообразные фигуры. Плюс один вакт, сидящий на корме летательного аппарата. Огромные головы Вседержителей не имели шей и были насажены прямо на массивные плечи. А лица у них, кажется, отсутствовали вовсе.

– Скафандры! – воскликнул Дарио, припавший к скале справа от меня. – Помните, господин Проныра, я говорил вам, что пришельцы носят скафандры и шлемы без смотрового стекла? Как видите, это правда!

– А тебе, случаем, не известно, парень, что будет, если со Вседержителя сорвать шлем? – полюбопытствовал Сандаварг. Чутье воина подсказало ему, где может крыться слабина противника, полностью закрытого мощной броней. – Как вообще выглядит эта тварь голой, и может ли она биться без доспехов? Или хотя бы с открытым забралом?

– У ордена не было возможности это проверить, – ответил Тамбурини. – Но есть версия, что без защитного снаряжения Вседержитель ощутит себя на поверхности Земли так же, как человек, спустившийся на дно глубокого водоема без дыхательного оборудования. Вероятно, именно поэтому они так редко опускаются к нам со своих Столпов. Земная атмосфера для Вседержителей – все равно что глубокий океан для наших с вами предков. За всю долгую историю человечества оно не обследовало даже один процент океанского дна. И, спускаясь туда, люди также использовали скафандры и иную специальную технику.

– А вот это уже кое-что! – оживился Убби. – Я проверю вашу догадку и сорву со Вседержителя шлем, когда сойдусь с ним в бою! Мое слово!

Я тоже был бы не прочь глянуть на этот бой. Особенно принимая во внимание, что пришелец был чуть ли не вдвое выше и многократно тяжелее крепыша-коротыша Сандаварга. Но, как показывала практика, низкий рост Убби отнюдь не мешал ему биться пешком даже с несколькими всадниками. И не только биться, но и с успехом вышибать их из седел. Так что делать опрометчивые ставки на победу Вседержителей в таком бою я бы поостерегся и другим не советовал.

Кавалькада тоже заметила летящую «галошу», когда та была еще высоко. Но в отличие от нас гвардейцы находились на виду и не на шутку забеспокоились. И было с чего. Какие выводы они сделали после встречи с «Зигфридом» и со странной решеткой, черт их знает, но у них наверняка хватило ума понять, кто за всем этим стоит. Судя по их поведению, они не собирались задерживаться возле упавшего барьера ни минуты. Пока каменщики спускались с горы, их товарищи подвели рапидо прямо к склону. И как только отряд воссоединился бы, он умчался бы на юг быстрее ветра.

Пять-шесть минут – ровно столько требовалось Кавалькаде, чтобы унести отсюда ноги. Однако Вседержители ее опередили. Кабальеро явно не подозревали, что те объявятся здесь так скоро. Каменщики еще не достигли подножия, а корабль уже парил над устроенным ими завалом.

Шум турбин не был оглушительным – примерно как завывающий в узких каньонах ветер. Но это нам он не казался устрашающим. А вот наши враги, у которых летающая хреновина зависла прямо над головами, такого явно не сказали бы. Они и без свиста турбин были ошарашены одним ее видом, а когда она еще и издавала зловещие звуки, тут бы даже сам дон Балтазар впал в оторопь.

Каменщики, которые все еще бежали по склону, наблюдали «галошу» прямо перед собой. Подгоняемые ждущими их внизу товарищами, они ускорили спуск, стремясь быстрее добраться до коней. Троица пришельцев на палубе, видимо, изучала застигнутых на месте преступления вредителей. Вакт по-прежнему оставался неподвижным, как статуя. Что немудрено, ведь он – не животное, а высокотехнологичная машина, а она без приказа даже лапой… вернее, манипулятором не пошевелит.

Я решил, что, узрев копошащихся внизу, безобидных для них землян, нынешние хозяева мира махнут рукой и улетят восвояси. Ясно же, что контейнера с «черной грязью» у этих аборигенов нет. Ну а то, что они сломали какой-то заборчик, невелика беда; зато мы им вон целую планету испохабили!

Но, увы, предсказатель из меня получился дерьмовый. И когда в руках у двух Вседержителей вдруг появились приспособления, которые ни на что, кроме стрелкового оружия, не походили, я понял: сейчас произойдет то же самое, что двое суток назад постигло команду «Зигфрида». И что гвардейцам при всем желании не разойтись со Вседержителями полюбовно.

Нам следовало бы радоваться допущенной Кавалькадой ошибке. Однако никто не злорадствовал. Потому что на самом деле радоваться тут было нечему, ведь каждый понимал: сегодня враг нашего врага не является нашим другом. И как только мы высунемся из укрытия, нас постигнет столь же незавидная участь…


Глава 5

– Загрызи их пес! – пророкотал Убби, не хуже меня учуявший, к чему идет дело.

Проклятье северянина было адресовано пришельцам, тем не менее сбылось оно с точностью до наоборот. Сидевший на корме летательного аппарата пес словно бы расслышал, что кто-то о нем заговорил. Он внезапно ожил, задвигался, выпрямил лапы и, в один присест перемахнув через борт, полетел на землю.

Прыжок с высоты в полсотни метров не причинил иностальному монстру вреда. Упав на полусогнутые лапы, он развернулся мордой к Кавалькаде, махнул хвостом и издал знакомое нам верещанье – видимо, дал понять хозяевам, что готов к бою. А «галоша» накренилась вправо, описала в воздухе широкую дугу, после чего вновь зависла, только на сей раз в отдалении от кабальеро. И немедля повернулась к ним левым бортом, над которым тут же появились стволы орудий.

– Caramba! – подала голос Малабонита. – Да ведь это самая настоящая охота! Раз мы опять не попались Вседержителям, они, похоже, решили сорвать злобу на той добыче, какая подвернулась под руку!

И впрямь маневры пришельцев напоминали подготовку к охоте: выбор позиции для стрельбы, спуск с поводка охотничьей собаки… Вжавшись в скалу, мы замерли в ожидании зрелища, которое вот-вот должно было перед нами разыграться. И смотреть на которое у нас отсутствовало всякое желание.

Кавалькада!.. Еще недавно скачущие за нами по пятам всадники лишали меня покоя, отбивали сон и аппетит. И вот я взирал на то, как некогда грозный отряд готовился принять неравный бой, и поймал себя на мысли, что сопереживаю нашим заклятым врагам! И не только сопереживаю, но и желаю им удачи, которая в этой битве им необходима как воздух.

Теперь перед гвардейцами был не один, а два противника: наземный и летающий. Как воевать со вторым, они понятия не имели и потому для начала сосредоточились на первом. Остававшиеся внизу гвардейцы перестроились в боевой порядок, дабы защитить собратьев-каменщиков, пока те не оседлали коней и не встали в строй. Вначале показалось, будто вакт и впрямь проявил к людям благородство, дав им время на подготовку. Подняв торчком спинные шипы, будто злая собака – шерсть на загривке, монстр взялся неторопливо обходить гвардейцев со стороны упавшего барьера. Так, словно прочел их мысли и решил отрезать им путь на юг. Поглядывая с тревогой в небо, кабальеро выставили перед собой пики и стали разворачивать строй следом за движущимся вактом. Вседержители в это время наблюдали за ними с «галоши», по всей видимости, предоставляя своему четвероногому загонщику право нанести удар первым.

Этот вакт отличался от тех, с какими мы сталкивались в предгорьях Хребта и в Аркис-Грандбоуле. Отличался не столько размерами – они у этих инопланетных созданий были почти одинаковы, – сколько конституцией. Примерно так отличаются бойцовые собаки от гончих: более массивным, коротконогим телом, рассчитанным прежде всего на стойкость в бою и на мощные атаки, а не на бег.

Де Бодье не ошибся, когда предположил, что псы Вседержителей, так же, как бронекаты людей, делятся на разновидности в зависимости от своего предназначения. Кто знает, существовали ли на самом деле стреляющие вакты, но с вактом-штурмовиком, чьи когти могли рвать толстую иносталь, мы только что познакомились.

Возможно, именно такие твари стерегли Полярные Столпы. А те вакты, каких мы видели раньше, были лишь шастающими по миру шпионами-наблюдателями. Они умели быстро бегать, но оказались уязвимыми для истребителя. Этот массивный, приземистый монстр вряд ли настиг бы мчащийся на полном ходу бронекат, зато вполне мог поднырнуть ему под днище и повредить трансмиссию. Или натворить иных бед, на какие у его собратьев-разведчиков не хватало сил.

Обойдя гвардейцев с юга, вакт замер истуканом. А затем безо всякой подготовки бросился навстречу Кавалькаде, выбросив из-под когтей фонтаны песка. Верещание твари перешло на более высокую, душераздирающую тональность, от которой меня даже передернуло. На что, видимо, эти звуки и были специально рассчитаны. Лошади под кабальеро тут же тревожно заржали и попятились, да и сами всадники наверняка ощутили себя неуверенно. Но как бы то ни было, их враг прекратил ходить вокруг да около и бросил им вызов, который они не замедлили принять.

Лучше всего защититься от несущегося вакта всадники могли бы, разъехавшись врассыпную. Но тогда они подставили бы под удар товарищей, которых сейчас прикрывали. Впрочем, они подставили бы их, и оставаясь на месте, – для полноценного заслона от такой угрозы требовалось куда больше сил. И ощетинившийся пиками отряд принял решение: не дожидаться, когда тварь прорвет строй, а ринуться ей навстречу. Но не лоб в лоб, а по всем правилам кавалерийского искусства, в котором Кавалькада не знала себе равных.

Пришпоренные рапидо были пущены с места в карьер, но не по прямой, а уклоняясь от курса противника. Всадники, стоявшие в центре заслона, стартовали первыми, остальные – поочередно за ними. И все они пошли на сближение с псом двумя параллельными колоннами, намереваясь на встречном ходу вонзить друг за другом пики сразу в оба вражеских бока.

Атакуй гвардейцев не вакт, а крупный земной хищник, два десятка копейных ударов, нанесенных за пять секунд, умертвили бы его прежде, чем он понял бы, что промахнулся. Дабы не вывернуть себе руки, кабальеро выпустили пики в момент удара. Но те повредили лишь толстую шкуру вакта, да так и остались торчать в ней, погнутые и отныне бесполезные. Сделанные из легких трубок и обладающие четырехгранным наконечником, пики спасовали перед иностальным телом многотонного монстра. Чему, однако, никто из нас не удивился. Мы-то были в курсе, что даже псы-разведчики неуязвимы для копий, а такого зверюгу ими подавно не прошибешь.

Поскольку дон Балтазар упрямо не отвечал на наши расспросы, мы так и не выяснили у него, чем закончилось вторжение вактов в Аркис-Грандбоул. Но, судя по тому, что кабальеро предприняли сейчас этот провальный выпад, подавленные нами в Великой Чаше вакты самоуничтожились до того, как их изучили. Вот и теперь, при очередном столкновении Кавалькады с псом, ей вряд ли светило заняться его изучением. Только уже по другой причине: сегодня уничтожение грозило не псу, а его исследователям.

Вакт пронесся сквозь строй всадников, даже не притормозив. И не стал огрызаться на обидчиков, устремившись к тем кабальеро, которых они прикрывали. Все каменщики к этой минуте уже спустились со склона, и последние из них как раз усаживались на коней. Но что проку, если их кони еще топтались на месте, а до столкновения со смертоносной четвероногой машиной оставались считаные секунды.

Образовать за столь малое время боевой порядок было совершенно нереально. Единственный маневр, какой предприняли кабальеро – шарахнулись в разные стороны. Да и это удалось не всем, а лишь тем, кто был готов к схватке. Прочим же гвардейцам, а особенно тем, кто оказался на пути у пса, уклоняться было поздно. Продолжая верещать, он ударил прямо в центр разъезжающейся группы и сшиб наземь вместе с лошадьми сразу четырех всадников. Причем двое из них пролетели по воздуху – опять же вместе с лошадьми – с десяток метров.

Прежде чем гвардейцы рассыпались и перестали быть легкими целями, вакт нашел себе еще две жертвы. Крутанувшись на месте, он прочертил хвостом в воздухе круг и тут же нанизал на хвостовые шипы замешкавшегося всадника, сметая его с коня. А когда пронзенное насквозь тело сорвалось с шипов и отлетело в сторону, хвост твари врезался в следующего незадачливого кабальеро. Этот бедолага был пригвожден шипами вакта к холке своего рапидо, чего ни человек, ни лошадь уже не пережили.

Над карнизом раздались многочисленные крики, а также конское ржание и храп. У гвардейцев был шанс отделаться от вакта, если бы Кавалькада рассеялась по карнизу и, забыв о погибших и раненых, рванула бы во весь опор прочь. Но тут к охоте подключились хозяева Столпа, и все стало гораздо хуже. Настолько, что реальность практически совпала с нашими самыми дурными прогнозами.

Выстрелы орудий Вседержителей были пронзительно-резкие, стегающие, отчего напоминали удары огромных плетей. Причем мы слышали их треск уже после того, как снаряды находили себе цели. Или не находили, врезаясь в песок, что случалось значительно чаще. Это было, пожалуй, единственным везением мечущихся внизу кабальеро. Попади хотя бы половина этих выстрелов точно в цель, Кавалькада прекратила бы свое существование уже через три минуты. И лишь благодаря плохой меткости пришельцев гвардейцы продолжали отчаянно бороться за свои жизни.

Хотя, конечно, назвать это борьбой было трудно. Вскоре выяснилось, что вакт не был одержим желанием растерзать всех и вся. Своей первой атакой он, говоря языком охотников, «поднял зверя» и погнал его под выстрелы. После чего, наведя переполох, сменил тактику и уподобился пастушьей овчарке, что, бегая кругами, не дает разбежаться перепуганному стаду.

Упавшая решетка открыла кабальеро путь на юг. Но быстро перемахнуть через нее они не могли. Лошадиные копыта рапидо, попадая между прутьями, вынуждали рапидо преодолевать эту преграду медленно, шаг за шагом. Что делало всадников в этот момент слишком легкой добычей. Под обстрелом их мог спасти лишь галоп и усердное петляние. И потому, побросав убитых и раненых, помочь которым сейчас все равно было нельзя, гвардейцы рассеялись по карнизу и рванули на север, в нашу сторону.

Однако не тут-то было! Снизившаяся почти до земли «галоша» шутя обогнала Кавалькаду и преградила ей путь. Дабы не угодить под выстрелы, всадники вновь натянули поводья и развернули коней. А сыплющиеся на них снаряды растерзывали их на ошметки и, зарываясь в землю, вздымали в небо фонтаны песка и пыли…

Шум за пределами нашего убежища стоял такой, что я едва расслышал долетевший до меня окрик дона Балтазара. А расслышав, не поверил собственным ушам. Как только не разговаривал с нами команданте, но вот с мольбой он к нам еще не обращался. Прежде я вообще не представлял себе, что этот гордец способен говорить с кем-то в подобном тоне, включая даже Владычицу Льдов.

Разумеется, я не мог отказаться выслушать главного кабальеро и немедля спустился на палубу, чтобы побеседовать с ним.

– Шкипер, умоляю вас во имя святых, в которых вы верите: если вы в силах помочь моим людям, сделайте это! – повторил сеньор Риего-и-Ордас, когда я предстал перед ним вместе с северянином, также немало удивленным таким поведением пленника. – Пускай вас объявили преступником, но я знаю: вы – человек чести и способны на благородный поступок!

– Даже если способен, какой мне резон спасать охотников за нашими головами? – поинтересовался я.

– Резон в том, что в награду за это я готов заключить с вами мир и выпросить для вас у Владычицы Льдов официальное прощение! – пояснил дон Балтазар.

– И ты готов дать нам слово кабальеро? – опередил меня с ответом Сандаварг и недоверчиво прищурился.

– Ради того, чтобы вы защитили моих compañeros, я даю вам слово кабальеро, что отныне вы можете считать меня своим другом! – заявил команданте. – И даю клятву воина перед лицом вот этого благородного северянина, что лично буду хлопотать за вас перед Владычицей, пока она не подпишет документ о вашей полной амнистии! Соглашайтесь, сеньоры! Ведь если все мы выживем и вернемся в Атлантику, без такого друга, как я, вам придется туго.

Осознавая бесспорную правоту пленника, я замялся в нерешительности и посмотрел на северянина, прося у него совета.

– Это очень сильные слова, Проныра, – сказал Убби, почтительно покивав головой. – Кабальеро такими клятвами не разбрасываются. И я бы на твоем месте крепко подумал, прежде чем отвергать подобное предложение. После таких слов я даже не имею права больше держать команданте в кандалах. Ведь если я не поверю клятве воина и предложению о мире, он совершенно справедливо сочтет меня трусом! Поэтому согласен ты со мной или нет, но сейчас я его отпущу. Ну а встревать твоей развалюхе в драку или нет, решать, ясное дело, уже не мне.

– Тебе так не терпится подраться? – спросил я, все еще колеблясь. Мое согласие сулило нам выгоду лишь в дальней перспективе. А в ближней оно втравливало нас в самоубийственную заваруху. Прежде чем сделать выбор, мне следовало бы хорошенько взвесить все за и против. Однако все складывалось так, что на раздумье у меня не оставалось даже минуты.

– Ты меня знаешь: от хорошей драки я отродясь не отказывался, – напомнил Убби. – И если ты намерен порезвиться, я могу подкинуть тебе пару дельных мыслей, как нам все устроить, чтобы потом об этом горько не пожалеть.

– Да уж, полезные идеи мне бы сейчас пригодились, – без особого энтузиазма признался я. И, не видя смысла тянуть время, согласился: – Ладно, дон Балтазар! Раз мой друг вам поверил, поверю и я. Вот только за возможные последствия мы не отвечаем.

– К черту последствия! Не мешкайте, прошу вас! – поторопил нас дон Риего-и-Ордас. – Вы уже били вактов, а значит, можете задать трепку и их хозяевам! Действуйте, я в вас верю!..

Нельзя сказать, что меня воодушевило напутствие нашего самозваного друга. Но, учитывая, кем был этот друг, его доверие мне, безусловно, льстило.

Пока я свистал всех на палубу и вкратце обрисовывал ситуацию, Убби снял с команданте кандалы. За что тот его даже поблагодарил. А после дон Балтазар уже безо всякого высокомерия присоединился к нам и осведомился, чем он может быть полезен.

Я спросил, доводилось ли ему обращаться с тяжелыми баллестирадами, поскольку Сандаварг, который обычно помогал на орудийной палубе Малабоните, был нужен мне сейчас наверху. Команданте заверил нас, что он знаком с бортовым вооружением бронекатов. И пусть в последний раз ему доводилось стрелять довольно давно, он быстро вспомнит эту науку по ходу дела.

– Отлично! – подытожил я, хотя ничего отличного нас впереди не ожидало. – Тогда по местам и не показываться на верхней палубе без приказа!.. Да не оставит нас сегодня богиня Авось!

Малабонита, Гуго и Дарио явно не одобряли мой выбор, даже будучи в курсе, какая награда нам обещана. Однако делать нечего, и спустя еще минуту команда находилась на боевых постах, а «Гольфстрим» выкатывался из убежища, возможно, на последнюю битву в своей жизни…

Сандаварг был оставлен мной в рубке с двумя целями: поддерживать во мне боевой дух и объяснять по ходу дела свои замыслы, поскольку собственных у меня сейчас попросту не было. А при виде картины, что открылась нам, когда мы вернулись на карниз, мне стало совсем не по себе. Какое уж тут стратегическое планирование! Удержать бы в руках штурвал да не ошибиться при переключении скорости, и то будет подвиг!

За время, что мы совещались и готовились к бою, обстановка на карнизе изменилась незначительно. Пересчитать мельтешащих гвардейцев было сложно, но они потеряли уже не меньше половины товарищей. Выжившие отступили на километр севернее и, рассредоточившись поодиночке, все еще пытались запутать охотников. Тщетно. Летучий корабль неизменно опережал самых прытких всадников и либо убивал их, либо заставлял поворачивать вспять, в силу чего они никак не могли отделаться от противника. А сзади им не давал покоя вакт. Вряд ли он настиг бы рапидо в честной гонке, но, благодаря тому, что кабальеро безостановочно петляли, тварь тоже от них не отставала.

Сократившееся количество целей, похоже, не ослабило охотничий азарт Вседержителей. Видимо, поэтому двое из них решили сменить позицию и перебрались с палубы в специальные приспособления. Эти поворотные консоли выдвинулись из днища «галоши», и в каждой из них размещался стрелок. Теперь издали летучий корабль стал напоминать хищную птицу, несущую в лапах людей. Правда, лапы те были особенные. Они свободно вращались на триста шестьдесят градусов и позволяли «добыче» занимать любое удобное положение для стрельбы.

Третий пришелец не принимал участия в расстреле, так как, видимо, не мог отлучиться от пульта управления. Глядя на его лихие маневры, я еще больше усомнился в нашем успехе. Заметив мою скисшую рожу, Убби хлопнул меня по плечу и, указав в другую сторону, переключил мое внимание на более легкого и привычного нам противника.

– Гони к вакту! – направил меня северянин и вкратце обрисовал нашу стратегию: – Если первым делом схлестнемся с летуном, крепко увязнем в драке. И тогда пес станет для нас большой помехой. Поэтому давай сначала разделаемся с ним, а уже потом с его хозяевами.

Оспаривать эту здравую мысль было нелепо. И я, нацелив «Гольфстрим» на преследующего Кавалькаду монстра, пошел с ним на сближение.

Вакт постоянно двигался, и я не мог заранее спланировать удар по нему. Это предстояло решать в последний момент, когда тварь заметит бронекат и ринется к нам. Однако наш опыт стычек с вактами позволил мне подготовиться к очередной встрече с одним из них.

– Прицелы орудий – на центр! – скомандовал я Малабоните и дону Балтазару. – Левое орудие – к бою, правое – на очереди! Стрелять по моей команде!

Двенадцать мощных баллестирад, объединенных в залповый комплекс «Сембрадор», имеют ограниченный сектор поражения. Но их прицельный механизм позволяет пускать гарпуны как рассеянно, так и в одну определенную точку. Первый способ подходит для уничтожения множества мелких целей – той же Кавалькады, к примеру. Второй – для кучной стрельбы по крупным объектам. В этом бою оба противника были достаточно крупногабаритными, что и определило выбор нашей тактики.

Вакт обнаружил нас, когда его и «Гольфстрим» разделяло порядка двухсот метров. Едва это случилось, я велел механикам перейти на малый ход и, развернув истребитель, повел его по вершине песчаного гребня. Пес, как, впрочем, и ожидалось, вмиг забыл о всадниках и бросился наперерез новой жертве. Наблюдая за его приближением, я начал понемногу выруливать так, чтобы навести орудия левого борта на точку, где враг должен был вот-вот оказаться. А располагалась та точка на вершине соседней возвышенности.

Тактика у нападающих на бронекаты вактов проста: разогнаться, вскочить на движущийся объект и учинить на нем разгром. Лишь получив отпор, псы Вседержителей начинают применять более хитрые способы войны с «кусачим» противником. Но пока мы не оскалили зубы, тварь решила взять нас классическим лобовым наскоком.

При беге вверх по склону коротконогий вакт снизил скорость, и этим следовало воспользоваться.

– Левый, правый, готовсь! – предупредил я орудийную палубу. После чего поставил истребитель точно поперек курса несущегося на нас пса. И едва его голова показалась над вершиной гряды, скомандовал: – Левый, пли!

Тренировки не пропали даром. И хотя в свое время мы провели их совсем немного, кое-что полезное у нас в памяти отложилось. К примеру – расчет нужного упреждения при стрельбе. Левый борт дал залп, когда цели почти не было видно. Две секунды летели до нее гарпуны «Сембрадора», и за это время вакт как раз выскочил на гребень. И тут же заработал в морду и в грудь такой удар, что плюхнулся на брюхо и покатился обратно, вниз по склону.

Одним из достоинств истребителя является его отменная маневренность. «Гольфстрим» умел разворачиваться быстро, резко и практически не съезжая с места. Удачнее всего этот маневр получается на малой скорости, когда инерция бронеката невелика. Прямо, как сейчас. Сшибив врага точным попаданием, я врубил поворотный синхронизатор и, налегая на штурвал, обратил к врагу наш правый борт. И как только голова утыканного гарпунами пса вновь замаячила над грядой, я вновь проорал в переговорную трубу:

– Правый, пли!..

По логике, первый залп должна была давать Малабонита. Затем, чтобы ее новый напарник, глядя на нее, вспомнил, как это делается. Судя по точности второго выстрела, команданте не солгал: если он и подрастерял навыки бортстрелка, то ненамного. И вторая дюжина гарпунов врезалась вакту туда, где у земных четвероногих хищников располагается левая лопатка.

Правда, теперь эффект от попадания выдался слабее. Тварь пошатнулась, но устояла и не скатилась повторно со склона. Но отныне, когда в ней торчало два с лишним десятка двухметровых снарядов (два или три из них все же ушли мимо цели), она утратила былую прыть.

Пробивная сила «Сембрадора» не сравнима с ударом копья, даже нанесенным кавалеристом на полном скаку. Гарпуны пробили шкуру монстра и накрепко засели в его иностальной плоти. Вонзившись в хитросплетения высокоточных механических деталей, гарпунные наконечники нарушили их слаженную работу. Что, в свою очередь, отразилось на здоровье… пардон, техническом состоянии вакта.

Он не мог обломать древки, поскольку гарпуны были цельнометаллическими. Истошно заверещав, пес попятился и яростно замотал головой, а также замахал хвостом – очевидно, пытаясь не подпустить к себе противника. Торчащие в теле разбушевавшегося монстра гарпуны болтались из стороны в сторону и гремели, будто прутья огромной метлы. Подходить к нему сейчас и впрямь было смертельно опасно. Впрочем, нас это мало беспокоило. Вакт мог отбрыкаться от Кавалькады, но не от бронеката, который уже шел на него в контратаку.

«Гольфстрим» на полном ходу перемахнул через впадину между грядами и въехал на соседнюю возвышенность – ту, где мы подстрелили вакта. Борясь с засевшими в нем гарпунами, он так неистово бесновался, что проморгал более опасного врага – нас. Узрев нависшую над ним тень, пес опомнился и попытался отскочить, да поздно! Носовой таран истребителя долбанул чудовище в бок и отбросил его вперед. Грохнувшись на спину, оно кубарем покатилось по склону. А «Гольфстрим», не отставая, несся следом, словно свирепая цепная собака, намеренная растерзать заскочившую к ней в ограду уличную шавку.

Вместо того чтобы вновь таранить вакта, я собрался наехать на него колесом. И хоть давить иностальную тварь на мягком песке было неудобно, я выбрал наилучший из всех критических ударов. Таран помял твари бок и наверняка нанес ей новые повреждения. А побывав под колесами, она покалечит конечности и станет совсем легкой мишенью.

Я уже собрался насладиться хрустом расплющиваемого противника, но он сумел-таки извернуться и избежать утюжки. Метнувшись в сторону, вакт выкатился из-под нависшего над ним колеса и уцепился лапами за таран. От удара, который вакт нанес при этом передней лапой по бронекату, его когти пробили носовую броню. В отличие от брешей, что зияли в крыше «Зигфрида», эти были совсем небольшие. Но их хватило для того, чтобы пес зацепился за обшивку, после чего истребитель тут же потащил его за собой.

– Ах вот ты как, значит! – прорычал я, свирепея при виде не желающего подыхать врага. – Ну хорошо, держись! Сейчас мы тебя покатаем!

И, смачно выругавшись, развернул «Гольфстрим» носом к бездне.

Борьба вакта за жизнь была достойна восхищения. Торчащие из твари гарпуны мешали ей подтянуться и вонзить в корпус бронеката вторую лапу. А опереться на задние псу мешала набранная нами скорость. Он старался зацепиться хотя бы за что-нибудь, но мог дотянуться лишь до колеса. Когти вакта скребли по протекторам, что едва не задевали волочащийся по земле хвост. Шипы на нем уже обломались о шипы колеса, и если оно наедет на кончик хвоста, врагу придется расстаться и с ним.

Раскатывать близ разлома было не менее опасно, чем воевать со Вседержителями. Но я не собирался искушать судьбу – мы и без того играли с ней сегодня на грани фола. Когда до края бездны оставалась сотня метров, я отдал Гуго приказ: «Стоп колеса!», а остальных предупредил, чтобы они не разбили себе лбы при резком торможении. Но нам-то было за что ухватиться, а вот висящему на кончиках когтей вакту – уже нет. И он, сорвавшись с брони, покатился впереди бронеката, подобно получившей пинок все той же шавке.

Тормозной путь истребителя протянулся по песку еще на пятьдесят метров. Вакту для остановки потребовалось чуть большее расстояние. Однако едва он прекратил кувыркаться, как «Гольфстрим» уже разворачивался к нему левым бортом. А когда твари удалось встать на лапы, я в этот момент орал в переговорную трубу: «Левый пли!»

«Сембрадор» на левом борту стрелял первым, поэтому и перезарядился он раньше. Сама автоматическая перезарядка занимала некоторое время – в нашем случае ровно столько, сколько я волочил пса к пропасти. И едва тот очутился у края, я снова навел орудия на цель, а наши бортстрелки сделали очередной залп.

Он был произведен с близкого расстояния, и снаряды угодили в цель уже не так кучно. Зато ни один из них не пронесся мимо. Все они воткнулись рядком вакту в правую половину спины, чуть пониже позвоночника. Едва встав на лапы, пес еще не обрел равновесия и, сшибленный третьим залпом, закувыркался дальше. А я, не мешкая, развернул «Гольфстрим» другим бортом и приготовился угостить монстра четвертой порцией гарпунов.

Однако на сей раз обошлось без добавки. Еще до того, как вакт достиг пропасти, зыбкий берег под ним дрогнул и начал оседать. Дугообразная трещина отсекла от края внушительный кусок, который тут же пополз вниз, отчего карниз задрожал, как при землетрясении. Вакт не докатился до кромки считаные метры и, остановившись, поспешил было назад. Но поскольку резвость у нашпигованной гарпунами твари оставляла желать лучшего, ее спасение находилось под очень большим вопросом.

Опасаясь, что обвал доберется до нас, я велел Сенатору немедля гнать отсюда прочь. От рушащегося берега взметнулась вверх стена пыли. Я напряженно ждал, что из нее вот-вот вынырнет израненный пес, но так его и не дождался. Ну а когда обвал зарокотал позади нас в полную силу, стало понятно, что с вактом все кончено. Он канул в бездне, и даже если ему повезет уцелеть, вряд ли он выберется из разлома сам, без посторонней помощи.

– Передавай привет братьям, которых мы расплющили в Великой Чаше! – напутствовал поверженного пса Убби. – Мерзни в аду, проклятый выродок!

Последнее пожелание северянина не соответствовало истине. Согласно легендам, все бездонные пропасти соединены не с небесным адом Иностали и Мрака, а с подземным раем Чистого Пламени. И вряд ли райские хозяева – духи великих поваров древности – обрадуются скинутому нами подарку. Мало того, что эта зверюга переполошит там всю округу, так его «мясо» еще и совершенно непригодно в пищу! Не знаю, суждено ли мне отправиться в рай, но если и впрямь суждено, боюсь, за сегодняшнее хулиганство с меня там спустят семь шкур…

После такой схватки мне не помешала бы минутка-другая, чтобы отдышаться. Но противник не собирался давать нам поблажек. Оставив в покое кабальеро, летучий корабль уже спешил к «Гольфстриму», посвистывая всеми своими укрощенными вихрями.

– Не дергайся! – пробасил Убби, заметив, что я засомневался, как быть: продолжать ехать прямо или отвернуть в сторону. – Делай, как считаешь нужным! Все равно нам теперь никуда не скрыться. Давай-ка для начала попетляем, поглядим, чем это летучее дерьмо может нас удивить.

– Прицелы по центру и вверх до упора! – выйдя из замешательства, приказал я бортстрелкам. – Доложить по готовности! Стрелять только по команде!

И, завертев штурвалом то влево, то вправо, воспользовался советом Сандаварга – повел истребитель по извилистой траектории.

Первые снаряды замолотили по «Гольфстриму», когда «галоша» была еще далеко. Сразу же выяснилось, что нам повезло больше, чем «Зигфриду». Усиленная броня истребителя выдержала попадания из пушек Вседержителей. Но вмятины на обшивке оставались серьезные, и доски палубного настила разлетались в щепки. Вдобавок снаряды рикошетом отлетали куда попало. Те, что отскакивали от палубы, неминуемо врезались в мостик и до рубки не доставали. А вот те, что врезались непосредственно в рубку, могли запросто снести башку мне или северянину.

Я мог бы уменьшить опасность, установив над окнами бронированные козырьки. Одна проблема – с ними мы уподоблялись лошади с зашоренными глазами и лишались возможности следить за небом. В бою с летучим кораблем хороший обзор был куда важнее, чем лишняя броня над головой. Так что на самом деле эта дополнительная защита давала бы преимущество не нам, а противнику.

«Галоша» прошла над бронекатом так низко, что закрепленные у нее под днищем охотники могли бы задеть нам мачту, не обломай мы ее о мост Эль-Фердан. Теперь к сломанной мачте и дыре в носовой палубе добавились раскуроченный настил и десяток вмятин. Причем количество последних грозило вскоре возрасти. Но я уже свыкся с тем, что в каждой новой передряге «Гольфстрим» получает новые шрамы. И надеялся, что он не затаит на меня зла и продолжит, как бывало и прежде, вывозить нас из беды. Зыбкие это были надежды, но клятва дона Балтазара стоила того, чтобы ввязаться в очередную драку.

Спустя несколько минут все оставалось без изменений. Мы носились зигзагами по карнизу, а Вседержители кружили над нами, оставляя с каждым заходом на истребителе пару-тройку новых вмятин. Однажды срикошетивший от обломка мачты снаряд ударил рядом с окном рубки и вынудил Сандаварга отпрыгнуть назад. Что его все равно не спасло бы, угоди болванка немного выше. Какой бы молниеносной ни была реакция Убби, ему не уклониться от летящего к нему на сверхзвуковой скорости куска иностали.

Наши бортстрелки находились в неусыпной готовности дать залп, но нам так и не представился случай опробовать «Сембрадор» на воздушной цели. Противники будто знали, на какую максимальную высоту мы можем выстрелить, и удерживали «галошу» выше этого уровня. Обстреливать же ее из «Эстант» было бесполезно. Одного взгляда на ее броню и вражеские скафандры хватало, чтобы понять: наши легкие орудия их не пробьют. Да и рискованно было торчать на открытой палубе, пока на нее сыпался иностальной град. Пусть и редкий, зато крупный, а каждая градина в нем падала со скоростью метеорита.

– Загрызи вас пес! Ты это видел, Проныра? – осведомился Убби после того, как мы в очередной раз разминулись с летучим кораблем.

– Что именно? – отозвался я, озираясь.

– Да вон же, погляди!.. – Северянин указал пальцем на стрелков-Вседержителей. – Один из этих песьих детей только что поднялся на развалюху!

И правда, сейчас под ее брюхом болтался всего один стрелок. А второй в этот момент въезжал вместе с консолью на палубу через открывшийся в ней люк.

– Вероятно, решил перезарядить свою пушку, – предположил я. – Сам видел, какими крупными снарядами она стреляет! Таких с собой много не унесешь.

– Э, нет, тут дело в другом! – не согласился Сандаварг, не сводя взора с идущей на новый разворот «галоши». – Я видел, как их стрелки перезаряжают оружие. Они берут боеприпасы из висячих гирлянд, которые все время подтягивают к себе сверху. Так вот, у Вседержителя, что смылся наверх, эта гирлянда еще не опустела, точно тебе говорю! Однако он бросил своего приятеля прямо в разгар боя. Зачем, я тебя спрашиваю?

– Да мало ли… И зачем, по-твоему?

– Есть одна догадка. Помнишь, наш сопливый умник твердил что-то про эту… как ее… ну, такое дерьмо, что заставляет исчезать людей, одежду, дерево, жемчуг и прочее?

– Ты говоришь про дезинфекцию?

– Во-во, про нее самую! Сдается мне, тут дело такое: небесные люди засекли нужный ящик, обрадовались, но вот незадача: их пули от нас отскакивают! Железного пса тоже на нас не натравишь – издохло мерзкое отродье! Что им еще остается? Только спрыгнуть на нашу развалюху и заставить нас сгинуть, как тех табуитов? Вот один из Вседержителей и отправился наверх, чтобы поменять себе пушку, которая пуляет болванки, на ту, что растворяет людей в воздухе.

– Но почему Вседержители не воспользовались ею раньше? – Я не хотел верить дурным прогнозам северянина, но интуиция подсказывала мне, что он, как всегда, окажется прав.

– Наверное, потому, что эта штука стреляет или неточно, или недалеко, – рассудил Убби. – Как водяной насос или воздушный распылитель. Такой, из какого цель надо обливать или обдувать только с близкого расстояния.

– Ладно, я понял… И что ты предлагаешь?

– Как что?! – Глаза северянина возбужденно заблестели. – Конечно же, устроить гостям радостную встречу! Трое железных ублюдков против меня и двух моих железных братьев – славный расклад!

– Не вижу ничего славного! – усомнился я. – Если ты вдруг угодишь под распылитель, много ли навоюют без тебя брат Ярнклот и брат Ярнскид?

– Я наперед не загадываю, – отмахнулся Сандаварг, подбирая лежащие на полу кистень и щит. – Но когда я чую, что кто-то вот-вот напросится у меня на драку, будь уверен: он на нее напросится, даже если вдруг решит передумать!.. Кстати, глянь-ка: летучая развалюха повисла и не шевелится! Готов спорить: сейчас небесные люди прикидывают, как к нам нагрянуть – по одному или скопом!

Я оглянулся. И верно, вместо того чтобы снова атаковать, «галоша» зависла, будто бы провоцируя нас подъехать поближе и попробовать сбить ее «Сембрадором». Искушение было столь велико, что я без раздумий развернул истребитель на обратный курс. Но направил его к цели не прямиком, а по спирали, постепенно сужая круги и выходя на нужную дистанцию для залпа…

– Не майся дурью, Проныра! – угадав мои мысли, крикнул Убби. Он уже сошел на палубу и направлялся к накрытому тентом ДБВ с «Зигфрида». – Хозяева умнее своего пса и не дадут так просто швырять в них копьями! Бросай свои покатушки, лучше поищи поблизости дорожку поровнее. Ненавижу драться на развалюхах, когда те скачут по колдобинам.

Северянин приподнял край тента, но, прежде чем спрятаться под ним в засаде, попросил оказать ему одну услугу. Она была несложная, и я пообещал, что сделаю все, как надо. Если, конечно, северянин не ошибся в прогнозах, и у Вседержителей нет другого плана нашего умерщвления…


Глава 6

Забросить абордажную команду с летучего корабля на более медлительный наземный – задача несложная. И как бы я ни петлял и ни разгонялся, пытаясь помешать противнику высадиться, он высадится к нам в любом случае. Поэтому я решил прекратить все финты и увертки, а вернул «Гольфстрим» на основной курс и помчался прямиком на юг. Что бы ни планировали Вседержители, отныне остатки Кавалькады их не интересуют, а значит, наше обещание дону Балтазару выполнено. Нам осталось довести дело до конца: выжить самим и уберечь команданте, чтобы он тоже смог сдержать свою клятву и оправдать нас перед Владычицей Льдов.

Противники не бросились на перехват, когда мы рванули от них прочь, но это не означало, что они утратили к нам интерес. Что толку суетиться, если «галоша» настигнет «Гольфстрим» за считаные секунды, даже оторвись мы от нее на километр. Впрочем, давать нам фору пришельцы тоже не стали. И пустились вдогонку, едва мы переехали через поваленный барьер.

– Летят! – предупредил я спрятавшегося на палубе под брезентом Убби. – Все как раньше: один гад наверху, двое внизу, под днищем!

– Вижу, не слепой! – отозвался северянин, который, судя по всему, и сам посматривал на небо в щелочку. – Ты бы лучше не орал почем зря, а пригнулся или, еще лучше, встал на четвереньки! А то нарвешься не ровен час на снаряд, и хана нам всем!

Предложение встать на четвереньки меня несколько покоробило. Но поскольку сам северянин тоже скрючился сейчас под станиной ДБВ в не слишком гордой позе, то я на него не обиделся. И безропотно опустился перед штурвалом на колени – так, чтобы не маячить в окнах и в то же время продолжать следить за дорогой и за врагами. А они тем временем выпустили в нас еще полдюжины снарядов, но не проскочили, как прежде, на бреющем полете мимо, а, сравняв с истребителем скорость, повисли над ним.

От непривычного и устрашающего зрелища у меня затряслись руки и застучали зубы. Даже когда по «Гольфстриму» колотили сверхзвуковые снаряды, это было не так жутко, как сейчас – когда у меня над головой маячила, покачиваясь, махина величиной с небольшой бронекат! Вихри, на которые она опиралась, выглядели такими тонкими, что невольно приходила на ум допотопная легенда о дамокловом мече. Только в ней тяжелый меч был подвешен на конский волос, а в нашем случае машина весом в десяток тонн опиралась лишь на воздушные потоки. Да и те были чересчур странными: не достигали земли, не поднимали пыли и вообще не походили на вихри, способные нести по воздуху столько иностали.

Я уже стоял на коленях, но от страха невольно пригнулся еще ниже. И очень даже кстати, потому что вертящиеся на консолях стрелки навели стволы своих пушек на рубку и выстрелили в нее четыре раза подряд…

Хорошо, что стрельба велась именно под таким углом и что пол рубки был сделан из более тонкого металла, чем мостик и палуба. В противном случае четыре снаряда срикошетили бы в стены и в потолок, от них – неизвестно куда, и разнесли бы тут все в хлам. А также размазали бы меня ровным, тонким слоем по всей рубке. Но болванки ударили в пол и, пробив его, застряли в нем так же, как в борту строймастера.

Про встряску, что при этом разразилась на мостике, и говорить нечего. И прежде каждое попадание снаряда в «Гольфстрим» отдавалось у меня в голове пудовым молотом. Когда же сразу четыре таких хреновины прошибли пол рядом со мной, у меня от их ударов, кажется, едва не повыскакивали из десен зубы, а мозги чуть было не проломили изнутри черепную коробку. Вдобавок трясущийся пол отшиб мне обе коленки, что, правда, в тот момент я почти не почувствовал.

Ошарашенный, дрожащий, еле-еле дышащий от страха и не верящий, что до сих пор жив, сейчас я меньше всего хотел высовываться из окна и смотреть на палубу. Однако я еще помнил, что мы готовились к абордажу и что перед этим я кое-что пообещал Сандаваргу. Вот только смогу ли я сдвинуться с места и отдать механикам нужную команду – большой вопрос…

Впрочем, не все сразу. Первым делом надо встать и оценить обстановку. Не поднимаясь с колен, я лишь разогнул спину и, выглянув из-за штурвала, окинул беглым взглядом палубу и нависшую над ней «галошу».

И вовремя! Подъемники летучего корабля опустились ниже уровня наших бортов, а оба стрелка, отцепившись от консолей, готовились сойти на «Гольфстрим». В руке одного из них находилось непонятное цилиндрическое устройство величиной с трехлитровую кастрюлю. Оно и коснулось палубы первым. Вседержитель сбросил его на нос истребителя, поверх иностального листа, из которого мы соорудили временную заплатку на пробоине от контейнера.

Едва цилиндр брякнулся на иносталь, как из него вырвался тонкий ярко-синий луч. Он тут же несколько раз быстро обернулся вокруг своего источника, пройдясь по бортам, по раскуроченному палубному настилу, по обломку мачты, по контейнеру, по накрытому брезентом ДБВ, по мостику, по рубке, по поднятому трапу, по входам на орудийную палубу и в моторный отсек, возможно, даже по мне…

Проще сказать, по чему луч не пробежался: по кормовой площадке, но лишь потому, что ее заслонял мостик. Однако не успел я озадачиться вопросом, что все это значит, как цилиндр прекратил стрелять лучом и переключился в другой режим: выпустил из себя синее световое кольцо. Которое, что характерно, было уже не привязано к источнику, а стало разрастаться от него вширь подобно тому, как расходятся круги на воде, только гораздо медленнее.

Меня смутило, что Вседержители стояли на консолях в метре от палубы и отказывались сходить на нее. Меня смутил их сверкающий прибор, больше похожий на игрушку, чем на оружие. Я замешкался, не понимая смысл этого странного «абордажа». И лишь когда радиус светового круга увеличился до полутора метров, а его края дотянулись до обоих бортов и поползли по ним вверх, до меня наконец-то дошло, что творится на «Гольфстриме».

Дезинфекция!

Лучшим доказательством моей правоты было исчезновение дощатого настила внутри лучевого круга. Что именно происходило с досками, неизвестно, но они – как целые, так и расщепленные, – исчезали бесследно. После прохождения по ним луча в круге оставались лишь заклепки, какими настил крепился к палубе, и иностальные плиты, на которы он лежал.

Разумеется, я не был намерен топтаться на месте и смотреть, как светящаяся инопланетная зараза пожирает мой бронекат! Да и Убби пора было выходить из засады, раз уж ему не терпелось сойтись в бою со Вседержителями.

– Держи-и-ись!!! – проорал я так, чтобы меня расслышали на всех палубах, после чего отдал приказ механикам: – Стоп колеса!..

Внезапная для захватчиков остановка и была той услугой, о какой попросил меня северянин. Сандаварг не упускал случая погеройствовать, но вконец безрассудным он тоже не был. И осознавал, что биться со Вседержителями по благородным правилам – глупейшая затея. Тем более что они вообще не имеют понятия о земном благородстве. Вот почему Убби и решил, что будет не зазорно сначала сбить, если получится, таких противников с ног. Ну а если не получится, там будет видно – сам ведь признавался мне, что он наперед не загадывает.

Приказав остановить бронекат, я не стал отсиживаться в рубке, а выскочил на мостик и бросился к ближайшей «Эстанте». Но не с целью снискать себе славу или покарать захватчиков. Мой порыв героизма был вызван желанием разрушить адскую штуку, что уничтожила все дерево на носовой палубе и грозилась с минуты на минуту уничтожить нас. Причем не только с костями и потрохами, но также с одеждой и обувью.

– Берегись синего света! – кричал я Сандаваргу в надежде, что он меня расслышит и не допустит фатальной оплошности. – Берегись синего света! Это – смерть! Синий свет – смерть! Берегись синего света!..

Резкое торможение застало меня на полпути к баллестираде. Но я был готов к рывку, поэтому успел расставить пошире ноги и схватиться за поручень мостика. Убби тоже не стал раньше времени выскакивать из укрытия, только откинул брезентовый полог и подобрал оружие. А вот охотники нашу уловку не раскусили. И пропустили этот досадный удар исподтишка.

Вседержители при всем старании не успели бы среагировать на наш маневр. Скорость истребителя понизилась слишком быстро, отчего «галоша» резко вырвалась вперед, и консоли с абордажной командой зацепились за наш передний борт. Готовясь сойти на продезинфицированный участок палубы, захватчики уже отсоединили скафандры от страховочных зажимов. Вдобавок при виде меня противник тут же принялся ловить движущуюся цель на мушку, в то время как ему следовало бы вместо этого беспокоиться о собственном равновесии.

Судя по грохоту, какой издали выпавшие из консолей громилы, каждый из них весил вместе со скафандром не меньше тонны. Загремели они, правда, на уже обработанное дезинфектором пространство, в чем им, можно сказать, повезло. Излучатель откатился при торможении вперед ненамного, и Вседержителей по-прежнему отделяла от нас движущаяся полоса света. Перепрыгнуть ее для Сандаварга вроде бы не составляло труда. Но легкость эта была обманчива и таила в себе смертельную угрозу. Мы не знали о том, что произойдет с нами внутри светового круга, и проверять это на собственной шкуре было не самой лучшей идеей.

– Стой! – прокричал я Убби, как только он выскочил из засады и ринулся на врага. Сам я в этот момент разворачивал «Эстанту» на носовую палубу. – Погоди, я попробую это остановить!

– Давай быстрее, Проныра! – отозвался северянин. – Шевелись, загрызи тебя пес! Время дорого!

«Эстанта» отличалась от простых баллестирад тем, что на ее ложе крепился не один, а сразу три лука. Стреляя один за другим и автоматически перезаряжаясь, они могли выпускать по цели длинную очередь болтов, покуда на зарядном лотке хватало боеприпасов. Все, что мне нужно было сейчас сделать, это прицелиться и нажать на спусковой рычаг.

На иностальные болты дезинфекция не действовала, и они пронеслись над световой полосой как ни в чем не бывало. Вывести излучатель из строя, не рискуя при этом самим, мы могли лишь таким способом. Я представлял себе, сколько весит эта хреновина – примерно полцентнера, – по расстоянию, на какое она сместилась при торможении. Ее прочность также предстояло определить опытным путем. А заодно проверить на прочность скафандры Вседержителей, чтобы северянин понял, насколько хорошо защищены враги.

Метровые болты «Эстанты», что пробивали чешую змеев-колоссов, не сотворили чуда и не продырявили пришельцев. Но все же не дали им подняться на ноги и выстрелить по нам в ответ. Выпустив в каждого из гигантов по три снаряда, я переключился на дезинфектор, которого ожидала более сильная взбучка.

Стараясь метить в его светящиеся синие «глаза», я с пятого попадания повалил цилиндр набок, отчего световое кольцо вокруг него вмиг превратилось в узкий овал. Который – вот зараза! – все равно продолжал разрастаться и пожирать палубный настил! Сандаваргу даже пришлось отпрыгнул назад, поскольку один из концов овала оказался всего в шаге от его ног. Северянин разразился бранью, непонятно только кому адресованной: мне, криворукому стрелку, или врагам, до которых он не мог дотянуться. Я же, не обращая внимания на его проклятья, продолжил обстрел дезинфектора, благо болтов на зарядном лотке лежало еще предостаточно.

Если бы все происходящее на «Гольфстриме» не было так опасно, моя битва со сверкающим бочонком выглядела бы забавной. Упавший набок цилиндр стал перекатываться туда-сюда при каждом попадании в него. Световой овал вращался вместе с ним, будто фосфоресцирующая стрелка огромного компаса. Угостив Вседержителей новой парой снарядов – угодив впросак, они не оставляли попыток подняться, – я истратил еще дюжину болтов на свою «игрушку», пока в конце концов не подогнал ее к ногам одного из гигантов. Она как раз повернулась ко мне дном, куда я, прицелившись получше, и пустил очередной болт…

…И не прогадал! Вот где крылась ахиллесова пята дезинфектора! Болт пробил насквозь днище цилиндра и вошел в него наполовину. Раздался громкий хлопок, и испускаемый прибором свет погас. А вслед за хлопком прогремел куда более грозный звук – боевой клич ринувшегося, наконец, в бой северянина:

– Хэйл, Эйнар, Бьорн и Родериг! Хэйл, Убби Сандаварг! Стой, где стоишь! Мое слово!..

Справедливее, конечно, было бы прокричать врагу: «Лежи, где лежишь!», но Убби не обращал внимания на такие мелочи. Коршуном налетев на Вседержителей, Сандаварг решил первым делом их обезоружить. Швырнув брата Ярнскида на грудь одного из них, северянин вскочил поверх выпуклого щита, края которого придавили руки противника к палубе. А пока тот не дал отпор, нахальный землянин крутанул кистень и точным ударом вышиб пушку из рук лежащего рядом второго гиганта.

Для того чтобы удержать Вседержителя, запрыгнув ему на грудь, требовался не один, а как минимум полдюжины северян. Наш товарищ прекрасно это понимал. И не стал дожидаться, когда враг сбросит его с себя, а сделал дело и сам удрал с ненадежной позиции. Правда, на сей раз брату Ярнклоту пришлось крутануться в воздухе аж трижды – видимо, слишком крепко этот гигант вцепился в свою пушку.

Едва Убби соскочил на палубу, как ему вслед полетел и брат Ярнскид, которого Вседержитель сбросил с себя небрежным движением одной руки. Увернувшись от собственного щита, Сандаварг смог оценить физическую силу противника и сделал нужные выводы… По крайней мере хотелось думать, что сделал, ведь сокрушить таких врагов одним нахрапом у северянина вряд ли получится.

Дабы пришельцы не дотянулись до выбитых у них из рук пушек, Убби пришлось поспешно подобрать их и оттащить на середину палубы. Там о них предстояло позаботиться мне, поскольку я все равно остался не у дел: бронекат стоял на месте, а прикрывать Сандаварга из «Эстанты» было рискованно – он ни секунды не стоял на месте.

– Быстро тащи эту дрянь на мостик! – наказал Убби, швыряя мне к ногам оба трофея. – И не вмешивайся, пока я сам об этом не попрошу! Вакт был твой, но эти двое – мои!..

И, раскручивая на бегу кистень, рванул обратно на носовую палубу.

Захватчики, воспользовавшись этой короткой паузой, уже вставали на ноги и при своем немалом весе делали это довольно бодро. Как бы яростно ни рычал коротышка-северянин, на фоне их громадных фигур он все равно смотрелся сумасшедшим сказочным рыцарем, который бросался с копьем на ветряные мельницы.

– Двое-то твои, а что прикажешь делать с третьим? – обратился я в пустоту, поскольку Убби меня уже не слышал. А летучий корабль тем временем пролетел вперед, описал над карнизом круг и вновь возвращался к нам на малой скорости. Видел пилот или нет идущую на палубе битву, вряд ли он оставит товарищей без поддержки. И если сам не спустится к ним, то сбросит им сверху новое оружие взамен утраченного. Так что придется, хочешь не хочешь, заняться этим вопросом, так как я тоже не намеревался оставлять без прикрытия Убби.

Каждая пушка Вседержителей весила не меньше двадцати килограммов. При ближайшем рассмотрении она не походила ни на одно из известных мне орудий – ни современных, ни тех, какие я видел на древних картинках. Вместо ствола у такой пушки имелось по три направляющих полуметровых штыря, закрепленных параллельно и расположенных на равном расстоянии друг от друга. Метательное устройство, пускавшее по этим направляющим снаряды, было скрыто внутри корпуса, похожего на сундучок с выпуклой крышкой.

Система подачи боеприпасов здесь выглядела не слишком практично. Это была короткая, всего на несколько ячеек, кольцевая лента. Она выдвигалась из отверстия в правом боку ствольной коробки, затем протягивалась по ее полукруглому верху и исчезала в таком же отверстии с левой стороны. Снаряды вставлялись в ленту стрелком вручную, когда она проходила по крышке корпуса. Зарядить их можно было не больше семи штук зараз.

Прикладов и прицельных приспособлений на пушках не было. Но меня больше удивило также отсутствие каких-либо спусковых приспособлений. Вседержители удерживали орудия на сгибе руки за толстую, словно кирпич, рукоять и пуляли в нас болванками из такого положения. Вот только каким образом это делалось?

Отбросив пушку, где было меньше зарядов, я опер вторую на перила мостика и попробовал разобраться, на что надо нажимать, чтобы она выстрелила. Парадоксально, что мне вообще приходится искать эту деталь. Для ручищ пришельцев спусковой крючок или кнопка должны обладать соответствующими размерами. И тем не менее я в упор не замечал ничего даже близко похожего. А летучий корабль в этот момент приближался, и реши я свою загадку, мог бы стрелять по нему практически не целясь…

Убби тоже был занят сейчас исследовательской работой, разве только вел ее в большой суете.

Граница исчезнувшего настила указывала, докуда распространилась дезинфицированная зона – примерно до середины палубы. Однако после того, как там вновь объявилась «органика» – северянин, – эту территорию уже нельзя было назвать стерильной. Что, наверное, крайне обеспокоило захватчиков. Но поскольку источник заразы был всего один, они не стали шарахаться от него, а решили извести его, так сказать, хирургическим путем. Чему Убби был только рад, ведь он давно мечтал подраться врукопашную со Вседержителями!

Можно было даже не глядеть на носовую палубу – все было понятно по доносящимся оттуда звукам: тяжелому топоту и грохоту ударов брата Ярнклота. Если первый стихал, а второй нарастал, значит, Сандаварг переходил в наступление. Если же наоборот, значит, Вседержители теснили землянина, заставляя его бегать и маневрировать. На стороне Убби играли скорость и проворство. На стороне его врагов – немалый вес и прочные скафандры, которые он пытался усердно проломить.

Некоторое время мы с Сандаваргом занимались бестолковой работой. Я, глядя на «галошу», ощупывал на пушке выемки и выступы, тщась произвести выстрел. Сандаварг дважды забегал каждому из гигантов за спину и вскакивал им на плечи, пытаясь содрать с них шлемы. И всякий раз был вынужден отступать, поскольку второй противник приходил на выручку первому и сгонял шустрого аборигена у того с закорок. Удары кистенем лишь мешали врагу сосредоточиться, но вреда ему практически не наносили. Брат Ярнклот молотил по скафандрам, оставляя на них вмятины, и будь на месте Вседержителей люди, они наверняка испытывали бы боль и шок. Что испытывали пришельцы, мы могли только предполагать, но это никак не влияло на их боеспособность.

Пилот «галоши» оставил пульт управления и расхаживал по палубе. Я видел лишь его голову, маячившую туда-сюда над бортом. Но и этого хватало, чтобы понять: третий охотник затевает недоброе. Что именно, неизвестно, но помешать ему я мог одним-единственным способом. И мне, похоже, было не обойтись без подсказки.

Я отложил трофейную головоломку и, заскочив в рубку, прокричал в раструб коммуникатора:

– Мсье Сенатор! Срочно ко мне! И прихватите с собой молоток и монтировку!..

Когда опасность кусала нас за пятки, толстяк Гуго начинал спешить, как мог. Эхо моего приказа еще звенело в переговорной трубе, а механик уже пыхтел, взбираясь по лестнице с инструментами в руке. Очутившись на верхней палубе, де Бодье вытаращился на зависшую над нами махину, растерялся и задрожал. Брань северянина, громыхание кистеня и топот врагов тоже не прибавили Сенатору уверенности. Но он все же взял себя в руки и добрался до мостика без лишних окриков и понуканий.

Открывшаяся Гуго с мостика картина была еще ужаснее. Он был готов впасть в ступор, но я встряхнул его за плечо и, положив перед ним на перила трофейную пушку, кратко объяснил суть проблемы:

– Не стреляет! Можете это исправить?

Едва де Бодье узрел инопланетный артефакт, как все его страхи мигом отошли на второй план. Глаза механика загорелись, а разыгравшийся в нем интерес был настолько силен, что у него даже перестали трястись подбородок и руки. Смекнув, что я уже обшарил на корпусе трофея все, что можно, Гуго оглядел его лишь бегло. Тоже, естественно, ни черта там не нашел, затем на мгновение задумался и подытожил:

– Мне приходит на ум лишь один вариант решения, мсье шкипер! А ну-ка, держите эту штуку как можно крепче!

Я упер рукоятку в поручень и навалился всем телом на казенную часть пушки, не позволял ей сдвинуться ни взад ни вперед. А Сенатор, отложив молоток и монтировку, взялся обеими руками за снарядную ленту и дернул ту изо всех сил по направлению ее движения…

Бум-мвж-ж-жах-х!!!

Казенник орудия толкнул меня в живот – не больно, но чувствительно. Гуго от неожиданности даже присел и заткнул уши руками. Что, впрочем, было лишнее: стрелял трофей раскатисто, но не громче того же «Сембрадора». Зато снаряды швырял куда похлеще баллестирад. Хорошо, что мы нацелили пушку вперед, а не вниз – не хватало бы еще пробить в палубе новую вмятину или того хуже – угодить в Сандаварга. Запущенная нами пристрелочная болванка пронеслась под днищем «галоши» и умчалась на юг. Куда – уже неведомо. Уследить глазом за сверхзвуковым снарядом было попросту нереально.

– Эврика! – просиял де Бодье, кажется, даже забыв о нависшей над нами опасности. – Вы зря сомневались, мсье Проныра – орудие в полном порядке! Надо лишь хорошенько дернуть снарядную ленту и – вуаля! Все гениальное просто, вот только, увы, не все простое гениально. Очень непрактичная система, но это для нас – людей. А для Вседержителей, очевидно, в самый раз!

– Вы гений, mon ami! – похвалил я механика, однако отпускать его с передовой и не подумал. – А теперь хватайтесь за ленту и будете дергать ее по моей команде!

– Что, простите?! – оторопел Гуго, не ожидавший, что я рекрутирую его на войну. Разумеется, в иной ситуации я бы так не поступил, но сейчас у меня не было времени, чтобы менять помощника и растолковывать, что именно от него требуется.

– Говорю, будете помогать мне стрелять! – повторил я. – Ничего сложного: я навожу – вы дергаете! Вопросы есть?

– Никак нет! – отозвался временно переведенный мной в бортстрелки механик. – Командуйте, мсье шкипер! Я готов!..

Несмотря на то что наш пробный выстрел угодил в молоко, пилот летучего корабля пришел в смятение. К чему он готовился до этого, мы так и не выяснили. Заслышав наш выстрел, пилот все бросил и куда-то исчез. А вскоре снова высунулся из-за борта – на сей раз по пояс, – и мы увидели в его руках такое же оружие, как было теперь у нас. Вернее, увидел только я. Сенатор в этот миг был занят – он дергал на пушке спуск…

Бум-мвж-ж-жах-х!!!

Расходовать боеприпасы следовало с умом. Я не стал проверять на прочность брюхо или борт «галоши», а навел орудие на ближайший к нам двигатель – правый задний. На прицеливание почти не оставалось времени, но я все равно постарался послать болванку в нижнее турбинное отверстие. Туда, откуда вырывался наружу тонкий вихрь.

Получилось не безупречно, но в целом удачно. Снаряд угодил «бочонку» в край сопла и смял его. Чего, однако, было достаточно, чтобы нарушить образующийся там воздушный поток.

С ним случилось то же самое, что случается с бегущей из крана под напором водой, если перекрыть струю пальцем. Вмятина превратила гибкий и стройный вихрь в нечто, напоминающее трепещущие на ветру длинные лохмотья. И шум, который они издавали, тоже был резкий и рваный. Такой, от какого лицо нашего механика перекосилось, словно лицо музыканта, заслышавшего игру вконец расстроенной скрипки.

Впрочем, это были мелочи по сравнению с тем, что случилось потом.

Как и колеса бронеката, четыре двигателя «галоши» могли работать, лишь будучи синхронизированными друг с другом. Даже с одним отломанным колесом бронекат теряет способность двигаться, и корабль Вседержителей, лишившись турбины, тут же утратил равновесие. Он начал болтаться из стороны в сторону, крениться куда попало и описывать в воздухе хаотические петли. Никаких выстрелов оттуда не раздалось – пилоту стало попросту не до этого. Трудно представить, как я – сухопутный шкипер – повел бы себя на его месте. Наверное, попытался бы посадить неуправляемый аппарат на ближайшую ровную поверхность, пока тот мог держаться в воздухе. Чем, кажется, пилот в поте своего инопланетного лица и занимался, благо вокруг хватало мест для аварийного приземления.

Целиться из тяжелой пушки в снижающийся зигзагами корабль было сложно, да и незачем. Стреляй мы по нему или не стреляй, мягкая посадка «галоше» уже не светила. К тому же боезапас у трофеев был ограничен, а захватчиков на «Гольфстриме», несмотря на старания Убби, меньше не становилось.

– Э-э-эй, на носу! Помощь нужна?! – осведомился я у него, пытаясь перекричать доносящиеся оттуда лязг и грохот.

Северянин был в очередной раз сброшен со спины одного из громил, и потому его ответ состоял из брани вперемешку с рычанием. И вообще, был ли это ответ на мой вопрос? Больше походило на то, что в горячке боя Убби просто орал от избытка чувств.

– Кажется, мсье Сандаварг сказал, что не будет возражать, если мы с вами э-э-э… сделаем этот бой немного честнее, – проговорил Гуго. Наш меткий выстрел воодушевил его и согнал с него испуганную бледность. Ну а когда у Сенатора все ладилось и враги находились от него далеко, это всегда здорово его ободряло.

– Вы уверены, что Убби сказал именно это? – переспросил я. Мой перевод последнего выкрика северянина со звериного языка на человеческий был гораздо короче. Что-то вроде «Издохните, песьи дети!».

– Не уверен, – признался Гуго, – но то, чем он сейчас занимается, противоречит элементарным законам физики! Человек не в состоянии остановить несущуюся на него махину весом в тонну! А тем более две таких махины!

– Скажите об этом Сандаваргу, и в ответ он выскажет вам все, что думает о вашей физике и прочей химии! – огрызнулся я. – Но даже если вы ослышались, я с вами соглашусь: затягивать эту свистопляску мы не имеем права. Если ко Вседержителям прибудет подкрепление, пиши пропало!..

Едва я это произнес, как подбитый нами корабль наконец-то вошел в контакт с землей. Это было еще не падение, но уже не посадка. В момент касания земли «галоша» имела одновременный крен и на нос, и на правый борт. Отчего ее корпус погнулся поперек, а передние двигатели отвалились и разлетелись в разные стороны. От удара в воздух взметнулся фонтан песка, из которого тут же вывалилась огромная фигура Вседержителя. Было непонятно, выбросило его из машины или он выскочил из нее сам, но, сделав несколько грузных шагов, пилот споткнулся и рухнул ниц. И вскоре был поглощен песчаным облаком, которое быстро разрасталось и клубилось над ним.

– Приготовьтесь, мсье! – обратился я к Сенатору, отворачиваясь от крушения и наводя пушку на дерущихся. Потом выждал, когда Убби отскочит от гигантов, прицелился в того, что стоял дальше, и скомандовал: – Дергайте!

Гуго дернул…

– Ка-а-акого пса-а-а?!! – взревел Сандаварг, оторопев при виде того, что один из его противников отлетел назад и, врезавшись в борт, со скрежетом сполз по нему на палубу. В груди у сраженного гиганта торчала вклепанная в скафандр смятая болванка. Но если бы какой другой вояка разразился бы сейчас ликованием, Убби наше вмешательство в его драку разъярило, пожалуй, больше, чем сама драка.

Проклятья северянина звучали бы намного дольше, не прерви его второй Вседержитель, ринувшийся в новую и такую же безмолвную атаку. Его подстреленный товарищ отчаянно дергал руками и сучил ногами, но тоже делал это молча, без криков, стонов и иных уместных сейчас звуков.

Зато рассерженный на нас Убби неистовствовал теперь за троих. Привычно отбив кистенем выпад неповоротливого захватчика, северянин сделал несколько обманных движений, будто бы играя с ним в мяч, и опять метнулся противнику за спину. Прыжок – и вот Сандаварг в который уже раз сидит у великана на закорках. А тот вертится на месте и машет ручищами, пытаясь сбросить наглеца. Однако сейчас избавиться от него было куда труднее, чем прежде, хотя, на мой взгляд, силы в этом поединке все равно оставались неравными.

– Не сметь!!! – не унимался Убби. Орал он, естественно, нам, поскольку для врага его крики были пустым звуком. – Я сам, загрызи вас пес! Сам, я сказал!..

Я не обращал внимание на угрозы северянина. Его стремление сразиться со Вседержителями было благородным, но по ходу дела все это переросло в фарс. Зачинщик этого фарса не мог его прекратить – мешало врожденное упрямство. А значит, это предстояло сделать нам с Сенатором. Однако едва мы стали решать задачу, как подстрелить гиганта, не задев Убби, нас внезапно прервали.

Чудовищный удар сотряс рубку, и только потом до наших ушей долетело знакомое…

…Бум-мвж-ж-жах-х!!!

Огромная незримая плеть вновь распорола воздух, но мы тут были ни при чем, поскольку снаряд этот был выпущен не нами, а в нас.

Бросив пушку и инстинктивно упав на корточки, я и де Бодье обернулись туда, откуда по нам стреляли. И увидели выходящего из песчаной тучи пилота «галоши»! Вот ведь гад! Мы-то думали, что после аварии он если не умер, то хотя бы вышел из игры. Но пилот, вопреки нашим ожиданиям, оказался стойким парнем, вновь разжился оружием и поспешил на выручку собратьям.

– Скорее в моторный отсек, мсье! – спровадил я Сенатора с мостика, который вновь стал небезопасным. – Стрельба стрельбой, но наш способ добивания пришельцев все равно надежнее!..

Резко трогаться с места я не рискнул – побоялся, что противник Сандаварга опять упадет и придавит его собой. Стартовав в обычном режиме, я сразу заложил крутую петлю и, нацелив «Гольфстрим» на стреляющего в нас пилота, пошел с ним на сближение.

На поверхности планеты облаченный в скафандр Вседержитель ощущал себя вполне уверенно. Однако увернуться от несущегося на него истребителя он не сумел при всем старании. А старался он, надо заметить, изо всех сил. Вовремя смекнув, что отстреливаться бесполезно, пилот бросил оружие и тяжелыми, но энергичными скачками припустил к склону плато. И даже сумел добежать до скал, среди которых он планировал от нас укрыться.

Сейчас это был единственный путь спасения для Вседержителя. И, к несчастью для него, путь этот тоже оказался проигрышным. Пока пилот петлял между скал, углубляясь в их лабиринт, я, не снижая скорости, врезался в каменные нагромождения и начал пробивать себе проход. Разумеется, долго это продолжаться не могло. Чем дальше я ехал, тем завалы становились все круче, скорость падала, и в конце концов мы наткнулись бы на скалу, какую не смогли бы свернуть с места. Но заезжать так далеко и не пришлось – беглец угодил нам под колеса еще до того, как те прекратили вращаться.

Триста тонн движущейся иностали сказали свое веское слово, спорить с которым не могло ни одно живое существо: ни земное, ни инопланетное…

Когда же «Гольфстрим» все-таки остановился, над палубой вовсю гремел торжествующий глас северянина. Правда, радовался он не нашей победе, которую попросту не увидел, а своей. Ее я, гоняясь за пилотом, в свою очередь, тоже проморгал. А когда вновь обратил внимание на Убби, он уже с ликованием прыгал по палубе, потрясая сорванным с головы Вседержителя шлемом.

Немыслимое дело, но Сандаваргу и впрямь удалось сразить Вседержителя земным оружием! Причем оружием довольно-таки примитивным! Вот только, празднуя свой триумф, Убби пока не замечал того, что видел с мостика я. А видел я вещи отнюдь не радостные, а совершенно непонятные и оттого пугающие.

Враг, чей скафандр повредил северянин, лежал, распластавшись, головой к мостику. Однако голова, которая должна была находиться под шлемом, у врага отсутствовала! И тело, кажется, тоже отсутствовало. А из скафандра, будто из огромной бутыли, медленно вытекала на палубу, блестя под солнцем, густая черная грязь…


Часть 2
Испытание Юга


Глава 7

Вряд ли в жизни альт-селадора ордена табуитов Тойво Вирена случались более тяжкие дни, чем сегодняшний.

Я прекрасно понимал шкипера танкера «Геолог Владимир Ларин» и мог посочувствовать его горю, ибо сам недавно пережил аналогичную трагедию: крах привычного мира и погружение в полную неизвестность. И пережил я это не так, как Вирен – в одночасье, сидя в кают-компании своего бронеката, а прошел со своей командой через все свалившиеся на нас невзгоды. Но как бы то ни было, постигшая Тойво и пятнадцать членов его экипажа участь была не менее сурова, чем наша. У меня, по крайней мере, еще осталась свобода передвижения по миру. А куда могли податься обездоленные табуиты на танкере, способном ездить лишь по накатанным гидромагистралям?

Кого монахи-водовозы могли теперь снабжать водой, если хозяином всех гидромагистралей в Атлантике была Владычица Льдов? Выехав месяц назад в очередной рейс к антарктическим озерам, экипаж «Геолога Ларина» был уверен в завтрашнем дне. И даже не подозревал, что в его отсутствие орден табуитов будет разбит, храм Чистого Пламени уничтожен, а Гексатурм перейдет под власть южан. Не подозревал до тех пор, пока на обратном пути танкеру не встретилась наша совершенно фантастическая компания: истребитель с сыном гранд-селадора Тамбурини на борту и с эскортом из двадцати восьми кабальеро под командованием самого команданте Балтазара!

Уже сам по себе наш пестрый альянс выглядел чем-то немыслимым. Однако история, которую мы поведали табуитам, звучала еще невероятнее. Вот только счесть ее выдумкой было нельзя. Какие тут выдумки, когда историю эту рассказывают одновременно и Дарио Тамбурини, и старый друг ордена Убби Сандаварг, и правая рука Владычицы Льдов, дон Риего-и-Ордас!

Если бы последний самолично не штурмовал Гексатурм, возможно, он тоже посочувствовал бы альт-селадору Вирену. Но сочувствовать бесприютным монахам, которые все еще оставались его врагами, команданте не мог. Как, впрочем, не мог он и напасть на «Геолога Ларина». Во-первых, гвардейцев осталось слишком мало. А во-вторых, такая их выходка уничтожила бы наше доверие к клятве команданте, чего он, разумеется, не мог допустить. Именно поэтому он и его люди не умчались от нас сразу, как только мы разгромили Вседержителей на Змеином карнизе. Именно поэтому дон Балтазар пожелал сопровождать «Гольфстрим» до места нашей встречи с танкером. И все эти дни Кавалькада неотступно следовала за нами, держась неподалеку от бронеката.

Наша встреча с водовозом состоялась спустя две недели после стычки с пришельцами. За это время мы отмахали без малого четыре тысячи километров и достигли северного края плато Мадагаскар. В течение этого путешествия мы не сводили глаз с горизонта, ожидая появления в небе летучего корабля. Или хуже – целой флотилии таковых. Однако ответной реакции Вседержителей на нашу дерзкую выходку не последовало. И весь наш путь до Мадагаскара оказался в итоге обычной рутиной, напоминавшей один долгий, скучный день, который никак не заканчивался.

…Как бы ни хотелось дону Балтазару захоронить павших и избавить от мук тяжелораненых compañeros (легких ранений вакт и пушки пришельцев на своих жертвах не оставляли), он был вынужден сделать лишь последнее. Да и то в большой спешке. А пока вернувшийся в седло команданте и его выжившие бойцы объезжали поле отгремевшего побоища, мы обшарили сбитую «галошу» и забрали оттуда помимо боеприпасов еще несколько трофеев. И, разумеется, подобрали третье сверхзвуковое орудие, которое бросил убегающий пилот. А затем, не дожидаясь кабальеро, врубили полный ход и понеслись на юг, подальше от этого проклятого места.

Уменьшившийся почти вдвое – и ставший еще более жалким – отряд кабальеро настиг нас на закате того же дня. На сей раз бывшие враги приблизились к нам без опаски. После краткого совещания мы и Кавалькада решили двигаться дальше без остановок всю ночь и весь следующий день. И более-менее успокоились лишь тогда, когда громада Столпа наконец-то пропала из виду.

Еще двое суток ушло на то, чтобы обогнуть восточную оконечность Африканского плато – мыс Хафун. В эти дни нам пришлось круто поменять направление и двигаться на северо-восток. Но когда континентальный выступ остался позади и мы наконец-то выбрались на бескрайние просторы Индианы, «Гольфстрим» вновь взял прежний курс на экватор. И, самое главное – мог теперь объезжать все встречные Столпы за сотни километров! В Индиане, так же как в большой Атлантике, было где разгуляться, даже несмотря на то, что мы так мало знали об этих диких землях.

Теперь, когда между нами и Кавалькадой царило перемирие, а Вседержители не спешили бросаться за нами в погоню, все мы могли вздохнуть с облегчением. Хотя бы на какое-то время. Особенно радовались механики, каждый из которых в минувшие дни вкалывал чуть ли не за троих. Но, вместо того чтобы перераспределить вахты и посвятить свободное время отдыху, Гуго и Дарио нашли себе новую работу. Я опасался, как бы они не слегли от переутомления, однако мешать им не собирался. Потому что их новое занятие было не только увлекательным, но и полезным для всех нас, включая кабальеро.

Де Бодье и Тамбурини занимались трофеями, добытыми нами в битве на Змеином карнизе. Разложив их на палубе, механики с присущей им обоим дотошностью подолгу изучали каждый артефакт. Несмотря на то что эти штуковины были неразборными, наши герои молотка и зубила все-таки вскрыли некоторые из них, соблюдая, разумеется, осторожность. Документируя ход научных работ, Дарио исписал уйму бумаги и истер о нее три карандаша. Благо я держал в рубке достаточный запас и того и другого, но к исходу второй недели стал все же побаиваться, что наши не на шутку разошедшиеся исследователи оставят меня без письменных принадлежностей.

Лишь одну вещь я наотрез запретил им взламывать – сверхзвуковую пушку. По вполне очевидной причине: они не сумели восстановить ни один разобранный трофей, а таких орудий у нас насчитывалось всего три. И каждое из них перед лицом нависшей над нами угрозы стоило всего нашего бортового вооружения. Я понимал, что, не позволяя механикам заглянуть внутрь пушки, совершаю преступление перед наукой и человечеством. Но гораздо лучше я понимал другое: с тремя орудиями у нас есть больше шансов, что добытые Дарио и Гуго знания доберутся до этого самого человечества, нежели мы будем защищать их с помощью всего двух пушек.

С результатами своих изысканий механики знакомили нас обычно за ужином. Но поскольку и рассказчики, и слушатели были при этом изрядно вымотанными, первые не могли толком донести до вторых суть своих эпохальных открытий. Итоговая – и более полезная для всех – беседа на эту тему состоялась уже на борту «Геолога Ларина» спустя сутки после того, как мы сообщили его экипажу скорбные вести. К этому времени Тойво Вирен и его команда немного свыклись со своей участью и были готовы обсуждать не только крах ордена, но и наше вероятное будущее. Как ближайшее, так и отдаленное.

Танкеры – самые медлительные и непроходимые, но и самые комфортные из всех существующих в мире бронекатов. Поскольку каждый из них являет собой фактически сцепленные в единый блок цистерны на колесах, прочие части водовозов – лишь крупногабаритные навески и надстройки к этим цистернам. Моторный и грузовой отсеки находятся в кормовой части танкера. На внешней стороне его гигантских бортов крепятся ярусами трапы, мостики и орудийные площадки. А поверх водоналивных емкостей сооружена основная двухпалубная надстройка. На нижнем ее уровне расположена шкиперская рубка, инструментальный отсек и помпы. А на верхнем, тоже крытом, – все остальное: камбуз, жилой отсек команды, каюта шкипера и кают-компания. Последняя располагалась аккурат над рубкой, и свободные от вахты члены команды резались в карты, одновременно наблюдая то же самое, что видел со своего поста шкипер.

Поскольку экватор располагался всего в тысяче километров севернее, солнце в этих краях палило нещадно. И мы предпочли обсуждать нашу дальнейшую судьбу в комфорте, потягивая кактусидр в кают-компании «Геолога Ларина», под навесом из не нагревающейся в солнечных лучах иностали. На совещании изъявили желание присутствовать все до единого члены обеих команд. Это означало, что нам пришлось оставить «Гольфстрим» под присмотром одного лишь Физза. Он был отважным зверем, но вряд ли сумел бы дать отпор кабальеро, если те вдруг решат нарушить перемирие и захватить истребитель в наше отсутствие. Я, конечно, по-прежнему доверял команданте, но рисковать, искушая гвардейцев вырвать у нас из рук главный козырь, тоже был не вправе.

Выход из этой деликатной ситуации отыскался сам собой. Дон Риего-и-Ордас понимал, что мы будем совещаться довольно долго и что при этом будем все время коситься с подозрением на Кавалькаду. Поэтому он и предложил составить нам компанию и отправиться с нами на танкер в качестве добровольного заложника. С его стороны это был жест не только благородный, но и опасный, ведь неизвестно, как табуиты, оплакивающие гибель ордена, отреагируют на визит такого гостя.

– Сегодня я целиком вверяю свою жизнь вам, шкипер Проныра, – ответил команданте, когда я предупредил его о возможных последствиях этого смелого шага. – Вы сдержали свое обещание, и я намерен сдержать свое. И раз уж вы на меня рассчитываете, значит, сделаете все, чтобы мы оба благополучно добрались до южных краев, разве не так?

Разумеется, хитрый дон Балтазар напросился с нами не только затем, чтобы отвести ненужные подозрения от compañeros. Ему также хотелось быть в курсе того, о чем мы намерены совещаться и какие решения примем. Еще команданте собирался не дать мне забыть, что бурдюки Кавалькады почти пусты и что было бы неплохо наполнить их перед тем, как мы отправимся дальше, на юг, выпрашивать милость у Владычицы Льдов.

Дон Риего-и-Ордас мне льстил. Он и сам прекрасно видел, что не я, а Сандаварг – единственный среди нас, кто способен предотвратить линчевание команданте, если табуиты на это решатся. Северянин также намеревался присутствовать на совещании, и он уж точно не даст главного кабальеро в обиду. И потому, что тот был нам еще нужен, и потому, что Убби сохранил ему жизнь не для того, чтобы дона Балтазара бесславно растерзали прямо на глазах у северянина.

Впрочем, все прошло не так плохо, как могло бы. Не знаю, была ли в этом целиком заслуга Убби, или же Тойво чтил дипломатический этикет превыше собственных чувств, однако дальше проклятий в адрес дона Балтазара дело не зашло. Несколько раз, правда, раздавались призывы вздернуть его на марсовой мачте. Но они стихали сразу, как только на крикуна устремлялся недовольный взор северянина. К чести команданте, он снес все оскорбления, стиснув зубы и не удостаивая обидчиков ответом. И все же порой правая рука кабальеро невольно тянулась туда, где следовало находиться рукояти его шпаги. Той шпаги, которую ему поднесли обрадованные его освобождением гвардейцы и которую дон благоразумно предпочел не брать с собой, когда вызвался сопровождать нас на переговоры.

Как я уже упоминал, в первый день конструктивная беседа не получилась. Конечно, суровые монахи-воины не причитали в голос, не рвали на себе волосы и не заламывали рук, но все равно отреагировали на наш рассказ довольно бурно. И когда мы, ответив на все расспросы, удалились уже затемно на «Гольфстрим», а дон Балтазар – в бивуак Кавалькады, с танкера еще долго раздавались крики и брань, стихшие лишь к рассвету.

Назавтра, когда монашеская братия немного примирилась со своей утратой и угомонилась, мы отправились к Вирену, прихватив наши последние трофеи. Вчера мы говорили о нашем бегстве на юг лишь в общих чертах, поскольку убитым горем монахам было не до нас. Сегодня мы рассчитывали остановиться на этом подробнее. И заодно ознакомить табуитов с исследованиями наших умников, так как это касалось и нашей дальнейшей судьбы, и судьбы табуитов «Геолога Ларина». Они были обычными водовозами и мало знали о проводившейся в храме Чистого Пламени работе. Но сейчас, когда сын гранд-селадора Тамбурини вез на «Гольфстриме» единственную спасенную из храма ценность, а мы ему помогали, Тойво со товарищи не мог остаться в стороне и не поддержать нас. А раз так, значит, им следовало знать все то, что знаем мы.

– Все наши теории о природе пришельцев устарели сразу, как только господин Сандаварг вскрыл скафандр Вседержителя, – заговорил Дарио после того, как ему дали слово. Он был самым младшим среди присутствующих и немного тушевался. Да и то лишь поначалу, пока не осознал, что здесь, кроме него, лишь де Бодье мог похвастаться столь же высокой образованностью. – До нынешнего дня мы предполагали, что Вседержители – человекообразная раса, чей эволюционный путь основан на использовании уникального металлического сплава и загадочной субстанции, какую мы назвали «черной грязью». «Грязь» способна разлагать на атомы иносталь, выделяя при этом огромное количество энергии. За счет ее и работают все технологии пришельцев – от Столпов до ДБВ и, не исключено, сверхзвуковых пушек. Однако едва мы выяснили, что тела Вседержителей тоже состоят из «черной грязи», это вмиг перевернуло наше представление о них.

– Причем эта «грязь» обладает совершенно противоположными свойствами, чем та, которая нам уже была известна, – добавил Сенатор. – Она не вступает в реакцию с иносталью, зато быстро засыхает при попадании в нее органических соединений или воздуха. Вот, полюбуйтесь!

Гуго выдвинул на середину стола чашу, где лежали затвердевшие обломки вещества, вытекшего из доспехов Вседержителей. На ощупь оно напоминало черствую хлебную пасту, но по крепости намного превосходило ее. Чтобы собрать с палубы образцы, нашим исследователям пришлось раскалывать их молотками. А «грязь», оставшуюся внутри разгерметизированных скафандров, мы вообще не трогали. Разобрать их в полевых условиях не удалось – возможно, как раз из-за этой засохшей внутри субстанции. Намаявшись и не добившись результата, де Бодье и Тамбурини зарисовали скафандры в свои блокноты, а затем выкинули эти опасные улики за борт и переключились на другие трофеи – более компактные и менее ударопрочные.

– А почему вы решили, что воевали именно с пришельцами, а не с созданными ими искусственными существами? – поинтересовался Тойво, вертя в пальцах окаменелый кусок «плоти» Вседержителя.

– Потому что искусственным помощникам пришельцев – тем же вактам – воздух и органика не страшны, – пояснил Дарио. – А эти существа, прежде чем сходить на землю, проводят тщательную стерилизацию нужного им участка местности. Зачем создавать роботов, эксплуатация которых будет сопряжена с дополнительными трудностями? Тем более когда у хозяев Столпов уже имеются более неприхотливые, сильные и подвижные вакты.

– Резонное замечание. – Альт-селадор Вирен не нашелся, что на это возразить. – Однако что же получается: если вот это – останки Вседержителя, то чьи тогда останки собраны в контейнере на «Гольфстриме»?

– Возможно, это останки злейшего внутривидового врага пришельцев, – ответил де Бодье. – Существа, которое может контактировать с воздухом и органикой, но самоуничтожается при малейшем соприкосновении с основой основ мира Вседержителей – иносталью. Впрочем, возможно и то, что это вовсе не останки, а живое существо, которое только и ждет случая вырваться на свободу и вцепиться в глотку своему собрату по разуму.

Предположение нашего механика вызвало среди табуитов оживление. Не успели они свыкнуться с мыслью, что на самом деле тела хозяев Столпов вовсе не тела, а черт-те что, как вдруг выясняется, что пришельцы бывают еще и двух видов! И что они, ничем не отличаясь внешне, являют собой полные противоположности на химическом уровне!

– Да, это многое бы объяснило, – подключилась к разговору Малабонита. – Вспомните, откуда взялась на Земле наша «черная грязь». Ее доставили с Марса незадолго до года Всемирного Затмения. А на Марсе контейнеры были найдены в тех местах, где, по всем приметам, также давным-давно стояли Столпы. Но потом они исчезли, не оставив после себя ничего, кроме этих емкостей. С точки зрения Вседержителей однажды земляне обнаружили то, что никак не должны были обнаружить, и переправили свою находку туда, куда ее ни в коем случае не следовало переправлять. Сами того не подозревая, мы нарушили планы пришельцев еще до их вторжения на Землю. И когда однажды их шпион-вакт случайно обнаружил, какими артефактами мы располагаем, хозяева Столпов всполошились. Еще бы, ведь мы можем выпустить из клетки их враждебного брата по разуму, которого они на веки вечные похоронили в недрах безжизненной планеты.

– И все же я не стал бы утверждать, что в нашем контейнере находится живое существо, – возразил Тамбурини. – Будем пока считать это останками гипотетических врагов Вседержителей. Что-то вроде компоста или солода, за счет переработки которого их цивилизация получает энергию для своего существования и развития.

– Насколько я понял из ваших слов, – неожиданно подал голос помалкивавший до сей поры дон Балтазар, – вакт засек ваш груз еще в западных предгорьях Хребта. Затем спустя полтора месяца стая вактов выследила этот «солод» в Аркис-Грандбоуле. А по прошествии еще полутора месяцев Вседержители опять натыкаются на ваш контейнер, и то как-то странно: сначала расстреливают непричастный к вашей истории бронекат, потом ставят сеть, но опять ошибаются и убивают моих compañeros… Такое впечатление, будто у хозяев Столпов плоховато со зрением, если они все время упускают вас или нападают не на тех людей.

Вирен и его соратники зароптали, давая понять, что протестуют против участия в нашем совете заложника, пусть и добровольного. Но Дарио, чья ненависть к команданте за время нашего перемирия заметно поутихла, соглашался отвечать на любые вопросы, независимо от того, кто их задал. В этом плане Тамбурини и де Бодье были схожи. И тот и другой забывали обо всем, даже о своих злейших врагах, когда погружались с головой в решение какой-нибудь научно-технической загадки.

– Сеньор Риего-и-Ордас не участвовал в нашем разговоре на строймастере «Зигфрид», – напомнил Дарио. – Поэтому он не слышал о теории табуитов, которая объясняет, почему Вседержители такие плохие сыщики. Сейчас я вам ее вкратце растолкую на наглядном примере. Я знаю о том, как выглядели древние моря и океаны лишь по картинкам и видеозаписям, что видел в храме Чистого Пламени, но многие из вас бывали на берегах антарктических озер. И вам гораздо проще, чем мне, представить, как выглядела Земля, на две трети покрытая водой. Корабли наших предков избороздили ее поверхность вдоль и поперек, однако как много знал человек о жизни на океанском дне? А особенно на дне, скрытом под многокилометровой толщей воды? Тогда мы считали себя хозяевами планеты, но ее подводный мир оставался для нас загадкой даже при наличии продвинутой исследовательской техники. Загадкой, чье изучение было связано со смертельным риском. Судите сами: отсутствие воздуха, гигантское давление, коварный рельеф дна; мрак, который не могли развеять даже мощные источники света; кровь, закипающая при слишком быстром всплытии с глубины; замедленное, требующее немалых усилий передвижение и многое, многое другое.

– Догадываюсь, куда ты клонишь, – кивнул дон Балтазар. – Океаны исчезли, и теперь мы, люди, стали обитателями дна, а Вседержители заняли наше место. Но если нам жить в этом мире мешала вода, то что же мешает им? Неужели воздух?

– Да, верно: земная атмосфера, – подтвердил Дарио. – Вот почему пришельцы живут на вершинах Столпов, в безвоздушном пространстве. Вот почему они так редко спускаются оттуда. А если спускаются, то облачаются в скафандры и принимают такую форму тела, какую имеют живущие на поверхности Земли высшие существа. Человеческое тело не обладает такой потрясающей изменчивостью. Но ведь и люди, погружаясь под воду, подражали высшим существам океана – китам и дельфинам: надевали ласты, обтекаемые гидрокостюмы и использовали дыхательные аппараты с запасом кислорода. Что, впрочем, лишь частично облегчало человеку пребывание в инородной среде, не избавляя целиком от трудностей и риска. Похожие проблемы испытывают и Вседержители, когда ныряют со своих островов-Столпов в океан земной атмосферы – такой же опасный и густой для них, как для нас – гигантская толща воды. А теперь скажите, легко ли было человеку отыскать на дне океана движущийся предмет величиной с наш контейнер? А отыскав, уследить за ним и перехватить его? Даже при помощи техники – это весьма трудная задача. Поэтому немудрено, что пришельцы действуют, на наш взгляд, недостаточно организованно и активно. Но все может резко осложниться, если они возьмутся за эту работу всерьез. А такое после недавней гибели их отряда не исключено. Одно дело – потерять несколько исследовательских роботов-вактов, и совсем другое – самих исследователей вместе с их летающей машиной.

– Что значит «всерьез»? – насупился Убби. – Не хочешь ли ты сказать, что набег вактов на Аркис-Грандбоул и наша последняя схватка со Вседержителями были легкой забавой?

– Наш юный друг имел в виду, что, если на нас начнет охоту целая воздушная флотилия и орда вактов, ускользнуть от них будет значительно тяжелее, – вступился за ученика Сенатор. – Единственная загвоздка, по какой это еще не сделано: корабли пришельцев рассеяны по всей Земле. И на каждом Столпе, согласно наблюдениям табуитов, собирается не так уж много летучих машин. Только над Полярными Столпами, по слухам, их можно насчитать ежедневно десяток или полтора. А чтобы заметить даже один такой корабль над обычными башнями, порой приходится ждать по нескольку дней кряду. Разгромив Вседержителей на Змеином карнизе, мы, возможно, уничтожили все их боеспособные силы в радиусе полутысячи километров. Это, конечно, предположение, но есть лишь два объяснения, почему к врагу не прибыла подмога. О первом я только что упомянул, а второе: охотники слишком глубоко нырнули, потеряли связь с базой, и та забеспокоилась о них лишь после того, как срок их пребывания на поверхности планеты истек. В любом случае, тогда Вседержители еще не вели на нас массовую облаву. Но то ли еще будет, когда они ее начнут.

– В том, что они умеют плести крепкие сети, мы уже убедились, – добавил я. – Неясно только, как вообще «черная грязь» может быть настолько разумной, что превосходит в этом плане человека.

– Нам остается лишь гадать, в каких природных условиях началась эволюция Вседержителей, – ответил Дарио, успев поразмыслить на пару с Гуго и над этим вопросом. – Вероятно, их жизнь зародилась не на поверхности планеты, а в космическом пространстве. Например, в гигантском астероидном поле, где нет воздуха и высокой гравитации, но полным-полно железа. Какое-нибудь горнило – например, близкая вспышка Сверхновой, – «спаяло» между собой атомы в удачном устойчивом порядке. Ну а расплавленный радиоактивный металл стал для способной к эволюции новорожденной материи той питательной средой, какой стала для земной жизни вода… Впрочем, это лишь один из множества вариантов того, как мог происходить симбиоз металла и примитивной «протогрязи». Эволюция – масштабное усложнение и организация материи на всех уровнях; процесс, на который влияют миллиарды внешних факторов и их сочетаний. Удачные продукты, что получаются в ходе этого процесса, остаются и продолжают развитие. Неудачные – погибают и навсегда исчезают с исторической арены. Эволюция земной материи привела в итоге к появлению «человека разумного». Люди испокон веков гордились своей исключительностью и богоизбранностью, понятия не имея, что в космическом масштабе их эволюционная ветка может оказаться очень даже короткой и тупиковой. И что во Вселенной могут существовать более высокоорганизованные формы материи, способные пережить космические катаклизмы, которые полностью уничтожат земную жизнь, даже если произойдут вдали от Солнечной системы…

– То есть, по-твоему, космическая тварь, которая может выжить без воздуха и без солнца, будет завсегда сильнее и умнее человека? – переспросил Убби. Не желая показаться дремучим перед табуитами, он не стал по привычке огрызаться на Тамбурини, дабы тот не умничал.

– Сравнивать высшую нервную деятельность человека и Вседержителя некорректно, – возразил Дарио. – Слишком разная у нас природа, и, следовательно, биохимические процессы тоже протекают по-разному. Какими категориями мыслят пришельцы, нам никогда не понять. Как любые разумные существа, они способны перенимать полезные повадки, а в нашем случае также свойства других существ. Мы видим это на примере копирования ими формы наших тел и придания вактам практичного звериного облика. Мы в свою очередь научились пользоваться иносталью и ДБВ. Правда, мы не копируем технологии завоевателей, а видоизменяем те, какими сами пользовались тысячи лет до этого. Превратиться же во Вседержителя нам подавно не дано. Так что, если судить трезво, то да, господин Сандаварг: высокоорганизованная материя по имени «черная грязь» во много раз более жизнестойкая, нежели высокоорганизованная, но жизнестойкая лишь в границах своего мирка материя по имени человек.

– Псу под хвост твою материю, процессы, формы, копирование!.. Ты бы, ученая башка, лучше поскорее придумал, что нам делать с той «черной грязью», которую мы вывезли из храма Чистого Пламени. Не век же нам ее на развалюхе Проныры от Вседержителей прятать, – раздосадованно пророкотал вконец сбитый с толку Убби. После чего встал с кресла, подошел к окну и задумчиво уставился на далекие склоны плато Мадагаскар.

– У меня есть на этот счет предложение, – пробормотал Тамбурини. Судя по его робкому тону, он сомневался в том, что его идея получит одобрение. – Ни «Гольфстриму», ни тем более «Геологу Ларину» незачем ехать дальше, пока сеньор Риего-и-Ордас не сдержит свою клятву. Это значит, что одному из нас придется отправиться с Кавалькадой на юг, чтобы взять у Владычицы Льдов документ о нашем помиловании и привезти его обратно…

– Прошу прощения, – вновь подал голос команданте, – но я поклялся похлопотать перед Владычицей лишь за экипаж и бронекат шкипера Проныры. В нашем с ним договоре не шла речь ни о каком танкере и его команде.

Тойво и монахов заявление дона, разумеется, не обрадовало, и они опять возмущенно загалдели. Но щепетильный в соблюдении всяческих клятв и воинской чести Убби опять не дал в обиду своего бывшего пленника.

– Дон Балтазар говорит справедливо, – подтвердил северянин, отвернувшись от окна. – При ином раскладе мы обсудили бы с ним и ваше помилование, братья. Но в ту минуту всем нам пришлось принимать быстрые решения. А в спешке, сами знаете, нельзя всего предусмотреть, и чем-то всегда приходится жертвовать. Ваши упреки нам понятны, и, загрызи меня пес, мы с ними согласны. Однако слово было сказано, и назад его не воротишь. Очень сожалею.

– В этой войне с обеих сторон погибло слишком много народу, чтобы мы продолжали убивать друг друга даже здесь, на другом краю света, – благодарно кивнув заступнику, продолжил за ним команданте. – Гнев сеньора Вирена и его желание меня вздернуть заслужены мною честно, и я не намерен затаивать на вас зла, сеньоры. Все табуиты, с какими Кавалькада сошлась на поле брани, мертвы. Практически все мои compañeros – тоже. Война окончилась разгромом для нас и для вас. И у меня нет желания вновь обнажать шпагу, чтобы сводить счеты с разбежавшимися по миру остатками врагов, которые сегодня нам не угрожают. Я не намерен просить за вас перед Владычицей, но и выдавать вас не стану. И потому в разговоре с ней умолчу о том, что встретил «Геолога Ларина», а также накажу своим людям, чтобы и они помалкивали. Я не протяну вам руку помощи, но дам время на то, чтобы определиться с будущим: или вы бежите вглубь Индианы, или сдадитесь и присягнете на верность нашему флагу. Последнее, на мой взгляд, будет гораздо разумнее. Ваша опытная команда может принести Югу немало пользы, работая на атлантических гидромагистралях. В общем, решайте сами, как жить дальше, а Кавалькада умывает руки.

Редко кому из врагов дона Риего-и-Ордаса доводилось получать от него такие щедрые уступки. Но табуиты все равно не удостоили его благодарности. Однако идея перейти под знамена королевы Юга возмутила не всех монахов. Больше половины из них, включая Тойво, отреагировали на это предложение негодованием. Зато остальные, нахмурившись, прикусили языки и стали переглядываться. И, судя по этим недвусмысленным взглядам, прагматичная часть танкерной команды не собиралась отмалчиваться долго. Надо полагать, сегодня у табуитов назревала очередная бессонная, крикливая ночка. И я затруднялся предсказать ее итог. За эти дни я недостаточно хорошо узнал шкипера Вирена, чтобы понять, способен ли он поступиться принципами, если его преданность уже не существующему ордену утратила всякий смысл.

За шумом и гамом все позабыли о Дарио. А он продолжал топтаться возле трофеев, не осмеливаясь призвать табуитов к порядку и договорить то, о чем хотел сказать.

– Так какие же у тебя планы насчет ящика с «грязью»? – осведомился я у парня, сделав это нарочито громко, дабы привлечь внимание остальных. Помогло. Голоса быстро стихли, и вскоре вся кают-компания вновь с интересом взирала на Тамбурини.

– Я хочу отправиться с доном Балтазаром ко Владычице Льдов, чтобы уговорить ее помочь мне доставить контейнер к южному Полярному Столпу по разведанным южанами маршрутам! – выпалил Дарио и оглядел присутствующих лихорадочно заблестевшими глазами.

Я удивленно вскинул брови и вытаращился на него так, словно он признался, что умеет воскрешать мертвецов. Малабонита присвистнула и, резко откинувшись на спинку стула, едва не свалилась с него. Де Бодье всплеснул руками и пробормотал по-французски что-то неразборчивое. Убби грохнул ладонью по столу и воскликнул: «Да ты шутишь?!» Команданте хмыкнул и криво ухмыльнулся. Лицо Тойво вытянулось, застыло и осталось таким на целых полминуты. Кто-то из табуитов издал нервный смешок, кто-то выругался под нос, а кто-то даже привстал из-за стола… Не было видно лишь радостных лиц и не слышалось возгласов одобрения. Слишком уж невероятные слова слетели с уст Тамбурини. Настолько невероятные, что вряд ли среди нас нашелся человек, который не подумал сейчас, что он ослышался.

– И с чего ты решил, юноша, что Владычица согласится оказать тебе поддержку? – Дон Балтазар первым вышел из охватившего кают-компанию замешательства.

– Потому что при этом она абсолютно ничего не теряет. И вдобавок прославит свое имя так, как это еще никому не удавалось за всю историю человечества.

– Каким же образом, если не секрет? – продолжал допытываться команданте.

– Если наши догадки верны, – признался Дарио, – «черная грязь» распылит Столп на атомы. Уничтожив один из двух ключевых элементов этой системы преобразования Земли, мы остановим ее затянувшееся на столетия умирание. Прочие Столпы или тоже будут уничтожены, или просто прекратят расти и высасывать из планеты жизненные соки. После чего, вполне вероятно, пришельцы откажутся от своих планов и уберутся восвояси, а Земля снова станет такой, какой она была до года Всемирного Затмения. Но последнее произойдет не в одночасье. В лучшем случае лет через двести, хотя, скорее всего, позже. И большую часть этого времени королева Юга и ее потомки продолжат снабжать Атлантику водой, ведь другие ее источники откроются на Земле не скоро. Возможно, как раз тогда, когда выйдут из строя ДБВ последних ваших танкеров. Но и в этом случае потомки спасительницы мира ничего не потеряют. К тому сроку они возведут ее в культ и, создав новую веру, будут сами почитаться как боги. Главное, хорошенько поработать над этим, заранее удобрить почву и, как говорят артисты, разогреть публику. Я отлично знаком с историей и могу просветить Владычицу, рассказав, как зарождались мировые религии, которые позволяли затем своим адептам жить безбедно не одно тысячелетие.

– И что ты намерен получить от Владычицы взамен? – Непонятно, что именно выражал взор дона: снисходительность или все-таки насмешку.

– Кроме того, что она даст мне шанс выполнить последний наказ отца, – ничего, – потупившись, ответил сын погибшего гранд-селадора. – Я буду сопровождать нашу бомбу до Полярного Столпа и сам взорву ее, когда пробьет урочный час. У меня даже есть план, как прорваться через стаи вактов, которые, по слухам, стерегут ключевую башню, и с какой стороны будет выгоднее нанести по ней удар… Что скажете, дон Балтазар? Вы ведь хорошо знаете королеву Юга. Согласится ли она на такое?

Табуиты помалкивали, но на их мрачнеющих лицах было написано все, что они об этом думают. И если бы Дарио не заикнулся о самопожертвовании во имя орденских идеалов, боюсь, Тойво и прочие не желающие договариваться с Югом водовозы устроили бы молодому собрату-соглашателю головомойку.

– Владычица Льдов терпеть не может всяких пророков, безумцев и прочих одержимых, – без обиняков заявил команданте в ответ на предложение Дарио. – А особенно тех, какие предрекают ей всяческие блага, надеясь получить взамен подачку или милость. Но ты – прежде всего сын главы ордена табуитов, да к тому же образован и действительно веришь в то, о чем толкуешь… Первое дает тебе шанс на встречу с Владычицей, второе гарантирует, что она тебя выслушает. А вот понравится ли ей третье – как знать, как знать?.. Но раз уж ты напрашиваешься к ней в послы от шкипера Проныры, мой тебе совет: не лезь к Владычице со своими идеями до тех пор, пока я не решу вопрос о вашем помиловании. Потому что в противном случае это может здорово осложнить все дело.

– Простите, дон Балтазар, но я не назначал этого парня своим послом! – запротестовал я. – И вообще не поддерживаю его самоубийственную затею. С вами на юг отправлюсь я, потому что больше некому. Это по моей вине мы разругались с Владычицей, связавшись с Томасом Макферсоном и его контейнерами, а значит, мне и подписывать с ней мировое соглашение. Моя жена Долорес еще слишком молода для дипломатической работы и невоздержанна на язык. Мсье де Бодье уже не в том возрасте, чтобы вынести долгую конную скачку. У юного господина Тамбурини, сами видите, что на уме. Ну а господина Сандаварга, при всем к нему уважении, я послал бы к южанам лишь в том случае, если бы хотел объявить вам войну, но никак не в роли миротворца.

На сей раз волну негодования подняла наша команда, дружно осудившая мое единоличное решение. Меньше всего, как ни странно, возмущался Убби. Он сквернословил лишь для проформы, чтобы поддержать компанию, но высказанное мной о нем мнение не оспаривал. Да и как он мог его оспорить? Сам же недавно признавался, что, будь у него в роду хотя бы один миротворец, кровь Сандаваргов давно бы скисла и превратилась в собачью мочу.

Больше всех – опять же как ни странно, – был недоволен Сенатор. Вот его я категорически отказывался понимать! Гуго тараторил без умолку и, размахивая руками, доказывал мне, что на самом деле его здоровье еще о-го-го; что в седле он научился ездить раньше, чем ходить, и за пять минут вспомнит все навыки; что из всех присутствующих он – второй после дона Балтазара, кто знает, как именно надо разговаривать с Владычицей; что я обязан дать де Бодье шанс отблагодарить меня за его спасение из лап церковников Великой Чаши; что… Дальше он, сам того не заметив, перешел на французский, который я не понимал.

Оскорбленная Малабонита тоже бранилась, но не старалась перекричать Гуго. Следовало думать, что свои главные претензии она выскажет позже – когда мы вернемся на «Гольфстрим». Зато Дарио стал доказывать мне мою неправоту не сходя с места. И вроде бы говорил по существу, но куда ему было тягаться с болтуном Сенатором. Проку от этого балагана было не больше, чем от птичьего галдежа. Поняв, что сам собой он уляжется не скоро, я решил его прекратить, пока окончательно не оглох:

– Хватит! Не о чем тут больше спорить! Решение принято, и завтра я с Кавалькадой отправляюсь на юг! И вообще не пойму, к чему весь этот шум! Разве вы, оставшись рядом с контейнером, рискуете меньше? Как раз наоборот! От гнева Владычицы меня защитит дон Балтазар. А кто защитит вас от Вседержителей, если они опять выследят «Гольфстрим» и пожалуют сюда целой воздушной флотилией?

Товарищи примолкли, поскольку на это им возразить было нечего. Но не успел я облегченно вздохнуть и порадоваться наступившей тишине, как Тамбурини вновь заговорил:

– И все-таки я настаиваю на том, шкипер Проныра, чтобы вы взяли меня с собой! Табуиты проиграли войну с Югом, но, объединив силы, мы еще можем попытаться выиграть войну со Вседержителями! Как сын главы нашего капитула, я поклялся завершить дело отца и готов пойти ради этого на любые компромиссы. Эта война была величайшей ошибкой, допущенной обеими сторонами, не пожелавшими между собой договориться! Ошибкой, которая практически уничтожила весь наш многовековой труд! Однако еще не поздно довести его до конца. Разведчики Владычицы не раз добирались до южного Полярного Столпа, и только им ведомы тропы, по каким проще всего доставить туда наш груз. Искать же обходные пути мы можем не один год, ну а сколько сил на это уйдет, прикиньте сами. Да и зачем вам и вашему экипажу нужна эта морока, когда у вас на руках будет официальная амнистия? Вот я и прошу: дайте мне возможность встретиться с Владычицей! И если мы с ней договоримся, я перегружу контейнер с «Гольфстрима» на ее транспорт и навсегда избавлю вас от проклятья, которое сломало вам жизни. Умоляю, шкипер Проныра и сеньор Балтазар: помогите мне! Тем более что для вас это не так уж сложно.

Я собрался было повторно сказать ему категорическое «нет» – более сумасшедшей идеи, чем эта, придумать было нельзя. Но тут совершенно неожиданно у нашего «безумного умника» тоже объявился свой заступник.

– А ведь этот парень кое в чем прав, – опередил меня с ответом команданте. – Вседержители не первую сотню лет пытаются ускорить таяние антарктических льдов и каких только гадостей не устраивают на нашей земле. Из-за их вмешательства пересыхают огромные водоемы и меняют русла реки. Иногда это серьезно портит жизнь нашим инженерам: заставляет переносить насосные станции, спешно сооружать дополнительные дамбы и заново прокладывать гидромагистрали. Мы так и не научились предсказывать и предотвращать эти напасти. Однако ваши теории насчет природы Вседержителей, возможно, смогут нам помочь. И если вы поделитесь с Владычицей своими знаниями или даже трофеями, она это оценит. Вот только не думаю, что шкипер Проныра расскажет об этом лучше человека, который непосредственно занимался исследованиями. Вдобавок это тоже могло бы теоретически ускорить решение вопроса о вашем помиловании.

– Раз вы в этом убеждены, – воспрянул духом Тамбурини, – я готов посвятить королеву Юга во все подробности нашего открытия! Но если шкипер Проныра и теперь не изменит своего мнения, то я… даже не знаю, что и сказать.

– Вы просто не оставляете мне выбора. Так и быть, уговорили, – сдался наконец я. Эти двое все-таки меня переиграли. При такой постановке вопроса дальнейшие мои протесты выставили бы меня уже не поборником справедливости, а эгоистичным упрямцем, в упор не замечающим открывшиеся нам новые выгодные возможности.

– Вот ведь песья задница! Половина команды разбежалась, а остались, как нарочно, лишь те, с кем и поболтать толком нельзя! – посетовал Убби. Ему приглашение в гости к Владычице светило еще меньше, чем Физзу, о чем оба они в общем-то и не сожалели. – Толстяк все время задирает нос и умничает! Женщина шкипера сразу язвит, стоит лишь мне при ней рот открыть! Хорошо хоть господин Физз никуда не уходит, а то я бы тут совсем от тоски подох… Ладно, раз с этим делом разобрались, о чем еще сегодня поболтаем?..


Глава 8

Еще совсем недавно я не мог поверить в то, что иду в бой против Кавалькады, причем наяву, а не в кошмарном сне. Однако не прошло и месяца, как все опять переменилось самым неожиданным образом. И вот теперь мы с Дарио скакали по хамаде вместе с доном Риего-и-Ордасом и двадцатью семью его гвардейцами. Скакали и в глубине души не переставали удивляться, почему они до сих пор не подняли нас на пики в отместку за compañeros, в гибели которых мы были виновны.

Вряд ли, конечно, мы заслужили себе полное прощение после того, как заступились за кабальеро перед Вседержителями. Лишь команданте выразил нам за это благодарность. Сами же спасенные хоть и не проявляли к нам враждебности, тем не менее посматривали на нас, словно тюремщики на покладистых арестантов – беззлобно, но с настороженностью, – и предпочитали нас сторониться.

Впрочем, неприязнь попутчиков волновала меня сегодня в последнюю очередь. Так же, как мысли о грядущем, пускай они зудели в моей голове без умолку. Но что был их зуд в сравнении с тяготами, какие доставляла мне, перевозчику, скачка верхом на рапидо! И не просто скачка, а скачка длиною более пяти тысяч километров!

Хорошо, что гвардейцы, экономя воду, не гнали коней во весь опор, а иначе я не пережил бы и первый день нашего путешествия. Любой перевозчик со стажем обладает хорошей выносливостью, и я не исключение. Но когда ты не вращаешь штурвал, стоя день напролет на раскачивающемся мостике, а несешься вперед, опираясь на стремена и сжимая поводья самой быстрой в мире лошади, здесь требуется выносливость иного толка. И в придачу к ней – покрытая жесткими мозолями, привычная к седлу задница. Но если с выдержкой у меня все худо-бедно в порядке, то со вторым непременным атрибутом наездника, увы, не подфартило. Пришлось обзаводиться мозолями уже по ходу дела, и было это ненамного приятнее порки широким сыромятным ремнем.

Болезненно морщась при каждом касании натертой задницой седла, я с завистью посматривал на Тамбурини. Он чувствовал себя не в пример лучше и вообще уверенно ездил верхом – результат выучки, которую проходили все послушники ордена, прежде чем их принимали в ряды табуитов. Наверное, дон Балтазар и кабальеро посмеивались про себя всякий раз, когда я слезал с коня и передвигался враскачку на негнущихся ногах. А поднимаясь с земли, делал это с грацией скрипучего столетнего старца.

Хорошо, что управление рапидо почти не отнимало у меня сил. Умное животное даже не приходилось пришпоривать и дергать за поводья. Оно неотступно следовало за отрядом и само выбирало место в строю так, чтобы нас не обдавало пылью из-под копыт скачущих впереди всадников. Иногда мне чудилось, будто мой конь тоже насмехается надо мной – навязанным ему неумелым седоком, – причем делает это, практически не скрывая. Но, надо отдать ему должное, дальше злорадного ржания конские «шуточки» не зашли, и за все время пути я вылетел из седла лишь однажды. Да и то по вине своей неуклюжести, а не конского норова. Ладно хоть упал при этом на мягкий песок и ничего себе не отшиб, а не то мои нескончаемые муки стали бы еще ужаснее.

Первую половину пути мы двигались по гидромагистрали табуитов и сошли с нее после того, как эта дорога свернула в другую сторону. Произошло это южнее, где-то между плато Мадагаскар и вставшим перед нами первым индианским хребтом. Он оказался вдвое ниже Срединного Атлантического, отчего почти не имел предгорий. И был рассечен поперечными разломами-каньонами так часто, словно некий великан возжелал его съесть и порубил на ломтики, но потом передумал и оставил веками «черстветь» на ветру и солнце.

Накатанная «Геологом Лариным» дорога уходила на восток, где пересекала хребет по одному из каньонов и затем вела прямиком к антарктическим озерам. Наш маршрут, наоборот, поворачивал на запад и тоже шел первое время вдоль горной гряды. Но преодолевать ее не было нужды. Вскоре она заканчивалась, и начинались земли, за какими уже лежали пограничные территории Владычицы.

Шкипер Вирен снабдил нас нарисованными от руки картами этого участка Индианы. Но все они были весьма приблизительные, ведь табуиты, боясь рассекретить свою гидромагистраль, в эти края не совались. Владычица, впрочем, тоже – здесь ей попросту было нечего делать. Большая часть ее армии рассредоточилась у переправ через Фолклендский разлом – естественной преграды, отрезавшей Атлантику от водоносной Антарктиды. Только благодаря ему королева Юга удерживала свою торговую монополию, не позволяя проникать за разлом конкурентам – другим водовозам.

Прочие войска Владычицы стерегли насосные станции. Их сеть была выстроена по берегам озер, в местах, удобных для заправки курсирующих между Севером и Югом танкеров. Вокруг каждой такой станции вырастал целый город, и он перекочевывал вслед за ней, если из-за капризов талых вод станцию приходилось переносить на новое место. Для привычных к такой жизни обитателей Юга это не представляло серьезных проблем, потому что сельским хозяйством они отродясь не занимались. По двум причинам. Во-первых, в здешних холодных краях земледелие было более трудоемким и невыгодным, нежели в экваториальном поясе. А во-вторых, к чему южанам горбатиться в поле, если возвращающиеся с Севера танкеры в изобилии привозили им все, что нужно? Вдобавок всю черную работу за южан выполняли рабы – плененные и согнанные сюда Кавалькадой со всей Атлантики, бродяги и бандиты-кочевники.

Сами южане – те, кто родился за Фолклендским разломом или заслужил право на жительство здесь, – занимались более престижными делами. Поборники мирного труда обслуживали насосные станции; строили, водили и ремонтировали танкеры; собирали иносталь возле стоящих на подвластных им территориях Столпов. Любители военного уклада жизни служили в армии и надзирали за рабами. Наиболее образованная часть южан, которой руководили ставленники самой Владычицы, поддерживала нехитрую местную экономику. Привозимые с севера товары первой необходимости распределялись между свободными гражданами бесплатно. За лишнюю пайку, роскошь, выпивку и развлечения приходилось отдавать уже кровно заработанные деньги. Они имели хождение лишь на землях Юга, зато востребованный везде и всюду водный ресурс, каким они были обеспечены, не позволял им обесцениться.

Обогнув Африку по безлюдной и безводной хамаде, мы вновь возвращались в цивилизованный мир. Однако радоваться этому было пока рано.

Чем ближе мы подъезжали к воде, тем выше была вероятность столкнуться с дикарями-кочевниками, чьи племена обитали на юге Индианы. Шкипер Вирен и пограничники Владычицы не раз наблюдали на берегах озер конные отряды варваров. Правда, наблюдали лишь издали, поскольку те панически боялись грохочущих чудовищ, какими им виделись бронекаты. Такое положение дел южан вполне устраивало. И они всячески поддерживали среди дремучих соседей этот миф, раскатывая на боевых машинах по пограничным территориям и пускаясь вдогонку за каждым замеченным дикарским племенем. Что было весьма разумно – не хватало еще, чтобы варвары утратили страх и начали совершать набеги на страну культурных водовозов. Хорошо защищенным городам и станциям это не грозило, но вот путешествовать между ними верхом стало бы небезопасно.

Небезопасно было встречаться с варварами и нам, даром что наш отряд насчитывал три десятка хорошо вооруженных всадников. И потому, завидев однажды на юге клубы пыли, команданте не стал выяснять, кто ее поднял, а сразу отдал приказ изменить курс севернее и пришпорить рапидо.

Оставляемое нами пылевое облако также было заметно издали. И когда спустя пару часов мы дали рапидо передохнуть (про себя я и не заикаюсь), наши худшие опасения сбылись. Неведомый враг сел нам на хвост, продолжая выдавать себя тем же способом, каким мы выдавали себя ему. Нас выручало то, что мы скакали на быстроходных и выносливых конях, с которыми варварским лошадкам было не тягаться. Однако преследователи знали эти края намного лучше нас и не только не отставали, но мало-помалу сокращали дистанцию с нами.

К вечеру наше положение не улучшилось, и на закате мы сумели разглядеть, кто нас преследует. Группа всадников, раза в три превышающая нашу по количеству, неслась галопом, явно планируя настичь нас до наступления темноты. Лошади врагов выглядели вполне обычно, но сами они казались несуразно высокими. Тойво Вирен рассказывал, что индианские дикари любят напяливать шлемы, сделанные из голов убитых зверей, что, видимо, и объясняло эту загадку. Конечно, могло быть и так, что варвары обознались и, рассмотрев нас поближе, прекратят погоню. Вот только останавливаться и проверять, так оно или нет, никто из нас даже не думал. Не сбавляя хода, мы продолжали скакать на северо-запад и поторапливать солнце, дабы оно быстрее убралось с небосклона.

Незадолго до того, как сгустилась тьма, варвары сошли с нашего следа и стали отклоняться обратно к югу. Нельзя было понять, что они задумали: оставили нас в покое или рванули наперерез, потому что где-то впереди имелось препятствие, которое вскоре заставит и нас повернуть южнее. Способны или нет враги путешествовать во мраке, нам также еще только предстояло выяснить. Но, в любом случае, сегодняшнюю ночь мы проведем в седле. Что было привычным делом для гвардейцев и очередным этапом изнурительных испытаний для меня и Дарио.

Полнеющий месяц практически не освещал хамаду. К тому же он частенько нырял за облака, которые здесь, неподалеку от большой воды, были тяжелые и густые, не то что в экваториальных широтах. Я и днем почти не управлял своим скакуном, а сейчас и вовсе полагался лишь на его инстинкты и острое зрение. Моей главной и единственной задачей было не выпасть из седла, а обо всем остальном я не задумывался. Потеряв после многочасовой гонки не только силы, но и счет времени, я будто очутился в непроницаемом коконе. Порой мне в темноте чудилось, что мой конь не летит во весь опор вперед, а подпрыгивает на месте, словно на родео. И стоит лишь на мгновенье расслабиться, как я тут же свалюсь ему под копыта.

Дабы определить по топоту, где находятся преследователи, Кавалькада то и дело останавливалась, но как часто это происходило, я понятия не имел. Вконец дезориентированный, я погрузился в непонятное состояние – нечто среднее между сном и явью. Удивительно, как еще мне удавалось слезать с коня, поить его, затем возвращаться в седло и продолжать скачку. За Дарио я особо не волновался. В этом путешествии он лишь отточил свои навыки кавалериста, в то время как эта наука упорно не желала откладываться у меня в голове. И не только…

Кажется, ближе к утру (мне эти предрассветные сумерки показались лишь галлюцинацией) случилось что-то нехорошее. На очередной остановке гвардейцы забеспокоились и вновь поменяли курс. На сей раз – круто к югу, поскольку взошедшее вскоре солнце светило мне точно в левое ухо. Шея моя затекла, и я не мог даже обернуться, чтобы определить, где варвары. Но, судя по тому, что мы не устроили привал, а продолжали бегство, ночью они нас все-таки обманули и, срезав путь, скакали теперь где-то неподалеку.

Создавалось впечатление, что запас прочности у кабальеро, Тамбурини и рапидо был неиссякаем. Моя выносливость тоже удивляла меня все больше и больше, но до полудня ее вряд ли хватит. Однако когда я начал всерьез подумывать о том, чтобы попросить спутников бросить меня среди скал, где я мог бы остаться незамеченным дикарями, а самим скакать дальше, гвардейцы вдруг радостно загалдели. А затем снова повернули коней на северо-запад.

Чем был обусловлен этот финт, я не понял, и тем более не врубился, чем было вызвано это ликование. Смена курса позволила мне, не поворачивая головы, увидеть, что творилось позади нас. И увиденное мне здорово не понравилось.

По какой тайной тропе двигались ночью дикари, неведомо, но теперь нас и их разделяло не более полукилометра. Чуя нашу усталость, они мчались за нами во весь дух и одновременно растягивали свой отряд по фронту. Затем, чтобы, когда они нас нагонят, мы были охвачены с флангов и уже не смогли маневрировать.

Мысль о том, что вскоре мне между лопаток вонзится копье, взбодрила меня не хуже ведра холодной воды. Забыв об усталости и затекшей шее, я взялся охаживать рапидо пятками и ежеминутно озираться. Угроза, которую я, стоя на мостике «Гольфстрима», счел бы подвернувшейся под колеса помехой, при взгляде на нее с земли подавляла во мне весь героический настрой. Без команды, брони и орудий истребителя я превращался в ничтожество, не способное дать отпор, наверное, даже одному конному варвару. Их же на каждого из нас приходилось как минимум трое. И чему тут, спрашивается, радовались гвардейцы? Это северяне на нашем месте ликовали бы в предвкушении славного побоища, а кабальеро всегда на моей памяти шли в бой без угрожающих воплей и прочих театральных эффектов. Да и не собиралась Кавалькада сражаться. Иначе она давно развернулась бы и, выставив пики, бросилась навстречу преследователям.

Причину странного поведения спутников я выяснил довольно скоро. В очередной раз оглянувшись, я обнаружил, что варварская конница вдруг ни с того ни с сего остановилась, причем многие всадники осадили лошадей так резко, что те встали на дыбы. Завидев это, гвардейцы вновь разразились ликованием, но сами об остановке и не помышляли. А дикари, потрясая копьями, взялись орать нам вслед угрозы, однако подтверждать их делом отчего-то не стремились.

Невидимая и неприступная стена, что откуда ни возьмись возникла между нами и варварами, оказалась на поверку никаким не чудом. Это был результат многолетней работы, проводимой южанами в своих пограничных землях. Той самой работы, о какой я недавно упоминал и какую можно было бы назвать агрессивной дипломатией.

Я скакал в арьергарде и потому последним разглядел дорогу, на которую мы только что свернули. Это была колея крупного бронеката – судя по всему, многопалубного дальнобоя, прошедшего здесь два или три дня назад. Другой техники, кроме той, что принадлежала Владычице, здесь быть не могло. Найденный нами след свидетельствовал о том, что минувшей ночью мы пересекли рубеж между дикими территориями и цивилизованными. Это случилось несколько раньше, чем ожидалось. Но, поскольку мы ориентировались по нарисованной от руки, приблизительной карте, удивляться тут было нечему. Допущенная Тойво погрешность могла с одинаковым успехом и сократить наш путь на пару-тройку дней, и на столько же его продлить.

Не стоило удивляться и реакции наткнувшихся на след бронеката дикарей. Наверняка дальнобои считались у них самыми опасными чудовищами: ведь они швыряли в гневе огромные камни на расстояние нескольких полетов стрелы. Ну а пограничники-южане, кто бы сомневался, всячески поддерживали свою зловещую репутацию, постреливая при случае из катапульт по разбегающимся в панике варварам. Что, разумеется, считалось у цивилизаторов не оголтелым насилием, а исключительно воспитательной процедурой. И результат ее был налицо: усвоившие урок, индианские аборигены шарахались в страхе не только от бронекатов, но и от проторенной ими тропы.

Гнаться за нами дальше варвары не рискнули. Действительно, зачем, если мы сами мчались прямиком в пасть монстру. Мы же, оставив их далеко позади, нашли подходящее место и, не сходя со спасительной колеи, устроили наконец-то привал.

Мы настигли двухпалубный дальнобой «Коронадо» вечером того же дня. К счастью, его капитан патрулировал пограничье не первый год и умел отличать издали соотечественников-кабальеро от дикарей. И потому поприветствовал дона Риего-и-Ордаса не каменным салютом, а вкусным ужином, разве только был обескуражен тем, что высокий гость прибыл с неожиданной стороны.

Команданте не стал распространяться на «Коронадо» насчет своих не слишком героических приключений. Рассказал лишь в общих чертах о захвате Гексатурма, гибели Кавалькады и погоне ее остатков за сбежавшими в Индиану табуитами. Это все, что мы услыхали, прежде чем дон Балтазар поднялся на борт дальнобоя для дальнейшей беседы с капитаном. Мне и Дарио, во избежание ненужных расспросов, было рекомендовано остаться внизу с кабальеро. И мы могли лишь догадываться, за кого наш покровитель выдал нас пограничникам: за почетных пленников или за перебежчиков. Но в любом случае вряд ли команданте назвал очередному спасителю Кавалькады – на сей раз невольному – наши настоящие имена.

Выяснив, куда конкретно нас занесло, на следующее утро мы распрощались с экипажем «Коронадо» и отправились дальше, руководствуясь уже точными ориентирами. Теперь наш путь вел в Садалмалик – главную и старейшую водозаправочную станцию Юга. Город, что был вокруг нее образован, считался у южан столицей: и из-за своей величины, и потому что там предпочитала жить их королева. Других отличий между Садалмаликом и прочими здешними городами – Садалсудом, Альбулааном, Анчи, Скатом, Альбали, Ситулой – не было. Общий промышленный статус и неоднократные переселения с места на место лишали их индивидуальности. Той, что мог похвастаться любой крупный город Атлантики, где все постройки возводились на века, а не с учетом, что их, возможно, придется разбирать и возводить заново, причем не раз.

Прежде я не интересовался, почему станции Владычицы названы именно так – мало ли в мире поселений с причудливыми именами? Но Дарио, чья голова помимо полезных знаний хранила и уйму бесполезных, просветил меня, что королева Юга нарекла центры своей империи не просто так, а со смыслом – в честь звезд созвездия Водолея. И что Садалмалик считается в нем самой яркой звездой, хотя сегодня на небе она и не дотягивает по яркости до звания «полуденная».

Поблагодарив собрата-дипломата за очередную, невесть какую по счету лекцию, я в ответ заметил, что раз Владычица разбирается в астрономии, значит, есть шанс, что она вникнет и в научные теории Тамбурини. Меня по-прежнему раздражало его желание покончить с собой, организовав и возглавив крестовый поход к Полярному Столпу. Но за время путешествия с Кавалькадой я многое успел передумать. И был вынужден скрепя сердце признать: если Дарио и впрямь договорится с Владычицей, это будет наилучший из возможных вариантов довести дело табуитов до конца. Даже если нашему герою придется пожертвовать ради этого своей жизнью. Даже если он не дойдет до цели, замерзнув или погибнув от когтей вактов на полпути к ней, попытка того стоила, и я не имел права препятствовать Дарио исполнять его долг.

Однажды мы пообещали гранд-селадору ордена присмотреть за его сыном. Но это случилось еще до того, как пал Гексатурм. С тех пор миновал лишь месяц, однако этого вполне хватило Тамбурини-младшему, чтобы повзрослеть и выйти из-под нашей опеки. Теперь на его плечах лежала громадная ответственность перед несколькими поколениями табуитов, ломавших голову над тем, как изгнать с планеты Вседержителей.

А какую роль во всем этом играли мы?

Обидно, но выходило, что всего лишь промежуточную. Ответственную – да. Ключевую – бесспорно. Но отнюдь не главную, увы.

«Гольфстрим» доставит бомбу к берегам талых озер, а дальше ему путь закрыт. Наверняка Сандаварг не откажется сопровождать Дарио в его священном походе. Каждый северянин с детства мечтает о такой доблести: дойти до Полярного Столпа и сразиться с его стражами-вактами. Уж кто-кто, а Убби не пропустит столь грандиозную битву, пусть даже она разразится не на милом ему Севере, а на противоположном конце света. И для Тамбурини не найти себе лучшего напарника, чем Сандаварг. Ну а я, Малабонита, Сенатор и Физз окажемся не у дел, поскольку без «Гольфстрима» мы станем для наших героев не помощниками, а путающейся под ногами обузой. И сойдем с дистанции от холода и изнеможения задолго до того, как столкнемся с настоящей опасностью…

Не сказать, чтобы я горько сожалел об этом, ведь меня отродясь не тянуло на роль спасителя мира. И все же при мысли, что, пройдя через столько опасностей, я все равно не гожусь на эту должность, мне становилось досадно. Прямо как в далеком детстве, когда отец еще не брал меня с собой в рейсы. Отчего я сильно страдал, но при всем моем желании поскорее вырасти никак не мог обмануть несправедливые законы природы. Вот и теперь, даже будучи вдвое старше и опытнее Дарио, я глядел на него и обреченно понимал: есть вещи, в которых он меня перерос и для постижения которых мой жизненный опыт совершенно не годится…

Мы прибыли в Садалмалик через три дня после того, как дальнобой «Коронадо» спас нас от варваров. Финальный этап пути мы проскакали в обычном темпе и добрались до места без происшествий. За все это время нам повстречались один танкер и два сухогруза, все – под флагами Владычицы Льдов. А также троица гражданских всадников – клепальщиков, что направлялась из столицы на восточную пограничную станцию Альбулаан по какому-то делу. Эти южане при встрече с команданте повели себя несколько странно. Они были не столько удивлены, сколько напуганы, и поспешили распрощаться с нами, сославшись на то, что их ждут срочные дела. А распрощавшись, пришпорили коней и рванули дальше с еще большей прытью, чем до этого двигались нам навстречу. Так, словно всерьез опасались, что мы бросимся за ними в погоню и перережем их как видевших нас нежелательных свидетелей.

Дон Риего-и-Ордас провожал механиков хмурым, озадаченным взором, и я подозревал почему. Это в Атлантике зловещая слава главного кабальеро страшила всех: от безродных бродяг до богатых градоначальников. Здесь же, за Фолклендским разломом, подобное отношение к легендарному герою-южанину было для него явно в новинку. По крайней мере команда «Коронадо» оказала нам дружелюбный и почтительный прием. Разве только сами механики были не те, за кого себя выдавали, оттого и нервничали. Но догонять и подвергать их допросу с пристрастием команданте не стал. Злоумышленники затаились бы или объехали нас стороной, едва заметили бы на горизонте пыль от движущегося конного отряда. Эти же люди заволновались лишь тогда, когда поняли, с кем свела их в хамаде судьба. Что и повергло дона Балтазара в недоумение, ведь его в родных землях боялись разве что беглые рабы, но не свободные граждане.

На меня – перевозчика, повидавшего все крупные города Атлантики, – Садалмалик не произвел впечатления. По северным меркам он являл собой неряшливо отстроенный городишко средней величины. Самыми высокими сооружениями в нем были выстроившиеся вдоль озера танкерозаправочные колонны. Гораздо больший интерес у нас с Дарио вызвало само озеро, поскольку прежде мы видели так много открытой воды лишь на картинках.

Безбрежным этот водоем не был, но нас и маячившие на другом берегу крутые горы разделял не один десяток километров колышущегося серого пространства. Ветер, что гонял табуны озерных волн и небесных туч, казался непривычно упругим и свежим. Однако вдали от жаркого экватора удовольствия местная влажность не вызывала. Сандаваргу в этих пасмурных краях наверняка понравилось бы, а вот теплолюбивому де Бодье с его больными суставами – вряд ли.

Зато в частом отсутствии солнца имелся и свой плюс: постоянная облачность и близость воды ограждали южан от резких перепадов суточной температуры – второго бича безводной хамады. Здесь я наконец-то перестал изнывать от жары днем и стучать зубами от холода ночью. Это позволяло меньше уставать и лучше высыпаться, что при долгой, изматывающей верховой езде пошло мне исключительно на пользу.

Иностальная стена вокруг Садалмалика была рассчитана на оборону только от варваров и не остановила бы врага, что подступил бы к станции на технике. «Гольфстрим» протаранил бы такое заграждение с нескольких ударов. Впрочем, подобная угроза была для приозерных городов нереальной, ведь здесь все до единого бронекаты принадлежали королеве Юга.

Нас впустили в ворота не сразу, а через четверть часа после того, как стража узнала о нашем прибытии. Эта заминка вызвала недоумение уже не только у дона Риего-и-Ордаса, но и у всех compañeros. По их роптанию мы с Дарио поняли, что раньше городские ворота распахивались перед ними еще до того, как гвардейцы подъезжали к столице. И вправду, есть с чего огорчиться и насторожиться. Конечно, гибель Кавалькады, плен и нелегкое возвращение домой наложили отпечаток на внешность команданте. Его лицо осунулось, и выглядел он уже не так молодцевато, как раньше, однако не настолько же плохо, чтобы его перестали узнавать.

В конце концов ворота все-таки открылись, и нам позволили въехать в Садалмалик. Дон Балтазар завертел головой – видимо, искал старшего офицера, желая расспросить его о причинах задержки. Но тот предпочел не показываться нам на глаза, давая понять, чтобы мы требовали объяснение в другом месте. Команданте все же приказал одному из стражников вызвать сюда командира. И услышал в ответ, что, мол, извините, сеньор, но три минуты назад лейтенант Петерс отбыл в штаб по срочному делу.

Сеньор нахмурился, грозно сверкнул очами, но не стал слезать с коня и идти проверять, врут ему или нет. Вместо этого он лишь махнул нам рукой, велев двигаться дальше.

Вдоволь налюбовавшись водными пейзажами по дороге, в городе мы на озеро практически не смотрели. И на сам город – тоже, ибо ничего достопримечательного в нем не было. А смотрели мы в основном на людей, толпами высыпавших из домов при появлении Кавалькады. Двигались мы быстро да вдобавок прискакали с неожиданной стороны, поэтому новость о нашем приближении не успела нас обогнать. Однако не только этим объяснялась неприветливость горожан. Скорее всего виной тому были вести о гибели Кавалькады, уже дошедшие сюда с севера. Также, вероятно, что в Садалмалик просочились сплетни о пленении дона Балтазара, поскольку вряд ли об этом было сообщено официально. Вот почему столица встречала его холодно во всех смыслах этого слова. Люди просто не знали, как реагировать на внезапное возвращение остатков гвардии. Возвращение бесславное, но и не позорное, поскольку враг был все-таки разбит подчистую.

Выстроив всадников в две колонны, сам дон Риего-и-Ордас двигался справа от группы. Нам он на всякий случай велел держаться позади себя, чтобы меня и Дарио не приняли невзначай за каких-нибудь дерзких шутников, нагло примазавшихся к гвардейцам. Путь наш должен был завершиться на центральной площади города, в казармах Кавалькады. На их территории находилась и штаб-квартира команданте – в меру роскошный особняк, где он не только совещался со своими офицерами, но и отдыхал в перерывах между походами по Атлантике.

В отсутствие кабальеро за их базой присматривали слуги из резиденции Владычицы. Сама она жила за пределами города, но не в хамаде, а на озере. Примерно в трехстах метрах от городской набережной дрейфовало настоящее многопалубное судно – нечто среднее между гражданским лайнером и боевым кораблем. Сделано оно было уже в наше время из иностали, и его размеры вполне позволяли считать его плавучим дворцом. Имелось у него и название: «Шайнберг». И хоть я знал, что в древности по морям и океанам ходили суда намного крупнее, все равно было что-то ненормальное в том, когда громада весом в полсотни «Гольфстримов» легко держалась на плаву, а сам «Гольфстрим» потонул бы в озере за считаные секунды.

Попасть на «Шайнберг» можно было с набережной, по понтонному мосту. И если у дона Балтазара все получится, вскоре мы поглядим на эту плавучую махину изнутри. А пока нам с Тамбурини предстояло отсиживаться в особняке команданте на правах гостей. Жаль, что не почетных, поскольку поселили нас не в покоях хозяина, а на чердаке, среди всяческого хлама, но и на том спасибо. В любом случае здесь было комфортнее, чем в трюме «Гольфстрима», когда во время непогоды нам приходится устраиваться там на ночлег.

Ванна с теплой водой, мягкий матрас, подушка и жбан с вином – вот и все, что требовалось мне для отдыха после долгой и трудной дороги. И все это я получил сразу же, как только мы очутились на чердаке. Правда, вода в ванне источала прелый запах, поскольку в этих прохладных краях ее греют не на солнце, а погрузив баки в заквасочные ямы с силосом. Зато вино оказалось отменным. Наверняка расщедрившийся команданте выделил его мне из личных запасов, так как не верилось, что здешние слуги тоже пьют подобную вкуснятину.

Все, что нам удалось узнать перед тем, как мы были оставлены в покое: в данный момент Владычица находится в городе; ей уже наверняка донесли о нежданном прибытии остатков Кавалькады; команданте отправится в «Шайнберг» сегодня же – сразу, как только приведет себя в порядок с дороги и переоденется в парадный мундир. Когда во дворец позовут нас и позовут ли вообще, неизвестно, но в лучшем случае это произойдет не раньше завтрашнего утра. На сегодня у дона Балтазара и без нашего участия хватит тем для разговоров с королевой Юга.

– Надо же! Сроду не подозревал, что дон Балтазар – большой поклонник эпохи Чистого Пламени, – проговорил Дарио, вертя в руках взятую со стеллажа непонятную вещицу. В отличие от меня, разлегшегося на матрасе и потягивающего вино, парню на месте не сиделось. Он продолжал расхаживать среди полок со всяким барахлом, выглядывая то и дело в слуховые окна, откуда открывался красивый вид на город и озеро. – У команданте просто шикарная коллекция антиквариата! Можно, наверное, целый музей здесь открыть. Вот вы, например, знаете, как пользовались в древности этой штукой?

И он показал мне заинтересовавший его предмет.

– Только гляди, ничего не сломай! – предостерег я неугомонного табуита. После чего присмотрелся к протянутой вещице, глотнул еще вина и ответил: – Какая-то пластиковая хренотень. Такая же бесполезная, как все, что лежит на этих полках. И не просто бесполезная, но и опасная, раз на ней есть линза. Не вздумай направлять ее на солнце, если не хочешь, чтобы тебе оторвало руку метафламмом!

– Это – видеокамера, – просветил меня Дарио, но от окна на всякий случай отошел. – У нас в храме были такие, причем действующие. На них мы снимали наши научные эксперименты и потом пересматривали, как проводился тот или иной опыт. Эта камера тоже, возможно, до сих пор работает. Взгляните: на ней нет ни одного повреждения, а значит, ее ни разу не включали после года Всемирного Затмения. Чтобы ее включить, нужно лишь выдуть из нее пыль и вставить подходящий электрический аккумулятор.

– И к нему еще пара сущих пустяков: изгнать Вседержителей и вернуть Земле прежнюю атмосферу, – зевнув, добавил я, – чтобы при включении твоей камеры ее не разнесло черным всполохом… И охота тебе болтаться из угла в угол, как неприкаянному? Лег бы лучше, поспал, пока есть время, а то еще неизвестно, что случится завтра. Сам видел: не слишком-то рады в столице нашему дону. Не хотелось бы думать о плохом, но сегодня его неприятности – это и наши неприятности тоже. Вот только выкручиваться из них, боюсь, мы будем по отдельности, так что надо приготовиться ко всему… Кстати, раз уж тебе не спится, познакомился бы поближе с этой молоденькой служанкой… ну, той, которая нам полотенца приносила…

– Катаржина? – подсказал Тамбурини.

– Во-во, она самая.

– С какой стати? – Дарио насторожился и покосился на дверь, будто опасаясь, что нас подслушивают. А это и впрямь могло происходить, хотя нам нечего было скрывать от хозяина дома.

– Что значит, с какой стати? – притворно удивился я. – Разве не видел, как девушка на тебя смотрела? Могу поспорить, ты ей понравился. А раз так, пользуйся случаем и заводи выгодное знакомство. И время приятно проведешь, и много полезных сведений о здешней жизни узнаешь. Например, о том, что говорят в последнее время на улицах и во дворце о доне Балтазаре. Или о ближайших планах Владычицы. Или о чем-нибудь еще, что так или иначе может нам помочь… Я, конечно, и сам бы не прочь приударить за Катаржиной ради общего дела. Только как это будет выглядеть со стороны, ведь она твоя ровесница и годится мне в дочери. Да и глазки эта милашка разве мне строила? Стало быть, у тебя и все карты на руках. И весьма неплохие карты, уж поверь моему опыту многоженца. Когда в молодости женщина, бывало, одаривала меня таким взглядом, я из кожи вон лез, чтобы оправдать ее ожидания. Получалось или нет, другой вопрос, но пофлиртовать с ней я завсегда успевал.

– Скажете тоже! – проворчал, смутившись, кандидат на роль спасителя мира. – Какой флирт, о чем вы? Я же сюда как-никак по важному делу приехал, а не шашни с местными красотками крутить!

– Одно другому не мешает. – Я пожал плечами и приложился к жбану. Потом снова зевнул и, поняв, что больше не в силах бороться со сном, отставил вино, откинулся на подушку и закрыл глаза. – Однако ты все же подумай о том, что я сказал. Хорошенько подумай. Нам с тобой сейчас не рекомендуется огорчать местных жителей. А тем более таких очаровательных и полезных, как эта Катаржина…

Пока я лежал с закрытыми глазами, Дарио продолжал расхаживать из угла в угол, но коллекция древностей его, похоже, больше не интересовала. Однако прежде чем окончательно заснуть, я расслышал, как отворился чердачный люк. После чего шаги Тамбурини донеслись уже со скрипучей лестницы, по которой он спускался в дом.

«Разумный малый, – последнее, о чем успел я подумать. – Ты прав: не самое удачное время для свидания. Но, как знать, доведется ли тебе, спасителю человечества, пережить еще когда-нибудь романтическое приключение. Ну а так будет что вспомнить в трудный час и за что сказать спасибо негероическому шкиперу Проныре…»

Мысль была грустная, но я слишком устал, чтобы она отбила мне сон. И когда на Садалмалик опустилась ночь, мне, в отличие от Дарио и дона Балтазара, никто не мешал предаваться отдыху. И по этой же причине я стал последним из нас, кому довелось узнать о том, что стряслось этим вечером в «Шайнберге». И что клятва, данная нам команданте, так и осталась лишь брошенными на ветер словами…


Глава 9

Несмотря на свою промышленную неказистость, Садалмалик был достаточно современным городом. А насчет комфортабельности он перегнал даже крупнейший и богатейший город Севера – Аркис-Грандбоул. Не во всем, но в искусственном освещении – точно. Если в столице Атлантики фонари – клети с фосфоресцирующими нетопырями, – висели лишь у ратуши, жандармерии да на церковной площади, то в Садалмалике они горели на всех без исключения улицах и в большом количестве.

Самое забавное состояло в том, что на Юге этих ценных зверьков вообще не разводили. Единственная в мире ферма, где это делалось, располагалась в окрестностях Аркис-Грандбоула. И данный парадокс, как никакой другой, подчеркивал, насколько далеко простиралась власть Владычицы Льдов.

Ферма, которую когда-то построила для своих нужд церковь Шестой Чаши, сегодня удовлетворяла в первую очередь запросы южан и только потом – собственного города и своих хозяев. А поскольку жизнь у светящейся летучей мыши-мутанта коротка, а плодятся они в неволе неохотно, южане нуждались в них постоянно. И выкупали бы, пользуясь своей властью, весь товар без остатка, будь Владычица вконец бессовестной. Но она такой все же не была и оставляла немного нетопырей для своих друзей-церковников и тамошнего градоначальства.

Позаботившись об освещении своих городов, себя королева Юга тоже не обделила. Лишь теперь я окончательно понял, почему ее плавучий дворец называется «Шайнбергом». Похоже, в нем не было ни одного окна, откуда не струился бы в темноту холодный голубоватый свет. Такой же свет растекался повсюду множеством ручейков и рек, растворялся в ночном небе и отражался в озерных волнах дрожащими бликами. При первом взгляде на это великолепие у неподготовленного человека захватывало дух и пропадал дар речи. Даже не верилось, что невзрачный днем, ночью Садалмалик преображался в многогранный сверкающий бриллиант, любоваться которым можно было часами.

Впрочем, всю красоту ночной столицы Юга я оценил немного позже и мимоходом. А первое, что я увидел, когда проснулся, была клеть, в которой висел, растопырив крылья, вниз головой на жердочке фосфоресцирующий нетопырь. Яркий, упитанный и совершенно невозмутимый, он совсем не походил на своих остервенелых, верещащих собратьев, которым церковь Шестой Чаши скармливает заживо вероотступников. Этот дрессированный зверек питался регулярно и хорошо. Отчего ему и не хотелось метаться по клетке и рвать зубами человеческую плоть, растрачивая зазря свою световую энергию.

Я не впервые видел летучих мышей. Но, заметив эту, слегка перепугался спросонок и, дернувшись, едва не пролил стоящий рядом жбан с вином. Однако этот мимолетный испуг был не сравним со страхом, какой я испытал минутой позже, когда узнал, зачем меня разбудили.

Рядом со мной присели на корточки Дарио и Катаржина. Последняя и держала у меня перед лицом фонарь – роскошь, какую хозяин этого дома мог себе позволить. Судя по растрепанному виду обоих, не так давно им пришлось одеваться в большой спешке, а значит, вечер у Тамбурини явно удался. Может, и не в полной мере, но до раздевания дело у них все же дошло. Вот только зачем Тамбурини и его новая пассия примчались сюда среди ночи и беспардонно растолкали меня, когда я досматривал очередной сон?

– В чем дело? – недовольно осведомился я, протирая глаза. – Нас что, вызывают в «Шайнберг»? Прямо сейчас?

– Плохие новости, шкипер Проныра! – выпалил Дарио и взволнованно сглотнул. – Час назад дон Балтазар был арестован прямо во дворце Владычицы! Его взяли под стражу и повезли в сторону городской тюрьмы.

– Откуда ты знаешь? – Я рывком встал с матраса. Остатки сна как ветром сдуло. В окне виднелась не погасшая полоска закатного неба, а значит, я проспал не больше пяти часов. Да и вино из головы еще не выветрилось, хотя выпил я не так уж много.

– Только что здесь была моя подруга Ксения! – пояснила Катаржина дрожащим голосом. – Она служит во дворце кухаркой, но живет на берегу, и уже собиралась уходить, когда один из слуг вбежал на кухню и рассказал всем эту новость. Вот Ксения и решила, не заходя домой, передать ее мне. Никто не знает, сообщат ли об аресте команданте Кавалькаде. Может, это специально было сделано ночью, чтобы не поднимать лишнего шума.

– А где сейчас Кавалькада? – спросил я.

– Большинство кабальеро в казармах, – ответила служанка. – Тех, у кого в городе семьи, сеньор отпустил еще днем. После его возвращения у ворот казарм собрались родственники погибших гвардейцев, но дон Балтазар попросил их разойтись, пообещав, что завтра он обязательно со всеми побеседует… Пообещал, а тут такое несчастье… А ведь сеньор всегда держал свое слово!

– Да, плохи дела! – пробормотал я, понимая, что с арестом команданте наши надежды тоже пошли прахом.

– Что будем делать, шкипер Проныра? – Дарио глядел на приунывшую подругу, видимо, желая ее как-то успокоить. Однако у самого парня был такой растерянный вид, что любое сказанное им утешение прозвучало бы чересчур неискренне.

– Помочь дону мы не в силах, так что надо пораскинуть мозгами, как выбраться из города, – рассудил я, выглянув в окно на освещенный фонарями пустынный двор казарменного комплекса. У входа в будке дежурил скучающий привратник, уставшие гвардейцы, судя по всему, давно спали, и ничто не нарушало царящую вокруг особняка безмятежность. – Правда, есть шанс, что произошло недоразумение и что Владычица, разобравшись, отпустит команданте, только как-то плохо в это верится. Если бы ему скрутили руки сразу на входе в «Шайнберг», тогда все ясно. Но дона взяли под стражу после беседы с королевой, а это уже серьезно. Что такое он мог сообщить ей под конец разговора, от чего она пришла в ярость?

– Попросить милости для тех, кто спас Кавалькаду от Вседержителей? – без труда догадался Тамбурини.

– Очень даже вероятно, – подтвердил я. – Нам неведомо, как сильно на самом деле прогневалась Владычица на табуитов. Возможно, даже так, что не пожалела своего верного слугу, когда он решил выпросить прощение для кучки пособников ордена. Являйся мы рядовыми негодяями, это было бы гораздо проще. Но простить те выходки, какие наша банда творила в Аркис-Грандбоуле, королева Юга могла лишь в одном случае: если бы за нас вступился кто-то из ее приближенных… Так, по крайней мере, я думал, когда договаривался с доном Риего-и-Ордасом. И в теории это был беспроигрышный вариант. Наилучший из всех. Что же вышло на практике, сам видишь.

– Но куда мы побежим без коней, еды и оружия?

– Еды я вам в дорогу соберу, – обнадежила своего нового друга Катаржина. – В фехтовальном зале у сеньора найдется пара сабель, а коней можно взять на конюшне. Если наденете гвардейские шляпы и плащи, я выведу вас из казарм. Но как вы пройдете через городские ворота, я не знаю…

С улицы послышались топот множества ног, удары по металлу – кажется, по воротам казарменного двора, – и суровый, громкий голос, требующий, судя по всему, немедля открыть эти самые ворота. Мы бросились к окнам и убедились, что так и есть: за решетчатыми створами стоит отряд солдат, а всполошившийся привратник выскочил из будки и, жестикулируя, что-то кричит им в ответ.

Незваных гостей было так много, что и не счесть. Они заполонили все пространство у входа и мельтешили у двух других ворот – запасных. Ими в отсутствие Кавалькады никто не пользовался, и они стояли запертыми на все засовы. Туда солдаты пока не рвались, но, действуя в открытую, давали понять: штаб-квартира гвардии окружена, и если кто-то здесь намерен оказать сопротивление, его попытка заведомо обречена на провал.

Сопротивляться мы и не помышляли. Но не отказались бы забиться в какую-нибудь щель или погреб и схорониться там, пока угроза не минует.

– Поможешь нам спрятаться? – спросил я у вытаращившейся в окно Катаржины. Да уж, ей было с чего растеряться. Поди, не каждый день особняк ее сеньора брала в осаду рода солдат.

– Д-да-да, к-конечно! – заикаясь, кивнула служанка и метнула на Дарио взволнованный взгляд. – В винном погребе есть тоннель для разгрузки бочек. Он ведет на хоздвор. А на хоздворе можно нырнуть в силосную яму. Или, если поторопитесь – в бак водокачки. Там сбоку приделана лестница, по ней и заберетесь…

– Скорее проводи нас в погреб! – потребовал я, не желая мешкать ни минуты.

Привратник все еще переругивался с солдатами, но уже гремел ключами от ворот, а из казарм начали выбегать разбуженные шумом кабальеро. Каждый из них был опытным воякой и, еще не ведая, что стряслось, тем не менее облачился в кирасу и прихватил оружие. Вряд ли здесь разразится битва – хотя мы были бы этому только рады, – но без скандала явно не обойдется. Ну а пока они будут выяснять отношения, нам нужно, кровь из носу, скрыться от тех и от других. Если офицер, пришедший за нами, не дурак, он не скажет гвардейцам, что дон Балтазар арестован. Наоборот, соврет, мол, это команданте послал его сюда, и те, поверив, выдадут нас как миленьких. И лишь утром обманутым кабальеро откроется вся правда, да будет поздно…

Катаржина махнула нам рукой и поспешила к люку. Дарио последовал за ней, но я ненадолго задержался, чтобы прихватить кое-какие пожитки. Но прежде чем я подобрал их, мой взгляд упал на ту самую видеокамеру, которой вчера интересовался Тамбурини.

Упал и остановился.

Мысль, промелькнувшая у меня в голове, была тем озарением, которое я считаю своей фамильной особенностью. Нередко оно посещало в минуту опасности не только меня, но и моего отца, деда и прадеда. За что нас в общем-то и прозвали Пронырами. Вот и сейчас я интуитивно просчитал развитие дальнейших событий, прибросил наши шансы на удачу и сделал кое-что с прицелом на будущее.

Грохнув видеокамеру об пол, я потоптался по ней каблуком, затем выбрал из кучки обломков нужную штуковину, а прочий хлам распинал по комнате. Матрасы, подушки и одеяла, выдававшие наше присутствие, прятать было некогда. Да и незачем. Солдаты наверняка знают, сколько гостей прибыло в Садалмалик с команданте, и легко догадаются, где он мог их приютить. Оглядев напоследок чердак – а вдруг на меня снизойдет еще одно полезное озарение? – я сунул подобранную вещицу в карман и поспешил к Дарио и Катаржине, которые дожидались меня возле чердачной лестницы…

Вход в винный погреб располагался на кухне. Распахнув ведущую в подполье дверь, наша очаровательная спасительница хотела было отправиться туда вместе с нами, но я придержал ее за плечо, дав понять, что ее миссия завершена.

– Спасибо, дальше мы как-нибудь сами, – добавил я при этом. – Оставайся здесь и, если не хочешь нажить себе неприятностей, не вздумай нас выгораживать. А еще лучше поставь себе под глаз синяк и скажи, что мы силой принудили тебя нам помогать. Короче говоря, не губи свою жизнь из-за каких-то проходимцев, ведь мы тебе ничем помочь не сможем.

Тамбурини отблагодарил Катаржину намного горячее. Замявшись перед ней на мгновение, он все-таки исполнился решимости и, крепко обняв подругу за талию, поцеловал ее в губы. Катаржина в ответ наградила парня не менее горячим поцелуем. И даже прослезилась, хотя на первый взгляд не походила на сентиментальную барышню, что стала бы тосковать по мимолетному знакомцу…

Как девушка и сказала, тоннель, по которому в погреб закатывались винные бочки, вывел нас на хозяйственный двор. Фонарей на нем не висело, и это играло нам на руку. Отыскать силосную яму с водонапорной башней можно было и в темноте, незаметно для солдат, что наверняка следили снаружи за всей территорией казарм. В отличие от прочих ворот, ворота хоздвора были глухими, но фонарные блики за оградой давали понять, что этот выход также перекрыт.

Все же мы решили спрятаться в водокачке, а не в яме с заквашенным лошадиным кормом. Причиной тому был не только исходящий оттуда терпкий запах. Зарывшись в силос, мы были уязвимы для пик, какими солдаты не преминут истыкать наше укрытие вместо того, чтобы копаться в преющей измельченной траве. В баке с водой нас также могут обнаружить, но в его люк способен заглянуть лишь один человек, поскольку больше на узкой башенной лесенке попросту не поместится. Да и дотянуться пикой до дна резервуара он не сумеет. Так что в водокачке мы, если не спасемся, то хотя бы избежим нелепой гибели при поимке.

Пока влезали по лестнице на башню, озирались и прислушивались к тому, что творится в казармах. Главные ворота были уже открыты, и солдаты вошли во двор. Галдеж разразился знатный, но звона клинков или шума начавшегося обыска до нас не доносилось. Фонари за оградой также не мельтешили, и крики, что неминуемо раздались бы, если бы нас заметили, не слышались. Добравшись до вершины башни, мы открыли запертый на простую защелку люк и, стараясь не шуметь, погрузились в холодную воду.

Резервуар был наполнен не доверху. Между крышкой и поверхностью воды оставалась полуметровая воздушная прослойка. Дарио, как и я, был с детства обучен плаванию. Разве что я постигал эту науку от случая к случаю, купаясь в мелиоративных водохранилищах у фермеров, к которым мы с отцом нанимались на службу, а Тамбурини делал это в стерильном бассейне храма Чистого Пламени. Тем не менее, несмотря на разные школы, мне и Дарио хватило опыта, чтобы удержаться на плаву в нашем некомфортном убежище.

Отплыв подальше от люка, мы обшарили стены и нащупали там металлические выступы – ребра жесткости, к которым крепилась обшивка резервуара. За них можно было держаться, экономя силы не только на воде, но и под водой, если нам придется нырять. Акустика в иностальном баке была хорошая, и приближение солдат мы учуем сразу, едва они станут карабкаться на водокачку. Единственное неудобство, от которого не отделаться, – холод. Прежде чем лечь отсыпаться, гвардейцы израсходовали почти всю нагретую солнцем воду: мылись, стирали одежду, купали коней… А свежая вода, которую насос накачал сюда взамен разобранной, еще хранила в себе озерную прохладу. И днем она вряд ли доставила бы нам радость, а ночью и подавно.

Безостановочно стуча зубами – как бы ко всем нашим бедам не подхватить еще простуду! – мы уцепились за выступы и стали ждать, что будет дальше. Плавать туда-сюда, чтобы согреться, означало создавать лишний шум. И я обучил Дарио старому приему, с помощью которого перевозчики и кочевники согреваются ночью в хамаде, когда нет возможности двигаться. Способ этот был не слишком действенен, зато прост: поочередно напрягать, не сокращая, и расслаблять мышцы всего тела, концентрируя на них свое внимание. При должном усердии это позволяло поддерживать в руках и ногах нормальный кровоток. Плюс давало психологический эффект – отвлекало от мыслей о холоде.

Задохнуться было нельзя – в люке, который мы закрыли за собой во избежание подозрений, имелась отдушина. Заблудиться – тоже. Резервуар не настолько огромен, чтобы, даже плавая в кромешной тьме, мы не нашарили бы выход. Когда люк со скрежетом откроется, тогда нам и предстоит нырять, не раньше. Ну а там кто кого перехитрит: или мы солдат, или они нас. Свет ручного фонаря бледный и не добьет ни до дна, ни до противоположного края бункера. Поэтому мы можем погрузиться неглубоко и, осторожно высовывая лицо из воды, не мучить себя долгой задержкой дыхания.

О том, что происходит снаружи, мы судили по долетающим до нас гулким отзвукам. Шум не прекращался, но и не усиливался, а как бы растекся по всей территории казарм. Что при этом делали кабальеро, неизвестно, только обыску они не препятствовали.

В кромешном мраке и холоде время тянулось медленно, и мы, стискивая зубы, ждали, когда по лестнице водокачки загремят солдатские сапоги. И немало удивились, когда вместо этих звуков услыхали совершенно иные. Сначала – противный скрип металла, а вслед за этим – шум падающей воды. Да такой громкий, какой мог издать лишь льющийся на землю мощный поток.

Однако на этом чудеса не закончились. Еще не осознав, что творится на хоздворе, мы почувствовали, как нас начинает утягивать течение! И чем дальше, тем быстрее и быстрее. Возникший в баке водоворот вращался против часовой стрелки, а вместе с его ускорением стал стремительно падать и уровень воды.

– Держи-и-ись! – крикнул я Дарио. Вряд ли кто-то мог нас сейчас услышать. Шум стоял такой, что заглушал все доносящиеся сюда звуки, а пустеющий бак вибрировал, словно резонатор. Рев воды и дребезжание стен слились в единый шум, повергавший в панику и сводивший с ума.

Сопротивляться течению удавалось с трудом. Выступы, за которые мы цеплялись, по мере убывания воды уползали вверх и заставляли искать новую опору прежде, чем пальцы соскальзывали со старой. Я и Тамбурини опускались на дно бака, будучи не в силах что-либо предпринять. Бороться было бесполезно и бессмысленно. Да и что мы при этом выиграли бы? Только упростили бы задачу поджидающим нас снаружи солдатам, и все.

Да, они переиграли нас, закрыв входной водопроводный вентиль и открыв сливной. Тактика, очевидная для южан, но совершенно невероятная для северян! Она не пришла нам в голову, поскольку элементарно туда не укладывалась. Мыслимое ли дело: вылить на землю огромную цистерну воды лишь затем, чтобы обнаружить в ней двух беглецов! Все мои привитые с детства инстинкты протестовали против такой безумной расточительности. Протестовали, хоть разум и соглашался с тем, что в здешних краях вода ценится не больше, чем в наших – песок и камни.

Сливная горловина была слишком узкой для того, чтобы мы проскользнули в нее и плюхнулись в грязь к солдатским ногам. Вода иссякла, а мы с Дарио так и сидели на дне бака, мокрые, продрогшие и беспомощные, будто две потрепанные бурей вороны. Такими жалкими и увидели нас солдаты, когда спустили в люк на веревке фонарь. Под раздавшиеся с хоздвора обрадованные выкрики и смех нам сбросили веревочную лестницу. И пригрозили, что если мы не вылезем подобру-поздорову сами, нас вытащат насильно, прострелив перед этим для острастки конечности. Мы не намеревались жертвовать здоровьем ради глупого упрямства и безропотно покарабкались наверх, мысленно прощаясь со всеми надеждами удрать из Садалмалика…

Либо солдат повеселила наша наивная попытка скрыться от них таким способом, и потому они не разозлились, либо у них имелся приказ избегать рукоприкладства, но наш арест в целом прошел гуманно. Легкие тычки и подзатыльники не в счет, хотя, конечно, мы с Дарио не привыкли к такому обхождению. Но, прикусив языки, терпели, поскольку понимали: сейчас молчание для нас – благо, а наши протесты лишь испортят конвою настроение и ничего, кроме вреда, нам не принесут.

Бежать было некуда, сопротивляться – бессмысленно. И все же перед тем, как вывести нас с хоздвора, нам заткнули рты кляпами, а на головы надели мешки из плотной ткани. Едва выбравшись из кромешной темноты, мы вновь лишились возможности смотреть по сторонам и вдобавок разговаривать. Разумная предосторожность, если гвардейцев не известили насчет ареста дона Балтазара. Раскричись мы об этом, неизвестно, как отреагируют на наши вопли кабальеро и не создадут ли они затем солдатам проблем.

Там же, на хоздворе, мы были усажены на лошадей… вернее, отныне придется говорить лишь за себя, потому что я больше не видел своего товарища и не мог общаться с ним. Так вот, меня усадили на коня, велели держаться крепче и повезли в неизвестном направлении. Сначала неспешно, затем, когда конвоиры тоже оседлали лошадей, те были пущены рысью, отчего мое еще не отдохнувшее тело тут же вновь заныло от боли везде, где только можно.

Ориентироваться я мог лишь на звук. В принципе сейчас мне этого вполне хватало. Короткая остановка и грохот отпираемых тяжелых ворот дали понять, что меня везут не в «Шайнберг», а за город. Шум прибоя, вскоре раздавшийся справа, выдавал – мы скачем вдоль озерного берега на восток. А поскольку ничего другого, кроме тюрьмы, в той стороне не было, значит, туда мы и направлялись.

Мы с Дарио уже видели тюрьму издали, когда подъезжали к Садалмалику. Ее многоэтажное здание имело форму усеченного конуса и походило на огромное перевернутое ведро, брошенное на берегу каким-то водоносом-исполином. Немудрено, что горожане Садалмалика эту тюрьму Ведром и прозвали. Она была выстроена на краю врезающегося в озеро узкого длинного мыса. И когда мы повернули направо, а плеск волн послышался сразу с двух сторон, я окончательно убедился, где встречу завтрашний… или нет, уже сегодняшний рассвет. А также неведомо сколько последующих рассветов и закатов. Да и то, если повезет угодить в камеру с окном, а не в подвальный каземат, где меня лишат даже такой сомнительной радости.

Прежде я никогда не сидел в тюрьмах. Но даже не сообрази я заранее, куда еду с мешком на голове, быстро догадался бы, где очутился. По одним лишь окружающим меня звукам.

Мы прибыли в Ведро глубокой ночью, но жизнь в нем не утихала. То здесь, то там лязгали запоры; скрежетали несмазанные дверные петли; бренчали цепи; гулко отражались от стен шаги охранников; слышались сонные вскрики, всхрапы, всхлипы и стоны заключенных; что-то с дребезжанием упало на пол; где-то от удара содрогнулась решетка; чей-то далекий, едва различимый голос тянул заунывную песню, а может, это был всего-навсего ветер, гулявший на верхних этажах тюрьмы… И когда меня наконец-то избавили от мешка, выяснилось, что это место мало чем отличается от того Ведра, какое нарисовала моя фантазия по одним лишь здешним звукам.

Тюрьма располагалась далеко от города, дабы в случае массового побега заключенных те не добежали бы до столицы, опередив тревожные вести об этом. Ведро следовало за водоналивной станцией всякий раз, когда она переезжала с места на место, и также являлось разборной постройкой. Целиком склепанное из иностали, оно имело форму кольца с просторным внутренним двором, где узникам выдавалась пища и где они ежедневно прогуливались. И где их также порой вешали либо за нарушение порядка, либо по судебному приговору, который, согласно традиции этих краев, мог был вынесен и без присутствия подсудимого в городском суде.

Весь первый ярус Ведра занимали служебные помещения и казармы охраны. Три следующих – обычные камеры, рассчитанные на четырех человек каждая. И на последнем – пятом – находился карцер и изоляторы для важных узников. В один из таких изоляторов, как следовало догадываться, и был помещен минувшим вечером дон Балтазар. На крыше кольцеобразного сооружения также были оборудованы наблюдательные посты и площадки для стрелков. Оттуда охранники следили одновременно и за подступами к тюрьме, и за тем, что творится во дворе. Короче говоря, заведение, куда меня доставили следом за моим покровителем, было самым отвратительным местом из всех, в каких мне только доводилось когда-либо побывать.

Я сказал «меня», а не «нас с Дарио», поскольку, когда меня избавили от мешка и кляпа, моего товарища рядом не обнаружилось. В ответ на вопрос, куда его отправили, охранники влепили мне затрещину и велели заткнуться. Спорить было бессмысленно и вредно для здоровья, и я повиновался, хотя судьба Тамбурини тревожила меня не на шутку.

«Ладно, – рассудил я, топая под конвоем, – утро вечера мудренее. Если это еще не конец, завтра все выяснится. Если же конец и завтра меня повесят, то оно и к лучшему, что я ничего не узнаю про Дарио. Возможно, Владычица забрала его к себе, чтобы подвергнуть чудовищным пыткам, так что еще неизвестно, кому из нас повезло больше… Главное, не падать духом и надеяться на лучшее. Только на лучшее… Только на лучшее…»

Тот ничтожный оптимизм, какой я вроде бы себе внушил, вмиг выветрился из меня, едва мы поднялись по лестнице на предпоследний ярус. Именно сюда я был препровожден после обыска, в ходе которого меня лишили всех недозволенных в Ведре вещей. Педантичные охранники даже срезали с моей одежды иностальные пуговицы, оторвали карманы, а вместо кожаных ремня и шнурков выдали тонкий тряпичный пояс и лоскутки. Такие, какими я не мог бы никого задушить или удавиться сам. А подобное желание у меня возникло сразу, как только я зашагал по коридору между рядами камер.

Двери на них были решетчатыми, и мое появление не осталось незамеченным, даже несмотря на то, что тюрьма вроде бы давно спала. Да, спала, но далеко не вся. Вряд ли, конечно, меня здесь ждали. Но из многих камер сразу же раздались издевательские приветствия и шутки, а между прутьями решеток замаячили рожи одна другой отвратительнее. В тусклом свете фонаря их вытаращенные, безумные глаза и осклабленные щербатые рты казались уродливыми масками, какие жители западных городов Атлантики надевают на праздник Мертвых. Причем те маски в сравнении с рожами местных обитателей были куда дружелюбнее, даром что изображали сплошь черепа да лики покойников.

При мысли о том, что с минуты на минуту я окажусь среди подобных сокамерников, меня прошиб ледяной пот, ноги начали подгибаться, а волосы на голове зашевелились. Краем уха я слышал, что мне выделили место в восемьдесят шестой камере, и с замиранием сердца глядел на номера, мимо которых мы проходили: 78… 79… 80… 81… Хотелось как-то отсрочить приближение рокового момента, вот только как? Симулировать внезапный приступ аппендицита или эпилептический припадок? Ага, так мне и поверят! Тут же, не сходя с места, пропишут «лечебный массаж» – настучат по ребрам дубинками из иностальных трубок – легкими, но бьющими на совесть…

А вот и «восемьдесят шестая», будь она неладна! Сроду бы не угадал, какой в действительности номер для меня несчастливый! Помнится, играя в рулетку, я избегал делать ставки на другие числа, полагая, что они – символы моих жизненных неудач. В реальности все оказалось совсем иначе…

В «восемьдесят шестой» тоже происходила возня, однако «приветственных» криков оттуда не раздавалось. Прежде чем отпереть дверь, охранники поставили меня лицом к стене. Но когда один из них, предостерегающе стукнув дубинкой по решетке, поднес к ней фонарь, оба тут же пришли в нешуточное волнение.

– Назад, Бубнила! Лечь на пол! Лежать, кому сказано! Руки за голову, урод! Не двигаться! – заорали они, перебивая друг друга. И лишь когда невидимый мне из-за угла Бубнила, судя по всему, выполнил приказ, конвоиры открыли камеру и ворвались туда, размахивая дубинками. Послышались частые, яростные удары и сдержанное кряхтение: похоже, избиваемый арестант был крепким парнем и умел стойко сносить побои. Про меня охранники как будто забыли, хотя куда бы я мог отсюда деться? Они видели неуверенность, с какой я шел по коридору, и знали, что я не стану ерепениться. Одежда на мне после недавнего купания просохла, и в тюрьме было достаточно тепло, но мой озноб не прекращался. И руки подрагивали так, что вряд ли я вставил бы сейчас нитку в иголку.

Вскоре строптивец был успокоен, зато заключенные пришли в еще большее волнение. Даже те, кто до этого спал и проморгал мое появление, проснулись и теперь оживленно обсуждали облетевшую камеры новость: Прыщ допрыгался, потому что Бубнила сказал – Бубнила сделал! Уткнувшись лицом в стену, я еще не видел, что именно он сделал. Но поскольку подозрительно молчащего Прыща охрана не трогала и вообще как бы его не замечала, было ясно, что количество моих будущих сокамерников только что сократилось на одного.

Хорошо это или плохо? Все зависит от того, когда, по мнению Бубнилы, допрыгаюсь я. И пускай у меня и в мыслях не было искать с ним ссоры, при соседстве с психопатом это не имеет значения. Ему запросто может не понравится, к примеру, как я дышу, сморкаюсь или чешу голову. И попробуй потом докажи, что ты вовсе не хотел обидеть таким образом ни его, ни его маму!

Однако в эту несчастливую ночь мне хоть в одном, да повезло. Вытащив мертвого Прыща в коридор – судя по выпавшим из орбит глазам и высунутому языку, бедняга был задушен, – охранники заковали в кандалы и вывели из камеры также его убийцу. Это был чернокожий тип средних лет, не сказать, чтобы огромный, но достаточно крепкий. При виде меня глаза у Бубнилы хищно заблестели. Он раззявил разбитый в кровь рот, явно намереваясь тоже «подбодрить» новичка, но не успел. Охранник заехал ему дубинкой промеж лопаток и погнал его по коридору, приговаривая:

– Третий карцер, Бубнила! Это уже твой третий карцер! А четвертого, ты знаешь, у нас не бывает! Так что в следующий раз перед тем, как кого-то придушить, сразу намыль себе шею, потому что наш палач такую услугу тебе не окажет…

Заполучив себе новую головную боль в виде нарушителя порядка и оставленного им трупа, охранники поспешили отделаться от лишней обузы – меня. Второй конвоир молча затолкал меня взашей в опустевшую камеру и, заперев дверь, отправился за подмогой, чтобы убрать тело. По пути он рявкнул на заключенных, дабы те угомонились. Но галдеж и так быстро стихал, поскольку Бубнилу увели, а мертвый Прыщ уже ни на что не реагировал.

Про меня все вроде как забыли, разве что старый горбатый псих из камеры напротив продолжал строить мне рожи и подавать непонятные знаки. Не обращая на него внимания, я выбрал себе место, никем не занятое до моего прихода, и завалился на обитые жестким войлоком нары, подложив под голову свернутую куртку.

До рассвета было еще далеко, но спать не хотелось. И не потому что я успел выспаться в особняке дона Балтазара. Даже вались я сейчас с ног от усталости, и то не сомкнул бы глаз, поскольку грядущий день грозил выдаться не из легких и стать для меня серьезным испытанием. Возможно, более серьезным, чем битва со Вседержителями или двухнедельная скачка на рапидо.

Честное слово, я ощущал бы себя куда легче, если бы наутро меня пообещали вздернуть на виселице! Мысль о том, что вскоре между мной и здешним двуногим зверьем не окажется никаких решеток, была совершенно невыносима. Я не мог ни спрятаться, ни убежать, ни найти себе защиту, поскольку не знал в Ведре абсолютно никого. А кабы и знал, что толку? Я отродясь не водил дружбу с бандитами и кочевниками, и у них не было резона за меня вступаться. Напротив, узнав о том, что я – перевозчик, многие из них припомнят мне свои неудачные атаки на торговые бронекаты и погибших товарищей, раздавленных колесами и расстрелянных из баллестирад.

Уготованная мне участь была незавидна. Завтра к вечеру я буду либо избит до потери пульса и потом унижен всеми известными тут способами, либо мертв и подвергнут посмертному надругательству, но достойной жизни и смерти мне не обрести. Даже если я буду отбиваться, кусаться и царапаться до последнего своего вздоха. Потому что врагов у меня намного больше, и этим все сказано…

Впрочем, от того, что я лежу и скорблю по поводу своей скорой кончины, толку нет. Какие бы прогнозы я ни делал и к каким унижениям ни готовился, все равно не угадаю, что ждет меня в реальности. Ну а поскольку улечься в камере и тихомолком умереть от голода мне не дадут, хочешь не хочешь придется выходить во двор и знакомиться с местными порядками на собственной шкуре.

От судьбы не убежать, как бы банально это ни звучало. Вот и я не стану от нее бегать. Наоборот, по мере сил пойду ей навстречу. Возможно, не с гордо поднятой головой, но зато будучи готовым к ее ударам…


Глава 10

Хронометр у меня отобрали, но, по моим ощущениям, подъем в Ведре состоялся в шесть часов утра. С точки зрения перевозчика – поздно, поскольку наш брат привык подниматься еще до рассвета. Поэтому, если сегодня или в ближайшие дни я не умру, так хоть отосплюсь всласть.

Тюремный колокол прозвонил побудку, и вскоре на этаж поднялась дюжина охранников с дубинками – на утреннюю поверку. Все двери были отперты, после чего заключенным велели выйти в коридор и построиться возле своих камер.

Я и горбатый придурок, что пытался ночью привлечь мое внимание, оказались крайними в двух стоящих друг напротив друга шеренгах. Или, говоря точнее – в разомкнутых окружностях, поскольку сейчас в кольцеобразном коридоре находились все обитатели нашего этажа. Исключая, естественно, из их числа сосланного в карцер Бубнилу. Справа от меня и слева от горбуна с десяток камер пустовало. Чего, видимо, не было на втором и третьем этажах, если тюрьма заселялась упорядоченно, снизу вверх, по мере заполнения ярусов.

В присутствии охраны и при свете солнца, что проникало сюда из камерных окошек, ночные монстры вели себя смирно и уже не казались такими дикими. А многие даже не выглядели монстрами – обычные люди вроде меня, разве что неряшливо подстриженные и носящие изношенную до дыр одежду и обувь.

Таращиться на других заключенных новичку было неразумно, поскольку его самого изучало множество пар глаз. Поэтому я принял скромную позу и уставился в пол. Не нужно выказывать нервозность. Она лишь раздразнит зверей, которые пытаются выяснить, что я собой представляю и могу ли укусить их в ответ. Спокойствие же – признак осторожности, а она свидетельствует о том, что у меня, по крайней мере, имеются мозги. Конечно, самых сильных и агрессивных врагов это не остановит. Но мелкие выскочки трижды подумают, стоит ли задираться на человека, от которого неизвестно чего можно ожидать.

Обыскав камеры и нас, охранники отдали команду спускаться на завтрак. Обе шеренги повернулись и потянулись к лестнице, смешиваясь в одну нестройную колонну. Мы с горбатым опять оказались в самом ее конце. И хорошо – не хватало еще, чтобы кто-нибудь из здешних авторитетов решил, будто я лезу вперед его к кормушке. Горбун продолжал искоса поглядывать на меня, но в разговор не вступал. Видимо, опасался попасть под раздачу, когда я стану огребать положенные новичку неприятности.

Надо полагать, южан среди заключенных было меньшинство. Под властью строгой Владычицы особо не забалуешь, да и лишних людей, что от безысходности становились бы преступниками, в ее городах не было. Каждый горожанин находился при деле, получал зарплату, паек и в целом не бедствовал.

Большинство обитателей Ведра являлись беглыми рабами, которым Владычица даровала шанс на перевоспитание. Беглецу давался годик-другой, чтобы осознать: работа на свежем воздухе и хорошее питание приятнее жизни за решеткой на скудных харчах. Разумеется, почти все в итоге выбирали труд, ведь раба каждый день кормили вяленым мясом, сыром, хлебной пастой, молоком, овощами и фруктами, а по выходным и праздникам даже поили кактусидром. Когда же раб старел, его переводили на легкую работу. Или предлагали уехать в Атлантику, если он к тому времени не обзавелся здесь семьей и не утрачивал желания вернуться на родину. Много чего болтали в мире о рабах королевы Юга. Но никто и никогда не слышал, чтобы хотя бы один из них умер от голода или переутомления.

Конечно, зачастую попадались и такие, кто, отсидев в тюрьме и вернувшись на работу, осмеливался бежать во второй раз. С рецидивистами поступали уже по всей строгости: вешали на глазах других рабов или тех, кто тянул срок за первый побег. Это служило им уроком и помогало уразуметь: иной участи, кроме как покориться судьбе и трудиться изо дня в день, рабам с Севера на Юге не дано.

Наверняка многие заключенные, что окружали меня сейчас, выйдут из Ведра и, укротив свой нрав, спокойно доживут до старости в трудах и молитвах. Однако здесь почти в каждом из них еще бушевала ненависть. Они злились на Владычицу за ее законы. На тюремщиков – за их грубость. На эти земли – за то, что они так далеки от родины. На себя – за неудачную попытку побега. На собратьев-узников – за то, что тех тоже переполняла злоба на весь мир…

Но главной причиной ненависти, пропитавшей тюрьму от фундамента до крыши, была здешняя пища. Я еще не видел, чем тут кормят, но уже понимал, что кормят отвратительно. И что за пайку в Ведре таким, как я, приходится бороться не на жизнь, а на смерть.

Это стало понятно по фигурам идущих впереди меня заключенных. Самые костлявые из них старались ненароком не задеть плечами тех, чьи щеки не были такими впалыми, и кто, подобно Бубниле, выглядел уже не истощенным, а сухощавым и жилистым. Эти «крепыши» держались, как правило, не поодиночке, а стаями. И в центре таких стай вальяжно вышагивали вожаки – самая «упитанная» и наименее оборванная тюремная каста.

Мой образ жизни не способствовал накоплению лишнего жира, да и за время конного путешествия я порядком исхудал и потому не слишком выделялся из толпы. А вот с одеждой мне не повезло. Даже пропыленная, потертая и выцветшая на солнце, она, на зависть местным голодранцам, оставалась добротной и крепкой. Вдобавок ночное купание смыло с нее почти всю грязь – камуфляж, какой помог бы мне влиться в «ведерное» общество, не привлекая к себе внимания.

На каждом лестничном пролете стояли по два охранника, и спуск во двор проходил спокойно, как и утренняя поверка. Я по-прежнему держался позади всех, но теперь на меня озирались чаще. И во взглядах этих читалось уже не простое любопытство. За несколько часов в камере я смирился с тем, что вот-вот огребу по полной программе, и неотвратимость этого в какой-то степени даже придала мне уверенности. Драться врукопашную я не любил и не умел, но порой, когда меня загоняли в угол, отмахивался кулаками до последнего. Буду отмахиваться и сегодня, поскольку мирного решения моей проблемы не существует.

Вернее, такой способ есть, но проблему он не решит, а лишь усугубит. Не надо далеко ходить за примером. Вот они – обитатели Ведра, пытавшиеся оградить себя от зла, покорно снося унижения. Если таких, как Бубнила, я называл не людьми, а зверьми, то эту категорию заключенных следовало, наверное, отнести к падальщикам. Тощие, как смерть, трясущиеся, согбенные и вконец запаршивевшие, они почти утратили нормальный облик, а кое-кто, не исключено, забыл и человеческий язык. «Зверье» пинками и руганью прогоняло их со своего пути, прочие старались не приближаться к ним без надобности. Они же, поскуливая и вжимая головы в плечи, были готовы снять с себя последние лохмотья и отдать последнюю горсточку риса, лишь бы их оставили в покое… Впрочем, каждый сам выбирает для себя тактику выживания в зверинце. Чтобы с волками жить, совсем необязательно по-волчьи выть. Кое-кто полагает, что будет достаточно просто пресмыкаться перед ними, поджав хвост и безропотно снося укусы.

Голод пока не мучил меня, поскольку я плотно отужинал у дона Балтазара. Поэтому я решил пропустить завтрак и понаблюдать со стороны за тем, как вообще проходит здешняя кормежка и какие порядки царят во дворе. Отойдя в сторонку, я прислонился к стене неподалеку от выхода и, стараясь не смотреть в глаза заключенным, взялся потихоньку оценивать обстановку.

Узники четвертого этажа были выведены во двор последними, и к нашему появлению здесь собралась уже вся тюрьма. За исключением узников верхнего яруса, которых, видимо, кормили в камерах, а выводили на прогулку после того, как в Ведре звонили отбой. Народу было много, и почти все столпились сейчас у стойки раздачи пищи. Чтобы не получился бардак, заключенные пропускались к раздаче через специальный турникет строго по одному. Затем получали пайку, отмечались в специальном реестре и отходили от стола, бережно неся пищу в обеих руках. А иначе просто не получилось бы, потому что посуду здесь не выдавали. Ее заменяли капустные листья, в которые и накладывалась скудная арестантская еда: размоченная в воде пригоршня крупы и катыш хлебной пасты величиной с куриное яйцо. Поглощалось все это при помощи рук, а запивалось водой из фонтана, что весело журчал посередине двора и хоть немного, но окультуривал это мрачное место.

Сам процесс поедания пищи тоже являл собой унизительное зрелище. Достоинство при этом сохраняли лишь вожаки «зверья» и их приближенные. Рассевшись на бортике фонтана, они могли позволить себе есть неторопливо, по кусочку, попутно обсуждая новости или текущие дела. Для прочих заключенных завтрак превратился в натуральное спортивное состязание. Отойдя от раздачи, они сразу же ссыпали себе в рот крупу, проталкивали ее дальше хлебным катышем и запихивали поверх этого, словно пыж, капустный лист. И только потом плелись к фонтану, усиленно работая челюстями и закрывая переполненный рот ладонью, дабы оттуда не выпадали излишки пищи.

Причина этой вредной для пищеварения спешки была проста. Сожрав свои порции, околачивающиеся у фонтана «звери» часто желали добавки. И отнимали еду у более слабых узников, что подворачивались им под руку. Грабители делали бы это прямо у раздачи, если бы не тюремщики. Они не допускали беспорядков в этой части двора и охаживали дубинками возмутителей спокойствия, вторгавшихся на ту территорию. И каждый, кто не был уверен, что он сбережет свою пайку, старался запихать ее в рот, не отходя от раздачи. По тому, насколько быстро и ловко у заключенного это получалось, можно было судить, кто он: малоопытный новичок, бывалый сиделец или считающий дни до выхода на свободу ветеран.

Существовала еще одна категория узников, которая не торопилась глотать пищу сразу у раздачи. Это были те самые «падальщики», в число которых я дал себе зарок не попасть. Понурив голову, они несли еду к фонтану и протягивали ее «зверям». А те уже решали, брать подношение или сжалиться над дарителем и позволить ему съесть собственную пайку самому. И если последние еще не перемерли с голоду, надо думать, что как минимум дважды в день они все-таки питались.

Все, кто намеревался познакомиться со мной, судя по всему, отложили это на после завтрака – какой интерес глумиться над новичком на пустой желудок? Это дало мне время осмотреться и обнаружить нечто такое, что окрылило меня внезапной идеей. Внутри у меня все затрепетало, и я понял: если забрезжившая передо мной надежда рухнет, мое сердце просто разорвется от отчаяния.

Во двор выходили три двери: та, что вела на лестницу и этажи с камерами; дверь для тюремщиков, откуда они также выносили пищу; и еще одна дверь, ведущая в незнакомую мне пока часть первого яруса. Возле последней и расположились на земле кружком девять узников. Они держались особняком и ели из мисок. Причем ели не ту пищу, какой давилось на пути к фонтану большинство прочих сидельцев. Эта компания в открытую, с натуральным бесстыдством, откусывала по очереди от переходящей из рук в руки вяленой свиной ляжки. В центре круга отщепенцев лежали также лепешки хлебной пасты и целая головка сыра, а в мисках было налито молоко. Я понял это, когда увидел, как стекает оно по усам и бородам этих людей, которые никуда не спешили и вели себя подчеркнуто невозмутимо. Так, словно находились не в тюрьме, на виду у сотен голодных глаз, а сидели на свободе в каком-нибудь трактире, разве что без вина.

Я не мог пока в полной мере ощутить, что чувствовали прочие заключенные, глядя на пирующую компанию. Однако знал, почему они не набрасываются на наглецов, которые будто нарочно дразнили оголодавших собратьев по неволе.

Северяне! Девять краснокожих крепышей-коротышей, соотечественников Убби Сандаварга, которым также не повезло угодить в рабство к южанам. Но по неведомой мне причине эти головорезы питались в тюрьме так, будто были тут не пленниками, а гостями!

Нет сомнений в том, что гордые северяне не стали бы заниматься рабским трудом. Еще не изобретены пытки и казни, под угрозой которых тот же Убби взял бы лопату и пошел рыть землю бок о бок с другими рабами Юга. Тогда почему эти парни до сих пор живы и вдобавок сидят на особой, привилегированной диете?

Этому есть только одно объяснение. Обитающие в Ведре северяне – не обычные узники. Они – гладиаторы, чьи бои, по слухам, любит периодически устраивать Владычица. Вот почему их в прямом смысле слова кормят на убой и держат отдельно от остальных узников.

Ну а то, что краснокожие вояки пируют на глазах голодной толпы, тоже забава в их духе. Напротив, было бы гораздо удивительнее, если бы они грызли окорок втихаря, прячась в камерах от презренных беглых рабов! Да будь здесь не девять северян, а всего один, даже он не побоялся бы съесть свой гладиаторский паек на тюремном дворе.

Непонятно, правда, почему тюремщики позволяют гладиаторам провоцировать голодный бунт, но, видимо, есть и на то своя причина. Возможно, охрана не прочь сократить в Ведре количество заключенных, и ей нужен только предлог, чтобы учинить бойню. Тем более что большинство жертв этой «чистки» запишут на свой счет сами провокаторы, чем снимут с тюремщиков часть вины за якобы допущенную халатность. А может, это тоже был воспитательный прием: постоянно напоминать строптивым рабам, как выглядит и пахнет настоящая вкусная пища. И чтобы они смотрели на нее – близкую и одновременно недосягаемую, – пускали слюнки и острее осознавали, какого счастья лишились, дерзнув на побег.

Так оно на самом деле или нет, мне было наплевать. Моя политика, в отличие от политики охраны, была не такой замысловатой. Я понятия не имел, кто эти крутые парни и как долго они здесь находятся. Но если я хотел избежать побоев и унижения, то не мог не подойти к ним и сообщить, что являюсь другом их знаменитого соотечественника.

Задача эта казалась простой лишь на первый взгляд. На самом деле она была еще рискованнее, чем знакомство со «зверьем». Краснокожие головорезы и на свободе не слишком приятные в общении типы, особенно если вы с ними не знакомы. Как изменилась их психика в неволе, я мог лишь догадываться, но явно не в лучшую сторону. Дразня толпу, они пребывают начеку и готовы вмиг пришибить любого, кто, утратив от голода рассудок, ринется отбирать у них пищу. Неспроста ведь между кружком гладиаторов и прочими сидельцами образовалось пустое пространство, на которое не заходят даже «звериные» вожаки.

Что будет, когда я переступлю эту запретную черту? Успею ли сказать хоть слово в свое оправдание, прежде чем северяне оторвут мне голову?.. Не узнаю, пока не проверю. А проверив, могу очень не обрадоваться тому, что узнаю. Одно известно наверняка: изгаляться надо мной крепыши-коротыши не будут. Их принципы не позволяют им пытать и унижать людей без особой необходимости. Любой северянин, проявляющий садистские наклонности, позорит не только себя, но и весь свой клан, а также память достославных предков.

Почти все «звери» расправились со своими завтраками и теперь, желая добавки, выискивали себе жертв среди отходящих от раздачи заключенных. Более благоприятного момента, чтобы пересечь двор по противоположному краю, не сыскать. Я опустил взгляд и начал понемногу двигаться в нужном направлении, попутно решая, как лучше всего подкатить к пирующей братии. А также мысленно моля богиню Авось, чтобы в этой компании случайно не оказалось врагов Сандаварга. Северяне не любят выносить сор из избы, распространяясь о своих междоусобицах, и Убби не рассказывал мне, с какими кланами он в ссоре. Возможно, что таковых и не было. Но, зная его свирепый нрав, я не стал бы утверждать это с полной уверенностью.

Я добрался до середины двора, и ничто вроде бы не предвещало беды – по крайней мере, в ближайшие несколько минут. Однако жизнь в очередной раз проучила меня, дав понять, что в Ведре нельзя расслабляться даже на мгновение.

Я уже откашливался, прочищая горло, чтобы окликнуть гладиаторов, и в этот момент кто-то со всей мочи заехал мне между лопаток. Случилось это совершенно внезапно и, главное, без предваряющих нападение угроз и брани! От удара я прикусил язык и не успел опомниться, как грохнулся ниц, на утоптанную не одним поколением узников землю. А коварный ублюдок запрыгнул мне на спину, вцепился в ворот и принялся стаскивать с меня куртку. Сразу же за этим второй грабитель начал выкручивать мне правую стопу, пытаясь завладеть моим ботинком.

Видимо, не надеясь на свой кулак, нападавший сбил меня наземь пинком в прыжке. Но поскольку удар пришелся не по голове, я не потерял сознание и, едва сообразив, что к чему, взялся изо всех сил отбиваться.

Этот «зверь» был или не слишком опытен, или слишком жаден. Вместо того чтобы первым делом оглушить жертву, он сразу позарился на ее одежду, за что и поплатился. Приподнявшись на одной руке, другой я зачерпнул пригоршню пыли и метнул ее вверх. Враг инстинктивно отшатнулся и закрыл лицо ладонью. Это позволило мне перекатиться набок и спихнуть с себя ошеломленного грабителя. А потом вырвать ступню из хватки охотника за обувью и лягнуть его в коленную чашечку.

Я мог бы счесть себя победителем, если бы на этом все и закончилось. Увы, но наша скоротечная схватка лишь раззадорила прочих «зверей», у каждого из которых, похоже, имелись на меня виды. И каждый из них не намеревался дарить соперникам причитающуюся ему долю добычи.

Отбившись от первых противников, я вскочил с земли и уже не пошел, а метнулся к северянам во весь дух. Но пробежал лишь считаные шаги, после чего снова был сбит наземь прыгнувшим мне под ноги негодяем. Успев перевернуться в падении лицом вверх, я брякнулся на лопатки и с ужасом увидел, как на меня наваливаются сразу пять или шесть человек. И еще неизвестно сколько, забыв про завтрак, спешат сюда от фонтана. Эта орава уже вопила и бранилась, поддерживаемая криками зрителей. Обижаться на последних было глупо. Все-таки жизнь в Ведре – скука смертная. Тут уж волей-неволей обрадуешься любому развлечению, даже такому, как избиение и грабеж собрата-сидельца. Как говорится, ничего личного – такова традиция.

Дежурящая у раздачи охрана с интересом наблюдала за происходящим, но пресекать дебош, кажется, не помышляла. Хорошие порядки, ничего не скажешь! Впрочем, на ее помощь я и не рассчитывал. Представляй я для Владычицы какой-либо интерес, меня закрыли бы в камере-одиночке на одном этаже с доном Балтазаром. Ну а поскольку этого не случилось, стало быть, и беглые рабы, и пособники табуитов были для королевы Юга равноценны.

Первое время мне удавалось отбрыкиваться от нападающих. Что, разумеется, им не понравилось, особенно после того, как я изловчился засветить кому-то ботинком в пах. Возжелавшим мои шмотки «зверям» пришлось сначала попотеть, сбивая с меня спесь. Иными словами, я вынудил их заняться физической работой, что при здешнем скудном питании было не самым популярным способом времяпрепровождения.

Сначала меня охаживали ногами, затем – кулаками. Дубасили крепко, но аккуратно – очевидно, боялись порвать надетые на мне вещи. Отмахиваться от врагов стало хлопотно и неэффективно, и я решил вместо этого поберечь голову и, если повезет, прочие части тела. Без куртки и ботинок прожить в Ведре худо-бедно можно. А вот с сотрясенными мозгами, отбитыми почками и сломанными конечностями это будет уже не жизнь, а растянутая во времени агония.

Обхватив голову руками и извиваясь в пыли будто червь, я всячески старался избежать сильных и прицельных ударов. Но противников было слишком много, и тумаки сыпались на меня с частотой барабанной дроби, поэтому проку от моего ерзанья было чуть.

Казалось, этот ад будет длиться вечно. Но вскоре ударная прелюдия стихла, и «зверье» переключилось на более приятное занятие – отъем и присвоение чужой собственности. И делалось это самым варварским из всех видов грабежа: кто первый взял, тот и хозяин.

Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет… Не помню, где я впервые услышал эту присказку, но сейчас ее мудрость вновь подтвердилась.

Проще всего я расстался с обувью. Гнилые тряпочки, заменявшие мне шнурки, лопнули, и оба ботинка чуть ли не одновременно соскочили со ступней. Вот только достались ли они одному владельцу? Кажется, нет, потому что там сразу же возникла яростная перепалка. А пока неподелившие трофеи «звери» лаялись, кто-то стянул с меня носки – толстые, крепкие, связанные из верблюжьей шерсти. Правда, не слишком новые, зато стиранные не далее как вчера, отчего их ценность в этом вшивом гадючнике повышалась вдвое, а то и втрое.

Прочим желающим взглянуть на голого шкипера Проныру удача так легко в руки уже не далась. Мерзавец, позарившийся на штаны, столкнулся с непредвиденной трудностью: они не снимались. А все потому, что оседлавший меня охотник за курткой придавил своим задом пояс моих штанов. И сколько первый ни дергал за брючины, второй никак не давал ему завладеть обновкой. Он вообще не обращал на это внимания, поскольку у него возникла своя проблема. Я упал на спину, что не позволяло снять с меня и верхнюю одежду. Ситуацию можно было исправить, перевернув меня на живот. Но это уже пытались сделать двое других претендентов на куртку. Они же пока не добрались до нее лишь потому, что им мешал сидящий на мне человек. И это, не считая еще нескольких «зверей», что готовились попросту вырвать лакомый кусок из пасти победителя. Причем, если придется – вместе с зубами.

За считаные секунды все настолько перепуталось и усложнилось, что разрубить этот гордиев узел мог только мордобой. И он не заставил себя ждать. Утратившие терпение неудачники набросились на счастливчиков, которые отчаянно упирались. И протестовали против такого произвола с помощью брани, угроз и ответных зуботычин.

В какой-то миг, когда одни «звери» оттеснили других, но сами еще не заняли их место, я вдруг ощутил, что могу свободно двигаться. И немедля воспользовался моментом, рванув прочь из этого бедлама. И откуда только силы взялись, учитывая, сколько боли я претерпел? Перевернувшись и встав на четвереньки, я выполз на чистое пространство, затем вновь вскочил на ноги и с фанатичным упрямством бросился к северянам.

Бушующие во дворе страсти их почти не волновали. Они по-прежнему сидели кружком, и весь их интерес к потасовке выражался лишь в презрительных взглядах, бросаемых ими на нас. Северяне осуждали эту собачью грызню. Но и встревать в нее не намеревались, считая это ниже своего достоинства. Привычная картина: мелочная разборка между южанами, к которым краснокожие относили вообще всех некраснокожих, а не только подданных Владычицы Льдов.

Рассудок мой помутился, и здравомыслие оставило меня. Заготовленное мной для соотечественников Сандаварга приветствие напрочь вылетело из головы. А вместо него вдруг вспомнилось кое-что другое. Вспомнилось и тут же сорвалось с языка:

– Хэйл, Эйнар, Бьорн и Родериг! Хэйл, Убби Сандаварг! Стой, где стоишь! Мое слово!

Когда до меня дошло, что именно я ору, было уже поздно. Боевой клич Сандаварга уже разнесся по двору и достиг ушей всех, кто расслышал его в шуме и гаме. Конечно, моя глотка была не чета громогласной глотке Убби. Будь он сейчас здесь, то даже не обиделся бы, а от души посмеялся бы надо мной (хотя потом наверняка пригрозил бы, чтобы я больше так грубо не шутил). Вот только Убби находился в эту минуту за тысячи километров отсюда. А вместо него на меня таращились девять совершенно незнакомых мне северян, для которых мой выкрик явился полной неожиданностью. Такой, что они даже отставили в сторону недопитые миски с молоком и отложили недоеденный окорок.

Это был конец! Возможно, северяне простили бы мне попытку заговорить с ними, но за надругательство над традициями, пускай и чужими, уж точно снимут голову с плеч. И ладно бы я с кличем Убби выбивал из врагов дух и расшвыривал их по двору. Это хоть как-то оправдало бы южанина, бьющегося во славу не своих предков. Однако выкрикивать всуе их имена, когда ты повернулся к врагу спиной и сверкаешь от него пятками, было, мягко говоря, непочтительно.

Впрочем, и третий мой рывок к северянам потерпел неудачу. На сей раз меня подвели штаны. Поддерживающий их тканевый поясок лопнул, и они сползли с талии аккурат тогда, когда я вскочил с четверенек. Дабы не споткнуться, я был вынужден притормозить и подтянуть штаны. Этой заминкой и воспользовались проклятые «звери». Увидев, что жертва опять пустилась наутек, они вмиг забыли о раздоре и с ревом бросились вдогонку.

Кто-то прыгнул на меня сзади, уцепился за шею и повалил с ног. Я едва успел выставить вперед руки, но все равно треснулся лицом о землю. Да так, что на несколько мгновений напрочь забыл о том, что происходит, где я нахожусь и даже как меня зовут. А когда рассудок начал проблесками возвращаться, лучше бы он этого не делал. Я вновь был окружен галдящей толпой, которую моя строптивость разъярила еще больше. И которая решила дать мне окончательно уразуметь, что, сидя в клетке, от судьбы не убежишь.

Боль убила во мне последнее желание сопротивляться. У меня банально не осталось сил на то, чтобы продолжать демонстрировать гордость. Я пожалел, что вообще начал дергаться и не позволил обобрать себя сразу, как только закрутилась свистопляска. Хотелось впасть в забытье и больше из него не выходить. Но, как назло, никто не наносил мне этот «удар милосердия». Враги по-прежнему награждали меня тумаками – чувствительными, но не способными вышибить дух, даже когда они сыпались градом.

Все, что я видел через застившую взор багровую пелену, это обувь. Множество мельтешащих вокруг пар обуви. Самой разнообразной: от драных сандалий до добротных, не хуже, чем мои, ботинок. Я понятия не имел, кому какая обувь принадлежала. Мне это было неинтересно, да и задрать сейчас голову означало гарантированно схлопотать по лицу. Все эти ботинки, полуботинки, сандалии и сапоги казались мелкими агрессивными существами, которые сбились в стаю и напали на меня, потому что я нарушил границу их территории. Вот только зубов у них не было. Поэтому они и таранили мое тело крепкими лобиками, словно соревнуясь, кто оставит на мне больше синяков и шишек.

Все это не могло длиться бесконечно, хотя в ту минуту мне представлялось иначе. Однако «обувная» атака закончилась раньше, чем я рассчитывал. Подобно тому, как пара гиен легко отгоняет от падали стаю трусливых шакалов, так и появившиеся среди обутых ног грубые, босые ступни вмиг заставили первые поспешно отступить. Раздались хрусткие звуки тяжелых ударов, а «звериные» вопли злорадства и злобы сменились испуганными выкриками и причитаниями.

Слева от меня грохнулся и остался лежать без движения один из грабителей. Его глаза закатились, а челюсть была свернута набок. Еще один согнулся пополам и, схватившись за живот, пополз на четвереньках обратно к фонтану. Обладатели же голых пяток и пудовых кулаков не проронили ни звука. Даже не огласили воздух воинственными кличами. Прогнавшие «зверей» гладиаторы не считали драку с ними делом, достойным настоящих воинов. Тем более что противники даже не подумали давать сдачи и разбежались сразу, как только северяне решили вмешаться в происходящее.

Облегчение, что накатило на меня, едва побои утихли, было сродни эйфории. Жаль, продолжалось недолго. Когда северяне подхватили меня под руки и поволокли на свою часть двора, я даже не мог перебирать ногами, поскольку любое самостоятельное движение отдавалось болью в каждой клетке тела.

Хорошо хоть все кости были целы. Будь это не так, я или орал бы, или вовсе потерял сознание от нестерпимой боли. Но я молчал и по-прежнему сохранял рассудок, а значит, мою боль следовало считать терпимой. Впрочем, то ли еще будет, когда мной займутся краснокожие. Может, они за тем и отвоевали меня у «зверья», чтобы, пока я еще дышу, успеть преподать мне свой урок вежливости.

Меня втащили в круг гладиаторов и опустили на землю перед самым пожилым из них. Еще глядя на них издали, я определил, что этот наголо бритый воин с окладистой, седой бородой является домаром. Так странствующие по миру не поодиночке, а группами – сквадами – наемники Севера называли своего вожака – наиболее пожилого и авторитетного бойца. Он не обладал единоличной властью, а являлся кем-то вроде судьи, который решал споры, занимался дележом добычи, а также вел от имени сквада переговоры с нанимателем. Домар выбирался даже в том случае, если несколько не знакомых друг с другом северян случайно собирались в одном месте – к примеру, на постоялом дворе. Северянину дозволялось оспаривать решение домара, не соглашаться с ним и покидать в знак протеста сквад. Но никто из его членов не имел права бросить вожаку вызов, пока он не складывал с себя полномочия. Возможно, поэтому Убби и путешествовал по Атлантике в гордом одиночестве. Он был еще молод для того, чтобы его избирали домаром. А с таким крутым нравом, каким обладал Сандаварг, нелегко подчиняться кому бы то ни было, даже авторитетному соотечественнику.

То, что меня не швырнули, как тюфяк, а просто положили на землю, говорило вовсе не о гуманности гладиаторов. Это было испытание, какому северяне подвергают незваных или нежеланных гостей. Когда гость ждет от них грубости, они, напротив, проявляют к нему нарочитую вежливость, после чего наблюдают за его реакцией. И горе тому, кто, сочтя вежливость северян признаком слабости, начнет вести себя с ними грубо или надменно. Все побывавшие у них излишне высокомерные дипломаты в лучшем случае выставлялись взашей, в худшем – лишались головы. В обществе северян дипломатическим иммунитетом пользовались только почтительные гости, да и то со многими оговорками.

Помня об этом, я не стал разлеживаться перед домаром, хотя единственное, что мне сейчас хотелось – это отлежаться, пока боль от побоев не утихнет. Шатаясь из стороны в сторону, кряхтя и скрипя зубами, я поднялся с земли. А затем расставил пошире ноги, дабы не упасть, выпрямился во весь рост и отпустил седобородому полупоклон. Получилось неуклюже – тело мое почти не гнулось, и любое движение давалось с трудом. Но здесь была важна не безупречность манер, а то, что после всего пережитого я вообще о них вспомнил. И страдания, какие я претерпел ради этого полупоклона, были не напрасны.

Грозный, словно антарктическая туча, домар не удостоил меня в ответ и скупым кивком. Но я верил, что мои старания мне зачтутся, пусть даже этой наградой станет быстрая смерть вместо долгой и мучительной. И то, что я продолжал стоически держаться на ногах, тоже зачтется. Садиться в круг северян без приглашения считалось оскорблением, и пока домар не даст на это дозволение, нужно кровь из носу стоять и не падать… Или нет – мне нужно стоять и не падать, несмотря на идущую из расквашенного носа кровь. Также она текла из рассеченной брови и разбитой губы, но сейчас это было наименьшее из моих зол. А наибольшее, стиснув кулаки и отрезав мне путь к отступлению, придирчиво изучало меня девятью парами суровых глаз.

– А ну-ка повтори, что ты кричал! – повелел домар, подавшись вперед и еще пуще нахмурив брови.

Отпираться было бессмысленно. Оправдываться – тоже. И я послушно повторил боевой клич Сандаварга. Не проорал, потому что в данную минуту это было бы глупо, да и сил на крик у меня практически не осталось. Просто отер со рта кровь и слово в слово проговорил то, что просили.

Убедившись, что они не ослышались, северяне заворчали и начали переглядываться. При упоминании мной Убби никто не разразился в его адрес проклятьями, и мне малость полегчало: что ж, одной проблемой меньше.

– Тебя и впрямь зовут Убби Сандаварг? – коварно прищурившись, продолжил дознание седобородый.

– Нет, конечно, – ответил я. И, не дожидаясь дальнейших вопросов, поспешил объясниться: – Меня зовут Еремей Проныра Третий. Я – перевозчик, шкипер бронеката «Гольфстрим». Убби Сандаварг – мой хороший друг. Каюсь, я нарочно использовал его боевой клич, чтобы привлечь ваше внимание. Подумал, что, возможно, среди вас тоже есть друзья Сандаварга, которые помогут мне отбиться от ублюдков… И рад, что не ошибся. Извините, если я доставил вам лишние проблемы или кого-то невзначай обидел. Клянусь, у меня и в мыслях не было вас оскорблять – я ведь не сумасшедший!

– А мы, по-твоему, похожи на сумасшедших?! Хочешь, чтобы мы поверили, будто ты – друг Сандаварга?! – усомнился домар и хохотнул. Прочие северяне также презрительно усмехнулись. – Ты – полудохлая южная крыса, какую я пришибу одним щелчком, смеешь утверждать, что сын Эйнара Сандаварга называет тебя своим товарищем?! Много лжи я наслушался в жизни от гнусных южан! Но так нагло мне в глаза еще не врали!

– Если бы я хотел вам солгать, уважаемый домар, то придумал бы другую, более правдивую историю, – признался я. – Но не так давно нам с Убби волею судьбы на самом деле пришлось подружиться. Это случилось незадолго до гибели Гексатурма, когда табуиты наняли меня и Сандаварга для одной совместной работенки. Поначалу я был не в восторге от такого напарника и даже порывался ссадить его с бронеката. Но в итоге мы все-таки нашли общий язык. И даже успели на пару крепко насолить Владычице Льдов. Вот почему я в конце концов сюда и угодил.

Северяне вновь усмехнулись, но уже не так презрительно, а кое-кто даже согласно кивнул.

– Норов у молодого Сандаварга и вправду неукротим, – не стал отрицать седобородый. – Об этом знают многие и на Севере, и на Юге. И клич клана Сандаваргов в Атлантике хорошо знают! А вот имена братьев Убби мало кому известны, хотя эти славные ребята тоже совершили на пару с ним немало подвигов. Даже среди нас, думаю, не все вспомнят, как зовут этих братьев. Но раз ты считаешь себя другом Убби, значит, он наверняка знакомил тебя с ними, верно?

Этот, по мнению домара, каверзный вопросец был для меня плевым. И я ответил на него, не задумавшись ни на секунду:

– Разумеется, я знаком и с братом Ярнклотом, и с братом Ярнскидом. Вместе с Сандаваргом они не однажды спасали мне жизнь. И нет никакой тайны в том, почему их имена известны меньше, чем имя Убби. Будь они существами из плоти и крови, тогда, конечно, им было бы что о себе рассказать. Но поскольку братья Ярнклот и Ярнскид сделаны из иностали, неудивительно, что они не умеют разговаривать.

Старейшина не нашел, что возразить и на это. Задумчиво пригладив бороду, он обвел сквад вопросительным взглядом, очевидно, предлагая братьям тоже попробовать задать наглому южанину вопрос с подвохом.

– Ты сказал, что вы с Сандаваргом работали на табуитов? – переспросил один из северян, которые приволокли меня в круг.

– Так и есть, – подтвердил я. – Я перевозил груз монахов через Атлантику, а Убби отвечал за его сохранность.

– И где же ты посадил Сандаварга на свой бронекат?

– Мы встретились три месяца назад возле Нэрского Столпа. Там же мы подрались в первый раз с кабальеро, после чего и начались все наши беды.

– Ты лжешь! – оживился второй дознаватель. – Убби не мог быть в это время у Нэрского Столпа! За два месяца до вашей встречи я еще был свободен и столкнулся с Сандаваргом на караванной стоянке вдали от тех краев. Он говорил мне, куда направляется и к кому хочет наняться на весь ближайший год. Так вот, Убби шел совсем в другое место и не собирался работать на табуитов! Мое слово!

На лице слегка подобревшего домара вновь заиграли желваки. Он уже открыл рот, желая, видимо, приказать швырнуть меня обратно к «зверям», но я его опередил. Что бы ни думали северяне, правда была на моей стороне. И я мог легко опровергнуть даже такие серьезные на первый взгляд обвинения:

– Ну и что? Разве это доказывает, что я вам солгал? Я знаю город, в какой Убби шел наниматься на работу. Это – Аркис-Парамарибо! Именно туда голубиная почта принесла Сандаваргу депешу из Гексатурма. Монахи были в курсе, где искать своего друга, и просили его о срочной помощи. Хорошо, что он не успел подписать контракт с тамошними купцами и потому смог принять предложение табуитов. В противном случае им пришлось бы искать себе другого наемника.

– Аркис-Парамарибо? – уточнил старейшина, но не у меня, а у северянина, что видел Сандаварга последним.

– Все верно, домар, – с неохотой пробурчал мой несостоявшийся разоблачитель. – И про купцов – тоже. Я и сам хотел на обратном пути туда заглянуть, да вот не повезло. Нарвался через неделю на засаду работорговцев и в итоге очутился здесь.

Седобородый с нескрываемой досадой покачал головой и повторно обвел сквад вопросительным взором. Северяне переглянулись, но желающих изловить меня на лжи больше не нашлось.

– Ладно, пускай будет так, как ты сказал, – смягчившись, подытожил домар. – Зови меня Тунгахоп. А это – мои братья…

Тунгахоп представил по порядку всех девятерых гладиаторов, но мне запомнились лишь имена Тура и Квасира. Потому что первое было коротким, а второе – довольно забавным. Я поспешил кивнуть всем, отчего моя гудящая голова закружилась еще сильнее. Стало понятно, что мои силы на исходе и я вот-вот упаду.

– Можешь сесть. – Седобородый услыхал мои мысленные мольбы и ответил на них. Стараясь, чтобы не подкосились ноги, я неуклюже опустился задницей на землю, по-прежнему оставаясь в центре круга северян. Хорошо, что я все-таки воздержался от завтрака. А то не хватало еще проблеваться перед новыми знакомцами сразу после того, как между нами установилось перемирие. Пусть шаткое, но мне сгодилась и такая победа. Весь тюремный двор видел, как северяне пригласили меня к себе в компанию. И многие мои обидчики в эту минуту молились, чтобы я позабыл их лица. Ведь кто знает, насколько я злопамятен и с какой просьбой обращусь к своим спасителям.

Обидчики могли расслабиться. Их лиц я не запомнил, да и гладиаторы уже накостыляли кое-кому из них. Вычислять же всех их поименно у меня отсутствовало желание. Разве что попробую потом вытребовать у «зверей» назад свои носки и ботинки, если, конечно, при дележке их не растерзали в клочья. Без мести я как-нибудь проживу, а вот без обуви на холодном юге придется туговато.

Растрачивать силы на болтовню не хотелось. Хотелось просто посидеть молча в покое и безопасности, покуда мне это позволят. Но невольникам-северянам молчащий гость был даром не нужен. А особенно гость, который еще вчера гулял на свободе и знает много такого, о чем они не ведают пока ни сном ни духом.

Что ни говори, а здесь Тунгахопу и его скваду просто сказочно подфартило. В кои-то веки к ним угодил не беглый раб и не закабаленный собрат-северянин, знающий о том, что творится в большом мире, лишь понаслышке. Сегодня судьба подкинула гладиаторам человека, который, без преувеличения сказать, стоил тысячи подобных рассказчиков. Даже если бы я умолчал о своих недавних приключениях, все равно моя история растянулась бы не на один день, а то и неделю. Большинство северян сидело в Ведре давно, а я за минувшие годы много где побывал и много чего повидал. Ну а то, что я присутствовал при гибели Гексатурма, делало меня просто кладезем последних новостей, к тому же дошедших до Ведра с рекордной скоростью.

Кормили гладиаторов сытно, но информационным голодом морили так же, как прочих узников, безо всяких поблажек. Я быстро смекнул, чем могу быть полезен своим заступникам, и, честное слово, был готов отрабатывать свою полезность от рассвета до заката. Однако меня взяло беспокойство, как к этому отнесется охрана. Ведь если мне вдруг запретят общаться с северянами, пострадаю от этого прежде всего я. И пострадаю гораздо хуже, чем после моего первого знакомства со «звериными» нравами.

Я поведал о своем опасении Тунгахопу, но он лишь отмахнулся и посоветовал не волноваться почем зря.

– Охрана здесь, конечно, строгая и неподкупная, но с нашим братом она предпочитает не ссориться, – пояснил домар. – Можешь болтать с нами, сколько влезет и о чем угодно – никто из тюремщиков тебе слова поперек не скажет. Мы – не рабы, каких можно бранить, дерьмово кормить, бить палкой и запирать в карцер. Мы – пленники. И мы нужны Владычице, чтобы показывать ее трусливым подданным, что такое настоящая северная доблесть. Нам дают все, что нужно северянину для жизни: жратву, выпивку, красоток, но главное – возможность сражаться и умереть в битве! Испытание Юга – славное испытание! И раз уж оно нам выпало, мы пройдем его с честью! Сорок битв – ровно столько нужно выстоять каждому из нас, чтобы завоевать себе свободу…

Я поостерегся разрушать красивые заблуждения северян горькой правдой о том, зачем они нужны королеве Юга на самом деле. Какой прок напрасно их злить? Раз им нравится жить в своем придуманном «героическом» мире, пускай живут себе на здоровье. Вернее, живут, пока не сложат головы в очередной битве на потеху толпы. Кто промывает гладиаторам мозги высокопарной ахинеей – специально обученные провокаторы, или же они сами изобрели эту теорию, дабы проще переносить жизнь в неволе, – я не знал. Однако не преминул поинтересоваться, знает ли Тунгахоп гладиаторов, которым повезло пройти через эти сорок битв и быть отпущенными обратно на север.

– О, да! – оживился домар, и прочие северяне ему дружно поддакнули. – Всем известны великие бойцы Кнут из клана Вотхерстов, Юхан из Лонгскротов, Имон из Накенхэлов, ну и, конечно, сам Маклей из Старканотов! Все они по сорок раз спускались в Кровавый кратер и всегда выбирались оттуда победителями. А после своей сороковой победы получили из рук Владычицы печать Свободы и вернулись обратно в Атлантику.

Я хотел было заметить, что если за столько лет испытание Юга умудрились пройти лишь четверо (да и то по слухам), то с математической точки зрения эта затея совершенно невыполнимая, но вновь промолчал. Кто я, в конце концов, такой, чтобы разрушать алгеброй гармонию веры, которая помогает обреченным на смерть людям поддерживать в себе боевой дух и жажду жизни?

– Многие из попадающих сюда северян считают испытание Юга позором и не верят в свои силы, – продолжил Тунгахоп, видимо, догадавшись, о чем я сейчас подумал. – Эти заблуждающиеся братья наотрез отказываются от битвы. Вместо нее они набрасываются на охрану и гибнут, искренне полагая смерть без благородного оружия в руках достойной!

– Неужели вы вообще ни разу не пытались бежать? – спросил я, воровато оглядевшись и понизив голос. Мысль о том, что мне придется провести здесь остаток жизни либо вскоре быть повешенным, не желала укладываться у меня в голове. Равно, как и мысль о том, что вольнолюбивые северяне отказались бы от побега, представься им такой шанс.

– Все беглецы, какие мне известны, плохо кончили, – сокрушенно покачал головой домар. – Они погибли самой отвратительной смертью: убегая от врага, получили в спину стрелу или пулю! После чего их останки были отданы на съедение псам. А товарищей тех, кто покрыл себя позором, надолго отстраняли от битв – в наказание за то, что не отговорили беглецов от их затеи. А что такое для нас жизнь без битв, ты, думаю, понимаешь.

– Да уж, как не понять, – кивнул я и приуныл. Надежда воодушевить со временем северян на побег была не такой реальной, нежели казалось поначалу. Даже с учетом того, что я пронес с собой инструмент, с помощью которого можно было этот побег провернуть. Впрочем, пока передо мной стояла другая задача – как бы уберечь его от охраны, подвергавшей заключенных регулярным обыскам. Сегодня скорее всего с этим проблем не возникнет. Если вечером и будет шмон, мой секрет пока ни для кого не досягаем, включая даже меня. А вот завтра спозаранку придется что-то срочно предпринимать. Найдут при мне такую опасную хреновину – не отверчусь от новых побоев и карцера.

Я был бы не прочь и дальше послушать о житье-бытье гладиаторов, но они пригласили меня в свой круг вовсе не за этим. И я подробно отвечал на их расспросы до самого ужина, на который тоже решил не ходить. Болтать красиво и складно я всегда был горазд – этот фамильный дар у Проныр также не отнять, – а если где привирал, то совсем чуть-чуть. Жадные до новостей северяне даже отложили по моей вине свою ежедневную тренировку. А для поддержания во мне сил они подкармливали меня молоком и прочими деликатесами. Надо заметить, что я и на «Гольфстриме» порой питался куда скромнее, но, не желая обидеть слушателей отказом, благодарно принимал от них угощение.

Северяне жили на первом этаже в просторной и имеющей отдельный вход казарме. Ее убранство даже по местным меркам было спартанским: толстый слой войлока на полу да умывальник, висящий в углу над дырой санузла; высотное расположение тюрьмы и близость воды позволили оборудовать здесь канализацию, без которой обитатели Ведра давно вымерли бы от антисанитарии.

Казарма служила также спортивным залом, где Тунгахоп со товарищи тренировались между битвами. На время этих занятий охрана выдавала северянам необходимый инвентарь и запирала их на все засовы до тех пор, пока им не надоедало дубасить друг друга тренировочным оружием, прыгать, бегать, бороться и кувыркаться. Сюда же, насколько я понял, приводили и жриц любви, какими помимо вина традиционно вознаграждались победители арены Кровавого кратера. Доставляло ли рабыням радость услаждать могучих воинов на жестком, колючем войлоке, неизвестно. Но последние, надо полагать, вообще плевать хотели на такие неудобства.

На закате всех узников, в том числе северян, погнали назад в камеры. К этому часу я немного осмелел, но все же не настолько, чтобы чувствовать себя уверенно среди намявших мне бока ублюдков. Поэтому покинул двор в числе последних. «Звери» по-прежнему косились на меня с недружелюбием, разве что злорадства и презрения в их глазах заметно поубавилось. Уважением к хитрому новичку они, естественно, не прониклись – с чего бы вдруг? – но оно мне и не требовалось. Главное, я подстраховался от дальнейших нападок и теперь могу не переживать за одежду и паек. И когда эти страхи отошли на второй план, я стал мыслить более взвешенно и трезво. Так, как положено мыслить человеку, решившему любой ценой удрать из тюрьмы.

За день в Ведро не поступило новых заключенных, а Бубнила застрял в карцере явно надолго, поэтому я опять ночевал в блаженном одиночестве. Вдобавок по возвращении в мое скорбное обиталище меня ожидал сюрприз. На сей раз, к счастью, приятный.

Неизвестно, кто и когда заходил сюда в мое отсутствие, но подарок он оставил превосходный. Оба моих носка и ботинка, с которыми я уже навсегда распрощался, дожидались меня на полу возле нар. Будучи достаточно прочными, возвращенные вещи выдержали трепку и не пострадали. В отличие от куртки и штанов. Они хоть и не побывали в руках «зверей», но в пылу борьбы кое-где разошлись по швам.

Более прозрачного намека на то, что я получил неприкосновенность – по крайней мере, на время, – «звери» мне дать не могли. Как там бишь подумал я, когда ложился на эти нары в первый раз? От судьбы не убежишь? Так и есть. Только зачем от нее убегать, когда можно попробовать договориться с ней по-хорошему? Жаль, не всегда это срабатывает, но иногда, как, например, сегодня, может и помочь. И, конечно, не за красивые глаза. Но пускай все мое тело ныло от побоев, в горле першило от многочасовой болтовни, а будущее ни на йоту не прояснилось, все равно я ощущал себя гораздо бодрее, чем утром.

Воистину, много ли надо для счастья человеку, которого лишили в жизни всего, кроме одежды, ботинок и самой жизни, будь она, треклятая сука, неладна!..


Глава 11

Кто и когда окрестил эту иностальную развалюху «Недотрогой», не знал даже старожил гладиаторов Ведра, домар Тунгахоп. Однако она являла собой тот уникальный случай, когда данное бронекату имя полностью противоречило его судьбе. За свою долгую жизнь «Недотрога» позволила дотронуться до себя столько раз, что на ней буквально целого места не осталось.

Мятые и дырявые борта, разболтанные и изношенные колеса, деформированная рама, дребезжащая трансмиссия, гнутые тяги, тугие, скрежещущие рычаги, разбалансированный штурвал… Когда я впервые увидел эту потрепанную малышку, мне стало ее жаль до слез. Так мог выглядеть бронекат, который побывал на своем веку в сотнях передряг и сменил уйму шкиперов. Причем почти все они, как следовало догадаться, погибли на боевом посту не самой завидной смертью.

Я назвал «Недотрогу» малышкой вовсе не из жалости. Она и впрямь была самым маленьким из всех известных мне бронекатов. Из-за немереной мощи Неутомимых Трудяг делать на их основе транспорт с малой грузоподъемностью попросту невыгодно. Но эта машинка создавалась без оглядки на практичность и здравый смысл. Она не предназначалась для дальних поездок и перевозки грузов. На ней даже не было жизненно необходимой перевозчикам вещи – водного резервуара! Да и зачем он тут, ведь единственная цель существования «Недотроги» – увеселять зрителей. А единственным местом, где ей дозволялось кататься, было дно Кровавого кратера.

И мне – шкиперу Проныре Третьему, – предстояло стать рулевым и механиком этой развалюхи, не первым и наверняка не последним!

Тунгахоп был не в курсе, кто дал «Недотроге» имя, зато он знал нескольких ее предыдущих шкиперов. Правда, заикнувшись о них, домар вмиг понял, что сболтнул лишнего. И уже не стал в красках расписывать мне, какой смертью пали мои предшественники. Я тоже предпочел об этом не расспрашивать. В отличие от северян, меня подобные истории не воодушевляли, а, напротив, ввергали в уныние. И оно было не лучшим союзником гладиатора перед грядущей битвой.

О, всемилостивая Авось, и как только меня угораздило во все это вляпаться!

– Да не трясись ты так, Проныра! – хлопнув меня по плечу, хохотнул Тунгахоп, когда я, он и его сквад подъехали на «Недотроге» к тропе Героев – наклонному желобу, прорубленному в склоне кратера. Дорога эта предназначалась для торжественного спуска гладиаторов на арену под восторженные вопли публики. – В последние минуты жизни воинам положено радоваться, а не горевать! Тем более что нынче отличный денек для кровавого пира! Редко нашему брату выпадает пасть смертью храбрых на глазах такой прорвы народу! Все мы мечтаем о подобной славе, но лишь единицам из нас она улыбается! В прошлый раз трибуны были полны едва наполовину, а сегодня, ты глянь, на них пустого места нет! Сразу видать: истосковались южане по битвам на колесах! Давай, радуйся, что получил шанс умереть достойно, как перевозчик, а не корчась от голода на тюремных нарах! Йо-хо-хоу!..

Вместо ответа я лишь изобразил вымученную улыбку и, дав бронекату самый малый ход, вывел его на тропу. Спускаться по ней требовалось неспешно, дабы разогреть зрителей, позволив им как следует нас поприветствовать. Этой и другим местным традициям меня обучили накануне северяне. Многие из них провели на арене больше двадцати выступлений и превратились в заправских артистов, пускай сами они и отказывались причислять себя к таковым.

Особенно колоритно в этом плане смотрелся ветеран Тунгахоп. Потрясая над головой огромной двуручной секирой и издавая воинственный рев, он бегал от борта к борту, выпячивал грудь и красовался то перед одной трибуной, то перед другой, срывая бури оваций. Короче говоря, всячески работал на публику, упиваясь ее вниманием и любовью. И вполне заслуженно, после стольких-то великих побед! За годы гладиаторской жизни домар так вошел в образ героя-легенды, что играл свою роль естественно и непринужденно. Играл, наслаждался всенародным признанием, но все равно отказывался верить, будто он не развлекает южан, а исполняет высокую миссию: воспитывает в них отвагу и боевой дух.

Чего здесь было больше – самообмана или наивности, – трудно сказать. Но, глядя на Тунгахопа и старающийся не отстать от него сквад, я испытывал к ним одновременно и жалость, и зависть. Жалость понятно почему. А зависть потому, что мне, при всем желании, не удавалось следовать совету домара и радоваться собственной гибели, пускай даже овеянной славой…

Если судить по количеству собирающихся в Кровавом кратере зрителей, он считался главным увеселительным центром Юга. Трудяги из приозерных городов и поселков, а также солдаты любили съезжаться сюда во время отпусков, чтобы как следует отдохнуть: посетить ярмарку, поиграть на скачках и посмотреть на гладиаторские бои. Эти мероприятия организовывались здесь, как правило, раз в месяц и продолжались три дня. Торговля и конные бега проводились за пределами кратера. А в нем самом в этот момент шла подготовка к главному представлению, которое назначалось на последний день праздника.

Только ради этого финального действа бывший метеоритный кратер и был превращен в гигантский амфитеатр. Рабы вытесали на его склонах уступы для зрителей и два диаметрально расположенных спуска для «артистов». А также выровняли дно и оградили трибуны глубоким рвом, утыканным острыми кольями. Арена получилась просторной. Но так и задумывалось, поскольку иногда на ней учинялись довольно масштабные кровавые феерии.

Гладиаторы-северяне содержались во многих тюрьмах Юга. Но между собой северян стравливали редко – только когда удавалось свести на арене членов враждующих кланов. В противном случае краснокожие воины наотрез отказывались проливать кровь соотечественников, к которым они не испытывали враждебных чувств. Зато с превеликой охотой бились с воинами других народов, а также с диким зверьем, специально отлавливаемым для них по всему миру.

Смертоносное шоу состояло из трех актов. Нас привезли сюда в клетке и до выхода на арену не позволяли глядеть, что на ней творится. Мы могли судить об этом по доносящемуся оттуда шуму. Мне он мало о чем говорил, так что о происходящем в кратере я узнавал от соратников.

В первом акте, по их заверениям, команда из трех или четырех северян отбивалась от стаи волков. Последних нарочно неделю морили голодом и кололи перед боем иглами, чтобы довести до исступленного бешенства. Мои товарищи по команде Квасир и Эдред с гордостью продемонстрировали оставшиеся у них после такого же боя глубокие зарубцевавшиеся шрамы. И сказали, что полгода назад им пришлось воевать впятером против тридцати волков. И что с арены тогда ушли лишь три выживших гладиатора, причем один из них умер от ран по дороге в Ведро. Судя по тому, что сегодняшняя битва с волками завершилась раскатистым боевым кличем, кому-то из гладиаторов тоже посчастливилось выжить. Судьба остальных была нам пока неизвестна.

Во втором акте северяне не участвовали (что было легко определить по отсутствию характерных кличей), но моих многоопытных товарищей это не удивило.

– Похоже, тюрьма Анчи еще не набрала себе новую команду после недавней резни тамошних Виллсвайнов и Торденхаммеров из Ситулы, – заключил со знанием дела домар. – Хороший был бой, но когда нам приходится биться друг с другом, слишком многие вынуждены завершить до срока испытание Юга. Жаль, но такова судьба.

– Такова судьба, – кивнув, обреченно молвили за Тунгахопом собратья.

Вместо краснокожих «артистов» устроители боев выставили на арену толпу гладиаторов классом пониже. И не просто стравили их друг с другом, а разыграли целый спектакль под названием «Осада деревянной башни». Сам бы я, конечно, не догадался, что за какофония доносится из кратера. Но северяне живо расслышали в ней стук втыкающихся в дерево стрел, шмяканье о землю падающих с высоты тел, громыханье метательных машин, удары о башню выпущенных ими камней, треск ломающихся бревен, бабаханье тарана о башенные ворота… Учитывая рыночную стоимость древесины, это развлечение обошлось южанам в баснословные деньги. Хотя, конечно, кто бы их тут считал.

Осада завершилась продолжительным раскатистым грохотом и грянувшим за ним хором отчаянных криков боли и ярости.

– Опять эти южные псы подстроили своему отребью подлянку! – рассудил сидящий слева от меня гладиатор по имени Улуф. И, перехватив мой вопросительный взгляд, пояснил: – Башня у них не простая, а с секретом. Когда таран ломает ворота, внутри срабатывает хитрый механизм, и сруб тут же рассыпается весь по бревнышку.

– А как же люди? – удивился я.

– Какие люди? – переспросил Улуф. – А, это ты про южан!.. Тоже мне, нашел о ком переживать! Кому повезет, тот выживет, кому нет – туда ему и дорога. Такого добра вокруг полно, его не жалко.

– А вас, значит, жалко?

– Жалко. Потому что нас мало. Сколько раз мы эти башни штурмовали, ни одна не развалилась. О чем это говорит?..

Через час, когда с арены убрали мертвые тела, раненых, катапульты, а также обломки бревен и лестниц, настал и наш черед развлекать публику. То, что именно нам выпала честь завершать шоу, приводило северян в восторг, а меня, наоборот, бросало в холодный пот. По канонам жанра, в финале подобных игрищ всегда устраивалось самое грандиозное представление. И мне было страшно даже вообразить, что в Кровавом кратере может быть грандиознее осады десятиметровой башни с последующим ее разрушением. Разве что осада сразу двух таких башен, но для этого на «Недотрогу» посадили слишком мало вояк и слишком плохо их вооружили.

Выведя бронекат на арену, я впервые в жизни ощутил на себе пристальное внимание сразу нескольких тысяч пар глаз. Приятного в этом было мало, особенно учитывая, что я и так пребывал на взводе. Но как тут было не волноваться, если на «Недотроге» отсутствовала даже рубка, чьи стены могли бы хоть немного защитить меня от опасности. Штурвальная стойка и рычаги скоростей торчали прямо из кормовой палубы. А позади, на расстоянии всего вытянутой руки, вращался маховик Неутомимого Трудяги. ДБВ был единственной деталью, которая до сих пор оставалась тут неповрежденной. Да и то лишь потому, что ее создали Вседержители, а не человек.

Этот Трудяга был небольшим, но все равно его установка на «Недотрогу» являла собой такое же расточительство, как игра на арене с бревнами. Потешная машинка длиной всего полдюжины метров, установленная на смешные колесики двухметрового диаметра! В хамаде она сразу зарылась бы по самое брюхо в песок, но по ровному, утоптанному дну Кровавого кратера носилась очень даже резво.

И все бы ничего, если бы не издаваемый ею грохот! Перевозчики династии Проныр не знали, что такое езда на разболтанных механизмах. Любая легкая поломка или люфт исправлялись нами сразу же на месте. Серьезная – в мастерских ближайшего города, куда «Гольфстрим» доставлял на буксире другой наткнувшийся на него перевозчик (до своей ссоры с Владычицей я избегал бездорожья и ездил лишь проторенными путями). Ну а работа с таким педантичным механиком, как де Бодье, позволила мне и подавно забыть обо всех злокачественных шумах. Гуго на многотонной погремушке по имени «Недотрога» и вовсе схватил бы сердечный приступ. Но мои нервишки были все же покрепче. И я, несмотря ни на что, управлял этой штукой, проклиная тот день, когда она была создана.

– Давай круг почета, Проныра! – бросил мне между делом Тунгахоп, не отвлекаясь от разогрева публики. – И прибавь скорость! Только не слишком! Чуть побыстрее, чем сейчас, и хватит пока!

Круг так круг – было бы сказано… Пока мои пассажиры потрясали оружием и выкрикивали трибунам имена своих предков, я трудился в поте лица. Покореженные и затем неаккуратно выпрямленные рычаги переключались туго, а в стопорные пазы входили лишь после хорошего пинка. Я метался между ними и штурвалом, бранясь сквозь зубы, и, наверное, выглядел комично рядом со своими героическими соратниками. Что, впрочем, не имело для меня значения, ведь я не искал себе ни воинской славы, ни почетной гибели, ни тем паче популярности. И мне, к счастью, не требовалось самолично вступать с битву с врагом, кто бы ни спустился к нам в кратер по второй тропе Героев.

За те минуты, что мы объезжали арену, глашатай со специальной террасы вещал без остановки в огромный рупор. Отлично поставленный, исполненный драматизма голос долетал до самых дальних ярусов амфитеатра. Но галдеж северян и дребезжание «Недотроги» мешали мне разобрать, о чем говорится во вступлении к третьему акту этого шоу. Кажется, там упоминалось что-то про древние океаны, про бороздящие их деревянные парусные корабли, про китов, чьи скелеты до сих пор в изобилии разбросаны по Атлантике… Понятно, что на арене назревало нечто откровенно поганое, но при чем тут морские истории эпохи Чистого Пламени?

И вообще, куда я попал? Что я здесь делаю? Суждено ли мне когда-нибудь вернуться в мой привычный мир, пускай и там меня не ожидало ничего хорошего…

Описав круг, я по приказу домара остановил «Недотрогу» у подножия тропы Героев, по которой мы сюда спустились, и развернул бронекат носом к центру кратера. Глашатай завершил свою речь на возвышенной ноте, но не успело эхо его голоса утихнуть, как с той же террасы грянули фанфары. И без того ошалев от шума, я подумал, что если их рев сейчас не прекратится, то мои мозги взорвутся еще до того, как на арену явится противник… Но нет, трубачи выдули все положенные ноты прежде, чем это случилось, и умолкли. А в воцарившейся тишине ко второй тропе Героев был подкачен иностальной контейнер на колесах. Довольно внушительный. Внутри него вполне могла бы поместиться «Недотрога», и там еще осталось бы много свободного места. Подталкиваемый сзади бронекатом-строймастером, контейнер продолжал двигаться к спуску, по которому ему, очевидно, предстояло вот-вот скатиться…

Точно! Строймастер спихнул огромный ящик с края, и тот помчался вниз по тропе, громыхая колесами и набирая скорость.

Весь амфитеатр, включая неугомонных северян и меня, застыл в ожидании сюрприза. Контейнер катился, однако, не так быстро, как ему следовало бы разогнаться с подобной высоты. Судя по пронзительному скрипу, вращение контейнерных колес было приторможено, чтобы повозка наших пока неведомых врагов не унеслась на середину арены, а остановилась сразу у ее края.

Так и случилось. Повозка достигла дна кратера и замерла, перекатившись по мосту через ров с острыми кольями. Едва это произошло, как рабочие арены – видимо, рабы, – толпой налегли на лебедку и взялись поднимать мост, отрезая нашим врагам путь к отступлению. Наш путь был отрезан таким же образом, пока мы объезжали почетный круг. И теперь нам предстояло попотеть, чтобы не остаться навсегда на этом оторванном от реальности маленьком кусочке Юга.

Северяне набрали в грудь воздуха и приготовились встретить врага дружным громогласным ревом, как только тот вырвется из тюрьмы на колесах. Отжав ногой тугой рычаг сцепления, другим рычагом я включил сразу вторую передачу и приготовился сорваться с места по отмашке Тунгахопа. Так, как ему и хотелось: резко, с пробуксовкой и фонтанами песка из-под колес. Чистейшая показуха! Но она тоже входила в воспитательную программу домара, с помощью которой тот прививал южанам воинскую доблесть.

Чудовищной силы удар сотряс контейнер изнутри. Да так, что многотонная повозка даже качнулась из стороны в сторону. Северяне встрепенулись, но промолчали, повременив с криками до более подходящего момента. Не знаю, как долго они простояли бы, задержав дыхание, если бы раскачивающий свою тюрьму враг отказался выходить на свободу. Впрочем, он, похоже, тоже имел представление о законах аренной драматургии и не стал томить ожиданием ни гладиаторов, ни публику. После второго, столь же сокрушительного удара крышка контейнера с грохотом отлетела, и оттуда, вздымая клубы пыли, вырвался…

…Но, прежде чем я очутился в эпицентре этого безумия, мне пришлось провести в Ведре целый месяц. Целый долгий месяц, за который кое-что успело произойти, но по большому счету не произошло ничего. Я оставался узником Ведра и все еще понятия не имел, каким образом из него выбраться. И лишь после того, как мне представилась возможность превратиться из простого узника в гладиатора, попутно с этим я получил и шанс на побег. Слабенький, практически призрачный шанс, какой, казалось, мог испариться от легкого дуновения ветра. Но поскольку до сего момента у меня вообще не было никаких зацепок, я без раздумий ухватился за эту.

А подумать на самом деле не помешало бы. Хорошенько подумать! Однако я не сделал этого сразу, а потом пытаться избежать Кровавого кратера было уже поздно.

Я всегда гордился тем, что, повзрослев, не посрамил нашу фамилию и стал не худшим пронырой, чем мои изворотливые предки. Только один отцовский совет я толком не усвоил. Тот самый, который гласил: излишняя изворотливость хороша, когда вы стоите на твердой почве, но никак не на зыбучем песке. На нем слишком усердное барахтанье вас не только не спасет, а лишь ускорит вашу погибель. Угодив в Ведро, я пренебрег этой мудростью. За что теперь сполна и расплачивался…

Хотя поначалу мне очень даже везло. Не считая пережитых побоев, я умудрился неплохо обосноваться в тюрьме за рекордно короткий срок. Не прошло и суток, как я завел себе авторитетных покровителей. Да не из числа «зверья», а лучших из всех, что обитали в Ведре.

Второй раз удача улыбнулась мне спустя несколько часов, когда тюрьма была погружена в сон.

Все началось со внезапного расстройства желудка. Это оно подняло меня с нар и погнало к дырке санузла, что наряду с умывальниками имелись в каждой тюремной камере. Дало о себе знать молоко, которым меня накануне весь день угощали северяне. Обычно я пью его редко, но вчера пришлось много болтать, а лучшего средства для смазки голосовых связок здесь не найти. Расплата за лечение не заставила себя ждать. И вот я вынужден подрываться среди ночи и делать то, чем обычно занимаюсь после утреннего пробуждения.

Сидя спросонок над вышеупомянутой дыркой, я не забывал о том, что в желудке у меня помимо коварного молока имелось еще кое-что. А именно та самая штуковина, какую я прихватил перед арестом с чердака команданте и, проглотив, пронес в Ведро. Это была маленькая, величиной с раздавленную виноградину, линза, вытащенная мной из разбитой древней видеокамеры. И вот теперь, пробыв сутки внутри меня, безвредное, к счастью, для организма стеклышко готовилось завершить свой путь во внеурочное время и не в самом приятном месте.

Ценой некоторых усилий, описывать которые я не стану, так как это отобьет аппетит у кого угодно, мне удалось не позволить линзе провалиться в канализацию. Промыв как следует трофей под умывальником, я вернулся на нары и озадачился мыслью, что же делать с моей главной на сегодня ценностью. И не просто ценностью, а, не исключено, единственным ключом к моей свободе.

В эпоху Чистого Пламени с помощью такой штуковины можно было разжечь огонь или устроить пожар. В наш век линзы тоже могли послужить и инструментом, и оружием. Сфокусировав ими солнечные лучи, я сумею вызвать черный всполох, который запросто разрушит замок или разогнет прутья решетки. Одна загвоздка: как при этом не пострадать самому? Рассчитать мощность выброса метафламма гипотетическим путем у меня не получится. Я не имею даже приблизительного понятия, какой температуры будет точка и где сойдутся сфокусированные лучи, а от этого зависело практически все… Но сейчас стоило беспокоиться о другом – как мне уберечь линзу от тюремщиков. Они отменно знали свое дело и, обыскивая сидельцев, не брезговали копаться у них даже в тех местах, откуда я только что извлек свое стеклянное сокровище.

Это вновь подтвердилось, когда охрана наведалась ко мне за час до побудки и заставила разжевать и проглотить вязкий шарик. Он был слеплен непонятно из чего, но по вкусу походил на сушеный инжир в смеси с какими-то травами. Об инжире напоминали и меленькие семечки, что хрустели на зубах, пока я работал челюстями под пристальными взорами вертухаев.

Знакомая дрянь. В аптечке на «Гольфстриме» есть похожее лекарство, помогающее перевозчикам справляться с одним из наших профессиональных недугов – запором. Зачем тюремщики накормили меня слабительным, тоже понятно. Сутки – тот срок, когда поступивший в тюрьму арестант станет избавляться от вещей, пронесенных им сюда в собственном желудке. Охрана упрощала себе задачу, стараясь перехватить этот «груз» перед тем, как хозяин извлечет его на свет естественным путем и успеет где-нибудь припрятать.

Мой еще не до конца успокоившийся желудок отреагировал на новое угощение быстро и охотно. Настолько охотно, что даже притупил во мне стеснительность, когда вскоре пришлось справлять большую нужду в присутствии посторонних. Само собой, ничего запрещенного к этому часу у меня в кишечнике не было, и я ничем не порадовал охрану, зазря истратившую полезную таблетку и испачкавшую перчатки, изучая результат своих опытов. Видимо, из-за этого последующий обыск был грубее, чем обычно. Каждое свое распоряжение вертухаи подкрепляли тычком дубинкой. И всякий раз попадали ею в больное место. Что, впрочем, делалось не нарочно, поскольку здоровых мест на мне после вчерашнего избиения было раз-два и обчелся.

В этом и состояло мое второе везение. Не надуйся я вчера молока, не вскочил бы посреди ночи, не побежал бы к санузлу, не извлек бы раньше времени линзу, не спрятал бы ее до прихода охранников и сейчас гарантированно отправился бы в карцер. Ну а то, что я их все-таки обманул, следовало считать моим везением номер три. Вертухаи не одну собаку съели на обысках, но фамильная смекалка Проныр оказалась им не по зубам.

Проглоти я предмет покрупнее, вряд ли мне повезло бы его утаить. Тюремщикам были известны все места в камере, где я мог бы устроить тайник. Один южанин даже просунул руку между прутьями оконной решетки и обшарил внешнюю стену, докуда смог дотянуться – а вдруг я прилепил к ней что-то на хлебную пасту. Специальной щеткой-ершом была прочищена канализационная труба, ощупана каждая заклепка на стенах камеры, процарапаны швы между иностальных плит и истыкан иглами войлок на нарах. Про мою одежду и говорить нечего. Даже жадное «зверье» не теребило ее вчера с таким усердием, пускай вертухаи делали это не в пример аккуратнее и не вырывали шмотье друг у друга из рук.

Я также подвергся тщательному осмотру и не возражал, когда тюремщик, который исполнял заодно обязанности медбрата, наложил мне два шва на рассеченную бровь. Вчера гладиаторы выделили мне из своей аптечки метр бинта, которым я промокал кровь до тех пор, пока она не остановилась. Разойтись края раны сами не могли – эта половина лица у меня так распухла, что на ней не двигался ни один мускул. И швы в принципе не потребовались бы, если б во время обыска вдруг не возобновилось кровотечение.

Впрочем, вертухаи были не виноваты в том, что оно возобновилось. Это ведь я сам разбередил рану, когда засовывал в нее линзу. Дело это было чертовски болезненное, но важное, и я все стерпел. Гладкая, плоская и округлая стекляшка проникла довольно далеко за надбровную кожу и осталась там, будто в кармане. А опухоль не позволяла ни разглядеть, ни нащупать под ней инородный предмет. Уняв кровь до прихода охраны, я выбросил остатки грязного бинта в канализацию. Но стоило лишь тюремщикам поднять меня с нар и приступить к обыску, как едва затянувшееся рассечение вновь стало кровоточить. На что кормивший меня слабительным медбрат не мог глядеть равнодушно и на скорую руку заштопал мне бровь.

Удостоверившись, что я чист, вертухаи огрели меня напоследок для профилактики дубинкой и оставили в покое. На первое время проблема была решена, но долго хранить под кожей кусок стекла нельзя, особенно учитывая, в какой грязи он успел побывать. И я решил сегодня же раскрыть этот секрет своим покровителям. И не только раскрыть, но и передать им линзу на хранение, поскольку их обыскивали не так сурово и унизительно.

Северяне – народ чрезвычайно гордый. Но в неволе это чувство притупляется у них до разумных пределов и уже не вызывает у меня раздражения. На свободе за просьбу подержать у себя побывавший в чьей-то заднице предмет тот же Убби вмиг прибил бы такого наглеца. В тюрьме Тунгахоп со товарищи не только на меня за это не обиделись, но еще и похвалили за находчивость и предусмотрительность.

Конечно, я не стал рисковать и сначала с оглядкой, полунамеками признался в том, что за штуковину держу у себя про запас. Гладиаторы не планировали побег, но они, как многоопытные воины, готовились ко всему. И пожелали, чтобы линза хранилась под рукой не только у меня, но и у них. И лишь когда домар задал вопрос, каким образом мне повезло обмануть охрану, я, потупив очи, раскрыл покровителям всю неприглядную правду. После чего, к своему облегчению, выяснил, что поступил совершенно правильно. Пленному северянину, так же, как пленному кабальеро, не возбранялось пользоваться любым оружием, в том числе и оскверненным.

Я попросил у гладиаторов еще немного бинта и, делая вид, что утираю кровь, протолкал линзу под кожей к ране. Чтобы извлечь секрет, один из швов пришлось разорвать, но я был почти уверен, что медбрат-вертухай не придет проверять мое самочувствие. Испив молока, я передал вместе с миской Улуфу уже дважды добытую мной из собственного тела стекляшку. Именно Улуф вызвался позаботиться о ней, а каким образом, меня уже не касалось. Но я смел надеяться, что, в случае чего, линзу возвратят мне по первому требованию. Краснокожие парни умели держать слово, хотя в отношении чужаков, вроде меня, это северное правило было не особо строгим…

Миновала неделя, в течение которой я ознакомил покровителей со всеми подробностями своих недавних приключений. Больше они из-за меня тренировок не пропускали, но это было мне только на руку. Пока они готовились к очередной битве, я выкраивал три-четыре часа на то, чтобы наблюдать за другими заключенными и слушать, о чем они говорят. Проку от этого занятия в отрезанном от мира Ведре было мало. Но я не терял надежды отсюда слинять, а значит, был обязан находиться в курсе здешних событий.

За неделю стало также окончательно понятно, что, в отличие от бесследно сгинувшего Дарио, моя персона Владычицу не интересует. Вешать меня вроде бы не собирались, а иначе зачем, спрашивается, оттягивать этот момент? Оставалось одно объяснение: со временем я буду сослан в рабство, а в Ведро меня определили в качестве назидания. Чтобы строптивый раб заранее хорошенько прочувствовал, что его ждет в случае побега, и не создавал в будущем проблем своим надсмотрщикам.

При всей своей жестокости и вероломстве Владычица Льдов была не лишена мудрости и прозорливости. Все верно: без подобной профилактики я – свободолюбивый перевозчик, – явно не стану покладистым рабом и задам деру при первой же возможности.

Дабы гладиаторы могли помериться силами в беге, им позволяли тренироваться на воздухе. Не во дворе, потому что их вопли и потасовки будоражили бы тюремный люд, а на крыше Ведра. Трижды в неделю северяне поднимались туда и носились кругами по обнесенной решетчатой оградой вершине кольцеобразного здания. Дежурившая на сторожевых вышках и стрелковых площадках охрана не спускала с бегунов глаз, но им и так некуда было оттуда деваться. Рискни они сигануть с крыши, все равно не долетели бы до воды и разбились об окаймляющие утес прибрежные скалы.

Прежде чем головорезы оказывались наверху, их проводили по пятому ярусу, мимо карцера и одиночных камер важных узников. Это обстоятельство позволило мне не только убедиться, что команданте жив и находится здесь. Заодно северяне получили доказательство, что самая невероятная часть моей истории, в которой говорится о наших совместных приключениях с доном Балтазаром – сущая правда. А иначе, как бы я, рядовой арестант, вообще проведал о том, что за крупную шишку тайно привезли в темницу в один день со мной.

Никому из собратьев Тунгахопа не доводилось прежде видеть сеньора Риего-и-Ордаса воочию, да еще без доспехов и шпаги. Если бы я не рассказал о нем, северяне и дальше ходили бы мимо камеры дона, не подозревая, кто он такой на самом деле. Но теперь, взглянув на него через решетчатую дверь, даже мнительный домар не усомнился в моей правоте. Как говорится, вояка вояку учует издалека. И гладиаторам хватило считаных секунд, чтобы опознать с моей подсказки в благородном узнике одного из самых грозных южан.

Хотелось задать дону Балтазару уйму вопросов, но я не осмелился втягивать гладиаторов во все это. Да у них ничего бы и не вышло – охрана зорко следила за ними на всем пути от двора до крыши и не позволила бы задержаться у камеры команданте даже на мгновение. К тому же кто я такой, чтобы ради меня северяне нарушали тюремную дисциплину? Выслушав их признание в том, что опальный сеньор действительно томится на пятом ярусе, я лишь кивнул и заметил вслух, что будь я тоже гладиатором, то наверняка нашел бы способ пообщаться с доном Риего-и-Ордасом.

Брошено это было мимоходом, без какой-либо задней мысли. Но северяне после таких моих слов странно оживились, хотя я вроде бы не сказал ничего заслуживающего внимания.

– Ты на самом деле хочешь стать гладиатором? – осведомился Тунгахоп, многозначительно прищурившись.

– Ну э-э-э… – Я замешкался, пытаясь уразуметь, к чему он клонит. Потом глянул на разложенную гладиаторами пищу, вспомнил свой сегодняшний скудный завтрак и ответил: – Возможно, не отказался бы, да только кто выпустит меня на арену? Я – обычный работяга, а не воин, и не владею толком ни мечом, ни копьем. Если бы не Убби Сандаварг и его иностальные братья, вряд ли я вообще дожил бы до сегодняшнего дня.

– Но ведь ты перевозчик, верно? И очень хороший перевозчик, раз тебя не гнушались нанимать даже табуиты, так? – вновь вопросил Тунгахоп.

– Ваша правда, домар, не стану отрицать. – Возразить на это мне было нечего. Особенно после всего того, о чем я в минувшие дни в красках рассказывал северянам. – Я раскатываю по Атлантике больше тридцати лет, и двадцать из них – в качестве шкипера. Водить бронекаты и перевозить грузы – единственное, что я умею в жизни.

– Вот и славно! – разулыбался седобородый. – Другого нам от тебя и не надо. Согласишься быть гладиатором, получишь машину и будешь ездить на ней по арене Кровавого кратера. Можешь даже не брать в руки оружие. Просто позаботься о том, чтобы «Недотрога» ездила и крутилась как надо, а пускать врагу кровь предоставь нам.

– Какая такая «Недотрога»? – насторожился я. В душу стали закрадываться дурные предчувствия, но почтение к покровителям и банальное любопытство не позволяли уклониться от этой беседы.

– Есть в Кровавом кратере бронекат, на котором мы изредка выезжали на арену, когда это нужно, – пояснил домар. – Но вот уже полтора года ездить на «Недотроге» некому, поэтому она простаивает без дела. Сам понимаешь, среди северян, других пленных воинов и беглых рабов перевозчиков нет. А когда порой выискивался доброволец, что соглашался отложить меч и попробовать себя в роли шкипера, ничего хорошего из этого не выходило. Ладно, если бойцы успевали спрыгнуть с «Недотроги» до того, как та падала в ров, но бывало, что и не успевали. Частенько бои с ее участием заканчивались так досадно… Честно говоря, я к тебе, шкипер, с первого дня присматриваюсь. Все хочу понять, сдюжишь ты выстоять на арене с нами плечом к плечу или нет. То, что ты друг Убби Сандаварга, делает тебе честь, но кто знает, правду ты болтаешь о своих подвигах или выдумки…

– А разве команданте, которого вы видели на пятом этаже, не доказывает правоту моих слов? – вступился я за свое честное имя.

– Отчасти, конечно, доказывает, – уклонился от прямого ответа хитрый Тунгахоп. – И поскольку другие доказательства тебе взять неоткуда, я готов принять все сказанное тобой на веру. И прямо сегодня замолвлю за тебя кое-кому словечко, если ты действительно не из робкого десятка и хочешь оказать нам поддержку. Само собой, тоже получишь за это в награду нормальную жратву и место в нашей казарме. Ну и возможность выходить с нами на крышу, раз тебе этого так хочется. Только при одном условии: получишь карцер за болтовню с доном Балтазаром – пеняй на себя.

– А вы уверены, что этот ваш «кое-кто» согласится записать меня в гладиаторы? – полюбопытствовал я, прикидывая в уме все за и против этого делового предложения. На одной чаше весов лежала увесистая глыба смертельного страха перед Кровавым кратером. На другой – нежелание жить впроголодь и в одной камере с Бубнилой, который должен был со дня на день возвратиться из карцера. Затаившее на меня злобу «зверье» может воспользоваться этим и свести со мной счеты: нарочно не сказать психопату-душителю о том, кто мои покровители. И тогда я окажусь мертв или крепко покалечен, Бубнилу повесят, а «звери» останутся чистенькими и вне подозрения у северян… Мерзкая перспектива. Уж лучше и впрямь отправиться в Кровавый кратер – там хоть умирать будет веселее и почетнее. Глядишь, какая-то память обо мне останется, в отличие от безвестной гибели от рук здешнего безумца.

– Согласятся ли южане, чтобы на следующем турнире мы выгнали из гаража «Недотрогу»? – переспросил домар и расхохотался, намекая на то, что я сморозил глупость. – Да они только этого и ждут! А не завезешь нас в ров с кольями и доживешь до победы, глядишь, заработаешь себе шлюху и жбан вина!

– Ладно, заметано: я с вами! – была не была, решился-таки я. Не из-за шлюхи, конечно, и не из-за вина, а всего лишь выбирая из двух зол менее гадостное.

Северян мое согласие немало воодушевило. Каждый норовил похлопать меня по спине или по плечу, на что я в ответ лишь вымученно улыбался, поскольку синяки на моем теле еще не зажили. И Тунгахоп не подвел. Сразу после обеда он попросился для разговора к начальнику тюрьмы, а уже перед ужином мне велели перебираться в гладиаторскую казарму. Что я с превеликим удовольствием и сделал, для чего даже не пришлось возвращаться в камеру, так как других вещей, кроме одежды, у меня не было.

Так начался новый этап моей тюремной жизни: в чем-то проще, а в чем-то сложнее предыдущего. Теперь я жил в постоянном ожидании скорой битвы и, не исключено, собственной погибели. И ежедневно готовился к этому событию бок о бок со своими отныне полноправными соратниками.

Тренироваться наравне с ними я не смог бы при всем желании, да мне это и не требовалось. Впрочем, отсиживаться в стороне, глядя, как северяне усердно поддерживают себя в боевой форме, я тоже был не вправе. И, отойдя в уголок, дабы не попасть под горячую руку лупцующих друг друга крепышей, делал простые силовые и акробатические упражнения. Те, какие в свои сорок с небольшим лет был еще способен выполнить, не насмешив при этом краснокожую братию.

Частенько тот или иной северянин отрывал меня от этого бестолкового по большому счету занятия (шанс помереть здоровеньким – вот и все, что оно мне сулило), подзывал к себе и назначал своим временным ассистентом. Я не отказывался. И потому, что не мог, и потому, что видел в этой работе хоть какой-то смысл. Я менял блины на штангах и подстраховал тех, кто их жмет. Порой я сам служил отягощением, сидя на плечах у решившего поприседать, отжаться от пола или побегать с нагрузкой гладиатора. Я подносил по их требованию нужный спортивный инвентарь. Я держал туго набитые войлоком мешки и кряхтел, когда бойцы отрабатывали на них силу удара. Я размахивал иностальной трубой, помогая фехтовальщикам совершенствовать увертки и уклоны. Иногда сам получал тумаки от чересчур увлекшегося товарища, который забывал, что менее твердолобой голове перевозчика противопоказана подобная встряска. После чего меня пощечинами приводили в чувство, а вместо извинений отпускали какую-нибудь пошлую шутку, вызывавшую общий смех.

У меня не оставалось выбора, как тоже посмеяться над самим собой и своей неуклюжестью. А как иначе было к этому относиться? Общаясь с Убби, я хорошо усвоил – шутки северян делятся на два типа: просто грубые и угрожающе грубые. И на те и на другие не следует обижаться. Первые означают, что краснокожий шутник относится к вам благосклонно. И, даже бранясь последними словами, он вовсе не желает вас оскорбить – просто северяне не умеют вежливо разговаривать с южанами. Во втором случае затаивать на них обиду было столь же глупо, как пытаться понять мотивы решившего забодать вас быка. Иными словами, тут оставалось лишь брать ноги в руки и спасаться бегством, а не требовать от оскорбителя объяснений, до которых он все равно не снизойдет.

Короче говоря, жить стало хоть и труднее, зато веселее. Ну а когда в очередной день мы отправились на крышу, мое жалкое тюремное существование вновь обрело смысл, в поисках которого я метался всю минувшую неделю.

Одетый во все тот же парадный мундир, в каком он отправился во дворец, сеньор Балтазар, заложив руки за спину, расхаживал по камере – надо заметить, более просторной и благоустроенной, чем обычные. Шум в коридоре привлек его, и когда нас проводили мимо, наши с команданте взгляды встретились. Совсем ненадолго – я мог позволить себе лишь замедлить шаг, но не остановиться. Но этих мгновений хватило на то, чтобы выразительно указать дону глазами на потолок. Кабальеро нахмурился, пытаясь сообразить, что я имею в виду. Удалось ему это или нет, предстояло выяснить позже. Нас же вывели наверх, и теперь мне и моим соратникам опять предстояло поработать. Но если для северян это была лишь обычная тренировка, в мои планы входило кое-что еще. И это «кое-что» следовало проделать так, чтобы не навлечь беду ни на себя, ни на товарищей, ни на команданте, которого это также напрямую касалось.

Пробежав для проформы в быстром темпе три круга, я отстал от северян и отнюдь не наигранно запыхался. И, остановившись неподалеку от выхода на крышу, приступил к гимнастическим упражнениям. Вертухаи на вышках и стрелковых площадкам держали наготове оружие, но делали это, скорее, из беспокойства за свои жизни (кто знает, что могут выкинуть разгоряченные тренировкой гладиаторы), нежели опасаясь нашего побега. Перелезть через трехметровое ограждение, изрезавшись о колючую проволоку, и броситься со стены на скалы мог лишь самоубийца, а их среди аренных бойцов не наблюдалось. И потому за мной – самым хилым из гладиаторов – следили вполглаза, поскольку это было и необязательно, и банально скучно. То ли дело неугомонные крепыши-коротыши, все время подзадоривавшие друг друга на потасовку! Даже за пределами арены их шумная суета привлекала к себе внимание. Ну а когда им выдавали оружие и натравливали на настоящих врагов, оторвать взор от работы батальных дел мастеров и вовсе никто бы не смог.

Именно на это я и рассчитывал. Соратники были посвящены в мои замыслы и пообещали не эксплуатировать меня сегодня в качестве тренировочного ассистента. А также – вдоволь пошуметь перед охраной, что им было только в радость. Я же занимался своей скучной физкультурой, не делая ничего противозаконного. И околачивался на одном месте, то и дело отступая к ограждению, чтобы дать дорогу проносящейся мимо гурьбе северян.

Я тщательно соблюдал конспирацию на протяжении всех полутора часов, что мы здесь находились. Это была перестраховка, ведь учиненное мной нарушение длилось всего секунду. Ровно столько потребовалось мне, чтобы сбросить записку в отдушину камеры дона Балтазара.

Пока нас вели по коридору пятого яруса, я посчитал камеры между входом на этаж и выходом на крышу. Затем наверху сосчитал вентиляционные отверстия и определил нужное. Возле него я и взялся проделывать свои упражнения. Для выполнения одного из них я улегся на спину, подсунул носки ботинок под закрепленную над отдушиной крышку и принялся с невинным видом качать брюшной пресс, стараясь всякий раз дотянуться руками до щиколоток. Ближайшие охранники покосились на меня, но ничего не сказали, потому что северяне частенько занимались тем же самым.

Они-то меня и надоумили, как безопаснее всего переправить команданте сообщение. Вытащив незаметно свернутую в рулончик записку из рукава, я зажал ее между пальцев и во время очередного, наиболее энергичного сгибания туловища дотянулся аж до крышки отдушины. Сброшенное при этом письмо улетело в вентиляционный канал и спустя несколько мгновений должно было упасть на пол камеры дона Риего-и-Ордаса. Или не на пол, а прямо в руки кабальеро, если он верно расшифровал мой намек и пребывал наготове.

По вполне очевидной причине мое послание было предельно лаконичным. Вместо бумаги я использовал тонко раскатанную полоску хлебной пасты, благо гладиаторы в ней нужды не испытывали. Выдавив спозаранку на чуть подсушенной пасте хвостиком от яблока нужные слова, я присыпал их пылью, чтобы та забилась в бороздки и сделала буквы более отчетливыми. Затем аккуратно свернул записку в рулончик и пристроил его в рукаве. За несколько часов паста не зачерствеет и потому не рассыплется, когда команданте станет ее разворачивать.

«Дарио у Вл. Что случилось? – было выгравировано мной на хлебном мякише. – У вас есть план? Чем могу помочь?»

Гладиаторов обыскивали после тренировок, чтобы они не выносили во двор спортивный инвентарь, но по возвращении с крыши при мне уже не будет компрометирующей улики. Мой адресат избавится от послания и того проще – спустит его в канализацию. Я сделал все, что было в моих силах, однако наша технология общения с сеньором Балтазаром оставалась не завершена. Каким образом я получу от него ответ и получу ли вообще? Догадается ли он, как сделать наш канал связи двусторонним? Любимчик Владычицы, благородный кабальеро никогда прежде не влипал в подобные истории и не имел опыта конспиративной работы. Но команданте был умен, и раз уж у меня получилось добраться до него, теоретически, это мог провернуть и он. К тому же я заметил у него в камере стопку книг, а значит, ему нет нужды возиться с хлебной пастой. Бумага есть, осталось лишь наколоть на ней втихаря чем-нибудь мелкие буковки – и дело в шляпе.

Как я уже упоминал, команданте и его соседей по этажу выводили на прогулку после отбоя. Запертые по камерам, обычные заключенные не могли рассмотреть в темноте лиц прохаживающихся по двору узников. Их не удавалось различить и из окошек казармы гладиаторов. Но как бы то ни было, наблюдать за «элитными» сидельцами с первого яруса было значительно удобнее. Узники одиночных камер не общались между собой и здесь – видимо, им это запрещалось, – и их одинокие тени маячили на фоне светящихся окон помещений охраны. Выглядывающая из-за туч луна роняла в колодец тюремного двора свои холодные лучи, отражающиеся в воде отключаемого на ночь фонтана. Так что, навострив зрение, я безошибочно определил по силуэту, кто из этих трех полуночников команданте.

В день, когда он, как хотелось надеяться, получил от меня весточку, я следил за ним особенно пристально. И вскоре понял, что послание дошло до адресата. В эту ночь сеньор Риего-и-Ордас облюбовал для прогулок тот участок двора, что днем занимали гладиаторы. И облюбовал явно неспроста. Сначала опальный гвардеец уселся на бортик фонтана лицом к нашей казарме и просидел так некоторое время, делая вид, что над чем-то раздумывает. А сам при этом не сводил взгляда с дверей и окон, в одно из которых таращился сейчас наружу я.

Меня команданте не видел, но твердо знал, что я тут, и мне даже не требовалось подавать ему знак. Дон тоже мог бы воздержаться от подозрительных действий – хватило и того, что он красноречиво задержался у нашего обиталища. Однако он этим не ограничился и еще раз намекнул о том, что прочел записку. Немного приподняв правую руку, он слегка дернул кистью, после чего о стену рядом с соседним от меня окошком звякнуло что-то мелкое и твердое.

Это была не записка – сеньор Балтазар не успел бы написать ее так быстро, – а всего лишь мелкий камешек, подобранный с бортика фонтана и щелчком посланный в казарменную стену. Вряд ли команданте целился в окно, поскольку влетевший внутрь камешек я мог и не заметить. Но в целом выстрел получился метким. И если бы вокруг камушка была обернута записка, а дон подошел на несколько шагов ближе…

Ага, вот оно что! Теперь ясно, какую мысль пытался донести до меня мой собрат по несчастью! Значит, так он планирует переправить свой ответ! Способ был рискованнее моего и помимо скрытности требовал немного сноровки, но за неимением другого… Хотя это мои грубые, закостеневшие от долгого вращения штурвала руки никогда бы так не смогли. А для проворных пальцев опытного фехтовальщика, пусть и пожилого, проделать подобный фокус, наверное, не сложнее, чем расстегнуть ширинку.

Ответ от сеньора Риего-и-Ордаса пришел на следующий день в это же время и тем способом, каким предполагалось. Я ошибся лишь в двух вещах. Во-первых, дон не обернул записку вокруг камушка, а плотно свернул ее и поместил внутрь шарика из хлебной пасты. А тот был вывалян в пыли, отчего обрел неброский серый цвет. Гениально придумано! Теперь, даже если бы команданте промахнулся и не смог повторно забросить мне послание, оно осталось бы лежать возле казармы, ничем не отличаясь от обычного кусочка гравия. Ну а утром я непременно отыскал бы его, так как понял бы по стуку в стену, что пересылка не увенчалась успехом.

К счастью, все у дона получилось, и повторная попытка не потребовалась. Разве что мне пришлось потом ползать в темноте по полу, ища хлебный шарик и слушая брань ненароком потревоженных мной северян. Впрочем, узнав, что именно я ищу, они удивлялись – еще бы, ведь Проныре ответил сам команданте! – переставали браниться и с энтузиазмом подключались к поискам.

Через пять минут больше половины разбуженных гладиаторов ползало по казарме, то и дело стукаясь в потемках лбами и обзывая друг друга разными нехорошими словами. Естественно, что с такой прорвой помощников записка в итоге обнаружилась. Правда, упакована она была уже не в шарик, а в лепешечку, поскольку угодила отыскавшему ее северянину не под руку, а под коленку.

Прочесть послание мы смогли лишь на рассвете. Тогда же выяснилось, в чем еще я ошибся, пытаясь предугадать ход мысли команданте. Он действительно не пожалел оторвать от страницы одной из своих книг неисписанный фрагмент. Но вместо того, чтобы выдавить на нем буквы, которые я мог бы прочесть, глянув бумагу на просвет, сеньор Балтазар поступил иначе – использовал в качестве чернил собственную кровь.

Уколов ради меня палец, он не совершил что-то из ряда вон выходящее. Однако северяне, узнав об этом, пришли в еще большее восхищение и долго передавали записку из рук в руки, словно святыню, даже не читая ее. Я их прекрасно понимал. Для них и так казалось невероятным, что в одной тюрьме с ними сидит сам дон Риего-и-Ордас. А тут северянам вдобавок повезло дотронуться до капли крови, пролитой легендарным героем в честь какого-то там шкипера Проныры.

Строчки сеньора Балтазара были гораздо убористее моих, а лист, на который он их уместил – шире, чем раскатанная хлебная полоска. Поэтому и сведений на нем содержалось больше:

«Вл. обвинила меня в гибель Кав. Вл. уверена, что таб. не могли отпустить меня из плена живым. Раз отпустили, значит, я переметнулся к таб. А раз вернулся на Юг с вами, значит, мы с таб. замышляем убить Вл. и взять власть над озерами. Дабы убедить Вл. в обратном, я рассказал ей о вас всю правду. Не помогло. Вл. перестала мне доверять и обещала казнить меня еще позавчера. Догадываюсь, почему не казнила. Из-за Дарио. Прочее – на днях».

Через три часа после того, как я это прочел, мы, согласно расписанию тренировок, отправились на крышу. Проходя мимо камеры команданте, я вновь замедлил шаг и, когда тот на меня посмотрел, едва заметно ему кивнул. Дон ответил мне одними глазами: моргнул, придержав веки закрытыми чуть дольше обычного. Все было ясно без слов. Я дал понять, что прочел записку. Кабальеро подтвердил, что намерен ответить на остальные мои вопросы и, возможно, сделает это, как обещал. То есть либо нынешним вечером, либо завтрашним.

Сегодня не вышло. И завтра – тоже. Второй привет от сеньора Риего-и-Ордаса влетел к нам в казарму лишь спустя три дня. На сей раз послание отыскали без суеты, поскольку заинтригованные соратники бодрствовали у окошек вместе со мной. И каждому из них не терпелось лично изловить брошенный команданте хлебный шарик. Суровые воины вели себя сейчас будто дети, но я-то знал, что для них это вовсе не досужая забава. Насмехаясь над своими врагами и презирая их на словах, на самом деле северяне уважали тех противников, которые, подобно им, тоже придерживались принципов воинской чести. И дон Риего-и-Ордас по праву числился среди самых уважаемых врагов северян под номером один. Отчего и вызывал у них повышенное любопытство – редкую реакцию для людей, которых вообще мало что удивляло в этом мире.

«Почему Вл. отсрочила мою смерть и зачем ей Дарио, – сообщал команданте в своем очередном послании. На сей раз он исписал листок покрупнее – видимо, поднаторел в роли конспиратора и малость осмелел. – Вл. сейчас нет в столице, а без Вл. моя казнь не состоится. Вл. и ее армия уехали на восток за «черной грязью». Вместе с Дарио. Он нужен Вл., потому что много знает о «ч. г.». И знает, где вы ее прячете. Вл. планирует свою атаку на Всед. Не на Полярный Ст., а на Новое Жерло. Когда Всед. достроят Н. Ж., озера обмелеют еще больше, и Вл. придется переносить станции южнее, еще ближе ко льдам. Там плохо – слишком холодно. Вл. давно ищет способ уничтожить Н. Ж. Вы подсказали ей, как это сделать…»

В начертанных кровью скупых строках сеньора Балтазара таились ответы почти на все терзающие меня вопросы, а также масса пищи для размышлений. Не было резона подвергать сомнению слова команданте. Зачем ему, стоя одной ногой в могиле, мне лгать? Когда разгневанные королевы бросают в темницу своих опальных приближенных, у них практически нет шансов оттуда выйти. Потому что их теплое место тут же занимают другие любимчики, которые из кожи вон вылезут, чтобы госпожа побыстрее забыла своего прежнего героя. Так что если дона Риего-и-Ордаса вскорости не повесят, то непременно отравят или задушат подушкой ночью в постели. И догадки его также имели под собой почву. Он, как никто другой, знал Владычицу Льдов и, даже находясь за решеткой, мог с высокой вероятностью предсказать ее действия.

Новое Жерло… Я сроду о нем не слышал, зато имел представление, что такое Старое. Когда я был ребенком и отец только-только начал брать меня в рейсы, с Юга шли зловещие слухи о том, что на границе антарктических льдов в земле разверзлась дыра. Огромная и круглая – такая, будто Вседержители вдавили в землю Столп, а затем выдернули его. Причем его верхний слой иностали толщиной в несколько сот метров так и остался прилипшим к стенам ямы, став ее облицовкой.

Образовалась дыра тоже не в случайном месте. После того как в нее исполинскими водопадами хлынули талые воды, все пограничные озера высохли, и Владычице пришлось переносить свои станции южнее, в более холодный, но, к счастью, еще пригодный для жизни пояс.

Южане проморгали строительство Жерла – тогда еще единственного – по банальной причине. Прежде их разведывательные экспедиции не заглядывали в те края, являющиеся сплошными запутанными лабиринтами из тысяч озер и соединяющих их проток. Но как только причина резкого пересыхания главной сокровищницы Атлантики была найдена, ее хозяйка стала зорко следить не только за северными, но и за южными своими границами.

Впрочем, через пару лет все утихомирилось. Уровень талых вод вновь стал относительно стабильным. Севернее Фолклендского разлома это отразилось лишь на ценах – стоимость воды, естественно, повысилась, – но не на перебоях ее поставок. Скорость таяния льдов тоже вроде бы не ускорилась, так что и тут волноваться было нечего. О Жерле стали привычно говорить наряду с другими чудесами света, которых никто не видел, но которые якобы разбросаны во многих недоступных уголках мира.

И вот дон Риего-и-Ордас внезапно сообщает мне о том, что где-то Вседержители ведут строительство Нового Жерла. А значит, не за горами день, когда антарктические воды снова отступят и заставят южан переселяться вслед за ними. На сей раз – не просто в прохладные, а уже в откровенно недружелюбные для человека места. Если, конечно, королеву Юга не осенит пророческая идея, как этого можно избежать…

Дабы не сеять среди подданных тревогу и отчаяние, Владычица наверняка засекретила до поры до времени информацию о Новом Жерле. Но команданте о нем положено знать по статусу. Как человек слова, дон не станет выдавать этот секрет каждому встречному и поперечному, даже когда хранить его больше не имело смысла. Однако я для команданте теперь не абы кто, а человек, перед которым он не сдержал клятву. И эта мысль мучит кабальеро, явно не желающего идти на эшафот с тяжким камнем на сердце. Вот почему он старается хоть немного искупить свою вину, посвящая меня в тайны, которые, возможно, помогут мне в дальнейшем. А не помогут, так хотя бы позволят узнать, какая судьба уготована моим товарищам и экипажу танкера «Геолог Ларин».

«Я полностью изолирован, – говорилось в заключительной части письма сеньора Балтазара. – Связей с внешним миром нет. Что стало с compañeros, не знаю. Ничем вам помочь не могу. Вы мне – тоже. Забудьте обо мне. Найдете способ бежать – бегите, не тратьте время и силы на то, чтобы меня вытащить. Встретите на свободе кабальеро, придумаете, что сказать им от моего имени. Я в вас верю, шкипер, и буду молиться за вас до самой своей смерти. Покорно извините, что все так вышло. Ваш друг д. Б. Р-и-О…»

М-да, хорошего мало. Столько стараний, а практической пользы ни на грош. Человек, который однажды приговорил меня к смерти, сегодня величает меня другом и обещает молиться за мой успех, но что проку от его молитв? В предстоящей нам с северянами вскорости битве в Кровавом кратере мы будем уповать не на молитвы, а на собственное мастерство, стойкость и силу духа. Лишь они помогут нам пережить этот судьбоносный день. Вот только есть ли смысл возвращаться с арены обратно в тюрьму, ведь пройти через сорок битв, чтобы обрести свободу законным путем, мне и близко не светит…


Глава 12

…Молчавшие доселе трибуны снова взревели, да так оглушительно, как, наверное, они сегодня еще не неистовствовали. Не отстали от них и северяне, почти полминуты простоявшие, затаив дыхание, пока сброшенный на арену контейнер не открылся. И когда это случилось, мы узрели наконец-то нашего противника во всей его красе и мощи.

Змей-колосс! Воистину, никто в Кровавом кратере, кроме меня, не был сейчас разочарован: ни зрители, ни Тунгахоп со своим сквадом. Выход на арену настоящего дракона, пусть и бескрылого, поневоле превращал эту битву в легендарную. И лишь я – человек, который погряз в легендах настолько, что меня давно от них тошнило, – едва не завыл от смертельной тоски. А если бы и завыл, что толку? Все равно в таком ураганном гвалте мой голос потонул бы бесследно.

Я не раз сталкивался со змеями-колоссами в хамаде. Эти подслеповатые, но чуткие на слух твари набрасывались на бронекат, принимая громыханье его колес за топот стада рогачей или антилоп. Однако высокие борта, вращающиеся колеса и палубные орудия являлись хорошей защитой от этой внезапной угрозы. Змей был опасен только тогда, когда нам приходилось стоять на месте, но и в этом случае мы запирались в бронированном трюме, куда гиганту было не прорваться. Он мог лишь вползти на палубу и своротить, извиваясь, какой-нибудь механизм, после чего, поняв, что ловить тут нечего, уползал обратно несолоно хлебавши.

Но это в хамаде, где нас никто не заставлял вступать с колоссом в битву! И где я командовал полноценным бронекатом, а не этой смешной дребезжащей крохотулькой! А в довершение к моим бедам змеюку нам подбросили не обычную, а, можно сказать, отборную. В дикой природе такие монстры редко вырастают длиннее двадцати метров и тяжелее трех тонн. Этот экземпляр был явно выращен в неволе из найденного в хамаде яйца и никогда не жил впроголодь. Оттого и вымахал в полтора раза длиннее обычного, а весу набрал тонн пять, не меньше.

Настоящий голод наш враг познал лишь недавно – где-то за полмесяца до турнира, – когда его нарочно перестали кормить и начали дразнить, периодически швыряя в него камни. И вот, сбросив лишнее сало и накопив вместо него уйму нерастраченной ярости, чешуйчатый исполин вырвался из своей тюрьмы и сразу же учуял неподалеку громкие звуки и запах пищи. А также разглядел мутными глазками источник пропитания и, истекая голодной слюной, устремился в том направлении.

Ползал этот перекормыш не хуже своих поджарых вольных собратьев. Глядеть на то, с какой изящностью извивается многотонная туша, и получать от этого удовольствие можно было бы лишь с борта мчащегося на полном ходу «Гольфстрима». «Недотрога» же, что стоящая, что движущаяся, была одинаково уязвима для змея-колосса, даже столкнись мы с тварью втрое мельче, чем эта.

К счастью, в приказе, отданном мне Тунгахопом перед началом боя, не говорилось о том, что мы должны дожидаться, когда змей к нам приблизится. Ощущая, как встают дыбом волосы, я бросил рычаг сцепления, и поставленный загодя на вторую передачу бронекат сорвался с места, на радость зрителям и северянам. Обдав изогнувшегося к броску монстра песком и камнями, машина привстала на задние колеса, но никто не попадал с ног, поскольку мы были к этому готовы. А когда взбрыкнувшая «Недотрога», лязгнув, вновь обрела равновесие, я уже вел ее вдоль края арены, обходя врага с тыла.

– Давай-ка поиграем с ним, Проныра! – распорядился домар, отставив секиру и принимая от Улуфа два дротика, которые тот вынимал сейчас из палубного ящика и раздавал гладиаторам. – Держись на расстоянии броска копья! И как только крикну «Назад!», сразу гони на другой край арены, усек?..

Копья северяне метали недалеко – их коротким рукам не хватало размаха, чтобы послать снаряд по высокой траектории, – зато с такой силой, что пробивали чешую змея-колосса даже легкими дротиками. Каждый из гладиаторов швырнул их по два, и как минимум две трети из них вонзились в цель. Для умерщвления подобного зверя требовались, конечно, копья подлиннее. Но организаторам кровавого шоу было невыгодно, чтобы он умер, едва очутившись на арене и не потешив вдоволь зрителей. Дротики же вредили змею не больше, чем уколы иголкой человеку, и лишь сильнее разъярили ползучую гадину.

Подобраться к ней незаметно на нашей «погремушке» было невозможно, и мне приходилось смотреть в оба, идя на сближение. Площадь арены позволяла раскатывать вокруг твари на большой скорости, что избавляло меня от частого переключения передач – самого трудоемкого и нервозного занятия на «Недотроге». А иначе не знаю, как бы я справился со своими обязанностями. Едва началась охота (трудно сказать, кто тут в действительности был охотником, а кто – жертвой), и я уже не мог отвлечься от штурвала даже на несколько секунд, ведь только в безостановочных маневрах заключалось наше спасение.

Ужаленный дротиками, змей-колосс зашипел от боли, бросился нам вслед, подобно соскочившей со стопора пятитонной пружине, и достал-таки удирающий бронекат. Удар пришелся на корму и бронированный кожух, защищающий ДБВ. Хорошо, что в этот момент я не смотрел назад, а не то при виде несущейся на нас, раззявленной пасти, что могла перекусить пополам быка, у меня точно остановилось бы сердце. От чудовищного толчка «Недотрога» пролетела вперед несколько метров, и я расслышал, как проскрежетали по обшивке клыки монстра, не сумевшего ухватить добычу. Нас обдало вырывающимся у него из глотки вместе с шипением гнилым смрадом, и я едва сдержался, чтобы не блевануть на штурвал. Кое-кто из северян не устоял на ногах и растянулся на палубе, но тем не менее в воинственных воплях соратников слышалась радость.

А вот радоваться было пока рановато. Мы играли с монстром, а хозяева арены – со всеми нами. И фантазия у них оказалась действительно богатой на сюрпризы.

Я был сосредоточен на управлении бронекатом, особенно после того, как раззадоренный дротиками змей-колосс пустился за нами в погоню, и потому не сразу заметил охватившие амфитеатр перемены. А когда заметил, не поверил собственным глазам. Из вырытого по периметру арены рва вырывались высокие буруны воды, которая перехлестывала через край и заливала поле боя. Да так стремительно, что пока мы играли с чудовищем в салочки, все кратерное дно оказалось затопленным водой на полметра. Теперь «Недотрога» со змеем носились в ореолах вздымаемых брызг, что наверняка выглядело с трибун весьма зрелищно. И мы бы тоже радовались освежившей нас влаге, если бы она не делала палубу, рукояти оружия и штурвал скользкими и не застила нам глаза водяной пылью.

Вот что, оказывается, имел в виду глашатай, когда вещал об океанах, кораблях и подводных чудовищах! Сегодня в финальном акте представления гладиаторы разыгрывали грандиозное сражение древних мореходов с морским змеем. Ради чего в Кровавом кратере было устроено самое настоящее море, даром что маленькое и мелкое. Это сколько же танкеров было слито в специальный водопровод амфитеатра, что вода в считаные минуты полностью заполнила ров и арену! Еще один наглядный пример безумной для северной Атлантики южной расточительности…

Редко, но мне доводилось ездить по участкам хамады, затопленным антарктическими ливнями; разумеется, лишь по тем участкам, которые я хорошо знал. И потому неглубокой воды, как таковой, я не боялся. Учили ли плавать гоняющееся за нами чудовище, нам неведомо, но его вольные собратья делают это превосходно. Скрываясь в мутных озерах, что разливаются после бурь у подножий плато в устьях пересохших рек, змеи-колоссы подстерегают у водопоев добычу и хватают ее, выныривая из воды. Так что смутить нашего врага купанием тоже было нельзя.

Глубина для плавания и ныряния монстра-исполина здесь была неподходящей. Но так или иначе, а закон Архимеда еще никто не отменял, и погруженное в жидкость пятитонное тело задвигалось намного проворнее, чем по земле. А вот «Недотрога», наоборот, стала медлительнее, поскольку вода тормозила вращение колес. Да еще эти фонтаны брызг, от которых нет спасения, пропади они пропадом! Полминуты, и мы вымокли с ног до головы – ни дать ни взять натуральные мореходы!

Условия боя изменились не в нашу пользу. Это быстро поняли и я, и мои соратники. Разворачивающийся на полном ходу бронекат не успевал уклониться от несущегося на него змея-колосса. Столкновение было неизбежно, и северяне, вмиг выйдя из ипостаси артистов, наконец-то преобразились в самих себя: сквад профессиональных воинов, где каждый знает свои обязанности и готов действовать бесстрашно, слаженно и четко.

На сей раз оголодавшая гадина атаковала нас с левого борта, и я уже при всем желании не мог ее не заметить. Очень кстати, что я промок до нитки. Если бы этого не произошло и я бы сейчас обмочился от страха, мой позор увидели бы и соратники, и тысячи зрителей… Говоря начистоту, по этой же причине я и сам не понял, обмочился или нет, но хоть не обгадился, и то ладно.

Попробовав на зуб бронекат и поняв, что его не прокусить, змей-колосс, видимо, решил опутать его кольцами, обездвижить и лишь потом определить, откуда выдрать самый лакомый кусок у строптивой жертвы. Приближающаяся тварь вскинула голову над водой, чуть выше уровня наших бортов, и собралась плюхнуться всей своей массой на движущуюся «Недотрогу». Точно так же змеи-колоссы атакуют из засады стада рогачей и антилоп. Бросаясь на них, могучие гады приподнимаются над землей, хватают первое попавшееся животное зубами, а затем падают на остальных и придавливают брюхом еще двух-трех.

«Гольфстриму» подобная атака была бы нипочем. Но этой, готовой рассыпаться, малютке падение на палубу такой туши было категорически противопоказано. Только что я мог поделать, если чудовище перемещалось и маневрировало в воде гораздо быстрее нас?

Остановить его я не мог, но северяне решили, что им это по плечу. Вместо того чтобы шарахнуться в стороны и позволить колоссу рухнуть поперек бронеката, пятеро гладиаторов швырнули ему навстречу дротики. Два или три из них угодили довольно удачно – прямо во вражью морду. Змей дернул башкой и замедлил ход. Всего на мгновение, но этого хватило гладиатору Херлуфу, чтобы размахнуться и метнуть вдогонку дротикам свой увесистый топор.

Будь гадина раза в два поменьше, оружие Херлуфа легко раскроило бы ей надвое голову. Однако голова этого змея-колосса была величиной с добрый валун, и потому метателю не повезло нанести смертельный удар. Но и неудачным он тоже не был. Топор срезал пласт шкуры с правой стороны змеиного носа и, прорубив кость, с хрустом вонзился монстру под правый глаз.

Шипение змея стало еще пронзительнее. От боли он шарахнулся в сторону, отчего не упал на «Недотрогу», а врезался в нее боком и угодил промеж переднего и заднего колеса. Бронекат на скользкой поверхности развернуло на сто восемьдесят градусов. Половина гладиаторов опять попадала с ног, но и колоссу досталось. От столкновения с колесом он так треснулся головой о дно, что содрогнулась земля, и брызги разлетелись аж на половину арены. Сам же ошарашенный монстр, вместо того чтобы повторно накинуться на жертву, лишь шипел и извивался в воде, разгоняя во все стороны грязные кровавые буруны.

Игры в догонялки на радость публике закончились, и северяне спешно контратаковали подраненного врага, пока тот не пришел в себя. Рявкнув мне «Стоять!», Тунгахоп со товарищи споро побросали в гадину оставшиеся дротики и, выпрыгнув за борт, с ревом обрушили на змея свои мечи, чеканы и секиры.

Глядеть на работу этих заправских головорезов было некогда, поскольку у меня своих дел хватало. Однако я не упускал товарищей из виду и вертелся похлеще нашего врага. Резкая остановка на полной скорости сказалась на разболтанной трансмиссии «Недотроги» не лучшим образом. Пришлось яростно налегать на рычаги, чтобы перевести их в стартовое положение. Сейчас мне не помешала бы помощь, но северянам она не помешала бы еще больше. Для умерщвления змея-колосса девятерых рубак было явно маловато. Впрочем, они не падали духом и, даже воюя по колено в воде, умудрялись сохранять среди волн и брызг боевой порядок.

Пока змей не очухался, сразу шестеро гладиаторов запрыгнули ему на голову, дабы целенаправленными ударами выбить чудовищу глаза. Затея удалась лишь отчасти. Колосс сбросил с себя пятерых охотников, но последний – Бьерн, – все же ухватился одной рукой за торчащий у врага в черепе топор Херлуфа и всадил в правый глаз змею вспомогательный короткий меч.

При более удачном попадании Бьерн наверняка достал бы клинком чудовищу до мозга, но удар получился недостаточно мощный и точный. Впрочем, это была наименьшая из бед, что постигла ловкого северянина. Он наполовину ослепил тварь, но на этом его везение завершилось. От боли колосс мотнул головой и, шипя, раззявил пасть, отчего не успевший отцепиться от опоры Бьерн качнулся на ней и влетел аккурат промеж усеянных двадцатисантиметровыми зубами челюстей.

Хватательный рефлекс змея, не позволяющий ему выпускать добычу, сработал безукоризненно. Шипение вмиг прекратилось, пасть с клацаньем закрылась, и в воду плюхнулись лишь откушенные от тела Бьерна, все еще сжимающая меч рука и босая ступня. Сам же он последовал прямиком в глотку колосса, что не пожелал расставаться с пойманной добычей, даже получив серьезное ранение.

Голод и инстинкт убийцы перевесили чувство осторожности у огромного охотника с маленьким мозгом. Задрав голову и брызжа кровью из пустой глазницы, змей принялся судорожными движениями заглатывать жертву. Она была для него легкоусвояемой пищей – примерно, как мышь для обычного песчаного удава. Но в любом случае на пожирание человека требовалось некоторое время, в течение коего чудовище не могло кусаться и атаковать.

Северяне лишились товарища, но смерть Бьерна была не напрасной. Голод придавал колоссу сил и ярости, но он же отвлек его сейчас от прочих противников. А большего им и не требовалось. Через несколько секунд число зияющих ран на теле монстра увеличилось до полудюжины. Тунгахоп с двумя соратниками разрубили ему брюхо в том месте, где передняя часть змеиного тела, изгибаясь, вздымалась над землей. Прочие гладиаторы налетели на змея с боков и стали вонзать оружие ему в спину, стараясь добраться до позвоночника. Вот только одержимость – плохой советчик, и когда домар проорал бойцам «Назад!», не все расслышали его с первого раза.

Шесть из восьми гладиаторов бросились врассыпную, высоко подбрасывая колени, дабы не запинаться о воду. Но Улуф и Ларс продолжали орудовать секирами, и только когда Тунгахоп рявкнул во второй раз, эти двое метнулись прочь от чудовища. И, возможно, успели бы отскочить на безопасную дистанцию, не стой они так близко к его хвосту. Лишь теперь змей ощутил всю боль от полученных ран. И, содрогнувшись всем телом, крутанулся с такой силой, что поднятая им волна высотой с человеческий рост в одно мгновение настигла северян, накрыла их с головой и повалила на арену. И все бы ничего, но за волной двигался многотонный хвост. Под него и угодила эта парочка бедолаг, едва вынырнув из воды.

Трудно сказать, кому из них не повезло больше. Ларса вертящийся змей просто подмял под себя и протащил по арене с десяток шагов. Улуф, получив по спине концом хвоста, был подброшен в воздух на пару метров. И, возможно, остался бы жив, не попадись ему на пути «Недотрога». Я не увидел, как бессильно кувыркающийся в полете Улуф врезался в колесо. Мне хватило услышать звук удара, чтобы понять: если этот гладиатор и выжил, его испытание Юга только что подошло к концу. И, увы, несчастливому.

Чтобы не терять время, я опять врубил вторую скорость и, оттянув рычаг сцепления, дожидался возвращения товарищей на борт. Однако им было пока не до этого. Их мечи, секиры и чеканы хорошо потрепали змея-колосса – особенно была страшна рана на брюхе, – и сейчас он истекал кровью. А также, ошалев от боли, брызгал кровавой слюной, пытаясь настичь гладиаторов, чьи шаги доносились до него отовсюду.

Тунгахоп и его поредевший сквад нарочно громко топали по воде, дразня дракона, отчего тот без остановки дергался и еще быстрее терял кровь. Гладиаторы не спешили вновь сходиться с ним, держась от него на таком расстоянии, чтобы он не мог до них дотянуться. Едва он реагировал на шум, как тот сразу прекращался, чтобы через миг донестись уже с другой стороны. Сориентироваться в этой суматохе и без того не блещущей умом твари было сложно. Вдобавок она слабела, и ее выпады становились все реже и медлительнее.

Тунгахоп осторожничал, но он не собирался дожидаться, когда змей-колосс вконец обессилет и издохнет от ран. Домар вновь вспомнил о том, что на арене он не только воин, но и артист. Выждав момент, когда враг уже не смог поднять голову, но еще ворочался, седобородый рубака отдал соратникам короткую команду, после чего отважно бросился к монстру. По пути Тунгахоп передал секиру Туру, а взамен получил от него чекан. Настолько громоздкий, что тот даже не бился им в бою, предпочитая более легкий меч. А увесистый молот Тур все это время носил на ремне за спиной.

Покрытый вязью и рунами, этот чекан был не столько оружием, сколько театральным реквизитом. И использовался лишь для нанесения эффектного финального удара. Его и исполнил домар перед почтенной публикой и нами, когда вскочил на спину полумертвого колосса и, встав потверже, с размаху вонзил клюв чекана ему в череп. Затем переждал серию конвульсивных рывков, держась за рукоять засевшего в башке у змея орудия, и под восторженные крики трибун повторил свой коронный номер на бис.

Змей-колосс дернулся в последний раз и затих окончательно. Неужто и впрямь битва окончена и я пережил этот кошмар?.. Просто уму непостижимо, учитывая, что треть гладиаторов погибла в считаных шагах от меня!

О да, это была победа! Двадцать седьмая для старожила арены Тунгахопа, первая для меня и, увы, несостоявшаяся для наших павших соратников. Но о них мы погорюем позже. А сейчас не грех порадоваться вместе с довольными зрителями за себя и за свою удачу…

Я пожалел было, что, удерживая проклятый рычаг, не могу присоединиться ко всеобщему ликованию. Но не прошло и минуты, как это ликование вдруг резко пошло на спад, а потом сменилось гвалтом, в котором звучало удивление. Взобравшиеся на поверженное чудовище северяне также прекратили победную пляску и уставились на тропу Героев, по которой нам вот-вот предстояло подняться. Радость с их лиц как ветром сдуло. Ее сменило редкое для краснокожих вояк выражение: смертельная обида. И нанести ее могло лишь предательство сородича или друга…

Это и было натуральное предательство, разве что предали нас люди, от которых лично я все время ждал подлянки. Ждал и, на свою беду, дождался. Причем эта беда ничем не отличалась от предыдущей. Вниз по тропе Героев с грохотом катился контейнер, в точности такой же, что стоял сейчас пустой на противоположном краю арены. А неблагодарные сволочи-зрители встречали его новым взрывом ликования, только уже не радостного, а откровенно злорадного.

Да, зритель обожает сюрпризы. Чего нельзя сказать об артистах, для которых режиссер переписал сценарий прямо по ходу пьесы. И переписал так, что блистательные герои арены вмиг были низведены им до расходного материала – змеиного корма, – потому что на другое мы уже не годились.

Хозяева Кровавого кратера не намеревались отпускать нас живыми. Сквад поредел, а уцелевшие бойцы порядком измотаны. К тому же они израсходовали все дротики, какими могли бы потрепать чудовище прежде, чем напасть на него. Какой надрывный трагический финал: против празднующих триумф победителей выходит новый могучий враг – полный сил и желания поквитаться за павшего собрата… Или, может, за возлюбленную, поскольку убитый нами монстр мог быть и самкой. Ну а организаторы турнира, разумеется, в курсе того, как звереют самцы змеев-колоссов, когда чуют кровь мертвой самки… По крайней мере я на месте хозяев припас бы для сегодняшней феерии смерти именно разнополых ползучих гадов – для пущего драматизма…

Что за дурь вдруг ударила мне сгоряча в голову, даже не скажу, но героизмом тут и не пахло. Разве можно назвать героем загнанную в угол крысу, которая, чуя неизбежную гибель, набрасывается даже на человека? Вот и я, поняв, что нас ждет, уподобился такой крысе, поскольку не хотел умирать гораздо сильнее, чем северяне. А особенно после того, как мы уже достигли немалого успеха.

Соратники еще топтались на мертвой змеиной туше и готовились взорваться праведным негодованием, когда я бросил рычаг сцепления и рванул на «Недотроге» прямо наперерез катящемуся контейнеру. Не ожидавший от меня такой выходки, Тунгахоп разразился мне вслед проклятьями и приказами остановиться, но я его почти не слышал. Потому что сам, ошалев и от страха, и от собственной дерзости, орал во всю глотку. И сближаясь с контейнером, все больше убеждался в том, что я спятил, пусть даже настоящий безумец и не должен был этого осознавать.

И все же для психа я вел себя слишком расчетливо: вовремя переключал передачи; вычислил, где затормозит второй контейнер; успел домчаться до него прежде, чем он открылся, и врезался туда, куда изначально целился. А именно – в левый передний край, рядом с контейнерным выходом. Набранного разгона хватило для тарана, развернувшего повозку с сидящим внутри чудовищем на треть оборота в сторону. После чего «Недотрога» развернулась сама, прокатилась, вздымая брызги, юзом и вновь остановилась, будучи не в состоянии тронуться с места на повышенной передаче. Я опять превратился в неподвижную, легкую добычу. И теперь меня не могли защитить даже северяне, поскольку все они остались на другой стороне арены.

Но как бы то ни было, моя безумная затея удалась. Выход из контейнера был теперь нацелен не на центр кратера, а на ров с кольями. И когда учуявший свободу, раздразненный монстр вышиб крышку и вырвался на арену, он тут же со всего маху ухнул в западню. Куда вряд ли угодил бы, не будь он таким голодным и неистовым.

Рукотворный потоп залил ров целиком, но острия кольев находились на уровне его краев и сейчас скрывались сразу под поверхностью воды. При попытке переплыть преграду змей-колосс поранил бы шкуру и повернул назад. Но при таком броске пятитонная тварь так легко уже не отделалась. Рухнув в ров и пропоров себе брюхо, она начала извиваться от боли, чем лишь ухудшила свою участь, заполучив новые раны и насадив себя на колья еще крепче. Настолько крепко, что соскочить с них самостоятельно чудовище уже не смогло…

Эта одиночная атака – чистой воды самоубийство! – вытянула из меня все силы: и эмоциональные, и физические. Поэтому все дальнейшее я наблюдал сквозь багровую пелену, а доносящимся до меня звукам приходилось прорываться через набат бьющегося в ушах пульса. Дрожащие руки и ноги не слушались. Я лишь стоял, опершись на штурвал, тяжко дышал и отрешенно таращился на агонизирующего колосса, что баламутил воду и гнал кровавые волны в двадцати шагах от «Недотроги».

Не выходя из прострации, я проследил, как подбежавшие северяне дразнят нанизанное на колья чудовище. Соратники пользовались тем, что оно не может сдвинуться ни на метр, и приближались к его брызжущей слюной пасти чуть ли не вплотную. Войдя в раж, они, на радость публике, устроили состязание, кто из них коснется морды еще живого змея голой рукой, и радовались этому, как дети. Им даже не требовалось добивать ползучего гада. Полученные им по собственной глупости раны обескровливали его куда быстрее, чем удары мечей и секир.

Зрители заходились в экстазе, забыв о том, как только что злорадствовали над угодившими было впросак гладиаторами. Да северяне и сами быстро забыли о переменчивой любви толпы и снова резвились перед ней как ни в чем не бывало. И снова домар потешил ее своим коронным номером. Разве что на сей раз он нанес церемониальным чеканом не два, а пять ударов – видимо, также на радостях от того, что все мы выкрутились из, казалось бы, безнадежного положения.

Третьего чудовища хозяева арены для нас уже не припасли. Хотя могли бы, будь они уверены в том, что мы разделаемся со вторым. Но для хозяев это стало полной неожиданностью, что нас и спасло. О чем, однако, никто не пожалел, ведь зрителям такой финал понравился, пожалуй, еще больше, чем тот, какой был задуман по сценарию.

Я изрядно струхнул, когда, добив змея, перепачканный кровью Тунгахоп указал на меня и проревел что-то невразумительное, а пятеро уцелевших бойцов также с ревом бросились к «Недотроге». Впрочем, я зря боялся – это была не кара за самовольство. Побросав оружие, соратники подхватили меня за руки и за ноги и принялись с радостными воплями подбрасывать в воздух. Что, конечно, было бы вдвойне приятней, если бы при этом низкорослые товарищи не стукали меня то и дело задницей о палубу. Хорошо, что качание быстро закончилось, а не то после такого триумфа я уже не встал бы на ноги из-за отбитого копчика.

Несмотря на это, в целом встряска пошла мне на пользу и вывела из прострации, которая сама по себе миновала бы не скоро. Воздав мне почести и отплясав над вторым поверженным змеем, северяне занялись погибшими собратьями. Бросать их на арене сквад, безусловно, не намеревался. Выжить, угодив под такой свирепый молох, как змей-колосс, было невозможно. У Ларса, по которому прошелся змеиный хвост, не уцелело, наверное, ни одной кости. Тело Улуфа выглядело несколько лучше, если не считать разбитой о колесо головы и свернутой шеи. Больше всех пострадал побывавший в утробе чудовища Бьорн. Когда его оттуда извлекли, он был истерзан зубами до неузнаваемости – фактически превращен в кровавое месиво, – и даже повидавшие виды северяне не могли взирать равнодушно на его изувеченный труп.

Погрузив мертвецов на «Недотрогу», мы покинули арену по той же тропе Героев, по какой сюда спустились. Довольная публика под бравурные выкрики глашатая провожала нас нескончаемыми овациями. Но меня все еще трясло от пережитого страха, и мне не удавалось как следует порадоваться за себя и за товарищей. Этому также мешали лежащие на палубе трупы. Пускай Ларс, Улуф и Бьорн погибли славной смертью, но мне они вовсе не казались везунчиками. То обстоятельство, что нынче гладиаторы Ведра заплатили за победу достаточно малой кровью, не увеличивало мои шансы пережить следующую бойню. А пройти через оставшиеся тридцать девять – и подавно.

Павших героев хоронили на специальном кладбище, расположенном в километре от Кровавого кратера. Были здесь и одиночные могилы, и братские. Вторые возникали, когда мертвых гладиаторов накапливалось столько, что их приходилось хоронить не братьям по оружию, а южанам. Те, естественно, не обременяли себя копанием отдельных могил – вот еще! И, вырыв ковшом строймастера котлован, скидывали туда трупы, после чего нагребали тем же строймастером поверх него курган.

Сегодня так были погребены бойцы, участвовавшие во втором акте представления. Краснокожим «актерам» первого и третьего акта грозила та же участь, если бы не я, спасший Тунгахопа и еще пятерых северян от верной погибели. Что и позволило нашим мертвецам, а также покойным гладиаторам из сквада домара Торольва, включая его самого, заслужить себе достойные похороны.

Мы и двое бойцов, что не были растерзаны волками в первом сражении, встретились на оцепленном охраной северном участке кладбища. Именно здесь, по давней традиции, хоронили павших собратьев северяне. Разумеется, когда они занимались этим сами, ведь южанам на их обычаи было начхать. Поэтому и братских могил тут не наблюдалось – только одиночные, с надгробиями из подобранных по дороге на кладбище валунов.

Пять тел привезли сюда на повозке выжившие гладиаторы Торольва, и три – мы. По злой иронии судьбы вышло так, что каждому северянину предстояло копать по одной могиле. И хоть Тунгахоп питал давнюю неприязнь к Торольву, а воин из его команды враждовал с кланом нашего покойного Бьорна, сейчас все старые распри были забыты. И северяне, объединившись, приступили к скорбной работе без ругани и споров, что разразились бы между ними, будь все они живы и встреться в другом месте. От моей помощи могильщики отказались, но присутствовать на церемонии не запретили, отметив таким образом и мои заслуги в сегодняшней битве.

Весь обратный путь, который мы опять проделали в закрытом фургоне, почти все отсыпались. А бодрствующие говорили в основном об ожидающей нас в Ведре награде. Ну и, конечно, вспоминали добрым словом Бьорна, Ларса и Улуфа, коим не повезло дожить до этого награждения – единственной услады для воинов, преодолевающих испытание Юга. Как обычно, не радовался лишь я. Что поделаешь, ведь я жил не одним сегодняшним днем, как северяне, а будущее не сулило мне ничего хорошего.

Награда за победу не заставила себя ждать. Точнее говоря, это мы заставили ее нас дожидаться. И едва переступили порог казармы, тут же угодили в объятья знойных женщин, привезенных сюда прямиком из Садалмалика вместе с вином и прочим сопутствующим антуражем. По этой причине я даже не сразу узнал место, в котором прожил без малого три недели. К моменту нашего прибытия в тюрьму спартанское обиталище сквада Тунгахопа превратилось в натуральный бордель. Причем не самый дешевый. Внутри казарма была со вкусом застелена мягкими коврами, обложена пестрыми подушками, обильно украшена побегами зеленого плюща, увешана клетками со светящимися нетопырями, обставлена графинами с вином и вазами со всевозможными яствами, а также насыщена изысканными парфюмерными ароматами. Санузел также был обнесен кокетливой ширмой. Но главным украшением сего великолепия являлись, безусловно, те, кто его создал – профессиональные жрицы любви, отлично знающие, чем ублажить томимых в неволе героев. Даже таких грубых и неприхотливых, как северяне.

Терзающий меня страх перед грядущим не умалял желания гульнуть на широкую ногу в кругу соратников – кто знает, доведется ли мне еще когда-нибудь предаться разврату и чревоугодию. Однако мои ожидания были в итоге несколько омрачены. Во-первых, жриц любви оказалось всего три. Это ничуть не опечалило краснокожих, но смутило меня, привыкшего грешить более культурным и обособленным манером. А во-вторых, все присланные к нам развратницы отбирались с учетом вкусов северян. Вкусы же у нас расходились довольно сильно. Настолько сильно, что, даже спустя полтора месяца после моего расставания с Долорес, я не смог прельститься на трезвую голову ни одной «призовой» красавицей – каждая из них весила минимум как три Малабониты, вместе взятые, а то и больше.

Впрочем, изобилие вина могло устранить такую преграду, и я решил не откладывать это дело в долгий ящик. Тем более что пить с северянами и не упиться вдрызг мог разве что покойник. И как только охрана заперла наш вертеп на все засовы и законопатила окошки, дабы наши пьяные вопли не нервировали прочих узников, я с головой и без оглядки окунулся в хмельной угар.

Поставив перед собой цель ни в чем не отставать от северян, я тоже крепко налегал на выпивку. Но все равно моя глотка не могла пропустить через себя столько вина, сколько его выдували краснокожие проглоты.

Винные реки и нервно-физическое истощение сделали так, что я быстро и основательно захмелел. И когда соратники только-только входили во вкус веселья, у меня перед глазами уже все плыло и двоилось. Предатель-язык вышел из-под контроля: развязался и одновременно заплетался. Я без умолку нес какую-то ахинею, но меня мало кто слушал. А если слушал, то с трудом понимал. Что, впрочем, было к лучшему – не хватало еще, чтобы моя болтовня кого-нибудь обидела и мне свернули шею. А так северяне просто пропускали невразумительный поток моих слов мимо ушей. Или потешались надо мной вместе с задорно хохочущими Агнешкой, Биби и Жерменой, хотя я вроде бы пытался говорить с ними о серьезных вещах.

Я выпил с каждым из крепышей-коротышей из одной кружки в знак нерушимой дружбы и взаимоуважения (вообще, запивать тосты у северян принято из огромного традиционного рога, но здесь им не полагалась посуда, какую можно было использовать в качестве оружия).

Я драл горло, подпевая героическим песням, даже тем, в которых не знал ни слова.

Я воздавал хвалу павшим героям, в честь которых братья продолжали произносить панегирики даже в разгар оргии.

Я разражался радостными криками вместе со всеми, часто понятия не имея, с чего вдруг они опять разорались.

Я подбадривал собутыльников, решивших устроить шутливые борцовские поединки за право первого обладания приглянувшейся женщиной.

Более того, я сам выходил бороться из-за женщин, если кому-то из северян чудилось, будто я намерен его обойти; чудилось не без основания, ведь я перемигивался со всеми пышечками, когда они одаривали меня игривыми взорами. Ясное дело, что соперники неизменно укладывали меня на лопатки, даже не напрягаясь. Чему я вовсе не огорчался, поскольку еще не напился до той степени, что счел бы наших дам прекрасными и взялся всерьез из-за них состязаться.

Я быстро потерял счет времени, и вскоре мне стало казаться, что наша гулянка идет уже вторые сутки, хотя в действительности она длилась часа три-четыре. От парфюмерных ароматов, что мы вдохнули сразу по возвращении в казарму, давно не осталось и следа. Им на смену пришли тяжелые запахи винного перегара и потных тел, с которыми вентиляция казармы почти не справлялась, а окна тюремщики законопатили. Хотя, возможно, на это все и рассчитывалось. В плохо проветриваемом помещении гуляки захмелеют намного быстрее, отчего быстрее свалятся с ног и угомонятся.

Немудрено, что первым из праздничного круговорота вылетел наименее стойкий гуляка – я. Наслушавшись доносящихся из разных углов казармы сладострастных стонов, я – самый хилый и невезучий гладиатор-любовник, – ненароком вспомнил об оставленной мной где-то далеко-далеко Малабоните. И вмиг приуныл – вспоминать о ней на пьяную голову было гораздо тяжелее, нежели на трезвую. Разумеется, не проходило и дня, а порой и часа, чтобы я не думал о Долорес. Но сегодня ей жилось значительно проще, чем мне, да к тому же она могла сама о себе позаботиться. Вот я и не терзался этими переживаниями, тем более что у меня других проблем было выше крыши. Зато сейчас, в минуту душевной релаксации, удержать рвущиеся на свободу мысли оказалось невозможно. И они устремились прочь, сквозь тюремные стены, к родному «Гольфстриму», после чего рука моя невольно потянулась за очередной кружкой с вином. И еще за одной… И еще…

Последнее, что я запомнил перед тем, как окончательно вырубился, это пухлые женские руки, прижимающие меня к увесистым колышущимся грудям. А также пьяное хихиканье, от которого я хотел отмахнуться, как от назойливой мошкары, но не мог, ибо был заключен в крепкие объятья. Кажется, это была Биби. Или, может, Агнешка – какая теперь разница. Кажется, у меня даже что-то с ней получилось. По крайней мере я честно пытался совершать какие-то возвратно-поступательные телодвижения. Хотя, скорее всего, с нулевым результатом, разве только профессионалка-жрица употребила на раскачку моего почти бесчувственного тела все свое мастерство… Вот только зачем бы ей сдалась лишняя морока, когда вокруг хватало бодрых и готовых продолжать оргию северян…

Возможно, ночью мне даже что-то снилось – не припоминаю. Если и снилось, все равно этот сон был не так интересен, как последующее пробуждение. После такой пьянки я мог бы запросто проспать целые сутки, и еще сутки провалялся бы трупом, пока не восстановил подорванное самочувствие. Однако мне было суждено проснуться спустя всего несколько часов и, естественно, не по своей воле. А также малоприятным способом: кто-то держал меня за шиворот под умывальником и лил мне на голову воду.

– Прошу прощения, – пробормотал я, кое-как приходя в сознание и пытаясь тщетно уклониться от водяной струи. – Малость перебрал, с кем не бывает… Я нечаянно. Сейчас все уберу и вымою.

Первое, что пришло на ум: во сне мне приспичило блевать, и какой-то сердобольный северянин уволок меня в санузел, дабы я ненароком не захлебнулся. Но льющаяся на макушку холодная вода прояснила рассудок и дала понять, что я ошибся. Во рту ощущалась сухость, а вот противного привкуса блевотины не было. Такая подлянка со стороны желудка не исключалась, но пока он вел себя пристойно.

– Загрызи тебя пес, Проныра! – послышалось в ответ. – Я приперся сюда за тысячи километров и позволил мерзким южанам засадить меня в эту дыру, чтобы спасти его жалкую шкуру, а он – гляньте-ка! – тут пьяный с бабами кувыркается! Нет, я, конечно, знал, что ты тот еще прохвост, но сегодня ты превзошел все мои ожидания!

От столь неожиданного ответа я отпрянул от умывальника, словно ужаленный, и выскользнул из крепкой хватки разбудившего меня северянина. Затем обернулся и не поверил своим глазам. Передо мной стоял и радостно скалился… самый что ни на есть настоящий, из плоти и крови, легендарный наемник Убби Сандаварг!..


Часть 3
Крысы на корабле


Глава 13

– Насколько ты считаешь справедливым твое испытание Юга, домар? – спросил Сандаварг у Тунгахопа за завтраком спустя сутки.

– Справедливым? А что вообще такое – настоящее испытание воина? – поинтересовался в ответ Тунгахоп. После чего сам же ответил: – Это испытание, которое способен пройти только северянин, и больше никто. Ты согласен?

Убби не нашел что возразить более пожилому и уважаемому собрату и лишь молча кивнул.

– Испытание воина всегда предельно сурово, – продолжал седобородый гладиатор. – Воин может преодолеть его, а может проиграть – заранее не угадаешь. Испытание может быть с подвохом, может заставить хорошенько поскрипеть мозгами, может даже загнать тебя в угол и принудить сдаться… Тот, кто подвергает воина испытанию, вправе столкнуть его с любой трудностью, но не вправе делать одно: намеренно превращать испытание в непреодолимое. Учитель, который приказывает ученику пройти над пропастью по тонкому бревну, не знает заранее, справится ли тот с заданием. Однако учитель знает совершенно точно, что бревно не сломается у его питомца под ногами, ведь перед тем, как дать ему задание, учитель лично это проверил… В последнем нашем бою южане выгнали нас на подпиленное бревно, и это было уже не испытание, а казнь. Мы не должны были выжить, брат. Опоздай Проныра хотя бы на чуть-чуть, никто из нас не ушел бы в тот раз с арены по тропе Героев. И вот с тех пор я теряюсь в догадках: можно ли выдержать испытание, которое изначально задумано, как бесчестное?

– Возможно, мы с Пронырой знаем ответ на твой вопрос, домар, – сказал Убби, отхлебнув из миски молока и покосившись на меня. – Это рискованный путь, но он совершенно честен, мое слово! Настолько честен, насколько может быть честной битва свободных северян с южанами на их территории. Как вы посмотрите на то, чтобы присоединиться к нам и завершить ваше испытание Юга не в Кровавом кратере, а на борту нашего бронеката?

Тунгахоп и прочие гладиаторы озадаченно наморщили лбы и заворчали. Мы уже оклемались после пьянки, но ее отголоски еще давали о себе знать и плохо влияли на наши мыслительные процессы. Я и протрезвивший меня Сандаварг успели о многом наговориться, пока северяне целые сутки отсыпались с похмелья. Сегодня состоялся первый серьезный разговор, в котором участвовали все обитатели казармы – и новички, и старожилы, – и обсудить нам предстояло многое. Скваду Тунгахопа также следовало узнать всю правду, поскольку, взявшись шептаться за их спинами, мы с Убби поступили бы не по-товарищески…

Когда я мало-мальски очухался, обрел дар речи и понял, что вижу перед собой не пьяную галлюцинацию, а живого Сандаварга, тот успел неплохо здесь освоиться. Выпив за встречу с еще державшимся на ногах Тунгахопом, Убби недвусмысленно поглядывал на Жермену, которая тоже еще не дрыхла к тому моменту в обнимку с кем-то из героев, как ее подруги. Сандаварг явно ждал, когда домар уснет, поскольку иначе новичку было бы неприлично пользоваться наградой, какую он не заслужил.

Однако любовные планы Убби не сбылись. Едва Тунгахоп наконец-то свалился на пол и захрапел, Жермена подошла к двери и постучала. Тут же в казарму ворвался дежуривший снаружи отряд тюремщиков. Окинув место отгремевшего веселья суровыми взорами, они велели нам с Сандаваргом проваливать во двор и находиться там, пока нас не загонят обратно. Мы с удовольствием вышли из душного вертепа на свежий воздух и уселись на бортик фонтана. Мне хотелось о многом расспросить северянина, но он нарочно отодвинулся от меня подальше, дабы не показывать охране, что мы знакомы. Соображал я пока плохо, но конспиративный намек понял. Поэтому мы просто сидели и молча наблюдали, как вертухаи искореняют осточертевший им за день рассадник пьянства и разврата.

Тюремщики справились с работой довольно расторопно – сразу было видно, что им это не впервой. Сначала всех упившихся до бесчувствия северян выволокли во двор, затем весь реквизит жриц любви пошвыряли в подъехавшую конную повозку, а в конце туда же усадили их самих. Уснувших Агнешку и Биби пришлось волей-неволей будить, поскольку охрана не желала надрываться, таская их телеса на руках. После того как груженая повозка отправилась к выходу, северяне были тем же грубым образом перемещены обратно. Правда, раскладывать их по казарме тюремщики уже отказались и просто побросали как попало через порог.

Разгребанием оставшегося бардака занялись мы с Убби. И когда наши храпящие сокамерники были аккуратно разложены рядком вдоль стены, во мне, взмокшем и выдохшемся от работы, шумели лишь остатки вчерашнего веселья. Чего нельзя сказать о похмелье. От быстрого протрезвления оно взялось терзать меня на несколько часов раньше положенного срока. Хотелось отложить разговор с Сандаваргом до утра и тоже завалиться спать, но разве я мог так поступить, не расспросив его хотя бы о самом главном. И в первую очередь о том, каким ветром его вообще сюда занесло.

– Если думаешь, что у тебя одного выдался веселый месячишко, ты крупно ошибаешься. – Убби зевнул, разлегся на спальном месте покойного Улуфа и, заложив руки за голову, повел свой рассказ. За окнами, которые нам снова открыли, уже светало, но сегодняшний тюремный подъем гладиаторов не касался. – Поначалу все шло в точности, как мы и планировали. Шкипер Вирен и Сенатор погнали обе развалюхи на юг в тот же день, как только вы с Кавалькадой ускакали. Дорога разведанная, Столпов по пути нет, Вседержители больше не докучают. Лишь дикари на горизонте то и дело проскачут, но они – твари пуганые, поэтому к железным развалюхам даже на три катапультных выстрела не приближаются… Скука смертная, короче говоря. Раньше хоть с гвардейцами цапались, все веселей было, а тут хоть удавись с тоски. Эх, не таким я представлял себе край света, Проныра! Совсем не таким, загрызи его пес… В общем добрались вскоре до озера, где табуиты водой заправлялись, и снова лагерь разбили. Там и решили, как договаривались, вашего возвращения дожидаться. Места тоже скучные, но хотя бы красивые. Я у таких огромных озер еще никогда не бывал. Поэтому первую пару дней просто просиживал на берегу, шум волн слушал да вдаль таращился. Главное, здесь не жарко, что, сам понимаешь, нам, северянам, особенно по душе. Потом, когда на большую воду вдоволь насмотрелся, гляжу, все делом заняты, а значит, надо и мне чем-то руки занять. Хотел поначалу толстяку помочь железяки перебирать, но он меня к ним даже близко не подпустил. «Помню, – разорался, – как ты на «Зигфриде» гайки срывал и инструмент ломал, поэтому снова получишь гаечный ключ только через мой труп!» Ладно, плюнул я на него и на его механизмы и пошел другую работу искать. К женщине твоей даже подходить не стал. Она свои тряпичные крылья собирала по рисункам Дарио, а это дело тонкое, аккуратности требует, тут от меня подавно пользы не будет. Один господин Физз ко мне с пониманием отнесся. «Охота здесь – дерьмо, – говорит. – Птица вся крупная, умная, на свет ночью в пасть не летит, а бабочек вообще нет. Да и холодно слишком по ночам. А меня на холоде в сон клонит, вялый становлюсь, никого сам поймать не могу. Может, изловишь мне на досуге пару живых птичек, если тебе не трудно, а то я по свежатинке очень соскучился». Ну, ради хранителя Чистого Пламени я не только птичек, а стадо антилоп голыми руками с радостью переловлю! Так что сплел силки и пошел по берегу птичьи гнездовья искать. Заодно, думаю, и свежих яичек добуду, ведь господин Физз их тоже обожает… Не сказать, чтобы такая работа была мне по душе. Но что поделать, если поблизости никто не нарывается на знакомство с братом Ярнклотом, да и хранителю разве откажешь? Так и промышлял по округе неделю, пока внезапно не вернулся этот Анхель с отрядом, загрызи их пес, и не рассказал, в какое паскудство вы с Дарио и команданте вляпались.

– Анхель? – удивленно переспросил я. – Тот самый лейтенант Анхель, который выступал парламентером от Кавалькады, когда мы держали в плену сеньора Риего-и-Ордаса?

– Точно – он и есть! – подтвердил северянин. – Он и еще одиннадцать кабальеро, которым повезло вырваться из города после ареста команданте. Владычица хитро поступила: сначала вроде как за одними вами стражу отправила, а когда та за ворота казарм проникла и вас скрутила, тут и черед кабальеро настал. Но они-то угрозу нутром чуют, с самого начала смекнули: что-то неладное творится. Еще днем, когда вы в Садалмалик въехали, весь город на вас косо поглядывал. С той поры кабальеро ушки на макушке держали. И когда солдаты их вязать начали, они схватились за шпаги, кирасы напялили и – на прорыв к конюшне!.. Хорошая, говорят, была битва. Вот только неравная. Вдобавок кое-кто из гвардейцев в городе со своими семьями ночевал, и до них было не докричаться – казармы оцеплены… Короче говоря, днем их вернулось в город двадцать семь, не считая вас и дона, а ночью с боем из города вырвалось всего двенадцать. Остальных либо схватили, либо они полегли на улицах и у городских ворот. Вернее, все они теперь мертвы. Насколько Анхель в курсе, тех кабальеро, кого схватили, Владычица на следующее утро повесила. Без суда и следствия, якобы за измену. Но на самом деле – из страха, что начнутся волнения и народ их освободит. В Садалмалике помимо самих гвардейцев проживает много отставных ветеранов Кавалькады, и они могли бы возмутиться таким произволом. Ну а какой резон сытому и довольному жизнью ветерану бузить, если вступаться не за кого, кабальеро и команданте в городе нет, а о том, куда они запропастились, ходят лишь слухи. Так, словно остатки Кавалькады и вовсе не возвращались домой, а продолжают считаться без вести пропавшими на севере.

– Всемилостивая Авось! – Я схватился за голову. – Даже не знаю, что станет с сеньором Балтазаром, когда я ему об этом сообщу! Еще пятнадцать compañeros погибли, причем от рук своих же! Боюсь, дона эта новость доконает еще до того, как он взойдет на эшафот!

– Тебе что, разрешено не только пить вино и дрючить шлюх, но и общаться с команданте?! – удивился в очередной раз Сандаварг. – Анхель говорил, что его упекли туда же, куда и тебя – в Ведро, – но был уверен, что вам с доном нипочем не дадут свидеться.

Настал мой черед рассказать о своих похождениях. Короткого ответа на этот вопрос не существовало, и мне так или иначе пришлось объяснять Убби все с самого начала.

До этой минуты северянин пребывал в полной уверенности, что Дарио также находится здесь, и, раз уж я о нем не заикнулся, значит, он жив и здоров. Известие – или, вернее, пока лишь предположение – о судьбе нашего юного друга стало для Сандаварга неприятным откровением. Он помрачнел и выругался. Лежать ему сразу расхотелось. Поднявшись на ноги, Убби подошел к ближайшему окошку и задумчиво уставился на проникающий в казарму утренний луч солнца. Меня Сандаварг не перебивал, но, похоже, слушал мой дальнейший рассказ вполуха. История моего знакомства с Тунгахопом и битва в Кровавом кратере новоприбывшего гладиатора уже не интересовали. И впрямь, чему тут удивляться? Мы с Убби творили подвиги и похлеще. К примеру, не так давно мы всего за полчаса успели сбросить в пропасть вакта, прикончить трех Вседержителей и сбить их летучий корабль.

Я закончил освещать свои гладиаторские похождения, но Сандаварг продолжал торчать у окна в угрюмом настроении и таращиться в одну точку.

– Если команданте не ошибся, – а раз его еще не вздернули, то он наверняка прав, – у нас серьезные проблемы, – заговорил, наконец, Убби. – Узнав, что Владычица швырнула тебя и Дарио в тюрьму, мы поняли, что из вас могут вытрясти всю правду о «черной грязи», и решили ее перепрятать. Причем так, чтобы никто из нас – ни я, ни твоя женщина, ни толстяк, ни господин Физз – уже не знали, где надо искать этот груз. Ведь если и мы угодим в лапы к южанам, наш ящик уже ничто не спасет… Сказано – сделано. Перегрузили «грязь» на танкер, а потом велели табуитам искать путь на восток и уезжать подальше от этих берегов. Можно же при желании и такую гигантскую развалюху загнать вглубь Индианы, если с умом к делу подойти, верно я толкую, шкипер? Тем более что дикари Вирену не страшны, еды у него полно, и от жажды табуиты не умрут.

– А вы, значит, решили отправиться в другую сторону – на запад, нам на выручку! – Приятно было осознавать, что кто-то готов пойти ради тебя на самоотверженный поступок. И в то же время я не мог не осудить товарищей за их безрассудство. Возможно, шкипер из де Бодье и неплохой, но вот управлять истребителем в бою неуклюжий Сенатор вряд ли сумел бы.

– И что нам еще оставалось? – пожал плечами Убби. – Твою женщину было не удержать. Толстяк тоже перед тобой в неоплатном долгу. Ну а я, ты знаешь, с пеленок от драки не бегаю. А тем более от такой драки, какую мы решили тут учинить. На этот случай Вирен даже выделил нам своего второго механика, селадора Шлейхера, потому что, когда начнется заваруха, Сенатору без второй пары рук придется туго. Обговорили, что почем, а спустя сутки распрощались с табуитами и разъехались на наших развалюхах в разные стороны.

– А лейтенант Анхель?

– Анхель и его люди за нами увязались, разумеется. Сильно сомневались, что застанут дона Балтазара живым, но поклялись, что пойдут штурмовать тюрьму вместе с нами. Чтобы если не спасти, то хотя бы поквитаться за своего команданте. Правильные ребята, даром что южане. Уважаю, хотя при ином раскладе всех поубивал бы!

– Штурмовать тюрьму?! Да пропадите вы пропадом! – Я рывком уселся на полу и изумленно вытаращился на Убби. – А другой, не такой безумный способ, нельзя было придумать? Можно же, например э-э-э… ну, скажем, перехватить конвой гладиаторов, когда нас повезут на следующий турнир в Кровавый кратер!

– Что ты городишь? Не проспался, что ли, еще? Или это Биби вдобавок ко всему тебе еще мозги всю ночь дрючила?! – возмутился Сандаварг. – Какой конвой, похмельная твоя башка! Откуда, загрызи тебя пес, мы могли знать, что ты споешься с моими братьями? Ниоткуда! До чего смогли, до того и додумались! Про гладиаторов-северян нам Анхель, конечно, рассказал, на что я и понадеялся. Отличный план, думаю! Позволю южанам скрутить меня рядом с Садалмаликом и сознаюсь на допросе, что прибыл сюда, прячась в цистерне пришедшего с севера танкера, чтобы отыскать пропавшего брата. Потом наверняка попаду в Ведро к гладиаторам, заручусь их поддержкой, найду тебя и Дарио, подготовлю вас к побегу и прикрою вам спины, когда начнется бедлам! Теперь-то задним умом можно всяких планов нагородить, только что это изменит? Назад дороги нет! И потому, хочешь не хочешь, но у нас с тобой всего четыре дня на то, чтобы размяться перед дракой.

– Как вы вообще умудрились проехать сюда незамеченными и где прячетесь сейчас?

– Сделали точь-в-точь, как тогда, когда мы прорывались в осажденный Гексатурм, помнишь? Привязали к обломку мачты длинный штырь, повесили на него флаг Владычицы Льдов, нарисовали на бортах ее гербы, поменяли название на это… как его… «Октант»! Вирен сказал, что есть у Владычицы такой истребитель, который стережет северо-восточную границу. Южнее мы с ним вряд ли столкнемся и в то же время не вызовем подозрения, если какой шкипер-южанин заметит нас издали. Главное, не подъезжать слишком близко к другим развалюхам и не общаться со встречными караванщиками. А остановились мы примерно в часе езды отсюда, среди прибрежных скал. Твоя женщина всерьез порывалась ворваться сюда без промедления и раздербанить это место на металлолом, но толстяк и я уговорили ее малость повременить…

– Не в твоем это стиле – отговаривать кого-то от большой драки.

– Ты плохо меня знаешь, Проныра, – заметил с укоризной северянин. – Ты думаешь, я только и ищу повод свернуть себе шею во славу себя и своих предков. Это не так. Одно дело воевать в чистом поле, когда ты и твой враг стоите лицом к лицу и между вами больше нет преград и недомолвок. Но совсем другое – переть к врагу в логово напролом, понятия не имея, с чем ты там столкнешься, и не заманивают ли тебя в ловушку. Твоя женщина недолго упорствовала и быстро поняла: раз даже я осторожничаю, значит, дело действительно сложное, и без подготовки его не решить. То, что нам повезло отвоевать нахрапом «Гольфстрим» у Кавалькады, было в основном заслугой вактов, которые навели в Великой Чаше панику и отвлекли на себя внимание гвардейцев. Сегодня сработать под шумок не получится, поэтому не будем спешить. Но и медлить нельзя, хотя время до возвращения Владычицы в столицу у нас еще есть.

– А что насчет той проблемы, о какой ты заикнулся? – напомнил я. – Вирен – опытный шкипер. Он уведет «Геолога Ларина» вглубь Индианы так, что Владычица его никогда не найдет. А здешние ветры в считаные дни заметут любые следы, даже танкерные.

– Повезет Вирену сбежать или нет – зависит не от ветра, а от того, как давно Владычица и ее армия отправились на поиски «черной грязи». Ты у нас тут самый умный, поэтому посчитай сам…

Я еще больше скуксился: математические вычисления – последнее, чем мне хотелось заниматься с утра на похмельную голову.

– …Посчитай сам, – продолжал Убби. – Мы прибыли на берег озера примерно в тот же день, когда вы с доном Балтазаром достигли Садалмалика. Отсюда и будем вести отсчет времени… Смотрим дальше. Дарио притащили во дворец королевы Юга в ту же ночь, когда вас схватили. Полагаю, еще до утра он выложил южанам все, что знал. Владычица казнила взбунтовавшихся гвардейцев, но пока оставила в живых команданте. Значит, она сильно спешила и отбыла из столицы в этот же день. В крайнем случае на следующий. Анхель, как я сказал, прискакал к нам на берег спустя девять дней после вашего ареста. Через десять мы с табуитами покинули озерную стоянку и разъехались в разные стороны. Где в этот момент должна была находиться движущаяся на восток армия южан?

– Где-то на полпути между вами и Садалмаликом, – прикинул я.

– Правильно думаешь. А теперь посуди, хватит ли Вирену времени скрыться, если погода в ту неделю, как назло, стояла безветренная.

– Если не случилось чуда и в тех краях не разразилась буря, шансы у Тойво очень малы, – нехотя был вынужден признать я. – И если за ним погналась целая армия – а раз Владычица сама отправилась в погоню, значит, так и есть, – захват «Геолога Ларина» неизбежен. Возможно, это происходит прямо сейчас или уже произошло… Однако нам с тобой гадать об этом нет смысла. Мы не можем узнать, как обстоят сейчас дела у Малабониты и Сенатора, а о том, что творится в трех тысячах километров отсюда – тем более. Поэтому займемся своими проблемами, а о Тамбурини, Вирене и грузе задумаемся после того, как будем в силах им помочь… Кстати, у меня есть мысль, как можно упростить Анхелю задачу, если он намерен прорваться в Ведро и освободить команданте. Полагаю, дон тоже поддержит нашу авантюру. Шпагу я ему, конечно, не найду, а вот отмычку от камерного замка – запросто…

Разочаровавшиеся в честности хозяев арены Тунгахоп, Квасир, Тур, Фреки, Эдред и Херлуф недолго колебались, обдумывая приглашение присоединится к нашей команде. Вообще, северяне – те еще упрямцы и в спорах стоят на своем до последнего. Но сегодня они поразительно быстро пришли к согласию в том, что испытание Юга может проходить не только в Кровавом кратере, но и за его пределами.

Лишь участь позорной гибели от удара в спину вынуждала пленных северян выбирать арену вместо побега. Против же самого бегства, как такового, они не возражали. Тем более что его организатор Сандаварг не намеревался драпать во все лопатки к Фолклендскому разлому, а предлагал сородичам рвануть в героический поход по приозерным землям. И не пешком, а на боевом бронекате, со шкипером, которого гладиаторы успели проверить в настоящем деле.

От такой соблазнительной перспективы даже Ларс, Бьерн и Улуф воскресли бы из мертвых, услышь они вдруг предложение Убби. Немудрено, что вскоре сквад воодушевился настолько, что северяне даже начали втихаря предвкушать, кто из них какому тюремщику свернет шею.

Пока Сандаварг переманивал на нашу сторону союзников, я мастерил очередное послание для сеньора Балтазара. На сей раз моя «хлебная» записка была совсем короткой. Но чуть более объемной по форме, ведь я завернул в нее ту самую линзу, что северяне вот уже месяц хранили у себя в тайнике. Нам она была ни к чему, а вот команданте могла пригодиться. Даже прорвись гвардейцы на пятый этаж, не факт, что им удастся быстро отпереть камеру, особенно если замки будут заблокированы по тревоге. С линзой же дон Риего-и-Ордас может сэкономить своим спасителям немало времени – крайне важное обстоятельство, учитывая, что счет при побеге будет идти на секунды.

На следующий день после переговоров с Тунгахопом – и за день до истечения отмеренного нам с Убби срока, – мы, согласно расписанию тренировок, снова отправились на крышу. Проходя мимо камеры дона Балтазара, я привычно указал ему глазами на потолок. На Сандаварга указывать не пришлось. Он шел следом за мной и тоже не ускользнул от внимания кабальеро. Что при этом подумал узник одиночной камеры, осталось для нас загадкой. Но его проницательный ум не мог не догадаться: если рядом со мной появился мой краснокожий товарищ, вряд ли это простое совпадение. Мы явно что-то замышляем, и, похоже, ему, команданте, также отведено место в наших планах.

Во избежание лишних подозрений, мы с Убби по-прежнему делали вид, что незнакомы. Поэтому он пустился бегать кругами вместе с сородичами, а я по традиции обосновался у своего излюбленного вентиляционного отверстия и приступил к скучной физзарядке. За месяц тюремщики привыкли к тому, что мне нравится именно это место, и сегодня, казалось, вообще перестали меня замечать. Благодаря чему мое очередное – и, скорее всего, последнее, – послание к команданте было опять отправлено без происшествий.

«Ждем гостей, – было начертано на обернутой вокруг линзы полоске хлебной пасты. – Завтра. Наши, плюс 12 ваших. Хотите помочь, используйте это».

Я счел ненужным напоминать адресату об осторожности при работе с метафламмом. Линза была взята из коллекции древностей дона, так что он имел представление об опасности, какой себя подвергал. Завернутый в хлебный мякиш, кусочек стекла был тяжеленьким, и я наверняка услыхал бы через отдушину, как он стукнулся об пол камеры. Но он не стукнулся – видимо, команданте пребывал начеку и изловил мой подарок на лету.

Ну вот и все. Теперь осталось только ждать и надеяться на удачу. В сомнительном деле, где ничего нельзя гарантировать, от нее многое зависело. И я решил, что сейчас самое время обратиться к богине перевозчиков Авось, чтобы она подсобила Малабоните, де Бодье и малознакомому мне механику-табуиту Шлейхеру справиться с такой сложной задачей без опытного шкипера.

«Завтра» было понятием растяжимым, но Сандаварг заверил меня, что до утра нас освобождать точно не станут. Во-первых, двигаясь в потемках по мысу, на котором возвышалось Ведро, «Гольфстрим» под управлением Сенатора мог сорваться в море и вообще не доехать до цели. А во-вторых, когда в тюрьме разразятся тревога и переполох, нашим товарищам будет намного проще сориентироваться при дневном свете, нежели во мраке. И тем не менее этой ночью я все равно не сомкнул глаз, проворочавшись с боку на бок до самой побудки. Чего нельзя сказать о северянах, чье самообладание было воистину безграничным. Даже просидевший в тюрьме несколько лет Тунгахоп и тот преспокойно похрапывал, не выказывая волнения перед грядущим побегом.

Зато с рассветом все они поднялись возбужденные и настроенные на битву. Я ощущал себя в их компании, словно меня закрыли в вольере с пойманными львами. Львы были накормлены и потому не набрасывались на меня, а просто расхаживали вокруг, били себя хвостами по ребрам да порыкивали. Однако, глядя на них, я все же избегал резких движений, предпочитая от греха подальше стоять в сторонке и помалкивать.

Нападать на Ведро ранним утром, перед побудкой или сразу после нее, тоже было непрактично. Пока заключенные заперты по камерам, охране проще отразить внешнюю угрозу. Но как только их выпустят во двор на прогулку, это сильно усложнит задачу вертухаям, потому что любая атака извне неминуемо породит в тюрьме беспорядки. Они-то нам и нужны, ведь удирать под шумок всегда полезнее для здоровья, чем когда все стрелы и пули летят только в тебя.

Завтрак прошел спокойно. Правда, от волнения мне кусок не лез в горло, но я собрал волю в кулак и заставил себя подкрепиться. Сегодня, так же как перед битвой в Кровавом кратере, силы были мне жизненно необходимы. И северянам – тоже. Они тоже не стали отказываться от еды, хотя обычно питались по утрам без особой охоты, предпочитая нагуливать аппетит на тренировках.

Сквозной проход, что вел из внутреннего двора кольцеобразного здания наружу, блокировался тремя подъемными перегородками. Внешняя, самая устойчивая, была сделана из тяжелых иностальных плит. Промежуточная и внутренняя представляли собой решетки, способные выдержать натиск даже змея-колосса, не говоря о толпе беснующихся узников. Решетчатые барьеры на моей памяти открывались лишь однажды – для пропуска повозки, на которой в Ведро приезжали обслуживающие гладиаторов жрицы любви. Обычные посетители тюрьмы, новоприбывшие заключенные, а также грузовые фургоны останавливались между первым и вторым заграждениями. И уже оттуда люди и ящики с продуктами распределялись по назначению.

Запертые внешние ворота не позволяли нам видеть ведущую к тюрьме единственную дорогу. Узнать о том, что снаружи происходит нечто необычное, можно было одним способом: наблюдая за реакцией вертухаев, дежуривших на крыше. Чтобы они не заподозрили неладное, если все мы станем слишком часто задирать головы и таращиться на них, подглядывал за охраной лишь Сандаварг. Он являлся в Ведре новичком, и ему было простительно излишнее любопытство. Прочие гладиаторы, включая меня, глядели уже на Убби. Но тот всякий раз лишь поджимал губы – условный знак, означающий, что все спокойно, никто наверху не бегает и не тычет пальцем вдаль.

В отличие от занятий на крыше, куда мы ходили строго по расписанию, тренироваться в спортзале нам дозволялось в любое время. Следовало лишь уведомить об этом тюремщиков, чтобы они выдали спортинвентарь и заперли двери казармы. Поэтому вертухаев не беспокоило, если гладиаторы брали себе выходной – возможно, вчера они просто перетренировались и сегодня решили посидеть в покое, восстановить силы. Мы же, как могли, убеждали в этом охрану: потягивались до хруста в суставах, зевали, массировали якобы затекшие руки и ноги… В общем, делали все, чтобы никто не заподозрил, будто мы чего-то ждем. Или того хуже – готовимся к чему-то противозаконному.

Так продолжалось около трех часов. Я уже начал переживать о том, не случилась ли на «Гольфстриме» поломка, когда в очередной раз глянувший вверх Убби задержал на крыше взор дольше обычного. После чего опустил голову, но не поджал губы, а едва заметно кивнул.

– Засуетились, песьи дети, – не повышая голоса, проговорил он затем. – Еще не сообразили, что все это означает, но вот-вот ударят в набат… Ну что, братья, дождались? Радуйтесь, сейчас повеселимся.

– Отлично, – кивнул ему в ответ домар. – Вы знаете что делать. Давайте приготовимся, как договаривались.

Северяне и я неторопливо поднялись на ноги, притворившись, что решили все-таки отправиться в тренировочный зал. Смотреть нам было пока не на что, поэтому мы обратились в слух. И где-то через полминуты наконец-то расслышали то, что хотели.

Грохот колес стремительно несущегося к тюрьме бронеката!..


Глава 14

Тюрьма была построена на самой высокой точке мыса, и проложенная к ней дорога шла на подъем. Он был достаточно пологим, но Сенатор не мог сбросить скорость даже на мгновение, поскольку для тарана ворот «Гольфстриму» требовался максимальный разгон. Только по этой причине у наших освободителей не получилось подъехать к Ведру так, чтобы не возбудить к себе подозрений.

Над истребителем по-прежнему развевался флаг Владычицы Льдов и на бортах красовались ее гербы, но они могли обмануть охрану, пока «Гольфстрим» двигался далеко. Когда же он приблизился и стало понятно, что его шкипер вовсе не намерен тормозить, о конспирации можно было забыть. Моя действующая на свой страх и риск команда только что возобновила войну с южанами. И была эта война еще отчаяннее предыдущей, ибо на сей раз она разразилась прямо в сердце Юга – неподалеку от Садалмалика!

Тюремный колокол загудел набатом, когда земля у нас под ногами уже ощутимо вибрировала. Дрожь передавалась и всей тюрьме – сделанная из иностали, она сама гудела, словно колокол, от крыши до фундамента. Во двор выбежали облаченные в доспехи охранники со щитами и дубинками. Выстроившись на ходу в цепь, они, подобно живому неводу, погнали заключенных со двора в камеры. Удары на бедолаг сыпались немилосердно. Оторопев, они закрывали головы руками, вопили, толкались и не понимали, что спровоцировало это беспричинное насилие. Вертухаи спешили и лишь сильнее напирали на них. Вертухаям было с чего озвереть: если сидельцы поймут, что кто-то намерен с минуты на минуту проломить тюремные ворота, все изменится с точностью до наоборот. И тогда уже тюремщикам придется защищаться от озверелых узников, которых не остановят ни удары палок, ни стрелы, ни пули.

Четыре загонщика отделились от отряда и, прикрываясь щитами, потрусили к нам. Бить гладиаторов они не собирались, но грозными окриками приказывали нам немедленно вернуться в казарму. Мы сделали вид, что подчинились, однако пятились нарочито медленно, оттягивая время и заодно выстраиваясь в боевой порядок. Схватка с этой четверкой была неотвратима. Но северяне выжидали удачный момент, дабы накинуться на вертухаев, ведь чем быстрее мы разберемся с ними, тем нам будет проще действовать дальше.

Дюжина рассредоточившихся по краю крыши стрелков держала двор на прицеле арбалетов и баллестирад. Последние перезаряжались не механически, как на истребителе, а вручную, но, несмотря на низкую скорострельность, являлись нашей главной угрозой. Кое-какая защита от стрел и пуль у нас была приготовлена, а вот укрыться от выстрелов стационарных орудий мы не имели возможности.

Баллестирады, что стояли на внешнем краю крыши и защищали наземные подступы к Ведру, открыли стрельбу по «Гольфстриму», когда нас и вертухаев разделяло пять шагов. Колокольный набат не помешал мне расслышать удары тяжелых болтов об иносталь. Правда, гремела она странно – чересчур звонко; совсем не так, как гремит обшивка бронеката при попадании в нее подобного снаряда.

– А ну в камеру! Живо! Марш в камеру! Назад! Назад, кому говорят!.. – перебивая друг друга, надрывали глотки теснящие нас загонщики. Пока что мы им не перечили. Я, Фреки, Квасир и Херлуф уже достигли порога казармы; Тунгахоп, Убби, Тур и Эдред вроде тоже собирались войти туда следом за нами…

…Но не вошли, потому что наконец-то настал момент, которого все мы давно ждали.

Звон колокола, землетрясение и удары снарядов по иностали перекрыл грохот, равный которому я не слышал с тех самых пор, как «Гольфстрим» пробивал стену храма Чистого Пламени. Правда, в прошлый раз я находился на мостике истребителя, а сегодня – внутри атакованного им строения. Вдобавок его металлические стены сыграли роль резонатора, отчего грохот выдался вдвойне сокрушительным. Он обрушился на нас, казалось, не со стороны ворот, а отовсюду. Обрушился и заметался в колодце тюремного двора давящим на мозги и барабанные перепонки гулом.

Спастись от него можно было закрыв уши руками, но мы не стали тратить на это время. Гром вогнал загонщиков в оторопь, чем северяне моментально воспользовались. И не успел я моргнуть, как авангард нашей компании уже держал в руках трофейные щиты и палки. А огретые пудовыми кулаками вертухаи распластались без сознания у наших ног.

Расправа над четверкой загонщиков произошла настолько быстро и внезапно, что отвлекшиеся в этот миг на ворота прочие тюремщики даже не обратили на нас внимания. В последние полвека на Юг не допускалась техника, ходившая под иноземными флагами либо вовсе без таковых. Риск прорыва сюда злоумышленников на колесах был минимален, и разборная конструкция Ведра оказалась слишком легкой и не рассчитанной на удары боевого бронеката. Его носовой таран согнул пополам внешнюю перегородку и вдавил ее в проход. После чего въехавший туда истребитель смял колесами иностальные плиты вместе с каркасом, на котором они держались. Не отломай «Гольфстрим» мачту под мостом Эль-Фердан, это неминуемо случилось бы сейчас. Но вместо нее упал лишь флагшток с отныне бесполезным маскировочным флагом.

Вышибить без остановки среднюю перегородку не вышло, хоть она была не такая устойчивая, как внешняя. Для этого истребителю пришлось сдать назад для короткого повторного разгона. У самого подножия Ведра «Гольфстрим» был уже недосягаем для баллестирад, чьи турели не позволяли стрелять вниз под таким углом. Однако пули и арбалетные болты продолжали греметь… нет, не по его палубе. Разглядеть что-либо в темном проходе сквозь две решетки было трудно, но мой наметанный глаз шкипера вмиг определил: очертания истребительного корпуса изменились. Похоже, в минувшие дни Малабонита, де Бодье и табуит Шлейхер тоже не сидели без дела и соорудили над палубой дополнительную защиту из иностальных листов. Она-то и громыхала под пулями и стрелами, издавая непривычные дребезжащие звуки.

Впрочем, стоять и таращиться на «Гольфстрим» было некогда. Оставив завладевших трофейным оружием товарищей прикрывать вход в казарму, я и трое других гладиаторов вбежали внутрь и сорвали с пола три больших квадрата толстого войлочного покрытия. Согнув их посередине (а иначе они не прошли бы в казарменную дверь), мы вышвырнули войлок наружу. А затем, выскочив следом, распрямили его, сложили в стопку, ухватили ее по углам и подняли над головами. Остальные соратники тоже отступили под импровизированное укрытие. Оно не могло защитить нас от снарядов баллестирад, но арбалетные болты и пули вряд ли пробьют три слоя такого плотного материала, который к тому же не один год утаптывался ногами гладиаторов.

За пару минут, что мы собирали щит, успело многое перемениться. «Гольфстрим» выдрал вторую решетку и сдавал назад для третьего удара. То, что он станет последним, не вызывало сомнений – внутренние перегородки истребитель и вовсе крушил будто игрушечные. Его безостановочно обстреливали из дверей, соединявших проход со служебными помещениями. Но вертухаи делали это скорее от нежелания топтаться на месте и смотреть, как агрессор методично расчищает себе дорогу. Задержать его охрана не могла, заскочить на его крутые борта тоже, а пробить их и подавно. Поэтому она выплескивала злобу единственным доступным ей сейчас способом, пускай от него и не было проку.

Тюремщикам, что выпроваживали заключенных со двора, приходилось намного хуже. Заградительный отряд сражался уже по-настоящему и нес потери. Еще чуть-чуть, и он разогнал бы толпу по камерам, но она расчухала, в чем дело, до того, как очутилась под замком. Да и разве можно было такое не расчухать, когда от таранов бронеката все Ведро ходило ходуном. Это было особенно заметно по раскачивающемуся флагштоку на вершине колокольни. Она являла собой башню, торчащую на крыше с противоположной от входа стороны здания, но и дотуда докатилась порожденная «Гольфстримом» вибрация, от которой, казалось, тюрьма вот-вот начнет рассыпаться, словно карточный домик.

Толпа сидельцев сцепилась с вертухаями не на жизнь, а на смерть. Безудержная ярость и количественное превосходство первых наткнулись на командное взаимодействие и оружие вторых. Определить грядущего победителя в этой баталии было сложно, но жертвы множились с обеих сторон. Те заключенные, кого охрана успела загнать внутрь здания, теперь с криками вырывались обратно и устремлялись на подмогу дерущимся собратьям. Битва, что началась у дверей камерного корпуса, расползалась по двору, будто сбежавшая из квашни хлебная паста. Нас пока не затянуло в эту орущую, живую мешанину, но такое произойдет, если «Гольфстрим» вдруг не совладает с третьей перегородкой.

Я молил Авось, чтобы стрелки на крыше продолжали не замечать нас в неразберихе, но этого, естественно, не случилось. Пули и арбалетные болты застучали по войлоку и трофейным щитам, едва мы тронулись с места. Как мы и предполагали, почти все они застревали в толстом слое валяной шерсти и отскакивали от иностали, поскольку снаряды были выпущены сверху под углом. Лишь некоторым из них – тем, что летели в нас с ближайшего участка крыши, – удавалось пробить наш «зонтик». И пускай они полностью растрачивали на это свою энергию, я все равно вздрагивал, когда из войлока над нами проклевывался очередной наконечник стрелы или же увязшая в щите пуля оставляла на нем зловещую выпуклость.

Наземная атака вертухаев нам больше не грозила. Все они крепко увязли в потасовке, и сейчас им стало уже не до наведения порядка, а хотелось лишь сохранить собственные жизни. Цепь загонщиков была прорвана во многих местах, и их раздробленные кучки пытались под натиском бунтарей объединиться в отряды. У кого-то это получалось, у кого-то – нет. Но каждый тюремщик сполна ощутил на собственной шкуре то, что я испытал под их равнодушными взглядами в первый день моего пребывания в Ведре.

– Держаться по краям! – напомнил о мерах предосторожности Тунгахоп и приказал: – А ну давай дружно по прямой к выходу! Не сбиваться с шага! Бежим в ногу под мой счет! И р-раз-два! Раз-два! Раз-два!..

Мне приходилось бежать на полусогнутых ногах, так как в нашей компании я являлся самым высокорослым. Попадать при этом в ритм было чертовски неудобно, пусть даже Фреки, Квасир и Херлуф вытягивали руки вверх, стараясь равномерно распределить между нами вес «зонтика». Впрочем, мне было бы гораздо труднее, двигайся мы не в шаг, а вразнобой – все-таки в боевом строю нельзя без порядка. И хоть гордые северяне не любили уподобляться обычным солдатам, когда подпирала нужда, они демонстрировали не худшую строевую выучку.

Наказ домара не скучиваться и держаться у краев войлочного квадрата не позволял нам стать групповой целью для баллестирад. Настолько, насколько это вообще было возможно. Потому что стрелки станут наводить тяжелые орудия на центр «зонтика», и нам не следовало там находиться, каким бы безопасным ни казалось на первый взгляд это место.

Правота Тунгахопа подтвердилась очень скоро. Два метровых болта, пробив навылет войлочный заслон, вонзились в землю у ног идущего последним Фреки. Еще один такой болт задел вскользь щит Сандаварга. И наверняка выбил бы его из рук Убби, если бы те не были привычны к брату Ярнскиду, удержать который под шквалом ударов было намного сложнее. Выстрел последней, четвертой, баллестирады, установленной над воротами, оказался самым неточным. Этот стрелок послал снаряд туда, где мы находились аж десять секунд назад. Видимо, во всем была виновата вибрация, что раскачивала этот участок крыши сильнее остальных.

Кроме ушибленной руки Сандаварга иных неприятностей баллестирады нам не причинили. Перезаряжаются они примерно минуту, и если освободители не оплошают, от следующего обстрела нас защитит уже броня истребителя.

Очередной разгон, удар и третий заслон повержен! Искореженная многотонная решетка вылетела из проема и с лязгом докатилась почти до фонтана, сметя со своего пути одного охранника и трех избивающих его бунтарей. Следом за ней должен был очутиться во дворе и «Гольфстрим». Однако де Бодье поступил благоразумнее. Он не стал выгонять истребитель из прохода целиком, а выкатил его оттуда на треть – так, чтобы наружу торчала лишь носовая часть корпуса и передние колеса. А чтобы тюремщики не подобрались к бронекату с кормы, Гуго врубил сепиллу. И, опустив раскрученную щетку на землю, устроил в коридоре такой шквал, что земляные комья и камни, проносясь по проходу, вырывались из ворот и улетали еще на сотню метров. Теперь тюремщики не то что стрелять – высунуться из дверей не могли, поэтому за наш тыл мы могли быть спокойны.

Нет, кажется, я недооценил своего механика. Когда нужно, он мог проявить и расторопность, и смекалку. И если я все же не выберусь отсюда живым, то хотя бы буду спокоен, что «Гольфстрим» остался в надежных руках…

Мы приближались к нему с правой стороны. Одна из носовых бойниц открылась, и Сандаварг, высунувшись из-за щита, замахал рукой, пытаясь привлечь к нам внимание тех, кто находился на бронекате. Не заметить нашу прячущуюся под огромным «зонтом» компанию было трудно, ведь мы – единственные, кто не участвовал в идущем на тюремном дворе побоище.

Вскоре вслед за открытой бойницей приподнялся и один из листов защитной палубной кровли. В образовавшемся просвете тут же появилась аварийная стремянка. Она была высунута наружу и зацеплена за верхний край борта, а между ним и кровлей так и осталась щель, через которую нам предлагалось попасть на истребитель.

Бросать «зонтик» и бежать сломя голову к «Гольфстриму» было рано – сверху на нас продолжали сыпаться болты и пули. Вместо этого Тунгахоп ускорил счет, и мы прибавили шаг. Отчего, наверное, со стороны выглядели довольно комично: восемь топающих в ногу мужиков, несущих над собой утыканный стрелами щит… Правда, вряд ли кому-то хотелось сейчас над нами насмехаться. А особенно вертухаям, что полностью утратили контроль над воротами.

Мы спешили, как могли, с тревогой ожидая второго баллестирадного обстрела, но первыми лестницей воспользовались все-таки не мы, а кабальеро. Они шустро спустились по ней на землю и рассредоточились у борта с оружием наготове. Судя по решительным лицам Анхеля и одиннадцати его compañeros, они поклялись любой ценой пробиться к камере дона, но решили сначала дождаться Убби, чтобы получить от него всю нужную информацию. Плацдарм для атаки гвардейцы выбрали удачный. Колесо бронеката и козырек его защитной кровли заслоняли их от выстрелов, в том числе и от тяжелых снарядов.

За тем укрытием еще имелось место, и мы также могли им воспользоваться. Когда до колеса осталось два десятка шагов, Тунгахоп скомандовал избавиться от щита, и мы, крякнув, отбросили отяжелевший от увязших в нем стрел «зонтик». А затем, уже без счета и не в ногу, рванули наперегонки к «Гольфстриму».

И именно в этот момент – не раньше, не позже! – баллестирады вертухаев выстрелили вновь…

Снаряд одной из них просвистел так близко от моей левой щеки, что я даже ощутил дуновение рассекаемого им воздуха. Шарахнувшись испуганно в сторону, я случайно налетел на бегущего рядом Херлуфа. Он инстинктивно отпихнул меня, а поскольку мои защитные рефлексы, в отличие от его, оставляли желать лучшего, я не устоял на ногах и распластался в пыли.

Все еще звучащий у меня в ушах жуткий свист стрелы не позволил мне разлеживаться. Не мешкая ни секунды, я вскочил на четвереньки и с низкого старта промчался оставшееся до укрытия расстояние, едва не врезавшись на финише головой в живот какому-то кабальеро.

Увы, не все из нас были сегодня такими везунчиками. Когда подвернувшийся мне на пути гвардеец поймал меня за грудки и рывком поставил на ноги, я оглянулся и увидел, что один из северян угодил в похожую неприятность. Вот только он почему-то не хотел бороться за жизнь, продолжая лежать ничком и не пытаясь подняться. Лишь потом я разглядел, почему. Всему виной был метровый болт, что вонзился бедолаге между лопаток и пригвоздил его к земле. Спасать его было поздно. Снаряд перебил северянину позвоночник и, кажется, разорвал аорту, поскольку лужа крови под ним растекалась невероятно быстро.

Так мы лишились еще одного члена нашего маленького тюремного братства. На сей раз нас покинул Эдред, и его гибель заставила северян разразиться такой бранью, что она даже заглушила царящий во дворе гвалт. Убби знал погибшего меньше всех, однако именно он подошел к Анхелю и, еще до того, как тот раскрыл рот, спросил:

– Вы приготовили нам оружие, кабальеро?

– Да, северянин, – подтвердил лейтенант. – Оно наверху. Просто мы не думали, что вы…

– Эй, на развалюхе! – задрав голову, рявкнул не дослушавший гвардейца Убби. – Живо бросайте сюда все железо, какое у вас есть! И моих братьев тоже! – Потом вновь посмотрел на Анхеля и, сверкнув глазами, заявил: – Мы идем с вами, южане! Я знаю, где держат вашего команданте! И если по дороге туда я и мои братья перебьем меньше охраны, чем вы, после боя я лично вычищу всем вам сапоги! Мое слово!

Тунгахоп, Квасир, Тур, Фреки и Херлуф поддержали почин Сандаварга одобрительным ревом. Слегка опешившие от столь неожиданного вызова кабальеро тоже оживились и благодарно закивали. Что ни говори, с такой поддержкой им теперь сам черт был не брат.

Выглянувшая из просвета между бортом и кровлей Малабонита (даже сейчас, когда мне было вовсе не до сантиментов, я отметил, как сильно по ней соскучился) не стала перечить северянину и, помахав рукой, дала понять, чтобы мы расступились. А затем взялась выбрасывать на освободившийся пятачок арсенал, который мы забрали с «Зигфрида» и с тех пор валявшийся у нас в трюме. Ликуя, словно дети, одаренные новыми игрушками, гладиаторы подбирали мечи, топоры, тесаки, палицы и ничуть не расстраивались из-за того, что оружие табуитов было по северным меркам легковато. Крепыши-коротыши быстро исправили этот недостаток, прихватив не по одной, а по две единицы приглянувшегося им оружия. Затем, чтобы сражаться сразу обеими руками и не оставить вертухаям ни малейшего шанса выжить.

Последними с «Гольфстрима» грохнулись оземь увесистая труба с набалдашником и приклепанными к ней ручками – самодельный переносной таран, а также братья Ярнклот и Ярнскид. И на том оружейный дождь прекратился. А вот мне не перепало вообще ничего! И пускай я знал, что не буду взят на грядущую битву, все равно было неудобно, когда меня – недавнего героя арены! – унижала перед боевыми товарищами собственная супруга! Хоть бы самый завалящий кинжал для проформы скинула, и то было бы не так обидно. Но нет, Долорес об этом даже не подумала, что, впрочем, было для нее сейчас простительно.

– Чего вылупился? Тоже, что ли, на войну собрался?! Вконец ополоумел?! А ну живо лезь наверх, пока тебя там внизу на куски не порвали! – вместо приветствия обхаяла меня сверху Малабонита, растаптывая остатки моего самолюбия. Похоже, в мое отсутствие она успела позабыть, кто является шкипером этой посудины. Ничего, скоро я ей об этом напомню!

– Проваливай на развалюху, Проныра! – поддержал Мою Радость Убби. – Да смотри, чтобы к нашему возвращению туда не набились лишние пассажиры!

И, громыхнув намотанной на кулак цепью о щит, подал соратникам знак, что готов ринуться на противника…

Я чертыхнулся и покарабкался по стремянке наверх. Ухватив меня за шиворот, Долорес помогла мне перевалиться через борт, после чего поскорее убрала лестницу. Убби прав: пока они с кабальеро воюют, нам придется сделать все возможное, чтобы на «Гольфстрим» не проникли другие заключенные. Старый гуманистический принцип гласит, что человек несет ответственность за того, кого он спас или приручил. Не знаю, возможно, так оно и есть. Но за всю историю династии Проныр такой чести от нас удостоился лишь варан-броненосец Физз. И ее уж точно не заслужат выродки, которых мы сегодня походя освободили из-под стражи. Вот почему я намеревался прикончить любого, кто сунется к нам, не являясь при этом бойцом Кавалькады или не обладая красной северной кожей.

– Ты как? – спросила Долорес, оглядывая меня с ног до головы. – Анхель сказал, что в Ведре заключенных морят голодом, но по тебе этого не скажешь… И где Дарио?

Пришлось наскоро объяснить Моей Радости все, что произошло со мной за эти дни. И лишь после этого я был наконец-то обнят и расцелован – пока лишь в качестве мелкого аванса, – и отправлен на мостик.

А там меня уже поджидали Гуго и Физз. Последнего мы обычно запираем перед боем в трюме, но, похоже, без меня и своего второго лучшего друга Сандаварга гордый ящер не подчинялся другим членам команды. Единственное одолжение, какое он им сделал, это слез со своего насиженного места – крыши рубки. Однако полностью покинуть пост Физз наотрез отказался и наверняка все это время подбадривал де Бодье своими выкриками.

– Мсье Проныра! – радостно вскричал Сенатор, уступая мне место у штурвала. А затем схватил меня за руку и начал трясти ее так энергично, словно решил сделать своего шкипера калекой. – Bien aise de vous voir! Какое счастье, что вы живы! Надеюсь, вы не слишком рассержены за то, что я осмелился без вашего дозволения устроить этот разгром?

– Полноте, mon ami, какие между нами могут быть обиды! – отмахнулся я, вырывая ладонь из рук Гуго, пока она не отсохла и еще могла вращать штурвал. Мне тоже приходилось кричать, поскольку шум сепиллы мешал нам нормально общаться. – Однако рано радуетесь – надо еще унести отсюда ноги! Позже поговорим, а сейчас возвращайтесь в моторный отсек и пришлите сюда этого… как его… Шлейхера! Он – табуит, а значит, обучен стрелять из любого оружия! Вот пусть и покажет, насколько хорошо он это делает!

– Будет исполнено, мсье! – с готовностью откликнулся Сенатор и поспешил на свой законный пост. А я встал к штурвалу и окинул взглядом тюремный двор. Товарищи перекрыли иностальными листами палубу на уровне бортов, а мостик находился поверх кровли, и она не мешала обзору. Де Бодье лишь установил над окнами рубки бронированные козырьки, чтобы обезопасить себя от пуль и стрел, да вернул на место дверь, которую я обычно снимал, дабы не мешалась, и хранил в трюме.

– Ну а ты что скажешь? – спросил я у подползшего Физза. Разумная говорящая рептилия не умела выражать столько эмоций, сколько, к примеру, собака. Но сам факт, что ящер подполз и тычется мордой мне в ногу, уже говорит о том, что он безумно счастлив меня видеть.

– Хюрьма – херьмо! Холот – херьмо! – подытожил варан и долбанул в сердцах хвостом по стене рубки. – Сфопоту шхиперу! Полный фперет на сефер!

– Рановато нам пока на север, старик. На юге еще дел по горло, так что извини, – огорчил я хвостатого друга, попутно проверяя, в порядке ли управление. Впрочем, кто бы сомневался, что оно в порядке! Если в мое отсутствие здесь и случались поломки, Сенатор устранил их перед тем, как бросать истребитель в бой.

– Мерсхий Юх, – продолжал жаловаться Физз, отползая в сторону, дабы не путаться у меня под ногами. – Холотно! Нет солнсе, нет охота! Фисс ношью не сфетить, не рапотать! Херьмо!

Селадор Шлейхер – худосочный белобрысый тип примерно моего роста и неброской наружности – являлся ровесником Сандаварга, но уступал ему в проворстве и силе. Разговаривать нам было некогда. Едва табуит поднялся на палубу, им с Малабонитой как раз подвалила работенка. Та самая, ради которой я и вызвал сюда второго стрелка.

Ураганом пронесшись по двору, северяне и кабальеро разогнали во все стороны заключенных, чем невольно помогли их врагам – все еще сопротивляющимся остаткам охраны. Воспользовавшись новой неразберихой, те сумели-таки объединиться и отступили в гладиаторское обиталище, где заняли глухую оборону. После этого лишь наиболее одержимые бунтари продолжали бросаться грудью на щиты закрепившихся в казарменных дверях вертухаев. Прочие сидельцы, не обуреваемые жаждой мести, решили, что с них хватит и что пора отсюда линять. К этому их также подстегивал ведущийся с крыши обстрел. А поскольку единственный выход из Ведра был перегорожен бронекатом и сепиллой, многих рвущихся на волю узников осенила мысль взобраться к нам на палубу.

Мысль эта была вполне естественна для разгоряченных голов и в целом осуществима. Борта стоящего на месте истребителя были уже не такими неприступными. Цепляясь за шипы колес, узники могли сначала влезть на них. А потом самым ловким заключенным не составит труда вскарабкаться на защитную кровлю. Где их, само собой, никто не ждал, но они плевать на это хотели.

Я неплохо изучил нравы «зверей», чтобы понять: даже прояви мы к ним милосердие, вместо благодарности нас самих тут же обратят в рабов и заставят везти эту дикую ораву на север. Это в лучшем случае. Про худший и говорить не хочется. Если среди бунтарей найдется хоть один бывший перевозчик, мы вылетим за борт еще до того, как покинем этот мыс. Все, кроме Малабониты. Ей «зверье» разрешит остаться. Вот только не затем, чтобы она и дальше исполняла обязанности бортстрелка и впередсмотрящего, а для иных целей, уже не связанных с ее профессиональной деятельностью.

Не знаю, как насчет Шлейхера, но Долорес осознавала, почему ей вредно знакомиться с гостями. И без лишних напоминаний заняла место у «Эстанты» на правом краю мостика. Табуит встал у орудия, прикрывавшего левый борт, а обе эти баллестирады были единственными, что могли стрелять поверх кровли; прочие находились под ней и для такой задачи не годились. Не утруждая себя бесполезными угрозами, наши стрелки сначала выпустили парочку «предупредительных» болтов поверх голов облепивших колеса бунтарей. И когда это не сработало, сшибли нескольких из них прицельными выстрелами, едва те влезли на кровлю.

Смотреть на такое гостеприимство равнодушно было уже нельзя. При виде пронзенных навылет падающих тел «зверье» шарахнулось прочь. Но отбежало оно недалеко, ведь только рядом с «Гольфстримом» здесь еще оставались безопасные места. Мы не видели с мостика, но, кажется, самые неугомонные бунтари не оставили попыток взобраться на бронекат, только не по колесу, а по носовому тарану. Это было труднее и грозило окончиться для них с тем же успехом. Но пока снаряды не долетали до захватчиков, те, наивные, полагали, будто у них есть шанс проникнуть на истребитель.

Нас осыпали снизу бранью и камнями, отколотыми от бортика фонтана. Однако этот гвалт не мог заглушить отзвуки идущего в тюремном корпусе сражения. Торча в рубке, я слышал, как грохочут отражаемые братом Ярнскидом удары и как бабахает разбушевавшийся брат Ярнклот о стены и решетки камер. Потрепанным тюремщикам нечего было противопоставить альянсу профессиональных вояк Севера и Юга. Это было ясно по скорости, с какой шум битвы перемещался по лестницам и коридорам. Вертухаи отступали, порой не успевая запирать за собой решетчатые перегородки. Ритмичные удары тарана долетали до нас всего трижды, хотя таких преград на пути гвардейцев и северян имелось как минимум полдюжины. Каждый такой набат длился недолго и завершался лязгом, свидетельствующим о том, что еще одной решеткой в Ведре стало меньше.

Едва шум достиг пятого этажа, я увидел выбегающих на крышу к стрелкам окровавленных охранников. Их последний оплот обороны – люк, через который нас выводили на тренировку, – стал их последней надеждой на спасение. Перекрыть его и удержать захватчиков на ведущей к нему узкой лестнице было в принципе реально. Впрочем, если они получат команданте живым и здоровым, на том штурм и прекратится. Вот только чует мое сердце, никто не выдаст кабальеро ключи от камеры. А вышибить ручным тараном дверь камеры-одиночки нельзя, ведь эти двери и тюремные ворота – самые неприступные преграды в Ведре. Вторые, правда, нас больше не волновали, но для взлома первых такой способ уже не подходил.

Я не хотел, чтобы дон Балтазар использовал мою световую отмычку. Будь здесь безопасней и имейся у нас лишнее время, мы затащили бы в окошко пятого этажа трос и, привязав его к камерной двери, без усилий выдрали бы ее бронекатом. Но отстреливающаяся охрана и наверняка улетевший в Садалмалик почтовый голубь с тревожной вестью советовали нам поторапливаться. И команданте решил рискнуть, благо тучи в это утро ходили редкие, и солнце за ними почти не пряталось.

Нити метафламма не пронизывали иносталь, но они рвали и сминали ее своим напором. Звук, который она при этом издает, нельзя спутать ни с каким другим. Он заглушил собой грохот битвы, разлетевшись над Ведром не хуже удара колокола, и лишь потом до меня дошло: если команданте погиб, вряд ли я сумею доказать Анхелю и его compañeros, что это случилось не по моей вине…

К счастью, грянувший вскоре сверху победный хор голосов меня заметно утешил. Так кабальеро могли приветствовать лишь живого дона Риего-и-Ордаса, а не его труп. Северяне тут же присоединились к товарищам по альянсу, ибо не могли в такую минуту просто стоять и отмалчиваться. Наверняка это был первый случай, когда при встрече с команданте краснокожие головорезы разразились криками радости, а не злобы. Хотя чему тут опять же удивляться? Владычица поступила со своим лучшим солдатом недостойно, и уважающие дона как великого противника северяне волей-неволей прониклись к нему сочувствием. А тем более когда узнали, что он не намерен сдаваться без борьбы и совать голову в петлю, к которой его приговорили.

Я вновь окинул взором двор и крышу. Стрелки-вертухаи и беснующиеся у «Гольфстрима» заключенные могли помешать возвращению нашего отряда, особенно если там есть раненые. Поднимать их по стремянке не дело. Поэтому я отправил Малабониту и Шлейхера с арбалетами на палубу, под кровлю, а затем велел Сенатору дать малый вперед. Сепиллу при этом приподнял над землей, но не выключил. Раскрученная, она отгонит от нас бунтарей, когда я буду описывать круг по двору, чтобы подвести истребитель к дверям камерного корпуса и опустить трап.

Едва «Гольфстрим» выехал из-под арки (о, как же приятно снова управлять настоящей техникой после шутейной «Недотроги»!), как по нему вновь загрохотали пули и стрелы. Бронированные козырьки над окнами рубки оберегали меня от этой угрозы. И все же стрелки из баллестирад не устояли перед искушением попробовать достать меня за этим ненадежным при взгляде издали укрытием.

…И это была их большая ошибка! Орудийные болты не пробили козырьки, разве что оставили на них новые вмятины. К тому же затем стрелки занялись перезарядкой, а ручная перезарядка баллестирады после долгой стрельбы отнимает куда больше времени, если стрелок запыхался и его натягивающие воротом тетиву руки дрожат. И когда тюремщики снова угостили нас снарядами, все самое интересное внизу уже закончилось, а «Гольфстрим» катил обратно к воротам, на ходу поднимая трап…

Посадку произвели довольно-таки организованно.

– Трап! – гаркнул я Малабоните еще до того, как приказал Сенатору остановиться.

Мое долгое отсутствие не сказалось на профессиональных навыках. Я подрулил к дверям так, что конец трапа опустился аккурат на порог, и наши товарищи взошли на борт, не сделав по двору ни шага. Пока они поднимались по сходням, а стрелки на крышах, кряхтя, взводили баллестирады, из Ведра в этот момент разбегались заключенные. Заехав внутрь тюрьмы, мы открыли им выход, и они, забыв обо всем, скопом ринулись на свободу. Больше никто не преграждал им путь, хотя со стен и из дверей по ним все еще стреляли, и немало их погибло, успев отбежать от тюрьмы всего сотню-другую шагов…

Хвала богине Авось: все кабальеро и северяне были живы. Правда, дона Балтазара волочили под руки два гвардейца, а Херлуф прыгал на одной ноге, опираясь на плечо Тура. У команданте была жестоко изувечена левая кисть. Кто-то из compañeros наскоро перетянул ее платком, но кровь все равно текла из нее ручьем. Уж я-то догадывался, от чего пострадал дон! Вряд ли обычная рана вызвала бы у него, старого рубаки, болевой шок. Лишь контакт с метафламмом, что пронзил руку команданте тысячами игл, мог причинить ему такую свирепую боль. У Херлуфа в правом бедре торчал арбалетный болт, вытащить который на месте не представлялось возможным – слишком глубоко он вонзился. Мелкие раны остальных вояк можно было не брать в расчет. Тем более что сами они, радуясь победе, не обращали на эти царапины особого внимания.

Снаряды баллестирад запоздало ударили в поднимающийся трап. И отскочили от него, не причинив никому вреда – все кабальеро и северяне уже скрылись под палубной кровлей. Охрана рвала и метала, но отныне она была нам не страшна. Больше нас здесь ничего не задерживало, и «Гольфстрим», раздавив на прощание фонтан и распугав последних заключенных, покатил к выходу.

Гигантский, открытый мир, который я не чаял больше увидеть, несся мне навстречу со скоростью разогнавшегося под горку истребителя. И даже несмотря на наше туманное будущее, я радовался вновь обретенной свободе, словно ребенок. Потому что гнить годами заживо в тюрьме – самая отвратительная смерть, которая может быть уготована вольнолюбивому перевозчику…


Глава 15

Идти по пятам механизированной армии просто. Даже слишком просто, ведь ее след широк и пролегает по накатанному маршруту. Дорога, по которой не так давно прошли и не застряли три десятка бронекатов, скорее всего, выдержит еще один. Главное, вовремя съехать с нее, дабы ветер успел «состарить» нашу колею, не позволяя ей выделяться на фоне отпечатков множества других колес.

Впрочем, к восточным пограничным землям – территории, где Владычица учинила охоту на «Геолога Ларина», – мы и близко не подобрались. По сложившейся за минувшие месяцы традиции, опять не обошлось без сюрпризов. Да каких сюрпризов! Водовоз, которому следовало скрываться на просторах Индианы и чье местонахождение было сегодня загадкой даже для нас, катил полным ходом нам навстречу! И катил, ориентируясь по тем же следам, что и мы! Но если «Гольфстрим» с каждым часом удалялся от Садалмалика, танкер двигался прямо к центру южных земель.

Чудеса, да и только!

Как и при бегстве со Змеиного карниза, мы вновь объединились с Кавалькадой. И уже не временно, а, похоже, до конца, каким бы он для нас ни выдался. Конечно, для выжившей чертовой дюжины кабальеро это было слишком громкое имя, и даже дон Риего-и-Ордас нынче редко упоминал его. Но эта кучка изгоев и бунтарей еще намеревалась заявить о себе на весь мир. Пока же они путешествовали за компанию с нами, поскольку у нас была общая цель – Владычица Льдов. Разве что мы разыскивали ее, чтобы попытаться вызволить из плена Дарио Тамбурини, а кабальеро собирались поквитаться с ней за унижение команданте и за казненных compañeros. Иной цели в жизни у этих «всадников Апокалипсиса» сегодня не было.

Вот почему первыми танкер заметили не мы, а гвардейцы. Они скакали в дозоре далеко – километрах в двадцати, – впереди истребителя и в итоге доставили нам эту весть еще до того, как я заметил бронекат Вирена с мостика. Где в этот момент разъезжала эскадра Владычицы, мы могли только догадываться, но ее дозорные почему-то не обнаружили водовоз.

Это было весьма странно. С трудом верилось, что такая медлительная махина могла улизнуть от целой своры охотников. Они при всем желании не успели бы захватить «Геолога Ларина» и перегнать его за четыре тысячи километров от того места, где он предположительно должен был сейчас скрываться. Чтобы очутиться сегодня здесь, в двух днях пути от Садалмалика, Вирену требовалось выехать на запад сразу же, как только они расстались с «Гольфстримом». То есть задолго до того, как в тех краях объявились бронекаты южан.

Складывалась весьма неприглядная картина. Выходило, что Вирен попросту обманул моих товарищей. И едва они рванули мне на выручку, Тойво, вместо того чтобы ехать на восток, взялся прокладывать себе путь в противоположном направлении.

Но зачем, хотелось бы знать? И если табуиты отыскали эту дорогу после того, как по ней прошла армия, почему Владычица, побывав на их прибрежной заправочной стоянке, до сих пор не настигла танкер по его же следам?

Все эти загадки мне категорически не нравились. Поэтому было неразумно двигаться навстречу вероломному альт-селадору. Предупредив дозор, чтобы он также держался от «Геолога Ларина» подальше, я развернул истребитель и погнал его в обратном направлении.

Это не было бегством. Я всего лишь предпринимал тактическое отступление и перестраховывался. За пару часов до этого мы проезжали мимо большого скопления скал, запомнившихся мне своими причудливо выветренными формами. Скопление тянулось вдоль дороги на многие километры, однако я заметил в нем лишь единственный сквозной проход, по какому мы могли бы преодолеть преграду, не тратя время на объезд. Проход был узок и извилист, но я сумел бы провести по нему «Гольфстрим» на малом ходу. А вот танкер через тот каменный лес уже не продрался бы, даже являйся Вирен величайшим шкипером Атлантики всех времен и народов.

Что находилось за скальным нагромождением, мы не видели. Характер местности позволял надеяться, что хамада по ту сторону также проходима для истребителя. Побережье пролегало километрах в ста пятидесяти к югу, но чтобы туда попасть, придется перевалить через десяток пологих возвышенностей – работа нудная, но в целом привычная. Впрочем, наведываться в те края мы пока не собирались. Глупо убегать от «Геолога Ларина» сломя голову, не попытавшись выяснить, что за нелегкая его сюда принесла. Тем более что мы так и так не сохраним наше присутствие в тайне. Вирен запомнил отпечатки протекторов «Гольфстрима» и обнаружит нас, едва увидит свежую колею поверх множества старых.

Этим я и планировал воспользоваться. За считаные часы, что остались до встречи с табуитами, ветер не засыплет следы истребителя песком до неузнаваемости. А значит, нужно просто взять и обернуть невыгодное нам обстоятельство в нашу пользу. Тем более что проделать такой финт с неповоротливым танкером куда проще, чем с любым другим бронекатом.

Прежде чем я решил вернуться к скальному проходу, на мостике состоялось краткое обсуждение доставленной дозором обескураживающей новости. Все вопросы были адресованы, естественно, селадору Шлейхеру, чьим непосредственным командиром и являлся альт-селадор Вирен.

– Понятия не имею, что вам и сказать. Ерунда какая-то! Да я разбираюсь во всем этом не больше вашего! – разводил руками Шлейхер. Однако по его бегающим глазам было очевидно, что он лукавит. У него имелось объяснение происходящему, но он боялся высказать это вслух. В конце концов, смекнув, что северяне и команданте просто так от него не отстанут, табуит решил выложить нам все без утайки.

– Разве что… – голос селадора звучал надтреснуто, а сам он сразу сник и понурил плечи. – Разве что в мое отсутствие на «Геологе Ларине» случился переворот, и командование перешло к помощнику шкипера Морено… Но это настолько дикое предположение, что я даже не знаю…

– Переворот?! – практически в один голос переспросили я, Малабонита и несколько краснокожих.

– Мы не обсуждали этот вопрос в вашем присутствии тогда, у Мадагаскара, – продолжал Шлейхер, – но спорили между собой в кают-компании чуть ли не каждый день… Помните, сеньор Балтазар, вы предложили нашей команде добровольно сдаться Владычице? За что она якобы нас помилует, заставит присягнуть ей на верность и отправит работать на свои гидромагистрали.

Дон Риего-и-Ордас кивнул – конечно, он этого не забыл, – но ничего не ответил. Он еще не оправился от кровопотери, и его покалеченная левая рука продолжала зверски болеть. На ней теперь отсутствовала часть кисти вместе с тремя пальцами: мизинцем, безымянным и средним. Половина указательного также была оторвана, а оставшаяся часть кисти напоминала клешню краба, чьи окаменелые останки до сих пор находят в хамадах. Хорошо, что команданте был правшой и что он не стал подвергать увечьям ту руку, в какой обычно держал шпагу. Как ни стремился он вырваться из тюремной камеры, здравомыслие все-таки не оставило его. И сейчас главный кабальеро наверняка хвалил себя в мыслях за проявленную осторожность.

Заигрывание с метафламмом обошлось сеньору Балтазару дорого, но промедли он со вскрытием замка, это могло стоить ему еще дороже. Выбить двери «элитных» камер-одиночек ручным тараном было невозможно, а ключи от них, судя по всему, охрана унесла с собой на крышу. И не отдала бы их без боя, а он затянулся бы неизвестно насколько. Воспользовавшись линзой-отмычкой и пожертвовав кистью руки, команданте, возможно, спас жизнь не одному своему спасителю. И, облегчив им задачу, позволил нам слинять из тюрьмы задолго до прихода из Садалмалика поднятого по тревоге войска.

Дон Риего-и-Ордас сделал все, чтобы обезопасить себя от черного всполоха. Перед тем как сфокусировать лучи солнца на замке, взломщик взял линзу не пальцами, а зажал ее в импровизированном держателе – между половинками книги. Затем вытянул руку с ней и отступил от двери как можно дальше. При такой опасной работе расстояние даже в полсантиметра имело жизненно важное значение. Увы, метафламм все равно дотянулся до руки команданте, но без держателя он пострадал бы сильнее, лишившись конечности уже по самый локоть.

Благо среди нас были те, кто знал толк в медицине. Едва дона Балтазара подняли на палубу, один из гвардейцев на пару с Малабонитой обработали ему рану, сшив то, что еще можно было приживить заново, и удалив все остальное. Тем временем Тунгахоп и Фреки замешали из вина, сухих лекарственных трав и какой-то вонючей дряни (даже не хотелось спрашивать, из какой именно) крепкую северную микстуру, промыли ею команданте покалеченную руку, а также велели ему принять немного этой гадости вовнутрь. После чего пациент сразу отключился и проспал беспробудным сном больше суток. За это время кровотечение у него почти прекратилось и не обнаружилось признаков заражения крови. Херлуф, из бедра которого был извлечен арбалетный болт, подвергся такому же лечению. Прочие головорезы обошлись обычной промывкой ран, и долгий целебный сон им не понадобился…

– …И примерно треть из нас отнеслась к вашему предложению, сеньор Балтазар, очень даже серьезно, – продолжал расспрашиваемый нами Шлейхер. – Еще треть колебалась. Но больше всех за капитуляцию ратовал помощник шкипера – селадор Морено. Он был уверен, что Дарио Тамбурини никогда не доберется до южного Полярного Столпа, и что идея уговорить Владычицу Льдов помочь ему в этом – самонадеянная глупость. Морено ежедневно заводил с нами об этом речь, стараясь привлечь на свою сторону тех, кто колебался. И не сказать, что безуспешно…

– А ты? – осведомился Тунгахоп. – На чьей стороне был ты?

– Я? – Селадор стушевался еще больше. – Я тоже… колебался. Но я слишком сильно уважал Тойво Вирена, чтобы оспаривать его решение. И не поддержал бы Морено, дерзни он свергнуть шкипера, чтобы отогнать «Геолога Ларина» южанам. Поэтому Вирен и отправил на «Гольфстрим» меня, а не кого-то еще. Он не хотел поручать это сподвижникам Морено – любой из них мог саботировать вашу миссию, ведь она была направлена против Владычицы. Отпускать от себя преданных людей Тойво тоже не стал – без них его власть сильно ослабла бы. А тот, кто колеблется, но продолжает поддерживать Вирена – идеальный вариант. Я не ослушаюсь его приказа и не подведу вас. И в то же время без меня Морено лишился потенциального союзника, которого он желал бы переманить на свою сторону.

– Если Морено и впрямь осмелился на переворот, что он мог сделать со шкипером и его союзниками? – обеспокоился я. – И есть ли возможность выпросить у заговорщиков наш контейнер с «черной грязью», ведь он им все равно не нужен, правильно?

– Я бы так не сказал, – покачал головой Шлейхер. – Мои братья на «Геологе Ларине» пока не в курсе, что Владычица ищет именно «черную грязь». Только Морено не дурак. Он быстро сообразит, что у него намного больше шансов стать южанином, уплатив за это танкером и марсианским контейнером, нежели просто одним танкером, которых на Юге и без того полно. Что же стало с альт-селадором Виреном, боюсь даже предположить. Без боя он заговорщикам точно не сдался бы.

– Ладно, хватит домыслов, – отмахнулся я, давая понять, что совещание закрыто. – Скоро проверим, так оно на самом деле или нет. Но в любом случае что-то тут нечисто, поэтому повременим спешить навстречу бывшим друзьям…

Дозорные настигли нас на обратном пути. Обскакав галопом округу, они удостоверились, что в радиусе тридцати километров от танкера других бронекатов, кроме нашего, нет. Теперь всадникам предстояла другая работа: исследовать проход в скальном нагромождении. Ехать через него наугад при наличии у нас такой превосходной разведки было непрактично.

Добравшись до прохода, мы свернули с накатанного пути и на малой скорости двинули вглубь каменного леса. Если перевозчики когда-нибудь и ездили здесь, это было очень и очень давно. На валунах, что попадали нам под колеса, отсутствовали выбоины, в то время как наш истребитель оставлял их там в изобилии. А чтобы на дороге скопилось столько неповрежденных валунов, должны были пройти годы, если не десятилетия.

За скалами нам опять открылась хамада, только танкер или приземистый строймастер по ней не прошли бы. Между ней и каменным лесом не было отчетливой границы. Просто в какой-то момент он начинал редеть, но не исчезал до конца, а продолжал тянуться до горизонта одиноко торчащими обелисками либо их мелкими скоплениями. Пространство, на котором они возвышались, изобиловало неровностями, в большинстве своем преодолимыми для истребителя. Но чтобы пересечь эту долину, нам придется прочертить по ней немало зигзагов.

Впрочем, сейчас мы планировали иное. Остановившись на краю прохода – там, где он фактически заканчивался, растворяясь в разреженных скалах, – я внимательно осмотрелся. И вскоре нашел среди скал такую, что возвышалась над остальными и в то же время позволяла легко на нее взобраться. Мне требовалось попасть на ее вершину с одной целью – привлечь к себе внимание экипажа «Геолога Ларина».

Кто бы ни управлял им сегодня, этот человек заметит свежие, знакомые следы поверх старых. Разворачиваясь, они уходили в обратном направлении, а спустя полсотни километров опять резко меняли курс и исчезали в каменном лесу. Шкиперу танкера не придется гадать, почему я так странно поступил. И выводы он сделает правильные. Табуиты знают, что нас сопровождают кабальеро, которые непременно будут скакать в дозоре. И то, что мы вдруг рванули на попятную, а затем скрылись, свидетельствует об одном: шкипер Проныра (или Сенатор, если Проныру не удалось вызволить из тюрьмы) еще издали засек знакомый танкер, но испугался встречаться с ним и удрал.

Мой план был прост: я позволяю внезапно увидеть себя и слежу с безопасного расстояния за реакцией танкерной команды. Как бы она себя ни повела – даже проехав мимо без остановки, – любая замеченная мной мелочь прольет свет на то, что происходит на борту водовоза. А чтобы его впередсмотрящий нас не проморгал, со мной на скалу взобралась группа поддержки: Малабонита, Сандаварг, Тур и Квасир.

«Геолог Ларин» возник на горизонте после обеда, а ближе к вечеру он поравнялся наконец с проходом в скальном нагромождении. Все это время мы не маячили на виду, наблюдая за приближением танкера лежа. И лишь когда табуиты должны были обнаружить сворачивающие на юг следы «Гольфстрима», мы поднялись в полный рост и дали понять, что отъехали от дороги совсем недалеко. Посылать водовозу приветственные жесты никто из нас и не подумал. Кого обманет такое лицемерие? Будь мы рады встрече, зачем, спрашивается, тогда удирали и прятались?

Прущий до этого на полной скорости – то есть чуть медленнее средней скорости истребителя, – танкер начал притормаживать и остановился аккурат напротив прохода. Для капитулянтов, спешащих сдаться Владычице Льдов, эта остановка была лишена смысла. Напротив, им следовало игнорировать нашу компанию преступников и всячески открещиваться от нее. Но нет, они считали иначе и ясно дали понять, что их еще интересует судьба бывших соратников.

Кто стоял на шкиперском мостике «Геолога Ларина», отсюда разобрать не удавалось. Было также непонятно, что за люди суетятся по танкерным палубам и трапам. Судя по одежде – обычные мирные перевозчики. Но без орденского облачения табуиты могли сойти и за них, а гражданская одежда у команды Вирена наверняка имелась. По крайней мере я бы на их месте обязательно держал ее про запас. На случай, если вдруг придется пускать южанам пыль в глаза или засылать шпионов в какое-нибудь южное поселение.

Нас и водовоз разделяло сейчас примерно полкилометра. Вести с ним на таком расстоянии переговоры мы могли либо с помощью сигнального зеркала, либо жестикуляцией. Первый способ был намного информативнее и больше подходил табуитам. Второй – нам, поскольку наше зеркало осталось на истребителе и было слишком тяжелым, чтобы тащить его с собой на скалу. Однако ничто не мешало нам скомбинировать оба этих варианта – всякий уважающий себя перевозчик способен общаться и на языке световой морзянки, и посредством азбуки жестов.

Бледное южное солнце, в отличие от экваториального, слепило глаза не так сильно. Но мне все равно пришлось прикрыть их рукой, дабы расшифровать, что транслирует нацеленное на нас сигнальное зеркало танкера.

«Не бойтесь! – успокаивали нас с борта водовоза. – Мы против вас ничего не имеем! Где ваш шкипер? Хотим с ним поговорить».

– Это кто здесь должен бояться прихлебал Владычицы?! – набычился Сандаварг, когда я перевел всем собравшимся на скале адресованное нам послание. Тур и Квасир поддержали сородича недовольным ворчанием, а Малабонита недоуменно изогнула бровь, пытаясь догадаться, о чем «прихлебалы» намерены с нами говорить.

Я вытянул вверх правую руку, давая понять, что я и есть шкипер. Затем поднял над головой левую и перекрестил ее с правой. Этот жест означал, что мы отказываемся приближаться к «Геологу Ларину». Жест «Мы вас не боимся!» в такой азбуке отсутствовал – когда перевозчики не опасаются друг друга, они съезжаются борт к борту и переводят общение в нормальное русло. Зато подобных красноречивых жестов – как правило, непристойных – хватало у северян. Но я не намеревался потакать им и оскорблять почем зря собеседника, хотя, конечно, Убби, Квасир и Тур это одобрили бы.

«Нам с вами не по пути. Мы приняли решение остаться на Юге. Надеюсь, вы нас поймете и простите, – продолжал не пожелавший назвать свое имя нынешний шкипер танкера. – В качестве извинений мы готовы вернуть ваш груз. Можете забрать его прямо сейчас».

– Прямо сейчас? – переспросила меня Малабонита.

Я подтвердил. Перевести иначе эту последовательность сигналов было нельзя. Однако столь быстрое разрешение противоречий с монахами-перебежчиками меня не обрадовало, а еще больше насторожило. Они предвосхитили просьбу, с какой я намеревался к ним обратиться, и сразу дали на нее положительный ответ. В мире, где вас окружают сплошные враги, такие счастливые совпадения крайне маловероятны.

«Два члена вашей команды все еще у нас, – объяснил я «Геологу Ларину», насколько это позволял скупой язык жестов. – Они хотят с вами воссоединиться. Вы согласны?»

«Вы ошибаетесь, – ничуть не замешкавшись, просигналил в ответ морзянкой собеседник. – У вас на борту только один член нашей команды – селадор Шлейхер. Если он намерен вернуться и отправиться с нами в Садалмалик – мы не возражаем».

Уловка не сработала. Быстрота и точность ответа подтвердили, что со мной и впрямь беседует кто-то из экипажа Вирена, а не выдающий себя за табуита южанин. И все равно, что-то при взгляде на танкер не давало мне покоя. Какая-то неуловимая деталь. Она вроде бы находилась на виду, но я все никак не мог на ней сосредоточиться.

– Глянь-ка вон туда, Mio Sol! – вдруг всполошилась Долорес. И, придвинувшись ко мне, вытянула руку так, чтобы я видел, куда именно она указывает. – Дорожный просвет! Тебе не кажется, что он слишком мал для такой горы на колесах, которая спешит на Юг, чтобы сдаться?

– Ну конечно! – осенило меня. – Ты абсолютно права, Моя Радость! – И, повернувшись к северянам, растолковал, в чем дело: – «Геолог Ларин» сошел с проторенной гидромагистрали и движется, можно сказать, наугад. Первое, что я сделал бы на месте его шкипера, прежде чем осмелился на это: слил бы всю воду, кроме необходимого питьевого запаса. Потому что разъезжать на танкере по бездорожью даже с наполовину залитыми цистернами – а это ни много ни мало три тысячи тонн воды, – тяжкий и рискованный труд. Судя по прогибу рессорных плит «Ларина», он сейчас везет примерно такой груз. Но зачем? Вы бы поехали в Аркис-Капетинг со своим вином? А тем более не с бутылкой, а с целой бочкой?

Северяне замотали головами. Разумеется, вздумай они посетить винодельческую столицу Атлантики, им никогда не пришла бы на ум столь идиотская мысль.

– И что все это может означать? – спросил Убби, покосившись на истребитель, где его дожидались братья Ярнклот и Ярнскид. – Почему Вирен или Морено слили воду только наполовину?

– Хороший вопрос. – Я хмыкнул. – Однако давайте надеяться, что в танкере все-таки вода, а не что-то похуже.

И, воскресив в памяти очередной порядок жестов, передал «Геологу Ларину» ответ:

«Мы заберем груз! Но сначала прошу вас открыть заслонки и слить воду!»

Находящемуся в двух днях пути от Садалмалика водовозу мое требование не доставило бы трудностей. Когда дорога выйдет на побережье, он сможет снова пополнить слитые запасы. Разве только закачка цистерн бортовой помпой отнимет у него слишком много времени. Но учитывая, на сколько дней опоздал танкер, двигаясь наполовину груженным вместо того, чтобы идти налегке, суточная задержка не имеет для него принципиального значения. Ну а слить воду было и того проще – все равно что мне включить сепиллу: дернул за пару рычагов, откупорил автоматические клапана сливных люков, и дело в шляпе.

И правда, возражений со стороны «Геолога Ларина» не последовало. Не прошло и минуты, как механизмы его водоналивной системы пришли в движение: закрутились шестерни и винты червячных передач, заходили тяги, защелкали стопорные устройства и пружинные замки уплотнителей… И все бы ничего, да вот только…

– Все вниз! – встрепенувшись, приказал я. – Живо на борт и сматываемся отсюда! Это – засада!

Малабонита и северяне недоуменно поглядели на меня, но паникером не обозвали. И без лишних вопросов исполнили приказ, хотя опасностью вроде бы пока не пахло. Но так мог подумать только человек, не разбирающийся в технике либо ни разу не видевший, как разгружаются водовозы. А разгружаются они двумя способами: обычным и аварийным – когда вместо сливного люка происходит разгерметизация и открытие задней стенки цистерны, отчего она опустошается буквально за считаные секунды.

Я понял, что шкипер «Геолога Ларина» задействовал аварийный вариант – слишком много механизмов пришло в движение на цистернах. Вот только вода, что должна была хлынуть в приоткрывшиеся щели, оттуда не хлынула. А ведь при такой откупорке резервуаров за кормой водовоза моментально разлилось бы маленькое море, после чего ослабевшие рессоры сразу приподняли бы опорожненную громадину на пару метров…

Ничего этого не произошло. Задние стенки цистерн продолжали двигаться вверх, и было уже очевидно, что танкер вез не воду. И сдаваться южанам его команда не планировала, потому что она уже сдалась им со всеми потрохами. Когда и где, неизвестно. Но отсутствие на «Геологе Ларине» гербов и флага Владычицы вовсе не означало, что там по-прежнему хозяйничают табуиты… Или теперь их следовало также называть южанами?

Человеческие метаморфозы, к которым я давно привык и перестал им удивляться…

Какой на самом деле груз скрывался в резервуарах водовоза, выяснилось, когда мы начали спускаться с наблюдательного поста. Из разверзнутой утробы исполина вывалились мощные сходни, и по ним почти одновременно на землю скатилось около дюжины (точно я не посчитал, ибо торопился) боевых бронекатов. Самых разных. Я заметил среди них парочку перехватчиков, один истребитель и как минимум полдесятка дальнобоев. Последние тут же дали по нам нестройный залп из нескольких катапульт. Но, видимо, их расчеты выставили прицелы на максимальную дальность и потому переусердствовали. Все ядра перелетели через каменный лес и зарылись в песок либо разбились о скалы далеко впереди «Гольфстрима».

Засада! Такая элементарная, а ведь я едва в нее не угодил! Видимо, в тюрьме мои инстинкты все же притупились, хотя и там мне приходилось денно и нощно держать ушки на макушке. Если бы не умница Малабонита, вовремя заметившая неестественно низкий дорожный просвет танкера, я бы точно отправился ему навстречу, списав свои страхи на разыгравшуюся паранойю. И как бы эта стерва-паранойя была права, когда вместо того, чтобы выдать нам контейнер, табуиты-перебежчики выдали бы нас самих на расправу южанам!

Но пока между ними и «Гольфстримом» возвышались скалы, для нас еще не все было потеряно.

– Прибавьте ходу, парни! Живей, живей! – поторопила нас Долорес, спустившись со скального обелиска. Она тоже прекрасно понимала, что следующий залп дальнобоев может оказаться более удачным.

Северяне припустили к «Гольфстриму», сверкая голыми пятками, но все же стараясь, чтобы их отступление не выглядело слишком суматошным. Дабы сохранить достоинство, Убби, Тур и Квасир позволили нам с Долорес себя обогнать и поднялись на палубу последними. Мне на подобные предрассудки было плевать, и я, взбегая по трапу,