Кеннет Грэм - Шотландия. Автобиография

Шотландия. Автобиография [Scotland. The Autobiography ru] 2055K, 480 с. (пер. Велимеев, ...) (ред. Королев, ...)   (скачать) - Кеннет Грэм - Дэвид Юм - Артур Конан Дойль - Вальтер Скотт - Роберт Льюис Стивенсон - Адам Смит - Даниэль Дефо

Шотландия
Автобиография

2000 лет истории страны от участников и очевидцев событий

Под редакцией Розмари Горинг

Прошлое возможно увидеть либо как бесконечные беды и несчастья, либо как беспрерывную вереницу религиозных противоречий и войн, либо восхищаться техническим гением, либо сосредоточиться на великих людях, от исследователей до романистов и предпринимателей. Можно еще более сузить поле зрения, ограничившись интеллектуалами, или трактовать прошлое как историю стоического терпения и безжалостного угнетения.

Разумеется, в истории Шотландии присутствует все вышеперечисленное. Эта антология призвана показать, как появилась и развивалась наша страна. Истинная автобиография Шотландии, пусть безмолвная, скрывается в ее горных формациях и хребтах, в ее вулканических скалах и утесах из песчаника, в ее кернах, названиях, руинах древнейших поселений, где впервые на территории страны зазвучали человеческие голоса.

Тому и Мари

Шотландия мала? Наша многообразная, наша бесконечная Шотландия мала?

Точно так же участок на склоне холма может заставить глупца вскричать: «Один лишь вереск, и больше ничего!»

Хью Макдайармид


Р. Горинг
Предисловие

В обставленном по-спартански кабинете в северном крыле здания университета Сент-Эндрюс, в дни пребывания у власти в Великобритании Маргарет Тэтчер, можно было найти за работой одного из тех людей, которые творили историю современной Шотландии; он сидел за письменным столом вблизи окна, выходившего на сумрачную бухту, где ветер гнал череду волн. Обычно этот человек носил джинсы и свитер, его волосы словно не знали расчески, а выражение его лица было по-совиному отстраненным, и все же в нем с первого взгляда угадывался острый ум, сочетавшийся с искренним добродушием и мягким голосом. В отличие от премьер-министра Тэтчер, этот человек верил в общество; верил столь страстно, что посвятил свою жизнь поиску бесчисленных свидетельств, способных раскрыть прошлое людей самой разной социальной принадлежности.

Этого человека звали профессор Т. Ч. Смаут; он считается отцом шотландской социально-экономической истории и в 1980 году перебрался из Эдинбурга в Сент-Эндрюс, который благодаря ему приобрел в конце XX столетия репутацию альма-матер современной шотландской исторической науки. Пожалуй, едва ли можно было бы найти лучшее место для изучения прошлого Шотландии, нежели этот городок на скалистом восточном побережье. Немногие места в стране способны сравниться с ним в многообразии и драматизме происходивших в них событий. Неподалеку от кабинета Смаута был некогда повешен, а затем сожжен тихий и добросердечный Джордж Уишарт, на прощание поцеловавший своего палача; всего в нескольких милях от университета раскинулась пустошь, где изменника архиепископа Шарпа выволокли из кареты и затоптали насмерть разъяренные ковенантеры. Джон Нокс в свое время укрывался в замке Сент-Эндрюс, до которого от кабинета Смаута буквально подать рукой, а история гольфа, утвердившегося в обществе в викторианскую эпоху, разворачивалась, так сказать, в двух шагах от здания исторического факультета. Здесь также учился будущий король Уильям Виндзор, вслед за которым в город хлынули толпы папарацци и светловолосых и белозубых искательниц счастья, а секретная служба в стремлении обезопасить персону принца запечатала все городские канализационные люки.

Целый год в начале 1980-х я была студенткой Т. Ч. Смаута, одной из дюжины тех, кто стремился получить степень по социально-экономической истории — и одной из тех двоих (вторым был юноша из Ливерпуля), кто решил прослушать курс профессора об истоках истории Шотландии. Из курса мы узнали, что хотя историю по большей части пишут те, кто находится у власти, возможно все же узнать и мнение тех, кто был этой власти лишен. Церковные и судебные книги, к примеру, дают редкую возможность заглянуть в жизни простых людей, будь то служанка, осужденная за распутство, муж, обвиненный в убийстве собственной жены, или нищий, которого не желали терпеть ни в одном приходе. Читая строки завещания некоего крестьянина, словно наяву слышишь его голос… Изучая подобный материал, мы, что не удивительно, выходили с лекций по-настоящему заинтригованными. Скажу так: после прослушивания этого курса Шотландия стала восприниматься иначе.

И это было оправданно. Когда в 1969 году Смаут опубликовал свою книгу «История шотландского народа, 1560–1830 гг.», история Шотландии словно открылась нам с новой стороны. Эта работа, глубокая, изобилующая прозрениями и размышлениями, изменила не только подход к историографии, но и взгляды шотландцев на самих себя и наследие предков. Пусть в Шотландии и до Смаута многие обращались к исследованию социально-экономической истории страны, никто из прежних авторов не предпринимал попытку «перекалибровать» эту историю в социальной перспективе, то есть не пытался понять чувства и оценить деяния простых шотландцев, а не только правящей элиты; никто не изучал повседневную жизнь, а не экстравагантные привычки власть предержащих. Смаут принадлежал к исследователям новой волны, захлестнувшей Европу и Америку; в этих работах жизнь маленького человека, жизнь народа, наконец-то обрела свое законное место в истории. Наконец-то на исторической арене появились те, кого можно назвать фундаментом истории любой страны.

В последующие десятилетия многие молодые историки тщательно разыскивали свидетельства, проливающие свет на социальную историю нашей страны, заполняя бесчисленные досадные лакуны, озвучивая умолчания и восполняя упущения. И тот факт, что именно англичанин затеял эту революцию, лишь упрочил влияние Смаута на академическое сообщество. Воспитавший целую плеяду блестящих последователей, среди которых особняком стоит профессор Том Девайн, Смаут вместе с соратниками сделал для шотландцев, пожалуй, больше, нежели представители любой другой науки или даже истеблишмента. Пускай изучение истории вышло из моды в школах, но, как показывают издательские каталоги и рейтинг документальных телепередач, жажда познания прошлого, особенно в социально-экономической перспективе, по-прежнему остается неутоленной. Как, должно быть, отлично известно журналистам, человеческий голос, излагающий собственную историю, ничуть не утратил притягательность.

До книги Смаута, если не считать таких редких исключений, как замечательная работа Г. Дж. Грэма «Общественная жизнь Шотландии в восемнадцатом столетии», шотландская история обычно трактовалась как история королевских домов и правителей — прежде всего Уильяма Уоллеса, королевы Марии и Красавца принца Чарли, как история аристократии, политики, с упоминанием десятка общенациональных катастроф, сказавшихся на простом народе, например голода конца XVII века или «зачистки» Хайленда, совершенно не затронувшей Низины. Подход основывался на так называемой истории жертв, которую преподавали в школах, словно в надежде, что чем отвратительнее материал, тем привлекательнее он будет для поколения, в котором несправедливо предполагали нулевой интерес к прошлому.

Но чем настойчивее становились требования деволюции, ограниченной автономии, тем яснее оказывалось, что рассказ о прошлом страны как о беспрерывной веренице убийств мало кого устраивает. Люди желали переписать национальную историю в духе американского историка Артура Хермана, который утверждал, что в зените «шотландского Просвещения» шотландцы фактически создали современный мир, предложили миру каркас философской мысли, экономические технологии и научные открытия, за которые охотно ухватились другие нации. Эта «локализованная», «самоориентированная» и «приоритетная» версия истории пользовалась особой популярностью среди националистов — например, среди тех, кто уверял, что сегодня именно шотландцы управляют Великобританией. Многие теперь пользуются плодами двух, возможно, важнейших изобретений современности, телефоном и телевидением, сделанных шотландцами, да и первые шаги в процессе, призванном изменить мир, то бишь в клонировании, предприняты в окрестностях Эдинбурга, в той части страны, которая прежде была известна только как местонахождение Рослинской часовни, окруженной религиозными предрассудками (последние нашли отражение в романе «Код да Винчи»).

В зависимости от того, какой комплект линз вы выбираете, возможно увидеть прошлое либо как бесконечные беды и несчастья, либо как беспрерывную вереницу религиозных противоречий и войн, либо восхищаться техническим гением, либо сосредоточиться на великих людях, от исследователей до романистов и предпринимателей. Можно еще более сузить поле зрения, ограничившись интеллектуалами, или трактовать прошлое как историю стоического терпения и безжалостного угнетения.

Разумеется, в истории Шотландии присутствует все вышеперечисленное. Эта антология призвана показать, как появилась и развивалась наша страна. Чтобы и без того широкий холст не расползся, мне пришлось исключить из антологии историю шотландской диаспоры, то есть тех, кто добился успеха в жизни, только покинув родные места (а ведь среди них есть известнейшие люди, например, эколог Джон Мюир и основатель американских ВМС Джон Пол Джонс). Единственным исключением стал филантроп Эндрю Карнеги, чей вклад в создание сети библиотек принес значительную пользу многим поколениям шотландцев. Что касается тех, кто оправлялся за рубеж по профессиональной надобности, будь то солдаты, первооткрыватели, ботаники или миссионеры, их исключать было нельзя, поскольку они сыграли немаловажную роль в создании международного образа Шотландии.

Основная цель этой книги — показать историю глазами тех, кто наблюдал, как она творилась, чтобы создать яркую и поистине живую картину прошлого. Многие из приведенных в книге текстов написаны непосредственно по следам событий или же некоторое время спустя, когда события уже были осмыслены; тем не менее они, конечно, содержат неизбежные преувеличения и ошибки. Надо признать, история открывает перед нами возможность судить, насколько истинным является то или иное свидетельство. Ни один из текстов этой книги не лишен личного отношения к происходящему, однако тяжелее всего определить истинность тех, где рассказчиком выступает записной лжец или человек, привычный к «перекраиванию» истории на собственный лад, а не невольный исказитель. Таков советник королевы Марии сэр Джеймс Мелвилл, который больше рассказывает, как предупреждал королеву относительно благоволения Давиду Риччо, чем вдается в подробности убийства последнего; таков и неприкрытый ура-патриотизм «Таймс» в отчете о затоплении «Звезды Арандоры» в годы Второй мировой, когда якобы ссора между немецкими и итальянскими военнопленными стоила жизни прочим пассажирам.

Несмотря на то что сегодня мы сознаем, сколь богатые пласты истории еще ожидают исследования или таятся в свежеобнаруженных документах, антология, подобная нашей, опирающаяся на повествовательные тексты, вряд ли может использовать эти открытия для ранних периодов истории. В результате для рассказа о многих ранних событиях выбраны тексты комментаторов, к которым на протяжении столетий обращались историки, будь то хроники Аилреда из Риво, Уильяма Мальмеберийского, Уолтера Боуэра или Матвея Парижского; впрочем, там, где это представлялось возможным, я искала и в них позицию простого человека.

Изучая многие ранние документы и ранние переводы с латыни, сталкиваешься с той трудностью, которую литературный критик Генри Маккензи обнаружил в сочинениях молодого Роберта Бернса, — с едва ли не полной непостижимостью языка шотландцев. Чтобы сделать эти тексты доступными, я перевела их на современный язык. В некоторых ранних документах мы находим удивительно прозрачный язык; это означает, что они были в свое время переведены с латыни.

Истинная автобиография Шотландии, пусть безмолвная, скрывается в ее горных формациях и хребтах, в ее вулканических скалах и утесах из песчаника, в ее кернах, названиях, руинах древнейших поселений, где впервые на территории страны зазвучали человеческие голоса. Руны, вырезанные викингами на Маэс-Хоув, читаются как граффити: «Хермунд с кровавым топором вытесал эти руны», «Ингибьерг — прекраснейшая из дев», «Здесь останавливались искатели Иерусалима». Можно бесконечно размышлять о характерах людей, которые вырезали эти надписи. Но это все же не более чем шепотки прошлого. Подобно древнейшим руинам, они искушают, однако не могут утолить любопытство.

К тому времени, когда появились хронисты, свидетельства о событиях уже нередко записывали те, кто слышал их из уст детей или внуков очевидцев. До некоторой степени они предлагают лишь упоминание о том или ином факте, обернутое, так сказать, в пелену наслоившихся впечатлений и предубеждений. Порой же и столь ненадежный свидетель, как поэзия, ухитрялась донести до потомков ценные исторические сведения. Баллады шотландской границы, представленные в антологии балладой о сэре Патрике Спенсе, записанной после того, как корабль Норвежской девы затонул в виду побережья Шотландии, отлично выражают чувства и переживания людей той эпохи; если нельзя положиться ни на что другое, можно быть уверенным, что настроения баллад в полной мере соответствуют настроениям в тогдашнем обществе.

Хронисты неизбежно повествовали больше о схватках, чем о домашних событиях, каковые, столь интересующие нас, у них не вызывали и толики любопытства. Поскольку история Шотландии и без того изобилует конфликтами, решавшимися ударом меча или веревкой палача, я старалась по возможности не включать в антологию такие тексты, иначе лязг стали и скрип виселичной петли были бы попросту оглушительными. То есть в антологии описаны далеко не все сражения и расправы — вовсе нет.

Даже так в книге немало кровавых страниц. Никому не удастся избежать вывода, что шотландская жизнь, будь то в «кукольной» среде Скара-Брэй или во дворце Холируд, была чрезвычайно жестокой. Вдобавок люди, разумеется, более склонны записывать нечто особенное, нежели повседневное. Куда менее вероятно, что они занесут в дневник или упомянут в письме к матери очередной день в саду или за шитьем — допуская, что они умели писать и имели время для писания, — чем поделятся собственными ощущениями в периоды великих потрясений.

Поскольку церковники принадлежали к числу самых образованных (и самых занудных) шотландцев и имели досуг, чтобы присесть и черкнуть пару слов, не удивительно, что события церковной истории записывались многократно и многословно, будь то процессы еретиков и ведьм или Великий разрыв 1843 года. В самом деле, редкие эпизоды нашей истории записаны более подробно, чем тяготы и триумфы ковенантеров; в ту пору священники с готовностью бередили собственные раны, и потому их дневники и письма читаются как исповеди.

Дурные вести обычно живописуются ярче хороших и, конечно же, порождают куда больше воспоминаний, а потому антологии, подобные нашей, часто рассказывают о мрачных фактах истории. В самом деле, если не знать, что большинство населения на протяжении поколений жило мирной и спокойной жизнью, когда основную угрозу составляли голод, болезни и переутомление (и деторождение для женщин), а вовсе не вторжения захватчиков, тогда большую часть этой антологии составили бы рассказы о почти беспрерывных войнах и вооруженных конфликтах. И это было бы, разумеется, грандиозное искажение исторической истины. По сравнению с Англией, например, средневековые шотландские монархи правили почти без помех — лишь двое из них были убиты (а в Англии — пятеро или шестеро); и до 1939 года шотландцы воевали за рубежом ничуть не меньше, чем дома. Но пока городская и деревенская жизнь текла относительно безмятежно, отдельные люди выживали не менее тяжело, как если бы подвергались постоянным нападениям.

И наиболее очевидно это было в модернизированной, индустриализованной Шотландии. Вплоть до этого времени целые слои населения оставались фактически невидимыми для историка, особенно женщины, дети и те — большинство населения, — кто не был обучен грамоте. В их жизнь удавалось заглянуть, лишь когда ее защищали, когда таких людей вызывали в суд или просто о них упоминали. Так, в начале девятнадцатого столетия, когда инженер Роберт Болд описывал условиях женского труда в шахтах, он составил поразительный и в то же время бесстрастный отчет об увиденном. И, как часто бывало в те времена, его отчет преисполнен назидательности, зато гнев, вызванный страданиями женщин, тщательно спрятан. Но когда, почти тридцать лет спустя, женщины в шахтах попали в историю, их суровые голоса заставили забыть отчет Болда. И даже при этом принудили власти к действию, вполне возможно, не эти хриплые и суровые голоса, а опубликованные вместе с ними карандашные зарисовки условий труда, изображавшие женщин и детей почти по колено в пыли; лампы на лбах, едва рассеивающие мрак в узких туннелях, где люди вынуждены передвигаться ползком… Порой слов недостаточно, чтобы убедить тех, кто предпочитает оставаться в неведении. В годы вьетнамской войны редакторы с Флит-стрит уяснили, что зрительный образ бьет в цель точнее печатного слова. И как тут не вспомнить, что именно сотрудничество двух шотландцев — Хилла и Адамсона — позволило создать искусство фотопортрета.

Главным принципом отбора текстов для этой антологии была их «читабельность». Будет преувеличением сказать, что я прочитала и отвергла столько же, сколько включила в содержание, но на самом деле преувеличение невелико. Сулившие надежду проспекты нередко оказывались узкими тупиками. Например, весьма многообещающим казалось мне свидетельство протестанта Джорджа Бьюкенена, произнесенное на заседании португальской инквизиции в Лиссабоне. Сколь многие представали перед подобным судом и сумели оправдаться? Но даже с учетом того, что Бьюкенен отстаивал собственную жизнь, сложность приводившихся им теологических доводов делает текст свидетельства практически нечитабельным. В знак уважения памяти этого человека я включила в антологию принадлежащее ему живописное описание горцев из его нелепейшей «Истории Шотландии».

Дневники, которые часто используют для извлечения сведений о тех или иных событиях, также могут разочаровать. Таков, к примеру, чрезвычайно подробный дневник восемнадцатого столетия, который зажиточный крестьянин с Оркнейских островов Патрик Фи вел почти сорок лет. Если вас интересуют перемены климата в ту пору или поголовье овец, поставляемых на рынок, тогда обращайтесь к этому дневнику: «19 апреля 1769 года. Проливной дождь весь день, делать нечего, только засыпал навозом грядки с картошкой». Что же касается подробностей жизни на островах, здесь дневник удивительно молчалив, а людям в нем уделено куда меньше места, чем домашнему скоту. Жена самого Фи, например, упоминается, лишь когда она заболела, и то мимоходом. Более поздние тюремные дневники Джона Бойла полны самолюбования; его первая книга «Чувство свободы» намного сильнее.

Исторические сведения, вполне естественно, отягощены личными взглядами. И почему должно быть иначе? Почему бы не представить историю тем образом, который высвечивает твои действия с наилучшей стороны, пока другие не опубликовали собственные версии? Даже предположительно объективные записи, как репортажи в газетах, могут содержать самые безумные искажения. В лучшем случае сообщения журналистов — иногда называемые первыми набросками истории — представляют собой достойную уважения попытку ухватить суть ситуации и поместить ее в контекст, лишенный предрассудков. Хотя их достоверность признается очевидной, все же стоит рассматривать репортажи как современную версию баллад шотландской границы, как яркое, живописное описание событий, включающее в себя не только сухие факты, но и эмоции. Отсюда значительное число газетных репортажей в этой книге, относящихся к XX и XXI столетиям, и многие из них рассказывают о чем-либо не столько содержанием, сколько своим тоном. Абсолютное бесстрастие, как кажется, почти невозможно, даже среди не склонных к сентиментальности репортеров. И оттого изложение лишь выигрывает.

Я признательна тем читателям «Геральд», которые прислали отзывы на публикацию этой книги в твердой обложке и не поленились сопроводить отклики собственноручно написанными впечатлениями о событиях из их повседневной жизни. Лучший из таких рассказов — опубликованный в антологии отчет «Маневры с ополчением» Джорджа М. Голла.

Книга, подобная этой, не могла быть составлена без учета предыдущих антологий, по пути которых она следует. Из них особенно выделяются три. Первая, во всех отношениях, составлена покойной Агнес Мур Маккензи и называется «Шотландский ежедневник»; это внушительное четырехтомное издание, охватывающее историю страны с прихода римлян и до начала XIX столетия. Оно содержит множество источников, значительную часть которых миссис Маккензи перевела с латыни. Следует также воздать должное антологии «Голоса. 1745–1960», составленной Т. Ч. Смаутом и Сидни Вудом; она касается того периода истории Шотландии, когда в ней важную роль стал играть рабочий класс. И наконец, необходимо упомянуть «Репортажи о Шотландии» Луизы Йомен, ученое и любовное исследование истории страны от времен Агриколы до деволюции.

Я весьма обязана этим и многим другим книгам. Цель антологии, мною составленной, заключается в том, чтобы ввести в оборот новые голоса и новые перспективы, которые позволили бы взглянуть на историю Шотландии с новой точки зрения.

Розмари Горинг, ноябрь 2007 г.


Открытие Скара-Брэй
Профессор Вир Гордон Чайлд

В 1850 году смещение песков на побережье бухты Скайл на Оркнейских островах позволило обнаружить древнее каменное поселение. Однако лишь после нового смещения песков, в 1924 году, начались полномасштабные раскопки. С 1928 года работы возглавил профессор Вир Гордон Чайлд из университета Эдинбурга. Мир с изумлением следил за тем, как откапывали лучше всего сохранившееся неолитическое поселение Европы, пребывавшие в отличном состоянии интерьеры с каменными шкафами и даже ящиками для постелей, кухонной утварью и похожими на украшения каменными бусинами. По подсчетам ученых, это поселение существовало около 600 лет. Были найдены и человеческие останки, показавшие, что, несмотря на низкие дверные проемы и потолки, обитатели этого поселения были вовсе не пигмеями, как первоначально предполагалось, и имели рост в среднем по меньшей мере 5 футов 3 дюйма. В своем описании находок, сделанных на второй год раскопок, профессор Чайлд набросал живописную картину жизни древних крестьян Скара-Брэй.


Раскопки прошлого года открыли нам общий план уникального комплекса каменных домов и узких крытых улиц, который до недавних пор был погребен под песчаными дюнами в бухте Скайл. Мы сумели заглянуть в домашнее хозяйство тех, кто жил здесь когда-то и в спешке покинул свои дома.

Что касается этого года, мы выяснили кое-что любопытное об иной стороне жизни древнего сообщества. Двери большинства раскопанных домов выходят на узкую, выложенную плитняком улочку, идущую с запада на восток. Мы двинулись вдоль нее в западном направлении. Как и ранее, стало очевидно, что при хорошей погоде жители поселения предпочитали проводить время на крышах своих домов, о чем свидетельствуют многочисленные остатки кухонного мусора, осколки посуды и различных приспособлений. Но выяснилось, что далее улица обрывается.

Ее перегораживали двойные ворота, причем внутренние имели массивный косяк с отверстиями в стенах по обеим сторонам; сюда явно вставлялся запор. Проходя через ворота, человек оказывался на подобии открытой площадки. Когда мы до нее добрались, эту площадку устилал песок. Под ним обнаружились плиты, которые, в свою очередь, покоились на крупных камнях, аккуратно уложенных на слое голубой глины.

Это место совершенно точно не являлось жилым, здесь отсутствовали очаг и все те диковинные предметы мебели, каковые мы находили в домах. Более того, тут почти не было ни обломков костей, ни пустых раковин, которые древние жители беззастенчиво разбрасывали повсюду. Возможно, вымощенная площадка служила рынком. Как бы то ни было, от нее, не считая улицы, которая нас сюда вывела, отходили четыре прохода.

Один из проходов на западной стороне оказался чем-то наподобие крестообразного портика, некогда накрытого большой плитой. Две поперечины «креста» представляли собой тупики, причем в каждом имелось нечто вроде карниза, на котором стоял уже привычный нам горшок с остатками костей и ракушек — из них древние варили похлебку.

Четвертый проход привел к жилищу нового типа, имевшему форму не грубого квадрата, а вытянутую, будто груша. В центре этого жилища располагался очаг, огонь на котором когда-то пожрал немало китовой кости: мы нашли следы пепла на полу. Повсюду были разбросаны остатки пищи, прежде всего бесчисленные раковины моллюсков, зато полностью отсутствовала какая-либо обстановка.

Мы решили, что это строение служило своего рода мастерской. В его северном конце нашлись глиняные сосуды, быть может, заготовки деревенского гончара, а на полу мы отыскали почти четыреста кусков кремня. По всей видимости, здесь, сидя у огня, трудился каменотес, и плоды его трудов столь многочисленны и столь хорошо обработаны, что поневоле возникают сомнения, знакомы ли были обитатели поселения с железом или даже бронзой. Они жили в каменном веке, сколь бы поздно тот ни наступил на этих отдаленных островах.

Другая особенность новонайденного жилища заключалась в следующем: несколько камней в стенах и опору вблизи очага украшала резьба. Эта резьба имела характерные следы и очевидно указывала на то, что ее выполняли каменными, а отнюдь не металлическими инструментами. Некоторые из найденных в этом году камней содержат строгие узоры, однако в целом эта резьба настолько произвольна, что ее можно описать как попытки каменотеса опробовать свежеизготовленные инструменты.

Еще более неожиданные результаты принесло движение в противоположном направлении — многие из домов оказались выстроенными на фундаментах более древних жилищ. Под мощением новонайденной «рыночной площади» мы вынуждены были углубиться на восемь футов, прежде чем достигли нетронутой почвы. Если вычесть фут песка, в поселении нашелся культурный слой глубиной семь футов со следами человеческой деятельности — обломки костей и раковин, фрагменты посуды и осколки инструментов.

На три фута ниже очага в одном из домов мы раскопали остатки древнего строения. Оно представляло собой круглое помещение, перекрытое, похоже, чем-то наподобие свода; внутрь вел узкий проход, напоминавший крытые улицы позднего поселения. Прямо поверх него возвели стену дома.

Аналогичные древние строения наверняка сохранились и под другими домами, за исключением замечательного сооружения, раскопанного в прошлом году. Оно стоит на твердой скале, поверх которой имеется тонкий слой песка. Материал, полученный в ходе раскопок древнего слоя, полностью согласуется с тем, что было найдено в строениях позднего периода и на крышах и показывает, что более древние остатки — следы жизни ранних поколений того же самого народа. Наличие же песка как под, так и над этим древним слоем свидетельствует о том, что и первое поселение возводили среди дюн.

Любопытная практика перекрытия улиц вне всяких сомнений диктовалась необходимостью защищать входы в дома от песка. В месте, подобном бухте Скайл, открытой ярости северных и западных ветров, чрезвычайно легко проснуться поутру и обнаружить, что вход полностью засыпан, а постоянное откапывание лопатами, изготовленными из плечевых костей быков (именно такими пользовались жители поселения), — занятие весьма утомительное.


Агрикола изучает побережье Шотландии, ок. 80 года
Корнелий Тацит

Будучи наместником Рима в Британии, Агрикола отправил флот на север, чтобы убедиться, что земля, которую ему поручили покорить, в самом деле является островом. Так он открыл Оркнейские острова, описанные его зятем историком Тацитом, который был летописцем экспедиции. Как и для многих других гостей Шотландии, первым открытием стала погода.


Британия — наибольший из известных римлянам островов, с востока по своему положению и по разделяющему их расстоянию ближе всего к Германии, с запада — к Испании, с юга — к Галлии, откуда она даже видна; у северного ее побережья, против которого нет никакой земли, плещется беспредельное открытое море. Исходя из общих ее очертаний, красноречивейшие писатели… сравнили Британию с продолговатым блюдом и обоюдоострой секирой. Таков, действительно, ее облик вплоть до границ Каледонии, из-за чего утвердилась эта молва. Но для проплывших огромное расстояние вдоль ее изрезанных берегов, образующих длинный выступ, которым кончается суша, Британия как бы суживается клином. Впервые обогнув эту омываемую последним морем оконечность земли, римский флот доказал, что Британия — остров; тогда же им были открыты и покорены дотоле неизвестные острова, прозывающиеся Оркадскими. Уже виднелась и Фула, но было приказано дойти только до этого места, да и зима уже приближалась. Утверждают, что море там неподвижное и очень плотное, вследствие чего трудно грести; да и ветры не поднимают на нем волнения, полагаю, из-за того, что равнины и горы, в которых причина и происхождение бурь, здесь очень редки; к тому же и громада глубокого и безграничного моря медленно и с трудом раскачивается и приходит в движение. Задерживаться на рассмотрении природных свойств Океана и приливов и отливов на нем не входит в задачу настоящего сочинения; я бы только добавил одно: нигде море не властвует так безраздельно, как здесь; оно заставляет множество рек течь то в одну, то в другую сторону; оно не только вспухает и опадает у побережья, но также вливается и прокрадывается в глубь суши и проникает даже к подножиям горных кряжей и гор, как если б то были его владения.

Кто населял Британию в древнейшие времена, исконные ли ее уроженцы или прибывшие сюда чужестранцы, как обычно у варваров, никому не известно. Внешность же у британцев самая разнообразная, и отсюда обилие всевозможных догадок. Русые волосы и высокий рост обитателей Каледонии говорят об их германском происхождении; смуглые лица силуров, их чаще всего курчавые волосы и места поселения против Испании дают основание предполагать, что они — потомки некогда переправившихся оттуда и осевших на этих землях иберов; живущие в ближайшем соседстве с Галлией похожи на галлов, то ли потому, что все еще сказывается общность происхождения или одинаковый климат в этих расположенных друг против друга странах придает обитателям те же черты. Взвесив все это, можно считать вероятным, что в целом именно галлы заняли и заселили ближайший к ним остров. Из-за приверженности к тем же религиозным верованиям здесь можно увидать такие же священнодействия, как у галлов; да и языки тех и других мало чем отличаются; больше того, британцы так же отважно рвутся навстречу опасностям и, столкнувшись с ними, столь же малодушно норовят от них уклониться. Правда, в британцах больше упорства и дикости, ибо их еще не укротил длительный мир. Но мы знаем, что и галлы так же славились доблестью, но, с той поры как у них установилось спокойствие и вместе со свободою ими было утрачено мужество, угасла и их воинственность. То же произошло и с теми британцами, которых мы уже давно покорили, тогда как все прочие и ныне остаются такими, какими были когда-то галлы.

Их главная сила — в пеших; впрочем, некоторые народности сражаются и с колесниц. Начальствует возничий; подчиненные ему воины оберегают его от врагов. Прежде британцы повиновались царям; теперь они в подчинении у вождей, которые, преследуя личные цели, вовлекают их в междоусобные распри. И в борьбе против таких сильных народов для нас нет ничего столь же полезного, как их разобщенность. Редко, когда два-три племени объединятся для отражения общей опасности; таким образом, каждое из них сражается в одиночку, а терпят поражение — все. Климат в Британии отвратительный из-за частых дождей и туманов, но жестокой стужи там не бывает. Продолжительность дня больше, чем в наших краях; ночи светлые и в оконечной части — короткие, так что вечерняя и утренняя заря отделяются лишь небольшим промежутком времени. И если небо не заволокли тучи, то и ночью можно видеть, как утверждают, сияние солнца, и оно там не заходит и не восходит, но перемещается по небосклону[1].


Смерть святого Колумбы, 597 год
Адамнан

О жизни святого Колумбы нам известно прежде всего из жизнеописания, составленного его преемником Адамнаном. Эта биография, яркая и эмоциональная, показывает, каким уважением пользовался непоколебимый и все же ценивший мирную жизнь монах и с каким почтением к нему относились. После изгнания из Ольстера в 563 году Колумба обосновался на маленьком островке Айона, где основал монастырь и вместе с соратниками начал обращать в христианство пиктов. Его духовное наследие тщательно сохраняет Сообщество Айоны, экуменическое движение, основанное в 1938 году священником шотландской церкви Джорджем Маклаудом во имя «распространения духовного сострадания и миролюбия» святого Колумбы.


Близилось окончание четвертого года, и по завершении оного истинный провидец узрел неизбежность грядущей кончины, и отправился, в повозке, влекомой лошадью, ибо был он уже дряхл летами, посетить братию в ее трудах, и случилось это в день в месяце мае… И к тем, кто трудился в тот день на западном берегу острова Айона, обратил он слово свое и сказал так: «В празднование Пасхи Святой, в апреле, недавно минувшем, желал я всем сердцем воссоединиться с Господом Иисусом, даруй Он мне Свое соизволение. Однако, дабы не обернулся светлый праздник скорбью для вас, решил я отложить ненадолго день своего ухода из мира».

Услышав сии печальные слова, монахи преисполнились скорби, и он принялся ободрять их утешительными речами. А по завершении уселся вновь в повозку и обратил свое лицо на восток и благословил сей остров и всех, кто на нем обитает; и с оного дня… даже по сию пору лишены тут коварные аспиды, ядом жалящие, власти над людьми и скотом домашним. Произнеся свое благословение, вернулся святой в монастырь.

По истечении нескольких дней, когда отпраздновали по обычаю день Господень, он возвел очи горе, и лицо сего досточтимого мужа словно преисполнилось света; ведь, как записано, чело просветляется, когда на сердце радостно. Ибо в тот час он единственный узрел ангела Божьего, парящего под сводами часовни…

В конце той же седмицы, то есть в субботний день, досточтимый и его верный прислужник Диармайт отправились благословлять амбар по соседству. Войдя внутрь и осенив крестом стены и лежавшие на полу две груды зерна, святой рек благодарность и присовокупил такие слова: «Хвалю моих собратьев по обету, что и в год, когда предстоит мне уйти от вас, ваши закрома полны».

Услыхав сии слова, Диармайт-прислужник опечалился зело и молвил: «Отец, ныне ты погружаешь нас в скорбь безмерную, напоминая столь часто о своем уходе».

И отвечал ему святой так: «Есть у меня слова тайные, каковые, если поклянешься никому до моей смерти не пересказывать их, открою я тебе, и слова эти — о моем уходе». И когда прислужник, преклонив колени, поклялся, как желал того святой, сей досточтимый муж продолжил: «В святых книгах день сей зовется Шаббат, что значит покой; и поистине сей день есть Шаббат для меня, ибо это последний мой день в сей юдоли, и сулит он отдых после трудов моих тяжких; и посреди ночи грядущей, ниспосланной Господом, уйду я, как сказано в Писании, по дороге предков. Ибо Господь мой Иисус Христос зовет меня, и посреди ночи, по Его зову, уйду я к Нему. Так открыл мне Сам Господь…»

Как отзвучали сии горькие слова, заплакал тогда прислужник. И святой утешал его, сколько было сил.

После сего вышел святой из амбара и двинулся обратно в монастырь, но остановился на пути, в том месте, где и поныне высится крест, поставленный в камне у обочины. И отдыхал святой в том месте, утомленный возрастом своим, о коем упоминалось уже, и узрел лошадь белую, послужное животное, приученное доставлять сосуды с молоком из коровника в монастырь; подойдя к святому, лошадь эта, странно сказать, опустила голову на колени ему (верю я, что надоумил ее Господь, Чьей волей всякая живность сотворена и мудростью наделена); и, словно ведая, что хозяин вскоре покинет ее и она больше с ним не свидится, заплакала сия лошадь, и, будто человеческие, закапали слезы на колени святому, и пена на губах животного выступила. И прислужник хотел было отвести в сторонку скорбящего одра, однако святой воспретил ему и молвил: «Позволь же сей скотине терзающейся излить свою скорбь. Пусть и человек ты, душой обладающий, не узнаешь ты о моей смерти более того, что сам я тебе недавно открыл; а сей твари неразумной — ‘Творец поведал, что хозяин вскоре ее покинет». И со словами этими благословил он лошадь, и та печально пошла прочь.

Тогда и святой побрел далее и взобрался на возвышение над монастырем. Встал он на вершине, вскинул обе руки и благословил монастырь, заповедав: «Место сие, пускай мало оно и неприметно, не только владыки шотландские с их людьми, но и правители чужеземных диких народов с людьми, им подвластными, почитать будут безмерно, а особо почитаемым станет оно для святых, даже иной веры».

С этими словами спустился он с холма и вернулся в монастырь и сел в своей келье за псалтырь; и когда дочитал до тридцать третьего псалма, что гласит: «Я взыскал Господа, и Он услышал меня, и от всех опасностей моих избавил меня», молвил тогда святой муж: «Здесь, в конце листа, закончу я чтение; далее пусть Байтин читает…»

Так сказав, отложил он псалтырь и пошел в часовню к вечерней службе, а когда каковая надлежащим образом совершилась, вернулся снова в келью и остаток ночи провел в постели, а ложем ему служила голая скала, подушкой же — камень, коий до сих пор стоит в изголовье его могилы. Так, отдыхая, передал он через прислужника, единственного, к себе допущенного, последние наказы братии: «Вот мои слова, к вам обращенные, чада мои, и должно промеж вас милосердию быть непритворному; и коли исполните это, как некогда святые отцы, Господь, податель радости, поможет вам, и я, с Его позволения, заступлюсь за вас. И не только что потребно в сей жизни, в изобилии Он подаст, но и блаженство вечное вам уготовано будет, к горним высотам стремящимся…»

Таковы были последние слова досточтимого мужа, ежели передать их кратко, слова странника, завершившего свой томительный путь в сем мире и вознесшегося в небесные выси.

А после того, чуя, что близится час избавления от мук, замолчал святой.

Когда же прозвонил колокол в полночь, встал он поспешно и в часовню путь направил, и бежал почти, так что опередил всех прочих, а потому в одиночестве встал пред алтарем на колени, помолился, а после того простерся ниц. Диармайт-прислужник, в часовню в тот миг войдя, узрел, что вся она вдруг заполнилась ангельским светом; а когда он приблизился, свет исчез; видели же его и другие братья, хоть и издали. И Диармайт, войдя в часовню, молвил скорбно: «Где ты, отец?» И на ощупь, ибо братья не принесли еще фонари, нашел он святого, на полу простертого пред алтарем, и приподнял того, и голову его положил себе на колени. Тут уж прибежали прочие монахи, все с фонарями, и увидели дни, что их отец умирает, и горько возрыдали.

И, как узнали мы от того, кто был при сем, прежде чем душа его вознеслась, открыл он глаза и оглянулся вокруг с радостью великой и восторгом, ибо увидал, как спешат к нему ангелы.

Тогда Диармайт поднял правую длань святого и благословил ею собравшихся монахов, и сам же досточтимый муж в тот миг рукою повел, и тем он братию дважды благословил, ибо уже не мог ни слова произнести, как душа отлетела. И после сего святого благословения утратил он всякое дыхание жизни.

А когда покинул он телесную оболочку, лицо его все светилось и было радостным от видения ангельского, и казался он не упокоившимся, но живым, лишь крепко спящим.


Вторжение викингов, 870 год
Матвей Парижский

Викинги были чрезвычайно жестоки, но порой и они получали достойный отпор, как при осаде монастыря Колдингем, настоятельницей которого была игуменья Эбба.

Матвей Парижский — монах-бенедиктинец из обители Святого Альбана, один из лучших хронистов средневековой Англии, известный своими познаниями в чужеземных нравах.


В лето Господа нашего 870-е неисчислимая орда данов высадилась в Скотии, и во главе их были Ингвар и Хубба, мужи злокозненные и храбрости непревзойденной. И, желая истребить все земли английские, они убивали юнцов и стариков и потребовали, чтобы матери семейств, монахини и девы были преданы им на поругание.

И когда сии жестокие воители бесчинствовали по всей Англии, Эбба, святая игуменья обители Колдингем, убоялась, что и она, коей доверено было пастырское служение и забота о ближних, окажется во власти похотливых язычников и утратит свою непорочность, вместе с иными девами, каковых она опекала; и созвала она всех сестер в часовню и обратилась к ним с такими словами: «Прибыли в наши земли худшие из язычников, коим неведома жалость; разоряют они наши края, не щадя ни пола женского, ни возраста малого, жгут церкви и священников убивают, монахинь растлевают и все разрушают, на что только взгляды их падают. И потому умоляю вас внять моему совету; верю я, что милостью Божьей можем мы избежать ярости варваров и сохранить непорочность святую нашу».

И когда все сестры поклялись, что во исполнение своего обета будут они беспрекословно подчиняться решению матери своей, игуменья эта, удивительной храбростью наделенная, подала сестрам пример верности обету, каковой не одни лишь ее приближенные восприняли, но и монахини в последующие века; взяла она острый нож и отрезала себе нос и верхнюю губу, обнажив зубы, так что лик ее стал ужасен. Сестры все как одна восхитились сим памятным деянием и поступили, как их мать.

Когда случилось это, на следующее утро подступили к обители злодеи, чтобы предать поруганию дев непорочных, Господу себя посвятивших, а монастырь разграбить и сжечь дотла. Но едва узрели они игуменью и прочих сестер, столь жутко изуродованных и кровью обагренных от пят до волос, как поспешили уйти, ибо не в силах они были оставаться там хотя бы миг лишний. А вожаки их велели перед уходом запалить огни и сжечь монастырь вместе со всем, что было в нем, и вместе с монахинями.

И так совершилась казнь нечестивая, а святая игуменья и девы непорочные, ее порукам вверенные, обрели мученичество.


Сражение между саксами и северянами, 937 год
Англосаксонская хроника

Битва при Брунабурге, состоявшаяся в Дамфрисшире, была спровоцирована скоттами, которыми правил Константин II и которые враждовали с королевством Нортумбрия. «Хроника» восторженно описывает разгром «северян», как называли осевших в Англии викингов.

В это лето
Этельстан державный,
кольцедробитель,
и брат его, наследник,
Эдмунд, в битве
добыли славу
и честь всевечную
 мечами в сечи
под Брунанбуром:
рубили щитов ограду,
молота потомками
ломали копья
Эадвинда отпрыски…
Сколько скоттов
и морских скитальцев
обреченных пало —
поле темнело
от крови ратников
с утра, покуда,
восстав на востоке,
светило славное
скользило над землями,
светозарный светоч
бога небесного,
рубились благородные,
покуда не успокоились, —
скольких северных
мужей в сраженье
положили копейщики
на щиты, уставших,
 и так же скоттов,
сечей пресыщенных;
косили уэссекцы,
конники исконные,
доколе не стемнело,
гоном гнали
врагов ненавистных,
беглых рубили,
сгубили многих
клинками камнеостренными…
вождей же юных
 пятеро пало
на поле брани,
клинками упокоенных,
и таких же семеро
ярлов Анлафа,
и ярых мужей  без счета,
моряков и скоттов.
Кинулся в бегство
 знатный норманн —
нужда его понудила
на груди ладейной
без людей отчалить, —
конь морской по водам
конунга  уносит
по взморью мутному,
мужа упасая;
так же и старый
пустился в бегство,
к северу кинулся
Константин державный,
седой воеводитель;
в деле мечебойном
не радость обрел он,
утратил родичей,
приспешники пали
на поле бранном,
сечей унесенные,
и сын потерян
в жестокой стычке —
сталь молодого
ратника изранила;
игрой копейной
не мог хитромыслый
муж похвастать,
седой воеводитель…
Гвоздьями скрепленные
ладьи уносили
дротоносцев норманнов
 через воды глубокие…
плыли в Ирландию
корабли побежденных.
…На поле павших
лишь мрачноперый
черный ворон
клюет мертвечину
клювом остренным,
трупы терзает
угрюмокрылый орел
 белохвостый,
войностервятник,
 со зверем серым,
с волчиной из чащи.
Не случалось большей
сечи доселе
на этой суше,
большего в битве
смертоубийства
клинками сверкающими…[2]


Король Скотии оскорбляет короля Англии, ок. 971–975 года
Уильям Мальмсберийский

Уильям из Мальмсбери — монах-бенедиктинец из Уилтшира, заведовал монастырской библиотекой, вел хронику событий своего времени и не искал лучшей доли. Рассказ о самонадеянном короле скоттов, которого осадил король Англии, служит отличной иллюстрацией к политике и нравам тех времен.


Более того, как говорят, Эдгар был мал ростом и сложением скуден, но от природы наделен великой силой, так что он охотно бился со всеми, кого считал подверженным гордыне, и опасался лишь, что таковые люди вскоре станут избегать поединков с ним.

Сообщают, что однажды на пиру, где обычно людская глупость проявляет себя ярче, нежели в повседневных делах, Кеннет, король скоттов, шутливо обронил, мол, сколь удивительно, что столько областей подвластны такому коротышке. Остроту эту услыхал королевский шут и позднее бросил ее в лицо Эдгару на другом пиру.

Король тогда сдержал свой гнев и призвал Кеннета к себе, якобы чтобы потолковать о некоей великой тайне; а потом отвел короля скоттов в сторону и вручил ему один из тех мечей, которые были при нем. «А теперь, — молвил он, — когда мы остались наедине, ты можешь испытать мою силу. Ибо я намерен показать тебе, что значит повелевать другими. И не смей отказываться от боя! Ибо не пристало королю быть острым на язык на пиру, а схватки мужской избегать».

Кеннет, смятенный и не в силах произнести ни слова, пал к ногам короля Англии и умолял о прощении за невинную шутку, и сей же час был он прощен.


Английская мода, XI столетие
«Шотландский хроникон»

Вражда между скоттами и англичанами принимала множество обличий. Пожалуй, наименее кровопролитной ее формой были насмешки у которыми автор приводимого ниже стихотворного текста (в прозаическом пересказе), из рода Макгонагаллов, осыпал причуды английской моды; он утверждал, что люди, задумывающиеся о подобном, недостойны считаться мужчинами.


Разнообразие их одежд поистине поразительно.

Одни коротки — так, что короче и быть не может, рукава ползут вверх, стоит руку поднять.

И почему они столь коротки? Времена меняются, и одежды вместе с ними…

Плащи с рукавами до пят, каковые легко трижды обернуть по руке.


Чем не подтирка в отхожем месте? К чему тряпье, с такими-то рукавами?

Увы! Что же кожа так поизносилась?..

На голове у каждого шляпа, точно горшок.

Она перехвачена красной лентой. Волос не видно. И всякого слугу, живущего чтобы служить, не отличишь от благородного.


Если встретишь прекрасную даму, будет за нею тащиться

Платья хвост, как будто за диким зверем.

Беги от нее, если жизнь дорога, этот хвост — ее дар муженьку.


Англичане — точно обезьяны, подражают всем подряд.

Безделье их мучит, вот и предаются они вольности нравов.

Да подарит нам Владыка Сущего царство небесное.


Инвектива против скоттов, XI столетие
Аилред из Риво

Во времена почти беспрерывного кровопролития, от пограничных стычек до полномасштабных войн, англичане и скотты, разумеется, не испытывали друг к другу добрых чувств. Приводимый ниже текст — прекрасный образец полемической прозы, содержащий типичные для той поры обвинения и призванный не только сообщить полезные сведения, но и возбудить ненависть к скоттам.


И вот сие гнусное воинство, более дикое, нежели любая орда язычников, не почитающее ни Бога, ни человека, разорило всю область и убивало всех без разбора, обоего пола, всякого возраста и состояния, уничтожая, грабя и сжигая поместья, церкви и дома простого народа. Они предавали местных мечу или пронзали копьями, не щадили ни раненных, ни женщин в тягости или разрешающихся от бремени, ни младенцев в люльках, ни тех, что припадали к материнской груди или цеплялись за материнские юбки, ни самих матерей, ни ветхих старцев, ни немощных старух, ни кого другого, отмеченного тем или иным увечьем, где бы их ни находили. И чем ужаснее была смерть, коей они предавали невинных, тем шумнее они радовались…

Говорили даже, что в одном местечке они поубивали множество малых детей, согнав тех заодно, слили их кровь в реку, которую заблаговременно запрудили, и пили эту кровавую воду — нет, не воду, а кровь…


Пленение Уильяма I англичанами, 1174 год
Уильям Ньюбургский

Англичане с трудом верили собственной удаче, когда в их руках оказался король Шотландии Уильям Лев, чьи дерзкие набеги на север Англии держали в страхе всю страну. О пленении короля записал в своей хронике монах-августинец из Йорка, уважаемый историк, продолжавший традиции Беды Достопочтенного.


Пока в северных областях Англии, дела обстояли подобным образом, дворяне короля в графстве Йорк, справедливо недовольные набегами шотландцев, собрались в Ньюкасле-на-Тине и привели с собой много конных. Собрание созвали столь срочно, что пехоту собрать времени не было, и в Йорк они прибыли в пятницу, в шестой день недели, утомленные долгим и тяжелым маршем. Пока они рядили о том, что надлежит сделать, самые осторожные стали поговаривать, что все уже сделано, мол, король шотландцев, услыхав о прибытии войска, отступил, и этого покуда достаточно, учитывая малую численность отрядов, и небезопасно для них самих и не принесет пользы королю Англии продолжать наступление, иначе их малочисленные отряды столкнутся с ордами варваров и будут пожраны, точно краюха хлеба; мол, у них всего четыре сотни конных, а у врага, по слухам, более восьми тысяч воинов. На это самые нетерпеливые отвечали, что на ненавистных врагов следует напасть немедля, и нельзя заранее отчаиваться, ведь победа всегда будет на стороне тех, кто ратует за правое дело.

В итоге мнение последних восторжествовало (такова была воля Господня, так что сей поход следует приписать скорее Провидению, чем человеческому решению), и дворяне, среди которых главными были Робер де Стютевиль, Ральтф де Гланвиль, Бернар де Бал иол и Уильям де Веси, освеженные ночным отдыхом, выступили рано поутру и устремились вперед, как если бы их подгоняла некая незримая сила. К пяти часам дня они оставили за спиной двадцать четыре мили — такое едва ли возможно для людей, отягощенных доспехами; и пока они двигались, говорят, их покрыло облако столь густого тумана, что они едва различали дорогу. Тогда самые осторожные из них, опасаясь засады, стали говорить, что впереди опасность, и нужно поворачивать обратно. На это Бернар де Балиол, достойный и отважный воин, ответил: «Пусть тот, кто желает, едет обратно, но я продолжу путь, хотя бы никто не поскакал за мной, ибо не готов покрыть себя несмываемым позором».

Отряды двигались далее, и туман внезапно рассеялся, и они увидели перед собой замок Олнуик, и возрадовались, ибо этот замок мог укрыть войско, паче им придется отступить перед врагом; и вот! король шотландцев всего с шестью десятками воинов обозревал окрестности с холма неподалеку, ведя себя столь привольно, как если бы ничего не боялся, а вся его многочисленная орда вместе с частью конницы разбежалась по округе, грабя и разоряя. Завидев наших воинов, он было решил, что это его люди возвращаются с добычей; когда же он разглядел вымпелы наших вождей, ему стало ясно, что мы отважились на вылазку, какой от нас он никак не ожидал. Однако он не испугался, будучи окружен своим многочисленным, пусть и далеко разошедшимся войском, и даже мысли не держал, что наши скудные отряды сумеют противостоять множеству варваров. И потому он в ярости воздел руки и призвал своих людей к оружию, воскликнув: «Теперь они узнают, каковы настоящие бойцы!», и поскакал на врага, а остальные за ним; и наши устремились навстречу и повергли его наземь (конь под ним пал), и захватили почти всех его воинов — ибо те, кто сумел бежать с поля боя, предались в наши руки, едва стало известно, что их король у нас, чтобы разделить с ним плен. Также некоторые дворяне, кого не было рядом с королем, узнав, что произошло, прискакали вскоре в наш лагерь и, прямо говоря, пали в наши руки, считая за честь разделить плен своего господина. Однако Роджер де Моубрей, который был на поле боя, бежал после пленения короля и укрылся в Шотландии.

Наши дворяне возвратились под вечер с победой и своим знатным пленников в Ньюкасл, откуда следующим утром двинулись далее и поместили его под надежной охраной в Ричмонде, намереваясь в ближайшее время передать пленника своему благословенному правителю, королю Англии.


Наставления клиру, XIII век
Шотландское церковное уложение

Наставления относительно благочестия требовались не только мирянам и язычникам, но и церковникам, которые иногда вели себя слишком вольно.


Повелеваем, чтобы приходские священники и викарии, равно как и иные на достойных местах, священнослужители и служки, отличались пристойным образом мыслей и пристойными одеяниями, чтобы не носили одежды красные, зеленые или полосатые, ни одежды, каковые привлекают внимание своей неподобающей укороченностью, чтобы викарии и священники носили надлежащие платья и не пренебрегали тонзурами, и чтобы те, кому надлежит быть образцом для других, не оскорбляли своей наружностью взглядов. А если, предостереженные сими наставлениями, оные все же не повинуются, следует лишать их должности и подвергать церковному суду.


Религиозные обители, 1207 год
Жерваз Кентерберийский

Список религиозных обителей Шотландии, составленный хронистом Жервазом (Гервасием) Кентерберийским, показывает, сколь велико было в стране влияние церкви.

В Лотиане, владении короля шотландцев, имеются:

аббатство Ньюбэттл, Святой Марии, белые монахи;

аббатство Мелроуз, Святой Марии, белые монахи;

аббатство Драйбург, белые каноники;

аббатство Келсо, Святой Марии, серые монахи;

аббатство Колдстрим, черные монахини;

приорство Колдингем, черные монахи;

аббатство Джедбург, черные каноники;

приорство Хаддингтон, белые монахини;

аббатство Эдинбург, черные каноники;

приорство Южный Бервик, белые монахи;

приорство Северный Бервик, черные монахини;

приорство Экклз, белые монахини.

В шотландском графстве Файф имеются:

епископство Сент-Эндрюс, черные каноники и отшельники;

аббатство Святой Троицы в Дунфермлине[3], черные монахи;

аббатство Стерлинг, черные каноники;

приорство Мэй в Рединге, черные монахи;

остров Святого Колумбы, черные каноники;

аббатство Линдорс, монахи Тирона;

приорство Перт, черные монахи;

аббатство Скуна, черные каноники;

аббатство Купар, белые монахи;

приорство Рослин, черные каноники;

аббатство Арброт, монахи Тирона;

епископство Святого Колумбы в Дункелде, черные каноники и отшельники;

епископство Бреклин, отшельники;

епископство Абердин;

епископство Морэй;

приорство Уркварт, черные монахи Дунфермлина;

аббатство Кинлосс, белые монахи;

епископство Росс, отшельники;

епископство Глазго, мирские каноники;

аббатство Святого Киневина, монахи Тирона;

епископство Уитхорн в Галлоуэе, белые монахи;

епископство Дунблейн, отшельники;

аббатство Айона, отшельники.

Всего — двадцать два.


Сожжение епископа, 1222 год
Анналы Дунстейбла

Меры, к которым прибегали разъяренные дворяне, показывают, с одной стороны, жестокость нравов в средневековой Шотландии, а с другой, как ни удивительно, — присутствовавшее у тех, кто творил неправые дела, ощущение неотвратимости наказания.


В том же году некий епископ в королевстве Шотландия, в епархии Кайтнесс, потребовал от подвластных ему десятину, которую он и граф Кайтнесс пообещали правителю страны. И подкрепил он свое требование королевской печатью и печатью графа.

Но впоследствии граф несправедливо разгневался на него и, ведомый гневом, поскакал к епископу, желая себе долю, которую собрал епископ.

А когда епископ отказался это сделать, граф убил одного из монахов, дабы показать, что не шутит, и ранил до смерти племянника епископа. И епископ, на глазах которого все совершилось, сказал: «Даже если ты убьешь меня, я никогда не передам тебе то, что принадлежит церкви».

Тогда граф разъярился пуще прежнего и приказал названного епископа привязать к столбу в кухне, запереть наружную дверь и предать дом огню.

И когда весь дом был охвачен пламенем, путы епископа ослабли, и он подбежал к наружной двери, желая выскочить наружу, но граф, ожидавший, покуда дом сгорит, увидев епископа, повелел снова бросить того в огонь, а вместе с ним и тела тех двоих, что были убиты прежде. И три этих мученика за правоту церкви были сожжены, и души их отправились к Господу.

И христианнейший король Шотландии не оставил этакое богопротивное дело безнаказанным, но послал отряд схватить графа.

Но граф прознал об этом и бежал из королевства, и, подобно Каину, скитался на островах в море. А в конце концов заключил такое соглашение с королем: во-первых, что он, его наследники и их вассалы будут платить десятину; что через полгода он доставит к королевскому трону отрубленные головы тех, кто совершил сие преступное деяние. Также он передал королю половину своих владений. Также он отказал часть земель церкви, епископа которой погубил. Еще он поклялся совершить пешее паломничество в Рим и подчиниться каре, каковую наложит на него верховный понтифик.


Коррупция в церкви, 1271 год
Хроника Ланнеркоста

Коррупция в средневековой церкви была широко распространена и, судя по всему, существовала повсеместно. Но епископ, о котором идет речь ниже, отличался, по-видимому, особым двуличием даже по меркам своих дней. Яркая и изобилующая подробностями «Хроника Ланнеркоста» была составлена в приорстве Ланнеркост, на границе с Англией, по устным рассказам и записям, и охватывает весь период шотландских войн за независимость.


И в год избрания папы Григория X возник, как передавали, спор в папской курии из-за назначения Уильяма Уишарта в аббатство Сент-Эндрюс, и возражений было столько, что сам глава церкви, изучив сии возражения, постановил письменно и подтвердил печатью святого Петра, что выдвини против него самого хотя бы толику этих обвинений, ему никогда не стать бы папой. В конце концов вмешательством и милостью короля Эдуарда названный Уишарт был назначен на должность по согласию папы. Ради примера я поспешу упомянуть здесь о том, что сталось позднее. По всему миру распространилось это зло, когда люди, стремясь сделать лучше других, забывают о собственном поведении и, осуждая малые проступки простого народа, сами совершают крупные злодеяния.

Был некий викарий, человек зловредный и погрязший в распутстве, коий, хотя его неоднократно корили за содержание наложниц, не желал порывать с пагубной привычкой. Но когда к нему прибыл епископ, объезжавший епархию, викария было велено отлучить от должности и предать суду прелата. Ошеломленный случившимся, он вернулся домой и, завидев свою наложницу, излил на нее свои горести, приписывая все невзгоды этой женщине. Потом она узнала причину его расстройства и твердо уверилась, что ее непременно изгонят. «Не терзай себя, — ободрила она викария, — я сама справлюсь с епископом».

Поутру, когда епископ спешил в церковь викария, она вышла ему навстречу с пудингом, цыпленком и яйцами, а когда он подошел ближе, приветствовала его как подобает, склонив голову. Когда же прелат спросил, откуда она и куда направляется, она ответила «Милорд, я наложница викария и тороплюсь к возлюбленной епископа, которая вчера поздно легла, и я желаю ей столько же радости, сколько себе». Услышав это, епископ поспешил далее и, найдя викария, велел тому готовиться к празднику; когда же викарий напомнил, что временно отлучен, епископ вытянул руку и даровал ему прощение грехов. Когда же причастие совершилось, епископ укатил прочь, не проронив более ни слова.


Смерть Александра III, 19 марта 1286 года
Хроника Ланнеркоста

Полный суеверий рассказ о смерти короля Александра (1241–1286) показывает нам человека, волю которого не могли изменить соображения здравого смысла и который навлек на себя гибель — просто потому, что, после вечерних возлияний, не нашел в себе сил отказаться от свидания с возлюбленной.


Когда сели за стол, он (король. — Ред.) послал в дар некоему барону свежих миног и просил передать, что без него веселье невесело, ведь сегодня день Страшного Суда. На это барон, поблагодарив за миног, ответил подобающе: «Если сегодня и вправду день Страшного Суда, тогда мы вознесемся на небеса с набитыми животами».

Наконец затянувшийся пир завершился, и король, не уделяя внимания погоде и не желая слушать советов придворных, поспешил к переправе в Куинзферри, чтобы навестить свою возлюбленную Йолету, дочь графа де Дрю, которую не так давно привез из-за моря, к собственной гибели и великой скорби всего народа. Она проживала тогда в Кингхорне. Многие поговаривали, что, прежде чем она обручилась с королем, эта девица хотела уйти в монастырь, но изменила свое решение по прихоти женского сердца — во зло всему королевству.

Прибыв в деревню у переправы, король услышал от паромщика, что переправляться небезопасно и лучше было бы вернуться, но король спросил этого человека, не боится ли он просто умереть вместе с ним. «Вовсе нет, — отвечал паромщик, — для меня будет честью разделить судьбу сына вашего отца». Король прибыл в Инверкайтинг, и сопровождали его всего три сквайра. Хозяин солеварни, человек достойный и женатый, узнал его по голосу и воскликнул: «Милорд, что вы тут делаете в такую непогоду и в столь поздний час? Сколько раз я убеждал вас, что поздние прогулки не принесут вам пользы? Оставайтесь с нами, мы примем вас, как положено, а утром вы двинетесь дальше». Король рассмеялся: «Не нужно, дай мне пару крестьян, чтобы у нас были проводники».

И стало потом известно, что когда прошли они две мили, проводники из-за темноты сбились с пути, зато лошади, не иначе как чутьем, нашли твердую почву. Так они разделились, сквайры поехали вправо, а король в конце концов (я опускаю подробности, чтобы история была короче) упал с коня и попрощался со своим королевством в долине Сисара. Разве не о нем сказал когда-то Соломон: «Горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его»?[4] Ныне лежит он, одинокий, в Дунфермлине, в южном нефе. И хотя народ сожалел о его кончине, словно об утрате самого королевства, лишь по щекам тех, кто был поистине близок к нему, сбежали горькие слезинки.


Гибель Норвежской девы, 26 сентября 1290 года
Народная баллада

Маргарет, Норвежская дева, дочь Александра III и его супруги, тоже Маргарет, дочери норвежского конунга Эйрика, в возрасте семи лет поплыла в Шотландию, чтобы выйти замуж за принца Эдуарда Английского; ее корабль затонул близ Оркнейских островов. В народной балладе, посвященной этому трагическому событию, ощущается скорбь не столько по юной принцессе, сколько по дворянам, которые ее сопровождали и волей обстоятельств связали с ней свою судьбу.

Сэр Патрик Спенс
«…Корабль мой готов, но где капитан,
Что в море его поведет?»
Тут с места встал дворянин пожилой
И молвил с поклоном так:
«Сэр Патрик Спенс из всех моряков —
Самый отважный моряк».
Король наш письмо написал, к письму
Свою приложил печать
И сэру Патрику срочно его
На берег велел послать.
«К норвежской земле, к норвежской земле!
В путь по седым волнам!
Короля норвежского дочь привезти
Ты должен, сэр Патрик, нам»…
И вот в понедельник они паруса
Поставили на корабле,
А в среду сэр Патрик с командой своей
 К норвежской причалил земле…
«Готовьтесь к отъезду, мои молодцы,
Мы завтра с зарею в путь».
«Смотри, капитан! Предвещает пургу
Над морем висящая муть.
Вчера молодую я видел луну
Со старой луной на руках.
Мы на море можем попасть в беду, —
Мне душу тревожит страх».
Проплыли милю они и две,
Проплыли три мили сполна;
Вдруг ветер завыл, потемнел океан,
И бурно вскипела волна.
Сломался якорь, и мачты все
Треснули вмиг пополам,
И ветер мокрым бичом хлестал
Корабль по его бокам…
Сэр Патрик и шага ступить не успел, —
Корабль ударило в бок,
И вот в пробоину ринулся вдруг
Морской соленый поток…
Носилось немало матросских перин
По белой пене морской,
Немало сынов шотландских дворян,
Увы, не вернулось домой.
Ломала белые руки свои
Не одна невеста и мать;
Своих женихов и своих сыновей
Им больше вовек не видать…
От Абердина в полсотне миль,
На дне, зарывшись в песок,
Отважный сэр Патрик Спенс лежит
Со своей командой у ног[5].


Возвышение и падение Уильяма Уоллеса, 1297–1305 годы
Слепой Гарри

Человек, которого считают отцом шотландского национализма, Уильям Уоллес — один из самых выдающихся людей в истории страны. В юности он сделал себе имя, нападая на оккупантов-англичан, а возглавив сражение с англичанами у моста Стерлинг-Бридж в 1297 году, он не только заручился поддержкой соотечественников, но и заставил многих в Англии пересмотреть отношение к северному соседу. Более полутора веков спустя поэт Слепой Гарри сочинил балладу «Уоллес», в которой изображена полная надежд и завершившаяся трагически жизнь этого отважного и глядевшего далеко вперед человека. Вот отрывок, передающий чувства народа, когда Уоллеса избрали хранителем престола Шотландии.

Когда же ведомо стало: Уоллес биться решил,
С самых дальних окраин народ к нему поспешил,
Чтоб за землю родную в кровавом бою постоять И лордам английским боле обид уже не спускать.
Повел он скоттов отважно, как на последний бой,
Врагов гоня отовсюду, страну повел за собой;
И немало нашлось баронов, что тоже примкнули к нему,
Ибо верили люди лишь ему одному.


Казнь Уильяма Уоллеса, 23 августа 1305 года
Анонимный источник

Избранный хранителем престола Шотландии в отсутствие изгнанного короля Джона Баллиола в 1298 году, Уоллес начал переговоры с европейскими государствами в поисках поддержки своего выступления против короля Англии Эдуарда I. Обеспокоенный этими переговорами, Эдуард двинулся с войском на север и нанес отрядам Уоллеса поражение у Фолкерка. Уоллес бежал во Францию, где безуспешно пытался найти новых союзников. По возвращении в Шотландию его схватили и отвезли в Лондон, где и осудили за измену. Обвинение выглядело несправедливым, поскольку, в отличие от многих шотландских дворян, он никогда не признавал короля Англии своим сюзереном. Казнь Уоллеса, состоявшаяся в августе 1305 года, стала одной из самых жестоких в истории Великобритании. Приводимый текст — перевод с латыни, на которой был составлен отчет о казни.


Было сочтено, что указанный Уильям за открытое выступление против своего господина короля, за учинение заговора, за желание смерти своему господину, за причиненные разрушения и ослабление власти короны и королевского попечения и за поднятие знамени и развязывание войны против своего господина должен быть переправлен во дворец Вестминстер и далее в лондонский Тауэр, а из лондонского Тауэра в Оллгейт, то бишь провезен через весь город до самого Элмса, и за разбой, убийства и прочие злодеяния, совершенные в королевстве Англия и в области Шотландской, должен быть повешен там, а впоследствии четвертован. А поскольку был он объявлен вне закона и не получил королевского помилования, надлежало его также обезглавить и отсечь ему конечности.

А также за бесчисленные его злодеяния против Господа и Святейшей Церкви, каковые он причинил, сжигая храмы и часовни и оскверняя сосуды, в коих хранились наисвятейшие реликвии, части тела Христова и мощи святых и великомучеников, надлежало сердце, печень и легкие и все прочие органы вышеупомянутого Уильяма, каковой совершил все эти гнусные злодеяния, извлечь и предать огню. А поскольку творил он убийства и преступления не только против короля, но и против народа Англии и Шотландии, надлежало тело упомянутого Уильяма рассечь и разделить на четыре части, и из этих всех частей голову вывесить на Лондонском мосту в назидание всем, кто переправляется через реку по суше или по воде, и четверть вывесить на виселице в Ньюкасле, а другую в Бервике, а третью в Стерлинге, а четвертую в городе святого Иоанна (Перт. — Ред.), дабы видели все и устрашились сей незавидной участи.


Битва при Бэннокберне, 23–24 июня 1314 года
Джон Барбор

Эпическая поэма Барбора «Брюс» славит знаменитую победу шотландцев под командованием Роберта I Брюса над армией короля Эдуарда II при Бэннокберне в дни летнего солнцестояния. Эта победа стала важнейшим событием шотландской истории и нанесла Англии жестокий удар в ходе войн за независимость. Джон Барбор, родившийся в 1320 году, был архидьяконом в Абердине; свою поэму он сочинил в 1375 году, пересказав воспоминания тех, кто сражался вместе с Робертом Брюсом или знал того лично. Поэма преисполнена идеализма, с которым шотландцы защищали свою страну, а ее первая строфа со временем стала едва ли не национальным гимном (стихи приводятся в прозаическом пересказе).

О! Свобода воистину благородна!
Она дарует человеку
Радость и утешение,
И он живет в мире с теми, кто тоже свободен.
Благородное сердце не ведает покоя,
И радости оно лишено,
Когда у него отнимают свободу;
Тоскует оно по свободе и взыскует ее.
Тому, кто всегда был свободен,
Не понять терзающей грудь ярости,
Не постичь мук того,
Кто обречен на гнусное рабство.
Но если сам он познал такое,
То никогда об этом не забудет;
И свободу будет ценить
Превыше серебра и золота…


Битва при Бэннокберне: английский взгляд, 23–24 июня 1314 года
Роберт Бастон

Король Эдуард II был настолько уверен в неизбежности разгрома шотландцев, что взял с собой на поле битвы монаха-кармелита и поэта Роберта Бастона, дабы тот описал триумф англичан. Когда последние потерпели поражение, Бастон попал в плен и узнал, что его освободят, только если он восславит в стихах торжество шотландцев и унижение англичан. Он сделал то, что ему велели, без недомолвок и экивоков, и его стихотворение оказалось не столько гимном победителю, сколько осуждением жестокостей войны. Отрывок приводится в прозаическом переводе с латыни.

В июне, тринадцатого и четырнадцатого числа,
                                          прибыл я в войско.
Голова Крестителя на знамени, кровавая битва на лугу
                                          близ Стерлинга…
Нет, не привержен я древним ссорам и распрям,
Но сердце мое скорбит по павшим, и слезы из глаз текут.
Кто подаст мне воды, чтобы окропил я мертвых?..
Шотландский король построил свои отряды,
Пехоту и конницу. О, сколь могучими они выглядели!
Слышался голос короля, обращенный к дворянам,
И молвил он слова, воспламенявшие сердца.
Потом проверил своих воинов,
Врагов же счел недостойными: мол, закатится их звезда.
Он взывал к своему войску,
Он потешался над англичанами и говорил,
                                       что им суждено пасть.
Он вел за собой и твердил, что пальцы нужно сжать в кулак,
Чтобы как следует вздуть проклятых саксов.
Народ внимал королю и крепче стискивал оружие,
И готовились все как один победить в этой схватке…
Черный понедельник вновь принес чуму.
Шотландцы ударили, и затрепетал английский флаг.
Ангелы парили над воинами, что яростно сражались,
И в пылу схватки было не различить, где лорд, а где вассал.
Англичане озирались, высматривая грозных скоттов,
А те уже были рядом и стремительно нападали.
Лязг клинков, топот копыт, крики и стоны.
И вот англичане устали и подались назад.
Пусть великаны страшны, но скотты еще страшнее,
И покатились назад недавние повелители.
Бездумный наскок обернулся немалым уроном,
И слезы сполна пролились в английских домах по павшим.
Шотландцы же, ощутив во враге слабину,
Давили и давили, наступали и наступали…
Сколь велико горе, сколько крови и смерти!
Сколько криков и стонов, сколько грома и рева!
Сколько ударов и блоков, сколько ран и увечий!
Сколько хитроумных затей — и сколь нежданен исход!
Вперед и назад, назад и вперед, не ведая пощады!
Кто прав, кто виноват — уже не важно, главное — уцелеть.
Падали те и эти, мечи валились из рук, тела замирали…
Сколько детей в тот день остались без отцов!


Арбротская декларация, 6 апреля 1320 года

Этот лаконичный, бескомпромиссный и, что называется, идущий от сердца текст можно считать краеугольным камнем шотландской политической мысли; более того, на его основе разрабатывались многие последующие документы — в частности, конституция США. Это письмо шотландских баронов, уставших от постоянных попыток южного соседа, то есть Англии, покорить их страну; оно адресовано папе Иоанну XXII, и в нем впервые в истории власть короля предлагается ограничить теми полномочиями, которые готов вручить своем монарху народ. Шотландцы твердо придерживались этого принципа: даже Роберта Брюса недвусмысленно предостерегли, что если он не прислушается к подданным — то есть капитулирует перед англичанами, — от него тут же избавятся.


Мы ведаем, Святейший Отец и Господин, и заключаем из древних преданий и книг, что среди других славных народов наш, шотландский, народ был отмечен многими хвалами. Перешедший из Великой Скифии через Тирренское море и Геркулесовы Столпы и обитавший долгое время в Иберии меж свирепейших племен, он никогда не мог быть покорен ни одним из них, сколь бы варварскими они ни были. Удалившись, же оттуда спустя тысячу двести лет после перехода израильтян через Красное море, многими победами и неустанными трудами он обрел себе пределы на западе, кои населяет и поныне, изгнав бриттов и совершенно истребив пиктов, и, невзирая на постоянные нападения норвежцев, данов и англичан, всегда сохранял их свободными от всякой повинности, чему свидетельством старинные предания. В королевстве [скоттов] правили сто тринадцать королей из своего монаршего рода без какого-либо чужеземного вмешательства. Их доблести и заслуги, хотя бы они не явствовали из чего-либо иного, ярко воссияли из того, что Царь царей и Господь господствующих Иисус Христос после страстей и Воскресения Своего одними из первых призвал их, населявших крайние пределы земли, к святейшей Своей вере. Утвердить же их в вере сей пожелал Он не кем иным, как Своим первым по призванию апостолом, хотя и по положению вторым или третьим, — именно Андреем, милостивейшим братом святого Петра, коему Он повелел пребывать всегда их Покровителем. Тщательно учитывая это, Святейшие Отцы, предшественники Ваши, жаловали сие королевство и народ, как достояние брата святого Петра, частыми милостями и многими привилегиями.

Так народ наш под их защитой доныне жил вольно и покойно, когда сей знаменитый государь, король английский Эдуард, отец того, что теперь правит, под личиной друга и союзника потревожил подобно врагу наше королевство и обезглавленный народ, не подозревавший никакого зла и обмана и еще не привычный к войнам и вторжениям. Те несправедливости, убийства, насилия, грабежи, поджоги, заключение в темницу прелатов, сожжение монастырей, разорение и избиение клириков и иные непомерные бесчинства, какие причинил он сему народу, не щадя ничьего возраста, пола, сана и достоинства, никто не мог бы описать и в полной мере осознать, если не испытал этого сам. С помощью Того, Кто излечивает и исцеляет раны, мы освобождены от этих бесчисленных бедствий доблестнейшим государем, королем и господином нашим Робертом, который во имя избавления народа и наследства своего от рук неприятелей с радостью перенес труды и лишения, голод и опасности подобно новому Маккавею и Иисусу Навину. Божественный промысел, а равно законы и обычаи наши, кои мы будем отстаивать до смерти, право наследия и должное наше согласие и утверждение сделали его государем и королем нашим, коему, как благодетелю народа, как по правам его, так к заслугам, мы во всем будем хранить верность ради защиты нашей свободы. Если бы он отступился от начатого дела, захотев нас и королевство наше подчинить английскому королю и англичанам, мы тотчас постарались бы изгнать его, как нашего недруга и губителя прав своих и наших, и избрали бы другого короля, способного нас защищать. Ибо доколе хоть сотня из нас останется в живых, никогда и ни в коей мере не покоримся мы английскому владычеству. Ведь не ради славы, богатств или почестей мы сражаемся, но единственно во имя свободы, кою каждый добрый человек утратит лишь вместе с жизнью.

Вот о чем, Досточтимый Отец и Господин, мы смиренно и коленопреклоненно просим Ваше Святейшество со всею настойчивостью. Коль скоро Вы, чистосердечно и благочестивым разумом помыслив, что для Того, Чью службу Вы несете на земле, нет превосходства и различия меж иудеями и греками, шотландцами или англичанами, призрите отеческим взором на беды и горести, причиненные англичанами нам и Церкви Господней, благоволите наставить и побудить английского короля (коему надлежит довольствоваться тем, что имеет, ибо прежде земли в Англии было довольно для семи или более королей), чтобы он оставил в мире нас, обитающих в скудной Шотландии, далее коей нет обитаемой земли, и не желающих ничего чужого. Мы же ради достижения нашего покоя с готовностью сделаем для него то, что сможем, сохраняя уважение к нашему достоинству…


Эпитафия Роберту Брюсу, 1329 год
Уолтер Боуэр

Через несколько лет после смерти Роберта Брюса (7 июня 1329 года) хронист и поэт Уолтер Боуэр сложил эпитафию этому отважному королю. В поэме Брюс не только сравнивается с величайшими из библейских и мифологических персонажей, но и подробно перечисляются все его свершения, в том числе победа при Бэннокберне, поражение при Байленде и заключенный в 1328 году в Эдинбурге мирный договор — увы, он действовал недолго. Отрывок приводится в прозаическом пересказе.

Роберт Брюс, герой народный, покоится тут;
Отважный и справедливый, прославивший свое имя в боях.
Прекрасный, как Парис, доблестный, как Гектор,
Венценосный воин, Сократ, Платон и Вергилий
                                             в своих речах…
Оплакивая утрату скоттами своих вольностей,
Отбросив праздные забавы, он взялся за меч
                                           и повел нас в бой.
Страдал он от стужи, спал в лощинах,
                                   где прячутся дикие звери,
Не брезговал питаться и желудями…
В деяниях своих полагался он лишь на Христа,
Скрывался в терновнике, пил воду, а не вино.
Бок о бок с верными соратниками он нападал на врага
И так завоевал свой трон.
Перед этим человеком бежали в страхе враги,
А он наносил им жестокие раны,
                            невзирая на их железные латы.
Он наточил клинок и отважно бросался на противника:
Одни пятились, другие гибли, а вражеский король
                             обратился в бегство.
И король шотландцев повелел поднять стяг
И сражаться, сражаться, не ведая усталости.
Он наголову разгромил коварного врага
И заставил того поспешно отступить.
Когда же при Байленде снова скотты с врагом сошлись,
Была кровавая сеча, и число павших
                                 многократно умножилось.
Заключили перемирие, но недолгим оно было:
После смерти славного короля все в одночасье переменилось.
Увы нам! Сколь горько мы скорбим!
Обливаемся мы слезами, и повсюду теперь разруха.
А тот, кто был прекрасной розой среди всех королей,
Ныне лежит в земле и стал добычей для червей.
Этот славный король был для нас как золотой браслет,
Как кольцо с самоцветом, сверкающее ярко.
Люди оплакивают его кончину.
Лежит он под землей, лишенный былого величия.


Эпидемия птичьего гриппа, 1344 год
Джон Фордун

В году 1344 пришла хворь столь великая, что пали птицы во множестве, а люди не могли есть птичье мясо и избегали даже смотреть на петуха или на курицу, как если бы те были нечистыми или страдали лепрой; и потому, по вышеназванной причине, уничтожено было почти все поголовье…


Черная смерть, 1350 год
Джон Фордун

Эта жуткая смертоносная болезнь обрушивалась на Европу волнами в XIV и XV столетиях. Шотландия, поскольку она была населена сравнительно скудно, пострадала меньше многих европейских стран, однако и ей не удалось избежать потерь: как сообщалось, погибла почти треть населения.


В году 1350 пришла в королевство Шотландия хворь, и чума между людей разразилась (та самая, что терзала прежде и потом многие части света, если не всю землю), и таковой хвори не было с того самого дня, как был сотворен мир, не слышал о подобном ни один человек, и в книгах об оной не написано, и мудрые умы ее не провидели. И столь суровой оказалась эта хворь безжалостная, что почти треть народа забрала, словно отдавая долг природе. Более того, по воле Божьей зло это обернулось невиданной прежде смертью, когда плоть заболевших ею раздувалась и чернела, и срок земной жизни у таких людей пресекался всего через два дня. И сильнее всего обрушилась она на людей простых и незнатных, а власть имущие заболевали редко. И люди таково устрашились, что из боязни заразиться сыновья бросали родителей, будто убегая от жуткой лепры или от коварного аспида, и не навещали тех, даже будь они на смертном одре.


Старый союз, 1385 год
Жан Фруассар

Взаимоотношения между Шотландией и Францией далеко не всегда были столь тесными, как утверждает молва. Французский хронист Фруассар передает чувства обеих сторон во время кампании 1385 года, когда небольшой отряд французов высадился в Шотландии, чтобы помочь союзнику в борьбе с Англией.


Скоро по всей Шотландии распространилась весть, что отряд вооруженных французов вот-вот высадится на побережье. Некоторые говорили: «Какого дьявола им надобно? И кто только их звал? Неужто мы и без них с Англией не справимся? До сих пор какой был нам от них прок? Пусть плывут обратно, ибо народа в Шотландии достаточно, чтобы мы свои домашние распри уладили сами, и их подмога нам не нужна. Мы не разбираем их языка, как и они нашего, и договориться мы с ними не сможем. Стоит им высадиться, как они уничтожат все, что мы создали, и причинят нам больше вреда, если мы позволим им остаться, нежели могут причинить англичане…» Таковы были разговоры скоттов в ожидании прибытия французов: шотландцы тех не уважали и даже ненавидели в глубине сердец, а потому называли всякими непотребными словами, будучи людьми грубыми и простыми.

Однако я должен признать, что, учитывая все эти обстоятельства, не следовало стольким аристократам отправляться в Шотландию; хватило бы и двадцати или тридцати французских рыцарей, к чему был отряд численностью пятьсот, а то и тысячу человек? Причина очевидна. В Шотландии не найти человека благородного: они все как дикари, не желают ни с кем сводить знакомство и слишком завистливы к благополучию других, а также вечно подозревают, что их хотят чего-то лишить — ведь их страна чрезвычайно бедна. Когда англичане двинулись в глубь страны, как делали много раз, пришлось устроить так, чтобы обозы не отставали, иначе им пришлось бы голодать, ибо в той стране невозможно найти что-либо съестное, не прилагая значительных усилий. Там нет ни железа на подковы лошадям, ни кожи для упряжи, седел и узды; все это доставляется из Фландрии по морю, а в самой стране этого нет…

Графы Дуглас и Морэй чаще всего навещали французские отряды. Эти два человека уделяли французам более внимания, нежели все прочие шотландцы. Хуже всего было то, что французам негде было полнить припасы, ведь когда они хотели купить лошадей, с них вместо ожидаемых десяти флоринов запросили сто шестьдесят, и еще следовало найти тех, кто согласится продать животных за такую цену… Куда бы слуги ни отправлялись за провиантом, им позволяли навьючивать на лошадей столько припасов, сколько те в состоянии увезти, но на обратной дороге на них нападали и безжалостно избивали и грабили, а порой и убивали, и в конце концов никто из слуг уже не отваживался покидать лагерь из страха расстаться с жизнью. Всего за месяц французы потеряли около сотни слуг; и когда отправлялись за провиантом трое или четверо, бывало, что не возвращался ни один — столь жестоко их встречали.

Французы и шотландцы отступали (перед натиском англичан. — Ред.) той же дорогой, какой шли прежде. Когда прибыли в Низины, они увидели, что весь край разорен; но местные не огорчились и сказали, что скоро построят новые дома и найдут себе скот для пропитания…

Шотландцы говорили, что французы причинили им больше урона, чем англичане; когда их спрашивали, почему, они отвечали: «Они вытоптали наши поля пшеницы, овса и ячменя, потому что шли не по дорогам, а напрямик, и должны заплатить за ущерб, прежде чем покинут Шотландию; и не отыскать им ни корабля, ни моряка, который выйдет в море, пока они не заплатят…»

Когда адмирал вместе с баронами, рыцарями и оруженосцами вернулся в окрестности Эдинбурга, все страдали от голода, потому что нигде не могли купить провизию… И потому многие рыцари и оруженосцы решили покинуть Шотландию и отплыли во Фландрию или в иные края, без еды, коней и оружия, проклиная шотландцев и свое решение высадиться в этой стране. Они говорили, что никогда прежде так не мучились и предлагали королю Франции заключить перемирие с Англией на два или три года, а потом отправиться в Шотландию и полностью ее разорить, ибо нигде нет таких жестокосердных людей, таких отъявленных лжецов и предателей…


Акты парламента

Приводимые ниже официальные документы дают представление о том, что тревожило власти в те времена.

1427 год. Волчьи щенки

По велению короля, с согласия Королевского совета, установлено, что каждый барон в пределах своих владений в соответствующее время года должен посылать слуг на поиски волчьих щенков и убивать оных. И барону надлежит тому, кто убьет щенка и принесет его голову, давать шиллинг. А когда барон приказывает устроить охоту и искать волков, всякий должен повиноваться приказу под страхом штрафа за каждого, кто откажется присоединиться. И надлежит баронам в своих баронствах охотиться на волков четырежды в год или же так часто, как появляются волки в означенных баронствах. А в иное время, кроме как когда объявлена охота, убивать волков возбраняется.

1427 год. Проказа

Повелеваем, чтобы ни один больной проказой отныне не мог вступать в пределы любого поселения в королевстве, кроме как трижды в неделю, а именно по понедельникам, средам и пятницам, с десяти часов утра до двух часов дня; а буде в эти дни проводятся рынки или ярмарки, тогда воспрещается им заходить и в эти дни, и должны искать они пропитания на следующий день. Также воспрещается больным проказой просить подаяния в церкви или на церковном дворе или в любом другом месте поселения, но только в лечебницах и в портах и в прочих местах за пределами поселений.

1436 год. О питии в тавернах

Король и все три сословия постановили, что ни один человек не должен быть замечен в таверне за питием вина, эля или пива до того, как пробьет девять часов утра и прозвенит колокол в означенном поселении; а если найдутся те, кто нарушит сие постановление, олдерменам и бальи (судебным чиновникам. — Ред.) надлежит заключить таких в королевскую тюрьму, а по признанию вины должны они будут всякий раз платить за свое непотребство шиллинг.

1447 год. Об упражнениях с оружием

(Король Джеймс II опасался, что стрельбой из лука стали пренебрегать ради гольфа и футбола.)

Постановлено и утверждено, что лордам и баронам, духовным и светским, надлежит четырежды в год проводить состязания во владении оружием, а футбол и гольф запрещаются и должны быть искоренены, и что мишени для стрельбы из лука следует установить во дворе каждой церкви, а стрельбы проводить каждое воскресенье. И всякий должен делать не менее шести выстрелов, иначе подлежит он штрафу; и взимать не менее 2 пенсов с того, кто придет на стрельбы в подпитии. И исполняться должно таковое с Рождества по день Святого Михаила… Что же до футбола и гольфа, повелеваем мы запретить сии игры под страхом штрафа.

1471 год. Защита диких птиц

Ради защиты птиц и таковой дичи, каковая пригодна к употреблению в еду, будь то куропатки, ржанки, дикие утки и прочая живность, утверждено, что воспрещается разорять их гнезда и забирать яйца или убивать птиц в дни гнездования, когда не могут они летать; также надлежит всем людям разорять гнезда, бить яйца и убивать птенцов хищных птиц.

Что же касается грачей, ворон и прочих хищных птиц, как-то: цапель, канюков и ястребов, каковые истребляют посевы и поголовье диких птиц, как-то: куропаток, ржанок и иных, и поскольку грачи и вороны вьют гнезда в садах, при церквях и в иных местах, сочтено необходимым, чтобы те, кто владеет сими деревьями, мешали им вить гнезда и разоряли построенные и ни в коем случае не позволяли сим птицам выводить птенцов без помех. А где доказано, что таковые гнезда свиты и птенцы вылетели, а гнезда остались на деревьях, в канун Белтейна надлежит передавать такие деревья королю, если только они не могут быть очищены, а с тех, кто владеет этими деревьями, надлежит брать шиллинг штрафа в казну. И указанные хищные птицы подлежат всемерному истреблению любыми доступными средствами, поскольку истребление их пойдет на великую пользу поголовью диких птиц, пригодных к употреблению в пищу.


Убийство короля Джеймса (Иакова) I, 20 февраля 1437 года
Из воспоминаний фрейлины королевы Джоанны

Джеймс, второй сын Роберта III, в юности попал в плен к англичанам и восемнадцать лет провел в заключении в лондонском Тауэре. После освобождения в 1423 году он вернулся в Шотландию вместе с супругой Джоанной, намереваясь восстановить в стране королевскую власть и утихомирить своенравных и могущественных баронов. Тем самым он нажил себе врагов, однако его убийство связано не столько с недовольством знати, сколько с притязаниями на трон детей его отца от второго брака. Короля застали врасплох, когда он находился в королевском охотничьем поместье Блэкфрайарс под Пертом. Рассказ об убийстве представляет собой перевод писца Джона Ширли с латинского оригинала.


И так мы быстро приближаемся к той ночи, в каковую означенный Джеймс Стюарт, король Шотландии, был жестоко и безвинно погублен, и кончину его должен оплакать всякий благородный и добрый муж. После вечерней трапезы и глубоко в первую четверть ночи граф Атолл и Роберт Стюарт были при короле, играли в шахматы за столом, читали книги, пели и играли на волынках и на арфах и предавались иным честным занятиям, каковые доставляют удовольствие…

Король предложил выпить прощальную чашу и расходиться, и все подчинились и удалились. А Роберт Стюарт, как родич короля и его доверенный, уходил последним, и он знал об уготовленной измене и был с заговорщиками заодно, а потому оставил дверь опочивальни незапертой, да еще так покорежил замки и щеколды, что ни один человек не смог бы их закрыть. А око-л о полуночи он положил доски через канаву, что окружала сад, и по этим доскам заговорщики проникли внутрь. Среди них был и сэр Роберт Грэм и другие с ним, всего три сотни человек; король же в ту пору стоял у ложа в ночном платье, в колпаке и в тапочках, стоял перед камином, и шутил с королевой и дамами, что ее сопровождали, то снимая ночное платье, то снова надевая его поверх рубашки. Но вот услыхал он шум снаружи и лязг стали и увидел вооруженных людей с факелами. Он сразу все понял и догадался, что должен там быть рыцарь-изменник и его заклятый враг сэр Роберт Грэм, а королева и ее дамы бросились к двери и увидели, что та не запирается, а когда попытались ее все же закрыть, то поняли, что замки сломаны. Король велел им отойти от двери и сказал, что с честью примет удар врагов и заговорщиков, и надо попытаться открыть окна, но те были надежно укреплены, а прутья глубоко уходили в камень, и потому проломить окна не удалось. По сей причине король устрашился и, не отыскав иного выхода, шагнул к камину и схватил железные щипцы, которыми поправляли пламя, потом поднял половицу и укрылся под полом в уборной, где не было окон, и лишь у пола имелось небольшое квадратное отверстие, сделанное в стародавние времена, чтобы чистить уборную; этим путем можно было бы убежать, однако король сам три дня назад велел заложить отверстие камнем, потому что во время игры в мяч нередко случалось, что мячи закатывались в эту мерзкую дыру, и потому дыра была заделана.

И не нашлось для короля ни спасения, ни пути бегства, и вынужден был он сражаться. Заговорщики же подступили к дверям с рычагами и топорами, сорвали двери с петель и ворвались внутрь, размахивая мечами, кинжалами и иным грозным оружием. И в суматохе, ими устроенной, одна придворная дама была ранена в спину, и другие дамы тоже пострадали. И тогда женщины и благородные дамы громко закричали и бросились бежать из страха перед этими доблестными [sic!] и безжалостными убийцами. Те же разбрелись по всему дому и нашли королеву, каковая была в столь ужасном состоянии, что не могла ни говорить, ни пошевелиться; она стояла, точно бессловесное существо, вдруг утратившее разум, и один из заговорщиков ударил ее и мог бы убить, когда бы не один из сыновей сэра Роберта Грэма, который молвил так: «Постыдись, ты поднял руку на королеву! Она лишь женщина. Пойдем искать короля». И тогда королева, едва ли сознавая, что она делает, и почти обезумев от страха, кинулась бежать в исподнем платье, кутаясь на бегу в мантию; а прочие дамы сбились в углу и обливались слезами, издавая громкие и бередящие душу звуки.

И заговорщики искали короля по всему дому, в соседних пристройках, в мусоре, под столами и креслами и в прочих местах; долго они искали короля, но никак не могли найти, потому что никто из них не вспомнил об уборной. Король же, долгое время не слыша их голосов, решил, что они ушли ни с чем, и крикнул придворным дамам, чтобы те несли простыни и помогли ему обтереться. Женщины по его зову поспешили к половице, что вела к уборной, и открыли ее с немалыми трудами, а когда они это сделали, одна из дам, по имени Элизабет Дуглас, провалилась вниз, к королю. И тут один из заговорщиков, Роберт Чамберс, сказал другим, что раз короля нигде нет, значит он наверняка спрятался в уборной, и прибавил: «Сэры, хватит нам попусту терять время, ибо вполне может быть, что мы ищем не там. Идемте со мной, и я покажу вам, где скрывается король». Ибо этот Роберт Чамберс был прежде доверенным слугой короля и знал, где расположена уборная, а потому он привел других и поднял половицу и заглянул внутрь с факелом и увидел короля и с ним женщину. Тогда он сказал остальным: «Сэры, дичь попалась в ловушку». И тогда один из этих изменников и убийц, по имени сэр Джон Холл, спустился вниз с кинжалом в руке, а король, справедливо опасаясь за свою жизнь, схватил его крепко за плечи и повалил на пол, ибо был король весьма силен. Брат Холла увидел, что король одолел сэра Джона, и тоже спустился вниз, чтобы закончить дело; король же, едва он спустился, схватил его за шею и поверг к своим ногам, поверх тела его брата, так что он справился с обоими, и потом еще целый месяц по следам на их телах люди могли догадаться, сколь силен был король. Он же боролся, стараясь отнять кинжалы, из-за чего порезал себе все руки. Будь король хоть чем-то вооружен, он наверняка сумел бы победить в конце концов этих подлых изменников, ведь к тому времени королевские слуги и многие горожане прознали о случившемся и уже спешили на подмогу. Однако чуда не случилось. Судьба обернулась против него, и жизнь он сохранить не сумел.

Злобный и подлый предатель сэр Роберт Грэм, увидев, сколь отчаянно сражается король с двумя заговорщиками, каковых он поверг себе под ноги, заметив, что он ослабел и устал, а еще безоружен, тоже спустился вниз и набросился на короля со смертоносным клинком в руке. И тогда король взмолился о пощаде. «Мерзкий тиран! — ответил ему Грэм. — Ты не пощадил никого из моего рода, как не щадил и других, кто того заслуживал, так что и тебе пощады не видать». И король ответил: «Умоляю, ради спасения моей души, позволь мне исповедаться». На что указанный Грэм молвил: «Вот тебе исповедник — мой меч!» С этими словами он нанес удар, и добрый король и правитель пал. А Грэм, видя, что его король и господин наконец-то мертв, поднялся наружу и не стал осквернять тело. Прочие же заговорщики сказали сэру Роберту: «Мы повинуемся тебе, но если ты сейчас просто уйдешь, то мы убьем тебя своими руками». Тогда сэр Роберт и двое Холлов снова спустились в уборную и накинулись на славного государя и жестоко осквернили его тело. Увы! Сколь горькая кончина постигла доброго и милостивого короля! Как передавали те, кто видел тело, только на груди было шестнадцать ран, а на других частях тела и не сосчитать.


Битва при Флоддене, 9 сентября 1513 года
Томас Рутолл

Джеймс IV верил, что его шурин Генрих VIII не нападет на союзницу шотландцев, Францию; когда же Генрих заявил, что будет воевать с Францией и что Шотландия принадлежит ему, Джеймс выступил с войском к английской границе. Армии встретились у деревеньки Флодден. Несмотря на лучшее вооружение и усталость англичан, шотландцы потерпели поражение. Джеймс погиб, как и многие из его соотечественников; вину за разгром отчасти возлагали на длинные шотландские копья, которые были бесполезны против топоров, а сойтись с англичанами в рукопашнуюшотландцам не позволили английские лучники. Томас Рутолл, епископ Дарэма, присутствовал при битве и позднее направил кардиналу Вулси отчет об увиденном.


В девятый день сего месяца после ужасной битвы король шотландцев с большинством лордов и знатных людей был повержен и пал. В этом сражении милорд канцлер, как и подобает отважному, благородному и доблестному воителю, наделенному мудростью, храбростью и опытом, при помощи и поддержке своего сына лорда Говарда, адмирала Англии, выказал себя столь героическим бойцом, что прославил себя не только в этом королевстве, но и за его пределами, и заслуживает всяческой хвалы, славы и благодарности. Это особенно нужно отметить, если вспомнить, сколько было врагов и что у них было целых 17 больших пушек, не говоря уже о малых. И нельзя забывать о силе и ярости шотландцев, которые подкреплялись надежными доспехами, отменным оружием и прочим военным снаряжением, а также о том, что у них в изобилии было еды и вина всякого, хлеба, пива и эля, палаток и шатров, не то что у нас; поверить в это можно, лишь увидев воочию, и наши люди видели и горько завидовали.

Но сравните храбрость и быстроту шотландцев с утомлением и слабостью наших людей, которые дурно питались и не пили ничего, кроме воды целых три дня, да и то не в избытке, а сами с превеликими трудами прошли в тот день, когда состоялась битва, восемь миль по холмам и долинам, неторными и опасными дорогами, спускались по крутым склонам и поднимались на следующие, и все же дали бой королю шотландскому, каковой стоял лагерем, держа оружие наготове и поджидая наше войско.

И поскольку шотландцы укрепились на холме, ветер дул нам в лица, и солнце светило в глаза, и, если учесть все эти опасности, трудности и препятствия, следует счесть, что победа эта дарована нам Господом и преславным святым Кутбертом, а не силой оружия, пусть в самой сече этой силы было в достатке, как и мужества и доблести.

В этот день пал и король шотландский, и все его лорды, кроме пяти, и большая часть шотландской знати, а всего полегло 10 тысяч шотландцев, хотя некоторые и утверждают, что во всей их стране не сыщется более 15 тысяч человек.

Означенные шотландцы все были в крепких доспехах, кольчугах, со щитами и прочим снаряжением, и стрелы не могли причинить им вред, а когда дошло до столкновения лицом к лицу, они, такие крупные и сильные, не желали падать замертво, даже когда поражали их сразу 4 или 5 дротов или стрел; и все же наши дроты изрядно поумерили их пыл, а топоры лишили шотландцев их длинных копий, на каковые они возлагали особые надежды, а в ближнем бою, пусть шотландцы дрались доблестно и отчаянно, они не могли мечами отбивать летевшие со всех сторон дроты и стрелы.

В тот день отличились на поле брани многие славные вожди, а лорд Говард напал первым и отважно повел наши передовые части, над которыми веяли стяг святого Кутберта и епископский; пускай шотландцы насмехались над сим стягом и не испытывали перед ним страха, милостью Божьей и радениями святого Кутберта и доблестью вождей и прочих воинов под стягами мы нанесли врагу немалый урон, сами же почти не пострадали, хотя многие были ранены. И потому с великой честью стяг святого Кутберта возвратился в церковь, а с ним принесли и штандарт короля шотландцев, для которого рядом выстроили часовню. И означенный король покоится недалеко от своего штандарта.

И вот что еще: все пушки шотландские захвачены и находятся ныне в Бервике, там же и пленные, каковых немного, ибо наши люди, желая покончить с делом раз и навсегда, не слишком стремились брать пленных, но убивали всех, кто оказывался рядом, будь то король, лорд, епископ, рыцарь, дворянин или простой воин, а также снимали с них доспехи и забирали оружие, так что тела остались лежать нагими на поле, среди них и тела многих вельмож шотландских, крепких и сытых, и с ними тело самого короля, многократно израненное и нагое, каковое милорд канцлер забрал в Бервик.

И когда наши вожди и воины прославляли себя в битве, случилось нечто невероятное: покуда они бились с врагом, кто-то украл все их пожитки, коней и припасы. Кто это сделал, шотландцы или жители границы, я не могу сказать с уверенностью, по слухам же, это были местные. Молю Бога, чтобы Он покарал виновных, и прибавлю, что по возвращении наши люди были обескуражены сим уроном более, чем храбростью шотландцев; полагаю, если вновь придется выступать сюда, это воспоминание может изрядно подорвать дух.


Похвала овсяным лепешкам, 1521 год
Джон Мейджор

Шотландская кухня произвела такое впечатление на хрониста Джона Мейджора, что он посвятил ей гимн в прозе.


Пшеница зреет не во всякой части острова, по каковой причине простой люд потребляет ячменный и овсяный хлеб. А поскольку многие бритты почему-то стыдятся того, чего ни в коей мере стыдиться не следует, позволю себе кое-что пояснить. Прежде всего так — пусть земля Британии бесплодна, никому из бриттов не пристало сим тяготиться… Подобный хлеб было в обыкновении употреблять у Христа и его апостолов… И Плиний тоже говорит, в тринадцатой книге своего труда, о пропитании из овса, а в Нормандии, близ Аргентолия, есть деревенька Пэн д’Авен, то бишь Овсяный Хлеб. Но мне могут возразить, что это наименование уничижительно, ибо подобная пища не слишком распространена среди галлов. Я же отвечу, что, со своей стороны, охотнее полакомлюсь бриттским хлебом, нежели тем, что приготовлен из ячменя или из пшеницы. Не припомню, чтобы мне доводилось видеть по ту сторону пролива столь тучных овсяных полей, как в Британии, а люди здешние приготовляют хлеб самым хитроумным способом, каковой можно вообразить. И ниже я о нем расскажу.

Овес выращивают на небогатой почве, а зерно жарят таковым образом. Возводят дом наподобие голубятни, а посреди оного, наискосок от стен, кладут шесть слег по двенадцать футов каждая. Эти слеги покрывают соломой, а на соломе рассыпают зерно. Затем разжигают огонь, тщательно следя за тем, чтобы он не перекинулся на солому или на стены. Так зерно подсушивается, после чего его везут на мельницу, где посредством мельничных жерновов снимают шелуху. Остается мука, сухая и доброкачественная, куда чище той, какую используют кондитеры по всему свету. Из этого подсушенного зерна, каковое по внешнему сходству именуют чечевичной мукой, после помола и выпекают овсяный хлеб.

Простой люд употребляет дрожжи или обходится без оных, и посадки овса раскинулись по всему острову. Лишь попробуйте этот хлеб, и вы наверняка восхититесь его вкусом. Это пища едва ли не всех жителей Уэльса, северной Англии… и шотландских крестьян; и сила шотландских и английских военных отрядов — в людях, что выросли на такой почве и такой еде. И разве не доказательство сие, что овсяным хлебом не след пренебрегать?


Сожжение Джорджа Уишарта, 1 марта 1546 года
Джон Нокс

Джордж Уишарт, школьный учитель из Ангуса, был обвинен в ереси за то, что рассказывал о греческом Новом Завете, а потому бежал из страны и несколько лет провел в Швейцарии, где и принял веру местных протестантов. По возвращении в Шотландию он принялся проповедовать лютеранское учение об оправдании верой, что привело к его аресту по распоряжению кардинала Битона. Уишарта осудили и приговорили к сжиганию на костре. По рассказам современников, он был человеком незлобивым и весьма располагал к себе; его проповеди вдохновили Джона Нокса. Свое повествование о казни Уишарта Нокс сопроводил подробным описанием убийства кардинала Битона. Эти акты насилия ознаменовали начало шотландской Реформации.


Взойдя на костер, он опустился на колени, потом снова встал и трижды молвил сии слова: «О Спаситель мира, снизойди ко мне; Отец Небесный, Тебе предаю я свой дух». Завершив сию молитву, повернулся он к народу и произнес такие слова: «Молю вас, братья мои и сестры во Христе, да не усомнитесь вы в Слове Господа, глядя на муки и страдания, мне уготованные. Заклинаю вас, обратитесь к Слову Господа сердцами своими, ищите спасения и терпите муки, как терпел их наш Господь, и обретете вы тогда в Слове сем утешение и спасение. Еще молю я вас, братья мои и сестры, передайте тем, кто прежде слушал меня, чтобы не бросали они трудов праведных и не отказывались от Слова Божьего, каковому я их учил по милости Небес, ибо никакие преследования, ни злоба людская над Ним не властны. И скажите им также, что учение мое — не досужие байки, но заповеди, коим следовать надлежит; и если признано будет, что я чему-то научил, это для меня станет лучшей благодарностью. Но помните вы, и пусть помнят они, что учил я лишь Слову, от Господа идущему и милостью Его мне открытому. Принимаю я смерть не скорбя, но с радостью великой и с разумом ясным. Для того и привели меня сюда, дабы принял я гибель на костре во славу Христову. Взгляните на лицо мое — не увидите вы, чтобы я побледнел. Сего костра погребального я не страшусь и вас молю не страшиться его, не отказываться из страха от нашей веры; пусть враги способны истребить тела, но истребить дух им не под силу…»

И тогда палач его и мучитель опустился вдруг на колени и сказал: «Сэр, молю, прости меня, ибо не я повинен в твоей смерти». И ему ответил он: «Подойди». А когда палач подошел, поцеловал он того в щеку и молвил: «Вот знак того, что ты прощен. Сердце мое злобы к тебе не питает». После чего возвели его на виселицу и вздернули, а потом сожгли дотла. И люди, что видели воочию смертоубийство праведника сего, не могли сдержать стонов и слез, как если бы узрели они казнь агнца Божия…


Убийство кардинала Дэвида Битона, 29 мая 1546 года
Джон Нокс

Рано утром в субботу, 29 мая, собрались несколько десятков человек на церковном дворе, неподалеку от замка. Вот распахнулись ворота и опустился подъемный мост, чтобы пропустить внутрь повозки с камнем и известью для строительства (ведь сей Вавилон уже почти достроили); первым вошел младший Уильям Киркалди из Грейнджа, а с ним шестеро его людей. И спросили они привратника: «Проснулся ли его милость?», на что тот ответил: «Нет».

И пока Уильям беседовал с привратником, подошел Норман Лесли со своими людьми, а так как их было немного, они без труда проникли внутрь. Едва дошли они до середины двора, как появился Джон Лесли, и с ним четверо. Напуганный привратник хотел было поднять мост, однако Джон, уже ступивший на край, запрыгнул внутрь. И привратника, каковой приготовился защищаться, ударили по голове и забрали у него ключи, а самого скинули в ров; вот так были захвачены ворота и двор.

Раздались крики; работные люди, коих было более сотни, поспешно сбежали со стен, и их без помех и задержек выпустили наружу. Уильям Киркалди встал у задней двери, опасаясь, что хитрый лис попробует ускользнуть. Остальные же двинулись в покои для благородных и, не причиняя никому вреда, прогнали из замка более пятидесяти человек. Их же самих было всего шестнадцать. Кардинал, пробудившийся от шума, высунулся из окна и спросил сурово, отчего такой крик. Ему ответили, что Норман Лесли захватил замок. Услышав это, кардинал кинулся к задней двери, но увидел часового и вернулся обратно, взял свой двуручный меч и заложил вход сундуками и прочими препятствиями.

Тогда Джон Лесли подошел к двери и велел открывать. Кардинал спросил: «Кто это?», и Джон ответил: «Меня зовут Лесли». Кардинал продолжал выспрашивать: «Это Норман?», и ему сказали: «Нет, это Джон». И кардинал велел привести Нормана — дескать, тот ему друг. Но Джон ответил: «Говори с тем, кто стоит тут, никто другой не придет».

Сопровождали Джона Джеймс Мелвилл, человек, хорошо знакомый с мастером Джорджем Уишартом, и Питер Кармайкл, крепкий телом. Покуда они ломились в дверь, кардинал успел припрятать в угольях камина шкатулку с золотом. Когда он спросил: «Вы пришли забрать мою жизнь?», и Джон ответил: «Быть может, мы тебя и пощадим». Кардинал сказал: «Нет, поклянись перед Господом, что не убьешь, и тогда я открою». Джон же молвил: «Что не сказано, тому веры нет» и велел подать огня (дверь была весьма крепкой); принесли тлеющие угли и подложили под дверь. Увидев это, кардинал (или его служанка, не скажу точно) отпер дверь; он сидел в кресле и повторял: «Я священник, я священник, вы меня не убьете».

Джон Лесли (как и полагалось по принесенному ранее обету) ударил первым, единожды или дважды, а за ним Питер. Но Джеймс Мелвилл, человек скромный и добросердечный, узрев это, отвлек их в сторону и сказал: «Дело сие, по воле Господа, пускай оно тайное, надлежит совершить беспрекословно», после чего обнажил меч и молвил кардиналу: «Покайся в грехах своих паскудных, а прежде всего в пролитии крови праведника Божьего мастера Джорджа Уишарта, каковой, хотя пожрало его пламя на глазах у всех, требует мести. И мы посланы Богом отомстить тебе. Да будет Господь свидетель, что не ненависть к твоей милости, ни жажда твоих богатств, ни страх перед теми кознями, каковые способен ты учинить, не понуждают меня нанести удар, но то лишь, что был ты и остаешься упорствующим врагом Иисуса Христа и Его заповедей». И потом ударил он мечом дважды или трижды; и кардинал замертво пал на пол, успев только произнести напоследок: «Я священник… Горе мне! Все пропало!»


Джон Нокс извиняется перед королевой Елизаветой, 1559 год
Джон Нокс

В своем памфлете «Первый трубный зов против чудовищного правления женского» Джон Нокс утверждал, что женщины не пригодны к управлению государствами. Когда же английская королева Елизавета публично выразила свое неудовольствие этим сочинением, Нокс поспешил оправдаться перед монархиней.

Елизавете, королеве Англии

Эдинбург, 1559 год

Дошло до меня известие о недовольстве Вашего величества, каковое, будучи несправедливым, жестоко и почти непереносимо меня уязвило, ведь совесть моя чиста, и потому не впадаю я в отчаяние, сколь бы велико ни было искушение; Господь свидетель, что никогда не злоумышлял я против Вашего величества и не имел в виду оскорбить ни Вас, ни королевство Ваше; и пусть меня судят люди, Он, Который на небесах и ведает все наши тайные помыслы, дарует мне прощение.

Не стану отрицать, что написал книгу против узурпации власти и неправедного правления женщин; не стану и отказываться от того, что в этой книге сказано. Однако почему Ваше величество и всякий, кому дороги английские свободы, сочли, что автор сей книги намеревался их оскорбить? Ведь, прежде всего, книга моя ни в коей мере не служит нападкам на Ваше величество, да и ни единое слово в ней не призвано опровергнуть вольности и свободы нашего королевства.

Как могу я быть врагом Вашего величества, попечением которого был я взращен и обучен и коему обязан не менее любого из тех, кто меня обвиняет? И коли уж говорить о Вашем правлении, как могу я не восхищаться им? желать иного? или не благодарить за него Господ а? Оное Ему, в Его вечной доброте, приятно, недаром избавил Он Вас от страданий, даровал Вам величие и искоренил в сей стране идолопоклонство.

Господь свидетель, что я преклоняюсь перед Вашим величеством и безмерно Вас почитаю; молюсь я, чтобы Ваше правление было долгим, мирным и благополучным; и чтобы все мои братья во Христе могли наслаждаться сим миром, какой Вы им ниспослали…


Рассказ Джеймса Мелвилла о том, как он обучался наукам, раскрывает нам, какого поведения и послушания ожидали в те годы от учеников. Племянник знаменитого религиозного реформатора Эндрю Мелвилла, Джеймс Мелвилл впоследствии стал известным ученым, сторонником религиозных реформ, а прославился более всего своей яркой автобиографией.

Мой отец отослал нас с моим единственным и старшим братом Дэвидом (он старше меня почти на полтора года) на обучение к дальнему родственнику, человеку сведущему и доброму, которого с я признательностью называю, — мистеру Уильяму Грэю, священнику в Лоуги-Монтроз. У него была сестра, богобоязненная и честная женщина, которая часто напоминала мне нашу мать и стала для меня поистине второй матерью. В школе с нами обучались многие дети знатных и простых людей из окрестностей, и учили нас грамоте, прилежности и физическим упражнениям.

Так научились мы читать катехизис, псалтырь и Писание, выучили катехизис и псалтырь наизусть, и в школе я впервые осознал (будь благословен, Господи!), что в сердце моем пробуждается Дух, еще когда мне было восемь или девять лет; я молился вечерами, перед сном, а утром уходил в поля, чтобы в одиночестве повторить молитвы, сладко замирая от непонятных ощущений, чтобы ужасаться божбе и потом сообщать наставнику о тех, кто позволял себе божиться. Мне в память запала та добрая женщина, которая страдала от хвори и потому предавалась чтению и молитвам в постели; я словно лежал в ее комнате и слышал, как она молится.

Мы изучали основы латыни и слова латинского и французского языков, а также правила произношения французских слов. Также мы штудировали «Этимологию» Лилли и отчасти «Синтаксис» Линекера; сюда же следует добавить «Номенклатуру» Хантера, «Малое собрание» Эразма, равно как и отдельные эклоги Вергилия и «Послания» Горация, а еще письма Цицерона Теренцию…

Нас часто выпускали на свежий воздух, и мы учились владеть луком и стрелять из оного, держать клюшку для гольфа, фехтовать палками, а еще бегать, прыгать, плавать, бороться, состязаться друг с другом, причем каждому подбирали пару, как на уроках, так и во время занятий на воздухе.

Счастливая, блаженная пора! Лишь наше небрежение и неблагодарность вынудили Господа сократить срок обучения, отчасти из-за того, что учеников было слишком много, и наставник стал уставать, отчасти же из-за недуга, каковой Бог, карая за наши грехи и презрение к Его Писанию, наслал на Монтроз, от которого до Лоуги всего две мили; потому учеников распустили, и мы с братом, подробно остальным, вернулись домой.

Я провел в той школе почти пять лет и за это время, припоминаю, услыхал о свадьбе Генриха и Марии, короля и королевы шотландцев; об убийстве сеньора Давида (Риччо. — Ред.); о смерти короля в Филдской церкви; о пленении королевы в Карберри и о событиях на Лэнгсайдском поле… Еще я ясно помню, как мы вышли на пустошь, чтобы полюбоваться костром, разожженным на вершине горы в честь дня рождения короля…


Мария Шотландская прибывает в страну, 19 августа 1561 года
Джон Нокс

Возвращение королевы Марии в Шотландию ознаменовало наступление одного из наиболее ярких периодов в политической истории страны. Прибытие Марии описал Джон Нокс, причем текст написан уже после убийства Риччо, и в нем немало язвительных замечаний и воспоминаний.


Девятнадцатого августа 1561 года, между семью и восемью часами утра, Мария, королева шотландцев, прибыла из Франции, вдовая, на двух кораблях… Само небо в миг ее прибытия ясно дало понять, что сулит стране возвращение королевы, а именно — горе, боль, тьму и нечестие. На памяти тех, кто живет ныне, небеса впервые были столь темны и оставались таковыми еще два дня; лил проливной дождь, сам воздух пахнул премерзко, а туман пал такой густой и плотный, что нельзя было разглядеть ничего на расстоянии шага от себя. Солнца не видели целых пять дней. Господь послал нам предостережение, но увы — многие из нас ему не вняли.


Убийство секретаря и, возможно, любовника королевы Марии итальянца Давида Риччо, совершенное супругом королевы лордом Дарили и его друзьями, стало вехой в истории и без того бурного правления Марии Стюарт. Описание жестокого убийства Риччо — а королева в ту пору готовилась разрешиться от бремени — составил один из доверенных советников Марии, дипломат и воин сэр Джеймс Мелвилл, ставший пажом королевы в четырнадцать лет, а позднее назначенный личным советником и постельничим. Наиболее интересны набросанный им портрет Риччо и очевидное всем покровительство Марии итальянцу, вопреки советам сэра Джеймса.


Прибыл к нам, в свите посла Савойи, некий Давид Риччо из Пьемонта, юноша, веселый нравом и хороший музыкант; в распоряжении ее величества уже имелись три певца, и она пожелала четвертого; тогда ее величеству рассказали об этом человеке, который мог бы стать четвертым, и привели его, чтобы он спел с остальными; позднее, когда посол отбыл, он остался в нашей стране и состоял при королеве как певец.

А еще позднее, когда секретарь ее величества уехал во Францию, этот Давид получил сию должность, занял высокое положение и привлек внимание ее величества, причем знаки внимания оказывались ему нередко на глазах сановников и когда проходили государственные советы; и потому многие ему завидовали и ненавидели его, и одни сановники глядели с неодобрением, а другие старались не замечать его, когда входили к королеве и видели, как он беседует с ее величеством.

Потому не без некоторого страха пожаловался он мне на все это и попросил моего совета. Я сказал ему, что чужакам нередко завидуют, когда они принимаются вмешиваться в дела другой страны. Еще я сказал, что люди верят, будто он заправляет ныне едва ли не всеми делами, и посоветовал на глазах вельмож оказывать им подобающее уважение и попросить о том же ее величество. Он так и поступил, а позднее сообщил мне, что королева не пожелала что-либо менять. Наблюдая воочию, как крепнет ненависть среди знати к этому Давиду и что ее величество своим упорством его губит, я воспользовался случаем и дал ей тот же совет, какой давал сеньору Давиду, как сказано выше. Ее величество возразила мне, что ни в какие дела он не вмешивается, лишь ведет ее французскую переписку, как и прежний секретарь; и всякий, кто обвиняет его в чем-либо, должен это осознать, а она никому не позволит указывать ей, как вести повседневные дела. Она поблагодарила меня за мою заботу и пообещала впредь быть осторожнее.

Король, то есть Дарнли, пожалуй, слишком легко согласился на убийство сеньора Давида, каковое подготовили лорды Мортон, Рутвен, Линдсей и прочие, возжелавшие подчинить себе двор и парламент. Король в ту пору был еще очень молод и не слишком опытен в управлении страной. Также считали, что план был известен графу Ленноксу, который имел покои во дворце; а еще графам Атоллу, Босуэллу и Хантли, последние два покинули дворец через окно и бежали к садику, обнесенному неглубоким рвом. Злодейство совершилось в субботу в марте 1565 года (по старому календарю) около шести вечера.

Когда королева села за трапезу в своих покоях, десяток вооруженных мужчин ворвался во двор, прежде чем закрылись ворота и у привратника забрали ключи. И некоторые из них пошли вверх по лестнице, ведомые лордом Рутвеном и Джорджем Дугласом, избранным епископом. Остальные задержались во дворе, размахивали обнаженными клинками и кричали: «Дуглас! Дуглас!». Между тем смеркалось.

Король еще раньше ушел к королеве и стоял у ее кресла, когда лорд Рутвен вошел в покой, не снимая шлема, а Джордж Дуглас следовал за ним вместе с прочими; они действовали решительно, повалили стол, и свечи, блюда и еда попадали на пол. Сеньор Давид прижался к королеве и принялся молить о пощаде; но Джордж Дуглас выхватил у короля кинжал и ударил Давида, и кинжал остался торчать в ране. Сеньор Давид громко закричал, его оттащили от королевы, которая не могла его спасти, ибо убийцы не слушали ни мольбы, ни повелений. Его выволокли из покоев и закололи снаружи, а ее величество все это время держали взаперти.


Мария Шотландская просит о помощи королеву Елизавету, 1 мая 1568 года
Мария Шотландская

После убийства супруга Марии лорда Дарили в 1567 году и скоропостижного выхода замуж за главного подозреваемого в убийстве, графа Босуэлла, всего три месяца спустя, положение королевы изрядно пошатнулось. Она утратила доверие подданных, а после неудавшейся попытки двинуть армию против недовольных аристократов ей оставалось лишь признать поражение. Марию схватили и содержали в плену в Лохлевене, где она вынужденно отреклась от престола в пользу своего сына Джеймса. В канун бегства из заключения Мария написала письмо «драгоценной сестрице» Елизавете.


1 мая 1568 года

Мадам сестрица, медленное течение времени в моем прискорбном заточении и урон, понесенный мною от тех, кого я осыпала милостями, менее печалят меня, нежели невозможность поведать Тебе о моем злосчастии и обо всех тех ранах, которые наносятся мне со всех сторон; почему, изыскав удобный случай и человека, согласившегося доставить весточку от меня, вверяю я свои мысли сему подателю и молю Тебя верить ему, как если бы я говорила сама.

Помнишь ли Ты, что некогда уверяла меня, будто, если увидишь кольцо, Тобою мне подаренное, то поможешь мне в затруднениях? Тебе ведомо, что мой брат Морэй завладел всем моим достоянием. Те, кто чем-либо владеет, отказываются меня поддержать; Роберт же Мелвин открыто сказал, что не смеет вмешиваться, хотя я считала его драгоценнейшим бриллиантом среди своих сокровищ. По каковой причине я молю Тебя, чтобы Ты, увидав сие кольцо, снизошла к своей доброй сестрице и кузине, и заверяю, что не будет у Тебя родственницы более любящей и близкой в сем мире. Подумай также о том, какой пример подают другим мои дворяне, и о моей судьбе, не как правительницы, но как ничтожнейшей из подданных.

Молю Тебя никому не раскрывать, что я Тебе написала, иначе со мной станут обращаться хуже прежнего; они похваляются, что немедля узнают от своих друзей, если я попытаюсь к Тебе обратиться. Поверь подателю сего письма, как мне самой. Дай Тебе Боже уберечься от бед, и да дарует Он мне терпение и милость, чтобы мои мольбы дошли до Тебя и чтобы я однажды смогла поведать больше, чем написала, осмелившись потревожить Твой покой.

Из моей тюрьмы в день 1 мая Твоя преданная сестрица и кузина

Мария


Закон против роскоши, 1581 год

У шотландского парламента имелись экономические причины настаивать, чтобы население носило одежды, изготовленные из шотландских материй; однако главной целью этого закона было утверждение статуса: никому, кроме венценосных особ и знати, не позволено носить одеяния из дорогого сукна.

Его королевское величество и парламент сей страны считают великим злоупотреблением со стороны подданных из числа простого люда, что они в подражание его величеству и благородным людям носят дорогие одежды из шелка всех сортов, шерсти, батиста с кружевами и отделкой золотом и серебром, а также шелковые и шерстяные плащи из отрезов, привезенных из других стран, вследствие чего цены на сии ткани выросли настолько, что более невозможно покупать их без того, чтобы не причинить себе тяжких неудобств; учитывая же, что Господь даровал сей стране достаток материалов для производства указанной одежды, буде население станет прилежно трудиться над сим в своих домах, очевидна причина, по коей столько появилось нищих среди бедняков, каковых надлежит занять полезным трудом во благо страны.

Радея о благополучии страны и народа, постановлено, чтобы никто из подданных его величества ниже достоинством, нежели герцоги, графы, лорды парламента, рыцари или джентльмены с поместьями, не имеющий двух тысяч мерков свободного годового дохода или пятидесяти чалдеров земли, ни же их жены, сыновья или дочери вправе после первого мая следующего года примерять или носить на себе, будь то даже изнанка или отделка, сукна с золотом или серебром, бархата, атласа, дамаста, тафты, равно как и кружев, каймы или шитья золотого, серебряного или шелкового, как и шерсти, батиста или шерстяного сукна, сотканного и привезенного из иных стран под страхом штрафа в пятьдесят фунтов для всякого джентльмена и ста фунтов для всякого йомена за каждый день, в который сам он, его жена, сын или дочь совершает сие преступление. А также постановлено, что бедных надлежит привлекать к труду в сей стране на производстве шерсти, и потому запрещается вывозить из королевства шерсть под страхом конфискации указанной шерсти и всего прочего движимого имущества отправителей, перевозчиков и владельцев указанного имущества в пользу суверена сей земли.


Обычаи горцев, 1582 год
Джордж Бьюкенен

Ученый, видный протестант и бывший наставник королевы Марии (которую позже обвинил в соучастии в убийстве ее супруга, лорда Дарнли), Джордж Бьюкенен оставил потомкам далеко не безгрешную, но весьма живописную «Историю Шотландии», которая включает следующее описание горцев-хайлендеров.


В своем питании, манере одеваться и вообще во всем домашнем хозяйстве привержены они вековой бережливости. Охота и рыбалка обеспечивают их пропитанием. Они варят дичь в воде, каковую наливают в брюхо животного, ими убитого, а на охоте порой едят сырое мясо, попросту выдавливая из него кровь. Пьют они бульон от сваренного мяса. На пирах они нередко подают сыворотку, выдержанную несколько лет, и пьют ее жадно; сей напиток называют они «бланд», но гораздо чаще утоляют жажду простой водой. Они выпекают подобие хлеба, не слишком неприятного на вкус, из овса и ячменя, потому что иного зерна в сих краях не произрастает, и, благодаря немалому опыту, наловчились искусно печь пироги. Едят они поутру обыкновенно мало, затем идут на охоту или вовлекаются в иное занятие, частенько оставаясь без пропитания до самого вечера.

Их радуют пестрые одеяния, особенно в полоску, а излюбленные их цвета — багрянец и синь. Их предки носили пледы разнообразных цветов, и многие до сих пор сохранили сей обычай, однако большинство ныне предпочитает темные оттенки, словно в подражание побегам вереска, чтобы, когда приходится целый день лежать в зарослях, выслеживая зверя, одежда тебя не выдала; так, скорее обернутые одеждой, нежели ее носящие, встречают они студенейшие бури и порою даже ложатся спать прямо в снегу.

В своих домах они также ложатся наземь, а полы устилают папоротником или вереском, корнями вниз и листьями вверх. Таким образом устраивают они себе ложа, каковые могут поспорить мягкостью с тончайшей периной, а своим оздоровительным свойством намного последнюю превосходят; вереск ведь, обладающий природной способностью впитывать влагу, вытягивает из тела лишнюю жидкость и восстанавливает здоровье того, кто спит на нем, так что люди, утомленные ввечеру, утром полны жизненных сил.

Все они не только яростно презирают подушки и одеяла, но и в целом привычны к грубости и скудости, вследствие чего, когда доводится им побывать в иных сторонах, отказываются они от подушек и одеял, заворачиваются в собственные пледы и так ложатся спать, убежденные, что сии поистине варварские удобства вполне скрасят им тяготы жизни.


Плач Марии Шотландской на казни, 8 февраля 1587 года
Мария Шотландская

После бегства Марии из Лохлевена ее войско было разгромлено при Лэнгсайде отрядами регента Морэя, и свергнутая королева бежала в Англию, уповая на защиту «сестрицы». Вместо этого она оказалась в заточении и провела девятнадцать лет в различных «золотых» тюремных клетках, от Карлайла до Фотерингея. Поскольку то обстоятельство, что она по-прежнему жива, создавало угрозу католической реставрации, Елизавета всячески старалась изолировать Марию, но только когда последняя — вольно или невольно — оказалась вовлеченной в заговор с целью убийства Елизаветы, был отдан приказ о казни шотландской королевы. Приводимое ниже письмо Марии к королю Франции Генриху III было написано в ночь перед казнью.


Мсье кузен, бросившись по воле Божьей — за грехи мои, полагаю — в объятия моей венценосной сестры и королевы и проведя в злоключениях почти двадцать лет, ныне я наконец-то осуждена ею и ее парламентом на смерть; я потребовала назад свои бумаги, каковые они забрали, чтобы изложить свою последнюю волю, и тщательно их изучила, но не нашла ни способ освободиться, ни распоряжения о том, чтобы тело мое переправили, как я того желаю, в Ваши земли, где относились ко мне как подобает, как к королеве, Вашей сестре и Вашему давнему союзнику.

Сегодня после ужина мне огласили приговор, а поутру, в восемь часов, казнят как преступницу. У меня нет привольного досуга, чтобы подробно изложить Вам все случившееся, но буде Вы пожелаете выслушать моего врача и слуг, столь часто мною понапрасну отвергнутых, Вы услышите правду: как я, хвала небесам, презираю смерть и объявляю себя невиновной во всем, что мне приписывают, пускай я на самом деле и нахожусь в их власти. Католическая вера и притязания на корону, каковую вручил мне сам Господь, — вот два главных пункта моего обвинения; и все же они не позволят мне поведать народу, что гибну я за веру, ибо опасаются за крепость собственной; потому-то и забрали у меня моего духовника, хотя он и остался в доме. Я не могу добиться, чтобы его пустили исповедать меня и причастить; мне настойчиво советовали принять последнее утешение от их священника, какового привезли сюда намеренно. Податель сего письма и его товарищи, почти все — Ваши подданные, засвидетельствуют перед вами, как я держалась в последние часы своей жизни.

Осталось мне лишь попросить у Вас, наихристианнейшего короля и моего кузена и давнего союзника, каковой всегда мне покровительствовал, чтобы Вы доказали свою доброту и выказали христианское милосердие, утишив муки моей совести и облегчив мою душу и совершив то, чего я уже не смогу сделать, а именно — вознаградить моих несчастных слуг, выплатить им все, что причитается, и помолиться за королеву, которая некогда тоже носила титул наихристианнейшей, и которая умрет католичкой, лишенная всякого достояния. Что же до моего сына, я рекомендую его Вам, как он того заслуживает, сама же не могу нести за него ответ. Я отважилась послать Вам два редких камня, полезных для здоровья, желая Вам счастливой и долгой жизни. Примите их как дар от своей любящей сестры, которая умирает, успев восхвалить Вашу доброту. Снова я прошу Вас позаботиться о моих слугах. Прикажите, если будет к тому желание, чтобы отслужили по мне обедню, и в память Иисуса Христа, Которого я утром, после гибели, буду молить за Вас, позаботьтесь о надлежащих выплатах по моему завещанию.

Среда, два часа пополуночи

Ваша любящая и добрая сестра

Мария


Казнь Марии Шотландской, 8 февраля 1587 года
Роберт Уингфилд

Отчет очевидца о казни Марии в Фотерингее, написанный для лорда Берли, государственного казначея, составлен, вероятно, придворным — и наемным убийцей — Робертом Уингфилдом.


Прежде всего означенная шотландская королева, ведомая двумя чиновниками сэра Амиаса Паулета, тогда как сам шериф шагал впереди, вышла добровольно из своих покоев в зал, где ожидали ее граф Шрусбери и граф Кент, члены трибунала, а также различные рыцари и джентльмены, и там же слуга шотландской королевы, некий Мелвин, опустился перед ней на колени и произнес со слезами, обращаясь к своей госпоже: «Мадам, вести горше мне не доводилось передавать! Как я скажу, что моя королева и добрейшая хозяйка мертва?!» И королева Шотландская, вытирая слезы, отвечала: «Возрадуйся, а не плачь, ибо близок конец бедам Марии Стюарт. Ведомо тебе, Мелвин, что мир сей есть не что иное, как суета сует, и полон невзгод и скорби. Передай же вот что моим друзьям — что умираю я, храня верность своей вере, и как подобает истинной шотландке и истинной француженке. Пусть Бог простит тех, кто долго желал мне смерти; лишь Он — судия, и лишь Ему ведомы мои тайные помыслы и то, сколь страстно я желала объединить Шотландию и Англию. Расскажи об мне сыну и скажи ему, что я не совершила ничего, что могло бы причинить урон Шотландии. Прощай же, добрый Мелвин». И она поцеловала его и велела молиться за нее.

Потом повернулась она к лордам и сказала, что хотела бы кое о чем попросить. Во-первых, о некоей денежной сумме, каковая известна сэру Амиасу Паулету и каковая должна быть выплачена ее слуге Керлу; еще — чтобы всем ее слугам заплатили все, что она отписала им в своем завещании; и, наконец, чтобы с ними хорошо обращались и отпустили по домам, на родину. «Умоляю вас, милорды, исполнить это».

Ответил ей сэр Амиас Паулет: «Я помню деньги, о которых говорит ваша милость, и вашей милости нет нужды сомневаться в исполнении ее просьб, ибо я исполню их, если то окажется в моей власти».

«Еще, — продолжала она, — есть такая просьба, милорды, чтобы вы позволили моим бедным слугам присутствовать при казни, чтобы могли передать они другим, что умерла я честной женщиной, сохранившей веру».

И граф Кент, один из членов трибунала, ответил: «Мадам, этого невозможно позволить, ведь велика опасность, что кто-нибудь из них начнет кричать, опечалит вашу милость и нарушит церемонию, о которой мы все договорились, или же попытается отереть вашу кровь, что никак не подобает». На что королева молвила: «Милорд, я клянусь и даю за них свое слово, что они не совершат ничего из перечисленного вами. Бедняжки, им всего лишь хочется попрощаться со мной. И я льщу себя надеждой, что ваша госпожа, королева-девственница, позволит из сострадания к женской участи моим слугам остаться со мной до конца. Я знаю, она не давала вам строгих распоряжений на сей счет, как если бы я была женщиной скромного сословия». И потом, будто опечаленная, прибавила со слезами на глазах: «Вы знаете, что я сестра вашей королеве и веду свой род от Генриха VII, каковой женился на королеве Франции; к тому же я — законная королева Шотландии».

Посему, посовещавшись, решили они все же допустить слуг ее милости, согласно ее просьбе, и предложили ей выбрать с полдюжины, и она сказала, что из мужчин выбирает Мелвина, своего травника, своего врача и еще одного пожилого слугу, а из женщин тех двух, что обычно ночевали в ее покоях.

После чего двинулась она далее, сопровождаемая двумя людьми сэра Амиаса, Мелвин же нес ее шлейф, а лорды, рыцари и джентльмены шагали следом, шериф же шел впереди; вышли все в большую залу, и губы ее кривились, скорее, от веселья, а не от смертной тоски, и потому она легко вступила на помост, который для нее приготовили — два фута высотой и двенадцать в ширину, с поручнями вдоль краев, весь затянутый черным. Принесли табурет, и она села, а справа от нее сидели графы Шрусбери и Кент, слева же стоял шериф, прямо перед ней — двое палачей; вдоль поручней встали рыцари, джентльмены и прочие.

Когда установилась тишина, королевский трибунал, созванный для казни Марии, королевы Шотландской, открыл мистер Бил, секретарь совета, и произнесло собрание вместе такие слова: «Боже, храни королеву!» Покуда зачитывали обвинение, королева Шотландская хранила молчание, как будто почти не прислушиваясь, и лицо у нее было столь веселое, как если бы ее величество даровала ей полное прощение; не выказывала она ни страха, ни смятения, ни словом, ни делом, словно не была знакома ни с кем в собрании или не ведала английского языка.

Тогда некий доктор Флетчер, декан Питерборо, встав прямо перед нею, уважительно поклонился и начал читать: «Мадам, ее величайшее королевское величество» и так далее, и повторил это трижды или четырежды, почему она сказала ему: «Мистер декан, я храню верность древней римско-католической вере и готова пролить ради нее свою кровь». И декан ответил: «Мадам, отриньте лживую веру и покайтесь в своих грехах. Вера ваша должна быть лишь в Иисуса Христа, Который пришел нам во спасение». А она все повторяла: «Мистер декан, не утруждайтесь, ибо я столь крепка в вере своей, что готова принять смерть». И, видя ее упорство, графы Шрусбери и Кент сказали, что ежели она не желает слушать причащение из уст декана, то: «Мы будем молиться, ваша милость, чтобы Господь вас вразумил, и чтобы в сердце ваше, хотя бы в последний земной миг, проникла вера в истинное царство небесное, и с тем бы вы и сошли в могилу». А она ответила: «Если вы помолитесь за меня, милорды, я буду вам признательна, но в молитве к вам не присоединюсь, ибо вера у нас разная».

Тогда лорды махнули декану, и тот опустился на колени на лесенке и начал такую молитву: «Господь милосердный, Отец наш…» И все собрание, кроме королевы Шотландской и ее слуг, повторяло за ним. Королева же сидела на табурете, на шее у нее висел медальон с агнцем Божиим, в руке она держала распятие, а на поясе у нее были четки с золотым крестом, в другой руке — латинская книга. И начала она громким голосом и со слезами на глазах молиться на латыни, а посреди молитвы соскользнула вдруг с табурета и преклонила колени, произнося свои моления; в конце же молитвы декана она, по-прежнему на коленях, помолилась по-английски, чтобы Христос смилостивился над Своей церковью и чтобы окончились ее собственные невзгоды, помолилась за сына и за ее королевское величество, чтобы та была благополучна и прилежно служила Господу. Она призналась, что уповала на волю Божью, искала спасения в крови Христовой, а ныне прольет свою кровь у ног распятия. И граф Кент сказал: «Мадам, примите сердцем Иисуса Христа и отриньте свои заблуждения». Она же, словно не услышав, шагнула вперед, моля Господа пощадить сей остров и даровать ей самой утешение в горе и прощение. Эту и прочие молитвы творила она по-английски, молвила, что прощает своих врагов, каковые столь долго алкали ее крови, и желает, чтобы они узрели свет истинной веры, а в завершение молитвы взмолилась ко всем святым, дабы те проводили ее к Иисусу Христу; поцеловала распятие и прибавила: «Руки Твои, Иисус, распростерты на кресте; так прими меня в Свои милосердные объятия и прости мне все мои грехи».

Когда закончила она молиться, палачи встали на колени рядом с ее милостью и попросили у нее прощения, на что она ответила: «Прощаю вас от всей души; молю, покончите поскорее с моими бедами». Они же, вместе с двумя ее служанками, помогли ей подняться, после чего стали ее разоблачать; она положила распятие на табурет, а один из палачей снял медальон с агнцем с ее шеи, пусть она и сопротивлялась, и передал одной из служанок, а другому палачу сказал, что вот выгодная вещица на продажу. После чего сняли у нее с пояса четки, а далее она при помощи служанок добровольно стала раздеваться, словно с радостью, и даже поторапливаясь, как если бы устала ждать смерти.

И все то время, пока ее раздевали, выражение лица у нее не менялось, она весело улыбалась и даже молвила, что еще никогда ей не помогали раздеваться такие вот грумы и что никогда прежде она не разоблачалась перед таким собранием.

Наконец осталась она в одной рубашке и нижней юбке, и две женщины, что ей прислуживали, горько зарыдали, принялись креститься и молиться на латыни. Она повернулась к ним, обняла и молвила по-французски: «Ne criez vous, j’ai promis pour vous»[6], а потом перекрестила их и поцеловала, попросила помолиться за нее и возрадоваться, а не плакать, ведь суждено им узреть предел страданий своей госпожи.

Потом, все так же улыбаясь, повернулась к своим слугам, Мелвину и прочим, стоявшим на скамье подле эшафота — из них одни плакали, иногда в голос, а другие крестились и молились на латыни, — и перекрестила их и махнула рукой в знак прощания, попросив молиться за нее вплоть до последнего часа.

После чего одна из служанок поднесла облатку, сложенную тройным углом, поцеловала ее, провела вдоль лица королевы Шотландской и прикрепила к чепцу на ее голове. Потом служанки ушли, а она преклонила колени на подушечке для молитв, весьма решительно и не выказывая и подобия страха, и громко прочла псалом на латыни: «In Те Domine confide…»[7]. Потом ухватилась за колоду, опустила голову, умостила подбородок на колоде, взялась за него обеими руками, каковые, не заметь того палачи, были бы отрублены вместе с головой. Когда ей велели вытянуть руки, она подчинилась и, лежа на эшафоте, тихо воскликнула: «В руки Твои предаюсь, Господи!», три или четыре раза. И один из палачей придерживал ее рукой, а второй нанес топором два удара; она же не издала ни звука и не пошевелила ни единым членом своим; палач же, ровно отрубив голову, если не считать малой зазубрины, поднял эту голову и показал собранию со словами: «Боже, храни королеву».

И когда чепец спал с ее головы, почудилось, будто глядим мы на лицо семидесятилетней старухи, и волосы у нее были короткие и седые, а выражение лица почти не изменилось с того мига, когда она была еще жива, так что лишь немногие запомнят ее в смерти. А еще четверть часа после казни ее губы шевелились.

Мистер декан сказал громко: «Так падут все враги королевы!», а граф Кент подошел к обезглавленному телу, встал над ним и промолвил так, чтобы слышали все: «Таков удел всех врагов королевы и Святого Писания!»

После чего палач, снимая с нее подвязки, углядел ее собачку, каковая забралась перед казнью под одежды хозяйки и не желала вылезать, а потом отказывалась отойти от мертвой госпожи; она легла между телом и отрубленной головой и вся испачкалась в крови, так что ее пришлось унести и отмыть, как и все прочее, на что попала кровь: иное отстирали, иное сожгли, а палачи удалились с платой за содеянное, не взяв ни вещицы из тех, что принадлежали королеве Шотландской. После чего всех выставили из залы, где остались только шериф и его люди, и они унесли тело в покои, где уже ожидали врачи, чтобы его набальзамировать.


Ведьмы Северного Бервика, 1591 год
«Известия из Шотландии»

В 1590 году Джеймс (Иаков) VI и его невеста Анна Датская, как считалось, едва не оказались жертвами ведьминского заговора: ведьмы Северного Бервика якобы намеревались потопить королевский корабль, подняв на море бурю. Королю, который верил, что против него злоумышляют даже придворные, было, вероятно, проще воевать с врагами сверхъестественными, нежели с реальными. Анонимный памфлет «Известия из Шотландии», отрывок которого цитируется, был, скорее всего, опубликован в конце 1591 года, сразу после суда над предполагаемыми ведьмами; предположительно его автор — Джеймс Кармайкл, священник из Хаддингтона, который, видимо, присутствовал на допросах. Это отличный образчик пропаганды, полной суеверий и похоти, и замечательное свидетельство той атмосферы в обществе, в которой любые обвинения в колдовстве немедленно принимались за подтвержденные факты. Некоторые указания в памфлете явно вымышлены, однако многие взяты из показаний обвиняемых; кроме того, этот памфлет — важнейший письменный источник сведений о методах пыток, самой жуткой из которых были «сапоги». Не удивительно, что добытые пытками показания Джейлис Дункан для судей и публики оказались весьма убедительными.


В городе Траненте в королевстве Шотландия жил некий Дэвид Сетон, который, будучи помощником бальи в означенном городе, имел служанку по имени Джейлис Дункан, каковая приобрела обыкновение тайно уходить из хозяйского дома каждую ночь. Эта Джейлис Дункан оказалась причастной ко всему нехорошему, что происходило в городе и его окрестностях, и за короткий срок учинила много чудесного. Сии обстоятельства, каковые открылись неожиданно, понудили ее хозяина и прочих удивиться, как никогда в жизни, а сама Джейлис творила такое, к чему прежде не была ни в коей мере способна, однако вдруг научилась. И означенный Дэвид Сетон подозревал свою служанку в том, что творит она все это вовсе не по попущению небес, а, скорее, по противоестественному наущению и козням противозаконным.

Посему хозяин служанки стал приглядываться к ней и следить за ней, и вызнавать, каким образом творит она все это, а она не могла ему ответить. Хозяин же, продолжая разыскания, сговорился с прочими горожанами и подверг свою служанку пытке тисками, каковые налагаются на пальцы рук и причиняют жуткую боль, а еще перетягиванием головы веревкой, что не менее жестоко, и все же она не сознавалась. Посему, предполагая, что носит она на теле дьявольскую метку (как положено истинным ведьмам), устроили ей досмотр и отыскали сию метку в ложбинке на шее, и тогда лишь она призналась, что по воле дьявола творила колдовство и иные непотребства и наводила порчу.

После признания была она отправлена в тюрьму, где провела год; и там она обвинила в злокозненном ведьмовстве следующих людей, каковые были немедля схвачены, один за другим: Агнес Сэмпсон, старшую среди всех, из Хаддингтона; Агнес Томпсон из Эдинбурга; доктора Файана, он же Джон Каннингем, школьный учитель из Солтпенса в Лотиане… и многих и многих прочих… из которых часть уже казнена, а остальные ожидают в заточении своей участи, каковую определит его королевское величество…

Вышеозначенная Агнес Сэмпсон, старшая из всех, была схвачена и доставлена в Холируд, где допрашивали ее его королевское величество и цвет шотландского дворянства, однако все увещевания, с коими обращались к ней его королевское величество и совет, оказались напрасными и не заставили ее признаться в чем-либо; она лишь упорно отрицала все обвинения, каковые ей озвучили. Посему постановили отправить ее в тюрьму и там подвергнуть пыткам того рода, каковые позднее сделались повсеместными в этой стране.

При должном расследовании ведьмовства, творимого в Шотландии, выяснилось, что обыкновенно дьявол помечает ведьм своей меткой, и ведьмы признавались, что он лижет их языком в потайных частях тела, прежде чем они переходят к нему в услужение; метка же сия обнаруживается обыкновенно под волосами или там, где ее непросто найти и увидеть даже при обыске и досмотре. И покуда таковая метка не находилась, те, кому предъявлялись обвинения, продолжали отрицать свою причастность. Посему постановлено было сбрить вышеозначенной Агнес Сэмпсон все волосы на всех частях тела, а голову ей перетянуть веревкой согласно обычаю сей страны, и жестокую эту пытку терпела она почти час, ни в чем не сознаваясь, покуда не отыскали дьявольскую метку на ее тайных органах, после чего она незамедлительно призналась и назвала имена тех, кто предавался непотребствам вместе с нею.

И когда вышеозначенная Агнес Сэмпсон снова предстала перед его королевским величеством и советом и вновь была допрашиваема касательно ведьминских сходок и козней указанных ведьм, она призналась, что в ночь накануне дня Всех Святых собиралась вместе с названными товарками, а также множеством прочих, всего числом до двух сотен, в тайном месте, и там пили они вино, плясали и веселились, и было это в церкви Северного Бервика в Лотиане…

Вышеозначенная Агнес Сэмпсон созналась, что дьявол посещал их сборища в церкви Северного Бервика, принимая обыкновенно облик мужской, и, ежели они задерживались с приходом, подвергал их наказанию, требуя целовать ему заднюю часть в знак покорности, для чего воздвигался на алтарь, и все подчинялись. Совершив же сие богомерзкое действо, поносил он последними словами короля Шотландии и принимал от ведьм клятвы верности, всех выслушивал и удалялся, они же возвращались по домам…

Означенные ведьмы, будучи спрашиваемы, как обращался с ними дьявол, когда посещал их сборища, сознавались, что он принимал их в услужение, они приносили ему клятвы верности, после чего познавал он их плотски, и было это не слишком приятно, из-за того, что холоден его уд, и бывало так множество раз.

Что касается вышеозначенного доктора Файана, иначе Джона Каннингема, расследование его злоумышлений началось по обвинению в сговоре с дьяволом и сотворении колдовских чар. Будучи обвинен по показаниям упомянутой Джейлис Дункан, каковая призналась, что он был писцом на сборищах и единственный из мужчин удостоился одобрения дьявола, указанный доктор был схвачен и заключен в тюрьму и подвергнут пыткам, каковые обыкновенно применялись в таковых случаях и каковым, что сказано выше, были подвергнуты и прочие обвиняемые.

Сперва обвязали ему голову веревкой, но он ни в чем не сознался. После чего принялись увещевать добровольно признаться, однако он отказывался. Наконец подвергли его самой жестокой и безжалостной боли на свете, называемой «сапогами», и после трех применений сей пытки, когда спросили его, признает ли он свои ковы и прочие преступления, не смог он даже шевельнуть языком. Заподозрив неладное и по признаниям прочих ведьм, заглянули ему под язык и нашли там две булавки, воткнутые в плоть; когда их извлекли, все ведьмы сказали: «Теперь чары сняты» и объяснили, что сии булавки препятствовали ему сознаваться. После чего его немедленно освободили от «сапог» и доставили к королю, где он во всем сознался и добровольно подписал признание, каковое состояло в следующем.

Во-первых, он всегда присутствовал на сборищах ведьм и был писцом для тех, кто служит дьяволу и зовется ведьмами, записывал их клятвы верности и иные слова, каковые диктовал ему сам дьявол…

После показаний означенного доктора Файана, иначе Каннингема, и после того, как, что сказано выше, прочел он свои показания и добровольно их подписал, отвели его по приказу начальника тюрьмы в камеру, где, осознав неправедность путей, коими шел в жизни прежде, отринув прежнюю небогоугодную стезю, признав, что поддался обольщениям и искушениям сатанинским и потому с охотою предавался колдовству и наведению чар, порвал он с дьяволом и прислужниками оного, поклялся отныне вести жизнь христианскую и, будто заново обращенный, принял Господа…

Тем не менее следующей ночью изыскал он способ и похитил ключ от камеры, в коей был заключен, и ночью выбрался наружу и бежал в Солтпенс… О нежданном побеге известили его королевское величество, который повелел провести полное дознание и разослать во все части страны объявления с описанием беглого колдуна. И в итоге сей широкой и стремительной охоты был он снова схвачен, привезен в тюрьму и снова предстал перед его королевским величеством и был допрошен как относительно побега, так и насчет прежних занятий. И сей доктор, вопреки собственному признанию, занесенному в протоколы и собственной его рукой подписанному, осмелился отрицать все, что говорил ранее.

Чтобы перестал он упорствовать и сознался окончательно, подвергли его удивительной пытке, заключавшейся в следующем. Ногти на всех его пальцах отодрали и выдернули приспособлением, каково в Шотландии именуется «туркас», а в Англии называется клещами; и под каждый ноготь ввели по две булавки почти до головок. Несмотря на жестокие мучения, доктор не издал ни стона и ни в чем не сознался, хотя применялись к нему и иные пытки. Тогда его по приказу его королевского величества вновь поместили в «сапоги» и долго не выпускали, и столь мучительным было испытание, что ноги его были совершенно расплющены, а кости и плоть так размозжены, что кровь и костный мозг лились потоком, и нельзя было их остановить, вследствие чего более не мог он ходить. И, вопреки всем этим жестоким пыткам и невыносимым мукам, отказывался он сознаваться в чем-либо — столь глубоко проник дьявол в его сердце, что он отвергал все, сказанное им прежде, и повторял лишь одно: что все слова, под коими стоит его подпись, были сказаны в страхе перед пытками, каковым его подвергали…

Вышеозначенный доктор Файан был допрошен, обвинен и приговорен по закону к смерти, а после к сожжению согласно уложению сей земли. Посему его посадили в повозку и сперва удушили, после чего незамедлительно кинули тело в разведенный по этому случаю большой костер, каковой разожгли на Замковой скале в городе Эдинбурге в первый день января 1591 года. Остальные ведьмы, коих не казнили, оставлены в тюрьме для дальнейшего расследования и дознания по воле его королевского величества.


Запрет играть на волынках по воскресеньям, 1593 год

Отношение властей Шотландии к народным увеселениям прекрасно иллюстрирует приводимый ниже указ.

Пресвитерия Глазго постановляет, что если Мунго Крэйг будет и впредь играть на волынке по воскресеньям, с восхода до заката солнца, в любом месте в пределах пресвитерии, надлежит его немедля подвергнуть отлучению от церкви.


Мятеж в грамматической школе, 1595 год
Роберт Биррел

Житель Эдинбурга Роберт Биррел стал свидетелем кровопролития на улицах города, когда группе учеников грамматической школы отказали в их «законных правах» (в чем именно, не совсем ясно).


Сентября 15 дня Джон Макморран был убит выстрелом из пистоля со стороны школы. Этот Джон Макморран был бальи в то время, а ученики грамматической школы, как было заведено, пришли в городской совет за подтверждением своих прав, в чем им было отказано; и тогда некоторые ученики, сыновья джентльменов, устроили мятеж, пришли ночью и захватили школу, раздобыли себе провизию и воду и древнее огнестрельное оружие и мечи; они укрепили ворота школы и отказывались впустить внутрь наставников и прочих, покуда не возвратят им их права.

Провост, бальи и члены совета, услыхав об этом, приказали Джону Макморрану отправиться в грамматическую школу и восстановить порядок. Означенный Джон с помощниками поспешил к школе и потребовал отпереть ворота, но ученики отказались. Тогда бальи с помощниками взяли бревно и побежали к задней двери. Один ученик велел им отступить, иначе, мол, клянусь Господом, он выстрелит в них. Бальи счел, что он не посмеет выстрелить, и приказал помощникам таранить дверь. Тогда вперед вышел Уильям Синклер, сын Уильяма Синклера, канцлера Кайтнесса, и высунулся он с пистолем из окна и выстрелил бальи в голову, от чего тот умер. Вскоре после этого собрались у школы все горожане, и означенных мятежников схватили и посадили под замок, однако в скором времени их отпустили, никоим образом не ущемив.


Побег разбойника, 14 апреля 1596 года
Томас Скроуп

Граница между Англией и Шотландией не отличалась спокойствием: здесь процветали насилие, воровство и постоянно вспыхивали конфликты. Некоторые даже полагали, что жители Пограничья — вовсе и не шотландцы, а некий особый народ. В приводимом ниже письме Тайному совету хранитель границы Томас Скроуп, в чьи обязанности входило поддерживать порядок на границе, описывает побег из замка Карлайл печально известного «Кинмонта Вилли», разбойника из прославившегося своими дурными наклонностями рода Армстронгов. Организовал побег Уолтер Скотт из Боклю.


Считаю своим долгом сообщить вам об «отважной попытке», каковую предприняли шотландцы, покушаясь на сей замок ее величества, и прошу довести все изложенное в письме до сведения ее величества. История сия связана с замком, о котором я писал прежде, и свидетелем ее был милорд канцлер, к рассказу коего, чтобы не быть утомительным, я и перехожу.

«Вчера вечером, под покровом тьмы, прискакал Уолтер Скотт из Хардинга, глава клана Боклю, вместе с пятьюстами всадниками из Боклю и дружками Кинмонта; вооружены они были пиками, кинжалами, топорами и складными лестницами и подобрались к наружному углу замкового двора, где расположены задние ворота. Они быстро и смело подкопались под эти ворота и завладели замковым двором, после чего ворвались в камеру, где находился Уилл из Кинмонта, и увели его, а когда обнаружила их стража, принялись отбиваться и убили двух стражников, ранили несколько слуг и одного надзирателя и бежали прежде, чем их заметила стража внутреннего двора и прежде чем успели поднять прочих.

Стражи, возможно, по причине грозовой ночи, то ли спали, то ли укрылись от непогоды внутри; в итоге это немало облегчило шотландцам исполнение их замысла. Камера, где содержали Кинмонта, считалась надежной, а надзиратели заверяли вдобавок, что он поклялся не сбегать. Я положился на эти заверения и никак не ожидал, что кто-либо осмелится в мирное время штурмовать замок, принадлежащий ее величеству, место столь укрепленное. Если Боклю и вправду стоял во главе этого набега — а некоторые слуги говорили мне, что слышали, как выкрикивают его имя (истину я поспешу выяснить), — тогда я смиренно молю ее величество обратиться к королю (Шотландии. — Ред.) и потребовать у него ответа, что означает это выступление и каково должно быть возмещение: ведь оставлять подобное преступление безнаказанным значит подавать дурной пример… Полагаю, следует примерно покарать зачинщиков этого бессовестного и дерзкого набега».


Шотландская кухня, 1598 год
Файнс Морисон

Ученый путешественник из Линкольншира Файнс Морисон побывал в Малой Азии и Палестине и объездил всю Европу. Ниже он предлагает свой взгляд на шотландские привычки в еде и обиходе.


Что касается их питания. Они едят много красной капусты, но мало свежего мяса, обыкновенно солят баранину и гусятину, из-за чего мне тем более удивительно, что говядину они едят несоленой. Джентльмены меряют свои богатства не доходами и деньгами, а количеством еды, и семьи тут многочисленны, однако питаются в основном зерном и кореньями, а на мясо предпочитают не тратиться. Я был в доме одного рыцаря, у которого множество слуг, все в синих шапках, и ему подавали к столу дичь, а стол при этом на треть был заставлен большими блюдами с овсяной кашей, к коим прилагались маленькие тарелочки с мясом. А когда на стол накрыли, слуги сели вместе с нами, и ели они прежде всего ту самую кашу, потом служанка принесла похлебку. Я не заметил у них никакой гастрономии, никакой подобающей обстановки, они словно намеренно этим пренебрегают… Они вульгарно питаются овсяными лепешками, но в городах есть и пшеничный хлеб, каковой по большей части покупают придворные, джентльмены и наиболее зажиточные из горожан… Вино они пьют не с сахаром, как англичане, но на праздниках бросают в вино засахаренные плоды… Кровати у них приделаны к стенам и опускаются, как створки буфета, по желанию, а постели они застилают единственной простыней, открытой с боков и сверху, но подшитой снизу, из-за чего она получается как бы двойной…


Первое празднование Нового года, 1600 год

В 1600 году Шотландия наконец приняла европейский календарь, и Новый год стали отмечать 1 января, а не 25 марта. Этот праздник пришелся шотландцам по душе.


Его королевское величество и лорды Тайного совета, сознавая, что во всех иных благоуправляемых странах и землях днем, в каковой начинается год, считается первый день января, обычно называемый Новым годом, и что наше королевство отличается от прочих лишь обыкновением считать годы и дни, и желая, чтобы впредь не было разногласий в этом между владениями его королевского величества и соседними странами, и чтобы везде соблюдался один и тот же закон и обычай, особенно же в определении времен года, наиболее пригодных к тем или иным работам, и чтобы не возникало никаких недоразумений и предрассудков, его королевское величество, по обсуждению с лордами Тайного совета, постановляет, что отныне первым днем года будет считаться первый день января, и настоящий указ вступает в действие с первого января будущего года, каковым окажется первый день года тысяча и шестисотого от рождества Христова…


Союз двух корон, 24 марта 1603 года
Роберт Кэри

Спустя несколько часов после смерти Елизаветы, королевы Английской, хранитель границы Роберт Кэри выехал из Лондона в Эдинбург, чтобы известить шотландского короля Джеймса VI: отныне он также — король Англии.


Королеве становилось все хуже и хуже… Надежд на исцеление не осталось, потому что она отказывалась от всех снадобий. В среду, двадцать третьего марта, она утратила дар речи. В тот же день она знаками велела собрать совет и приложила руку к голове, когда ее наследником назвали короля Шотландии, и все поняли, что именно этого человека она желает видеть на троне…

Около шести вечера она, снова знаками, велела привести архиепископа и духовника, и я вошел вместе с ними и преклонил колени, а глаза мои наполнились слезами от столь печального зрелища… После я ушел и распорядился известить меня, если сочтено будет, что она умирает, и дал привратнику монету, чтобы он впустил меня в любое время. Между часом и двумя в ночь на четверг мне передали, что королева скончалась.

В пятницу вечером я вернулся в свой дом в Уитерингтоне и велел своим помощникам продолжать наблюдение за границей, что они и обещали исполнить, а сам велел на следующее утро объявить короля Шотландии королем Англии в Морпете и Олд-вике. Рано утром в субботу я поскакал в Эдинбург и прибыл в Норэм около полудня, рассчитывая застать короля за вечерней трапезой, однако по дороге я упал, а моя лошадь копытом ударила меня по голове, и из раны потекла кровь. Я настолько ослабел, что далее пришлось ехать совсем медленно, так что король уже отправился почивать, когда я постучался в ворота.

Меня быстро впустили и отвели в королевские покои; я преклонил колени и обратился к нему как к правителю Англии, Шотландии, Франции и Ирландии. Он протянул мне руку для поцелуя и тепло меня приветствовал. После он долго выспрашивал о недуге королевы и об ее кончине и справился, привез ли я бумаги от совета. Я сказал, что не привез, и поведал, как едва ускользнул от них (члены совета не хотели, чтобы Кэри лично извещал Джеймса. — Ред.). Но я привез ему кольцо от «прекрасной дамы», каковое, по моему мнению, должно было его убедить. Он взял кольцо, посмотрел на него и сказал: «Этого достаточно. Я верю вашим словам». Потом он препоручил меня заботам милорда Хьюма и строго наказал, чтобы я ни в чем не нуждался. Он послал за врачами, чтобы те меня осмотрели, а когда я поцеловал его руку перед уходом, обратился ко мне со следующими достойными словами: «Я знаю, вы потеряли близкую родственницу и любимую госпожу, но вот вам моя рука — клянусь быть справедливым господином и щедро вознаграждать за честную службу».

Так я расстался с ним и отправился с милордом Хьюмом в отведенные мне покои, где уже было приготовлено все, что требуется человеку, утомленному дорогой. Когда мне забинтовали голову, я сердечно поблагодарил милорда и прочих и лег спать…

Когда было объявлено о кончине королевы, на восточной границе начались беспорядки, слухи о которых дошли и до короля. Я страстно желал лично подавить эти беспорядки, но был настолько слаб, что меня никуда не отпустили; зато я отправил двух своих помощников с наказом утихомирить мятежи, что в скором времени и было сделано.


Зло табакокурения, 1604 год
Джеймс (Иаков) VI и I

Король Джеймс не любил не только ведьм, но и много чего еще, например, табак. Впрочем, несмотря на королевское неприятие, табакокурение быстро приобрело популярность в обществе, как у мужчин, так и среди женщин.


Должны ли те, кто не желает подражать нравам нашей соседки Франции (и ее якобы первейшего среди королей), и те, кто не выносит испанцев (а его король по величине владений едва ли не превзошел великого императора турок), — должны ли мы, спрашиваю я, предаваться пагубным привычкам дикарей-индейцев, испанских рабов, чуждых нашему миру и заветам Господа? Почему бы иначе нам не ходить голыми, как ходят они? Почему бы не наряжаться в стекляшки, перья и прочие безделицы и не отказаться от золота и драгоценных камней, как они? И почему бы, в конце концов, не отринуть Господа и не начать поклоняться дьяволу, как они?

…И вовсе не только из соображений благоприличия и чистоты за столом, каковой есть средоточие приличий, чистоты и скромности, люди не должны набивать табаком трубки и выдыхать клубы табачного дыма, заставляя окружающих вдыхать сей вонючий дым, который проникает в блюда и отравляет воздух, из-за чего многие не желают долее пребывать в таком помещении…

Привычка, омерзительная глазу, ненавистная обонянию, вредная для разума, опасная для дыхания… И черный вонючий табачный дым разве не напоминает нам дым стигийский, что поднимается из бездонной пучины?


Бен Джонсон в Шотландии, 1618–1619 годы
Уильям Драммонд из Готорндена

Одна из самых знаменитых литературных встреч в истории — та, что состоялась между выдающимся драматургом Беном Джонсоном и шотландским поэтом-отшельником Уильямом Драммондом. Страдавший от лишнего веса и чрезмерно самоуверенный Джонсон отправился в Шотландию пешком из Лондона летом 1618 года и, по всей вероятности, достиг замка Готорнден, где жил Драммонд, ближе к Рождеству. Причина этого его поступка неизвестна; впрочем, предполагают, что Джонсона отправил в путь король, будто бы поручивший ему составить описание Шотландии. С Драммондом он провел несколько дней, и поэт вел дневник этих встреч. Джонсон отличался весьма саркастическим взглядом на мир и не щадил никого из великих литераторов той эпохи; досталось и молодому хозяину Готорндена: «Он сказал мне, что слишком добр и доверчив и что зачастую скромность делает из человека глупца», — так записал Драммонд в дневнике.

О Бене Джонсоне и его манерах

1. Он имел намерение сочинить эпическую поэму под названием «Герология», о достопримечательностях сей страны, прославленных по всему свету, и хотел бы посвятить ее сей стране, а текст представить в двустишиях, ибо презирает все прочие строфы.

2. Он посоветовал мне читать Квинтиллиана (каковой, сказал он, выявит все недостатки моих стихов, как если бы был живым слушателем), а еще Горация, Плиния Секунда, Тацита, Ювенала и Марциала, чьи эпиграммы он самолично перевел на английский язык.

3. Его суждение об английских поэтах таково: Сидни заставляет всех говорить так, как говорит сам. Строфы Спенсера его не радуют, как и предмет его сочинений, о чем он подробно написал сэру Уолтеру Рэли… Стихи Донна мирские и полны богохульств, и он как-то посоветовал мистеру Донну писать о Деве Марии, на что тот ответил, что восхваляет образ женщины, а не кого-то конкретного. Донна еще, за то, что не соблюдает размер, следовало бы повесить. Рядом с самим собой как сочинителем масок он ставит лишь Флетчера и Чапмена. Шекспиру надо бы подучиться…

6. О моих стихах он сказал, что они хороши, особенно «Эпитафия принцу», разве что в них чересчур ощущается школьное прилежание, а это не в духе времени; ведь школьник при обучении подражает греческим и латинским поэтам, а потом должен взрослеть; но что он бы сам с удовольствием написал такое стихотворение, как мой «Пир».

7. Он считает Джон Донна первейшим в мире поэтом в некоторых отношениях; его стих «Странствия души» он выучил наизусть; и говорит, что все свои лучшие стихи Донн написал до того, как ему исполнилось 23 года.


Впечатления от Эдинбурга, 6 июня 1634 года
Сэр Уильям Бреретон

Через пятнадцать лет после того, как Тайный совет постановил сделать город чище, английский пуританин сэр Уильям Бреретон прибыл в Эдинбург — и нисколько не порадовался увиденному. Он приехал в город ближе к ночи «из-за бестолковости грума», а потому был вынужден «спешно и наобум искать ночлег», что может объяснить чрезмерную язвительность его записок. В остальном же неприглядная картина — во многом вина самого города, пренебрегавшего санитарией.


Город стоит на высокой скале, воздух здесь необыкновенно чистый, и жить тут было бы весьма полезно для здоровья, когда бы его жители не были самыми грязными, омерзительными и нечистоплотными людьми на свете. Я не мог войти в дом без того, чтобы не зажать нос; грязное все — дома, комнаты, посуда, белье, еда… Впрочем, это относится прежде всего к простому люду; те, кто занимает высокое положение, чистоплотны, образованны и отважны. Улица же, по которой вполне можно судить обо всем городе, всегда запружена людьми, потому что на ней находится рынок, и только тут встречаются джентльмены и купцы, а прогуливаться они предпочитают по сухому, хотя здесь весьма часты дожди. При известном желании тут можно отыскать карету; как правило, это кареты знатных господ и дам или епископов…

Нечистоплотность этих людей такова, что одно воспоминание о ней вызывает у меня тошноту, пусть мне в жизни нередко доводилось сталкиваться с подобным: в домах и на кухнях стоит жуткая вонь, да столь крепкая, что ее чувствуешь, едва подойдя к дому; даже моя лошадь частенько воротила морду, и, когда бы я ни заходил в отведенные мне покои в Эдинбурге или ни выходил наружу, я тут же зажимал нос или поспешно нюхал полынь или какое иное пахучее растение.

Свою посуду, я уверен, они никогда не моют, будучи уверенным, что грязь отпадет сама собой; лишь изредка они протирают ее грязными тряпками, каковые окунают в жирную и омерзительную на вид воду. Кувшины, в которых подают воду и вино, настолько грязны, что не хочется даже прикасаться к тому, что из них наливают. Постельное белье тоже дурное, его стирают ногами местные женщины: они кладут белье в широкие корыта с водой, подбирают юбки выше колен, ступают внутрь и принимаются месить бёлье ногами (а руками им словно запрещено его касаться), покуда оно, по их мнению, не отстирается, после чего белье, каковое выглядит, как наше, которое отправляют в стирку, выглядит все равно грязным и пахнет дымом, а также чем-то еще, и потому, когда я ложился спать, мне пришлось заткнуть и нос, и рот. Входя на кухню, видишь, как они разделывают мясо, вдыхаешь густую вонь, несравнимую даже с вонью от уборной, и этого вполне достаточно, чтобы есть напрочь расхотелось.


Ковенант, 1637 год
Джон Ливингстон

Принятие Национального ковенанта в 1637 году и «Торжественной лиги и ковенанта» в 1643 году — важнейшие события шотландской религиозной и политической истории. Когда король Карл I обязал шотландцев пользоваться Книгой общей молитвы, опасения относительно «англиканизации» Шотландии получили фактическое подтверждение. Это заставило в 1637 году принять новую версию ковенанта 1581 года, из которой следовало, что шотландская церковь отвергает божественное право королей и не потерпит в своем вероучении и культе ни намека на «папскую ересь». По оценкам, ковенант 1637 года подписали более 300 000 человек. Когда их объявили бунтовщиками, ковенантеры стали устраивать службы на свежем воздухе, выставляя часовых, чтобы те высматривали солдат короля. Джон Ливингстон, ревностный ковенантер, страдавший за свои убеждения до конца дней, воевал в составе шотландской армии в ходе гражданской войны в Англии и Ирландии. Он также входил в посольство, которое отправилось в Голландию к Карлу II для переговоров в 1649 году. Поскольку пресвитерианство получило легальный статус лишь в 1690 году, умер он в изгнании, на чужбине. В приведенном ниже отрывке описывается полное опасностей путешествие Ливингстона в Лондон и отношение к ковенанту в самой Шотландии.


На протяжении лета 1637 года я провел как никогда много богослужений для народа и тайных собраний, в особенности в Ланарке, на западе этой области, и в других местах, в Киркуд-брайте и в пресвитерии Странраэр, когда ожидал прибытия из Ирландии корабля, на котором приплыла моя жена. Тем летом некоторых шотландских священников обвинили в подметных письмах, что они наставляют паству по королевской Книге, и это привело к недовольству по всей стране. Если не считать мятежа в Эдинбурге, каковой устроили при первой проповеди по королевской Книге, истинная реформация в Шотландии началась с двух петиций против этой Книги, одной с запада, а другой из Файфа, которые обе подали совету в Эдинбурге, где они счастливо и сошлись.

После этого 20 сентября появилось множество петиций против Книги из разных областей и уголков страны, и хотя король отрицал, что число петиций возросло, однако это было не так, а люди требовали уже не только отмены повеления относительно Книги, но и отказа от церемоний в Перте и отмены трибунала; когда же и в том было отказано, стали требовать изгнания епископов, свободных выборов в парламент и созыва Генеральной ассамблеи. Разумеется, на это не согласились, и число недовольных возросло настолько, что к ним теперь относилось едва ли не все население страны; считая, что власти нарушили старый ковенант, в мае 1638 года приняли новый текст ковенанта взамен того, который был несколько раз подтвержден королем и парламентом. Меня незамедлительно послали в Лондон с несколькими копиями нового ковенанта и письмами к нашим друзьям при дворе; чтобы избежать поимки, я надел серый плащ и серую шляпу.

Как-то ночью, в темноте, мы с лошадью оба упали наземь, и я почти четверть часа лежал, будто мертвый… Но Господу угодно было, чтобы я поправился и достиг Феррибрига, откуда день или два спустя прибыл в Лондон. Щека моя и один глаз по-прежнему кровоточили, так что я не отваживался выходить на улицу, но мистер Элеазар Бортвик согласился доставить письма за меня. Некоторые друзья и иные знатные англичане приходили ко мне, рассказывая, как обстоят дела, и что маркиз Гамильтон просил передать: он будто бы слышал, что королю донесли о моем приезде и что монарх охотно заковал меня в кандалы; посему, опасаясь, что меня перехватят, я отправился домой через Сент-Олбанс.

Я проповедовал в Ланарке, когда как-то в субботу на дневной службе был оглашен ковенант; и могу честно сказать, что за всю свою жизнь, не считая одного дня в церкви Шоттса, я никогда не видел столько людей, осененных Святым Духом. Я видел, как тысяча человек одновременно вскинули руки, и слезы бежали у них по щекам, и по всей нашей стране — в стороне остались лишь ретивые паписты и те, кто держался прелатов, ибо последние их кормили — люди подписывали и одобряли ковенант, наш новый завет с Богом во имя избавления истинной веры от прелатов и церемоний.


Битва при Дунбаре, 3 сентября 1650 года
Оливер Кромвель

В битве при Дунбаре пуритане Кромвеля сражались с войском ковенантеров, возмущенных казнью короля Карла I. Сражение обернулось столь жестокой и бессмысленной резней, что историк Томас Карлейль назвал его Дунбарским избиением. Солдаты Кромвеля утомились, были голодны и занимали куда менее выгодную позицию, однако вожди ковенантеров во главе с генералом Дэвидом Лесли позорно бежали с вершины Дун-Хилл, и это привело к катастрофе. Убитых было не счесть, десять тысяч человек попали в плен и претерпели страшные муки, пока их вели на юг и готовили к высылке из страны. Кромвель написал парламенту на следующий день после битвы.


Досточтимому Уильяму Лентолу, спикеру парламента Англии

Дунбар, 4 сентября 1650 года

Сэр…

Предприняв попытки, каковые были в наших силах, чтобы сойтись с врагом в трех или четырех милях к западу от Эдинбурга, и каковые оказались безуспешными, и ввиду сокращения запасов провианта мы двинулись к кораблям, чтобы восполнить недостачу провизии. Враг нисколько нас не беспокоил, но отступил в направлении Эдинбурга, за ночь и утро отвел всю свою армию и разместил отряды в позиции, чрезвычайно удобной для того, чтобы воспрепятствовать нам достичь кораблей. Однако Господь лишил его такой возможности. Утро выдалось мрачным и сырым, а мы к тому времени добрались до места, где враг уже не мог перехватить нас на пути, и было это сочтено Промыслом Божиим. Едва пришли мы в упомянутое место, как враг двинулся за нами следом, не имея, очевидно, желания ни ввязаться в бой, ни попытаться все же отрезать нас от кораблей, но просто сопровождая — в надежде, полагаю, что утомление и голод лишат нас сил. Мы же дошли до Мусселбурга, где хранились припасы, и переправили на корабли наших раненых, каковых вместе с больными набралось почти пять сотен.

Обсудив сложившееся положение дел: наши слабости нарастают, а враг пришел следом и расположился на возвышенности — на общем совете было решено идти к Дунбару и закрепиться в этом городе. Это, как мы полагали, должно заставить врага наконец напасть на нас. Вдобавок размещение гарнизона внутри крепостных стен позволит лучше позаботиться о больных и раненых, а также нам не придется полагаться на милости погоды, чтобы пополнять запасы продовольствия; ведь уже не раз случалось, что корабли с провиантом не могли подойти к берегу — на всем побережье от Бервика до Лейта нет ни единой пристойной гавани. Кроме того, мы ожидали пешего и конного подкрепления из Бервика.

С учетом всего этого в субботу 30 августа мы двинулись из Мусселбурга в Хаддингтон. Когда же мы достигли оного и разместили на позициях передовые отряды конницы и пехоты и часть обоза, появился враг и напал на нашу конницу с тыла, чем вызвал некоторое замешательство; коннице нашей пришлось сражаться со всем вражеским войском, и если бы Господь не попустил, чтобы тучи закрыли луну, вследствие чего мы сумели отступить, сражение было бы проиграно. В итоге же мы отошли без потерь, не считая трех или четырех человек из упомянутого конного отряда, враг же, по нашему мнению, понес изрядный урон.

Армия расположилась на сравнительно удобных позициях, а ближе к полуночи враг предпринял штурм на западной окраине Хаддингтона, но по милости Божией мы его отбили. На следующее утро мы вышли на открытое поле на южной стороне Хаддингтона, ибо не считали для себя безопасным нападать на врага, который к тому времени закрепился, но хотели выманить его, чтобы он нападал там, где удобнее нам. Прождали мы четыре или пять часов, однако враг так и не стронулся с места, и тогда мы двинулись, как и предлагалось ранее, к Дунбару.

Преодолев три или четыре мили, увидели мы, как от вражеской армии отделяется конный отряд, а когда наш обоз уже приближался к Дунбару, вся армия врага двигалась за нами следом. Наше отступление и прибывшее к врагу подкрепление в составе трех свежих полков привело к тому, что уверенность врага переросла в самоуверенность. Той ночью, как мы подметили, враг ушел к холмам, чтобы занять позицию между нашим текущим положением и Бервиком. Заняв эту позицию, он поспешил воспользоваться ее преимуществами и выдвинул значительный по численности отряд к проходу у Копперспата, где десяток легко отобьется от куда более многочисленного противника…

Заняв упомянутую позицию, враг получил следующие преимущества: мы находились совсем близко, причем хорошо сознавали собственные слабости, прежде всего голод; однако мы уповали на Господа, Который одобрял нас и побуждал творить деяния, превосходящие человеческие силы; кроме того, по причине многочисленности врага, его лучшей позиции, его уверенности в себе, по причине нашей слабости и нашего утомления мы словно поднимались на святую гору, над которой парил Господь, и в бесконечной милости Своей сулил Он нам избавление и спасение — и это спасение пришло.

Вечером в понедельник — силы врага были весьма велики, не менее шести тысяч конницы, по нашим прикидкам, и не менее шестнадцати тысяч пехоты, тогда как наши силы, если считать только здоровых, сводились к семи с половиной тысячам пеших и трем с половиной тысячам конных, — так вот, вечером в понедельник враг устремил на наш правый край около двух третей своего левого конного крыла. Их пехота и обоз тоже сдвинулись с места, вынуждая конницу правого крыла прижаться к побережью. Мы заключили, что враг намерен либо напасть, либо разместиться в еще более удобной позиции. Мы с генералом отправились в имение графа Роксбурга и оттуда наблюдали за перемещениями врага, и я сказал, что эти перемещения даруют нам возможность атаковать. На что генерал ответил, что собирался сказать мне то же самое. Возрадовались мы тому, что Господь ниспослал нам обоим одну и ту же мысль, и послали за полковником Монком, чтобы все ему разъяснить, а когда вернулись в лагерь, то созвали и остальных полковников и рассказали им, и они тоже немало обрадовались.

В итоге решили мы следующее: шесть отрядов конницы и три с половиной полка пехоты идут впереди, и командовать ими будут два генерала, комиссар и полковник Монк, а полковники Прайд и Овертон возглавят оставшиеся два отряда конницы, тыловые части пехоты и артиллерию. Время атаки назначили на рассвете, но вмешались некоторые обстоятельства, вследствие чего бой начался лишь в шесть часов утра.

Кличем врага было слово «ковенант», как и в прежние времена, мы же кричали «Господь с нами!» Генерал-майор, генерал Флитвуд, комиссар Уолли и полковник Туистлтон двинули отряды в бой, враг же расположился на позиции, каковая была весьма удобная для отражения нашей конницы силами пехоты и артиллерии. Прежде чем в дело вступила наша пехота, враг оказал ожесточенное сопротивление, и между нашей и его конницей завязалась рубка. Наша пехота, сдержав натиск вражеской, немного отступила, но быстро оправилась. Мой собственный полк, которым командовали подполковник Гофф и майор Уайт, удачно вошел в схватку и, вдохновляемый Словом Божиим, обрушился на самые крепкие вражеские части. Сие обстоятельство немало изумило неприятеля, а конница наша тем временем, выказав изрядную отвагу и доблесть, опрокинула вражескую и напала на пехоту, каковая, поначалу укрепившись, в конце концов подалась назад перед кличем «Господь с нами!». Могу и просто обязан сказать вот что: как наши офицеры, так и простые солдаты повсеместно сражались с отвагой и мужеством, каковых мне прежде видеть не доводилось. Я знаю, они все молодцы, потому-то и не называю тех, кто отличился особо.

Менее чем за час удалось нам рассеять и опрокинуть лучшие вражеские конные отряды, и вся неприятельская армия пришла в смятение и кинулась вспять; наши люди пустились в погоню и гнали их почти восемь миль. По нашим подсчетам, на самом поле битвы и в окрестностях лежат около трех тысяч убитых. Пленных взято: из офицеров — список прилагается; из солдат — без малого десять тысяч. Обоз захвачен полностью, и в нем обнаружились изрядные запасы пороха, пуль и провианта. По нашим суждениям, побросали они не менее пятнадцати тысяч мушкетов и всю свою артиллерию — тридцать больших и малых пушек. Я собрал почти две сотни их знамен, каковые Вам и отсылаю. Какие старшие чины их войска погибли, сие еще не установлено, но таковые наверняка были, а многие знатные тяжело ранены — например, полковник Ламсден, лорд Либбертон и прочие. Наши же потери, самому не верится, не превысили и двадцати человек. Ни один офицер не погиб, кроме некоего корнета и майора Руксби, скончавшегося от ран; да и раненых немного. Так, полковник Уолли только порезал запястье, а вот конь под ним пал, дважды застреленный, однако он отыскал другого коня и продолжал погоню…


Плантации в Новом Свете, 1665 год

Обращение к Тайному совету с просьбой отослать на кораблях в Новый Свет нищих и прочий «деклассированный элемент», в частности, цыган и проституток, показывает, каким было мнение части шотландцев не только о маргиналах той поры, но и о плантациях в Новом Свете.


Обращение Джорджа Хатчинсона, эдинбургского купца, от имени своего и своих товарищей, посылающих корабли на Ямайку и Барбадос: «Из стремления всемерно развивать шотландские и английские плантации на Ямайке и Барбадосе ради благополучия родной страны, а также ради того, чтобы освободить родную страну от попрошаек, египтян (цыган. — Ред.), назойливых блудниц и воров и прочих злонамеренных и злокозненных личностей, схваченных и осужденных за их преступления, было постановлено указами Совета таковых личностей отсылать на указанные плантации; однако хотя шерифы, мировые судьи и магистраты городов, где промышляют такие личности, исполняют сии указы, но без вмешательства Совета нередки случаи противодействия купцам в сем богоугодном деле. Посему, рассмотрев обращение купцов, лорды Совета настоящим позволяют означенным купцам переправлять на плантации всех без исключения осужденных, переданных им магистратами, с условием, что оные осужденные прежде предстанут перед лордом-судьей, которому вменяется в обязанность рассмотреть справедливость приговора и соответствие оного законам в отношении бродяг и прочих, дабы не пострадали невиновные».


Убийство архиепископа Шарпа, 3 мая 1679 года
Джеймс Рассел

Джеймс Шарп, архиепископ Сент-Эндрюсский, был жупелом для ковенантеров, которые считали, что при реставрации Стюартов он переметнулся в стан «врагов истинной веры» и принял епископский сан и должность в церковной иерархии. Посему, утверждали они, ему придется заплатить за свои прегрешения. Отчет об убийстве архиепископа оставил Джеймс Рассел, один из убийц. Отрывок начинается с того места, когда заговорщикам сообщают от приближении экипажа Шарпа.


…Когда это стало известно, все девять человек отправились на Магусмюир, в ближайшие холмы, а Эндрю Хендерсон, лучше прочих державшийся в седле, поскакал вперед и приметил карету с вершины холма, остальные же торопились, поскольку карета ехала быстро; когда подъехали к Магусу, Джордж Флеман и Джеймс Рассел зашли в город, и Джеймс спросил у встречного, правда ли это карета епископа. Горожанин испугался и не ответил, но тут прибежала служанка, крича, что едет епископ, и она вся словно светилась от радости; Джеймс тогда подъехал ближе и увидел епископа, и тогда скинул плащ и воскликнул: «Иуда, получи свое!»

Епископ крикнул вознице, чтобы тот гнал, а Джеймс выстрелил в него и позвал остальных, и они все сбросили плащи, кроме Ратиллета… и пока карета неслась вскачь, сделали они немало выстрелов, а Александр Хендерсон, заметив, что некий Уоллес схватился за карабин, напал на него, повалил наземь и забрал его оружие. Эндрю же Хендерсон обогнал карету и ударил переднюю лошадь саблей по морде, а Джеймс Рассел велел кучеру остановиться, когда же тот не подчинился, то ударил его по лицу и ранил в бок, после чего занялся лошадьми, ухватился за упряжь той, что шла первой, и нанес удар мечом; Джордж Флеман выстрелил в карету, и дочь епископа вытащила пыж, и он ухватил запряженную в карету лошадь за постромки. Джордж Бальфур тоже выстрелил, а Джеймс Рассел взял у Джорджа Флемана клинок, отпустил коня, которого держал, подскочил к дверце и приказал иуде-епископу вылезать.

Епископ отвечал, что в жизни никому не причинил вреда, Джеймс же поклялся перед Господом, что мстят они не за кого-то по отдельности и не из личных интересов, но потому что он предал церковь, как Иуда, и собственными руками осквернил кровь праведников, пролитую в этих краях, в особенности же в Пентленде… И что пришли они воздать по заслугам, а потому пускай перестанет трястись и выходит; и Джон Бальфур, что сидел на лошади, прибавил: «Сэр, Господь нам свидетель, что не по причине зла, которое вы причинили мне лично, и не из страха перед тем, что можете вы сделать, но лишь потому, что погубили вы столько душ в церкви шотландской и предали саму церковь и стали врагом Иисусу Христу и гонителем Его, а также кровь верных Ему проливали щедро, должны вы умереть!» И выстрелил в карету, а Джеймс Рассел снова велел епископу выходить и готовиться к смерти, суду Господнему и вечным мукам. Епископ же отвечал, что если его пощадят, он всех простит.

Джеймс молвил, что не в его власти прощать, ибо пощады ему все равно не будет, ведь пролил он столько крови, каковая взывает к небесам об отмщении; после чего вонзил в стенку кареты свою ржавую саблю. Джон Бальфур окликнул епископа, и тот сказал, что вышел бы, потому что слышит голос джентльмена, но раз его так или иначе убьют, зачем ему выходить? Тут еще кто-то напомнил ему о смертном приговоре, оглашенном в Пентленде, и о королевском прощении и вонзил саблю в задник кареты, понуждая епископа выбраться наружу; так он вышел, повалился на колени и воскликнул: «Во имя Господа, пощадите!» И дочь его молила о том же, но им ответили, что они умрут, и предложили покаяться и приготовиться к смерти.

Александр Хендерсон сказал: «Вспомни, сколько жизней ты уже погубил! И наши жизни тоже погублены, так хоть пропадем не зазря!» Епископ, не вставая с колен, пополз по земле, и Джон Бальфур ударил его по лицу, а Эндрю Хендерсон отрубил ему руку, а Джон Бальфур направил на него коня, и распростерся он, будто мертвый; Джеймс Рассел же услышал, как дочь его говорит Уоллесу, что он еще жив, и, бросив разоружать епископскую охрану, подошел ближе, сбил с его головы шляпу и зарубил его.

Тогда дочь епископа стала выкрикивать проклятия и назвала всех кровавыми убийцами, а Джеймс ответил, что они не убийцы, в посланы Господом отомстить, после чего забрал из кареты пару пистолей и сундук, который оказался набит женской одеждой, и спросил, что с этим делать; ему ответили, что забрать следует лишь документы и оружие, и Эндрю Хендерсон нашел шкатулку с бумагами, каковые забрал, также сумку, где были еще бумаги и Библия с картинками, кошель с десятком монет и какая-то непонятная вещица желтого цвета; и все это они забрали.

Джеймс Рассел собрал захваченное оружие, и когда Уоллес было сунулся возразить, Джеймс ударил его по щеке рукоятью сабли, а потом велел всем вывернуть карманы и нашел кое-какие бумаги и ножи, которые забрал; сообщив остальным, что епископ мертв, Уильям Данзил напоследок вонзил саблю ему в брюхо, так что кишки вылезли наружу, затем перевернул его, обшарил одежду и нашел кинжал и бумаги и все забрал. Джеймс же Рассел велел слугам епископа прибрать своего господина.


Битва при Килликрэнки, 27 июля 1689 года
Граф Балкаррес

Первое по-настоящему значительное якобитское восстание ознаменовало собой начало продолжительного периода попыток Джеймса (Иакова) II и VII и его потомков вернуть себе трон. Узнав об изгнании Джеймса и возведении на престол Вильгельма Оранского у а также о планах правительства разместить гарнизон в Инверлохи, виконт Данди, иначе Джон Грэм из Клэверхауса, собрал своих сторонников и приготовился к обороне. Правительственными отрядами командовал генерал Хью Маккей, и армии сошлись у прохода Килликрэнки в Пертшире. Данди погиб в схватке, и, хотя победа формально осталась за ним, обе стороны понесли серьезные потери. Колин, третий граф Балкаррес, описал битву в письме к низвергнутому королю.


Когда виконт выдвинулся к Атоллу, из Ирландии прибыл генерал-майор Кэннон, который привел с собой около трехсот рекрутов. Это подкрепление сыграло бы свою роль, когда бы не два обстоятельства, из-за которых прибытие этого отряда принесло не столько пользу, сколько вред. Виконт ожидал от графа Мелфорта настоящего подкрепления, как пеших, так и конных, с амуницией и прочим необходимым снаряжением, в котором имелась немалая потребность (многие из тех, кто последовал за ним, на протяжении недель не видели ни хлеба, ни соли, ни вина и пили одну воду); когда же стало известно, что вместо этого многочисленного подкрепления прибыли всего триста человек, снаряженных едва ли не столь же скудно, сколь были снаряжены сами кланы, это изрядно подорвало боевой дух. Вдобавок были потеряны корабли с провизией, которые везли пиво, сыр и прочее, потому что генерал Кэннон задержал их в Малле, и потому в море их перехватил английский фрегат. Тем не менее, вопреки всем невзгодам, виконт твердо решил укрепиться в замке Блэр и в конце июля двинулся к Атоллу.

Прибыв в замок Блэр, он созвал военный совет, узнав из донесений разведки, что Маккей вошел в узкий проход Килликрэнки. Многие вожди кланов и их помощники предлагали выждать, потому что считали себя недостаточно сильными, и дать генеральное сражение через два дня, когда подойдет подкрепление. Но виконт убедил их, что лучшей возможности разгромить врага, судя по всему, может и не представиться. У Маккея пока только два конных отряда, зато, если промедлить, к нему прибудут все английские драгуны, которых горцы боялись более всего на свете. Это их сломило, и было решено напасть на Маккея сейчас и не дожидаться, покуда он пополнит свою армию. Маккей же, войдя в проход без малейшего сопротивления, выстроил свое войско, числом более четырех тысяч человек, на равнине; в тылу у него была речка, на дальнем берегу которой он оставил обоз.

Виконт Данди в ночь перед битвой разбил лагерь на пустоши и не преминул убедиться, что перед столь важной схваткой горцы, ныне привычные к миру, не утратили боевого духа своих предков, немало их прославившего. И потому рано поутру, когда все еще спали, он велел трубить тревогу. Горцы немедленно подхватились, побросали пледы, взялись за оружие и кинулись на склон, где выстроились в боевой порядок и застыли в ожидании подхода врага. Увидев это и убедившись, что ни один не отстал, виконт не стал терять времени и двинул свои силы на врага. Когда они подошли к холму, у подножия которого расположился Маккей, виконт обрадовался: неприятель выстроился в линию и не имел резерва; и виконт уверил своих солдат, что они победят, если будут в точности следовать приказам.

Вражеская позиция заставила его изменить план битвы; он разделил свое войско, числом около двух тысяч, на три части, с глубоким фронтом и большими промежутками между ними, чтобы неприятель не отошел с флангов; ведь Маккей превосходил его числом почти вдвое, и его войско составляли ветераны. Завершив диспозицию, что заняло некоторое время, виконт ближе к полудню дал сигнал начинать. Горцы стойко перенесли неприятельскую стрельбу, а когда приблизились, то кинулись вперед и клинками быстро прорвали строй и напали на неприятельские фланги и тыл, так что в мгновение ока крылья вражеской линии были смяты и побежали. Виконт скакал во главе конного отряда; Ваше величество повелели командовать сим отрядом сэру Уильяму Уоллесу, к великому сожалению графа Дунфермлина и прочих, каковые сочли себя оскорбленными, однако с учетом обстоятельств никто не посмел оспорить его назначение. Виконт послал конницу на вражескую артиллерию, но счел, что сэр Уильям движется слишком медленно, и приказал поторопиться, однако сэр Уильям замешкался, и тогда граф Дунфермлин и прочие оставили строй и присоединились к виконту, и с ними он захватил пушки прежде, чем подоспели остальные.

Увидев, что пехота смята, а конница бежит, он подъехал к отряду Макдональдов, ставших в резерве, с намерением послать их против полков Гастингса и Левена, которые отступали в полном порядке, ибо на них не нападали; увы, в сей миг был он смертельно ранен шальным выстрелом и упал с коня.

До поры горцы действовали слаженно и в строю, но стоило им добраться до вражеского обоза, как они бросили преследование, что обернулось против нас — Маккей и два упомянутых полка благополучно отступили (впрочем, многие из них были убиты на следующий день людьми Атолла при обратном проходе через Килликрэнки).

Генерал Маккей бежал в Стерлинг, куда добрался с едва ли двумя сотнями людей; на поле битвы потерял он почти две тысячи человек, а почти пять сотен сдались в плен. Победа безоговорочная, но не могу не признать, что делу Вашего величества нанесен грандиозный ущерб гибелью виконта Данди. Ваши друзья, близко его знавшие, напрасно сомневались, достаточно ли у него воинских талантов, чтобы сражаться. Никто из нас не ведал столь глубоко способности, наклонности и нравы людей, вызвавшихся служить Вам; никто не умел лучше убеждать и уязвлять; он был весьма привлекателен и, не забывая о собственном благе, умел обуздать свои желания и норов, когда того требовала служба Вам, и тем завоевал сердца всех, кто следовал за ним; в итоге же, когда бы не эта несчастливая случайность, он принес бы Вашему величеству столько пользы, что принц Оранский не посмел бы высаживаться в Ирландии, а Ваше величество вновь стали бы полновластным владыкой страны и могли бы беспрепятственно войти в Шотландию, чего искренне желают все Ваши верные друзья.


Резня в Гленко, 13 февраля 1692 года

Страх перед заговором якобитов вынудил Вильгельма Оранского потребовать присяги на верность от всех вождей хайлендерских кланов. Вождь Макдональдов затянул с присягой и пропустил последний день клятвы, каковой был назначен на 1 января 1692 года. Король решил примерно покарать ослушников в назидание прочим, при этом, как показывает переписка тех лет, Макдональды невольно ему подыграли, дав повод, который он искал. Резня в Гленко — тридцать восемь мужчин, сорок женщин и детей, скончавшихся в горах, — всколыхнула всю Британию, и позднее в том же году был опубликован пропагандистский листок, подробно описывавший случившееся и требовавший возмездия — увы, тщетно.

Из писем мастера Стэйра

2 декабря 1691 года (к графу Бредалбейну)

Думаю, кланы Доннеллов и Лохиела нужно искоренить. Маклинов оставим Аргайлу… Лишь одному Богу ведомо, что лучше — потратить 12 000 фунтов стерлингов на обустройство Хайленда или разорить его; но, раз уж мы решили с ними покончить, нужно истребить их, пока не пришла подмога, на которую они уповают…

3 декабря 1691 года (к подполковнику Гамильтону в Форт-Уильям)

Макдональды попадут в эту ловушку. Это единственный папский клан в королевстве, и потому суровость в их отношении воспримут с одобрением. Сообщите, когда сочтете возможным разобраться с ними в эту студеную зиму, и какие силы потребуются…

11 января 1692 года (к сэру Томасу Ливингстону, поверенному в делах Шотландии)

Вот только что милорд Аргайл сообщил мне, что Гленко не принес присягу, чему я весьма рад, ибо с нашей стороны будет лишь справедливо истребить этих проклятых папистов, худших среди всех горцев…

Из наказов короля

11 января 1692 года (сэру Томасу Ливингстону)

Сим повелеваем, Вильгельм король…

1. Настоящим приказано Вам выдвинуть войска Наши, ныне пребывающие в Инвернессе и Инверлохи, и выступить против тех хайлендских мятежников, каковые не приняли Нашей милости, обрушить на них огонь и меч и поступить с ними надлежащим образом, сжечь дома их и поселения, уничтожить домашний скот и все имущество, а самих виновных истребить…

4. Если Маккина из Гленко и весь его клан удастся отделить от прочих и примерно покарать, будет это на пользу Нашему королевству…

Письмо шотландского джентльмена своему другу в Лондоне, желающему узнать в подробностях о случившемся в Гленко

Эдинбург, 20 апреля 1692 года

Сэр,

Отчет, который Вы пожелали услышать о том, что на самом деле произошло в Гленко, начинается так. Макиэн Макдональд, лэрд Гленко, где обитала часть Макдональдов, одного из величайших кланов (или племен) севера Шотландии, прибыл с наиболее уважаемыми людьми своего клана к полковнику Хиллу, губернатору Форт-Уильяма в Инверлохи, за несколько дней до истечения срока, назначенного королевским указом, то есть, насколько я помню, до 1 января, и сообщил, что готов принести присягу, которой требует упомянутый выше указ; и, предавая себя в руки губернатора, рассчитывает на его защиту. Полковник принял его доброжелательно, однако отказался принять у него присягу на том основании, что не имеет права этого делать, и нужно обращаться к шерифу, бальи или городскому магистрату. Макиэн сказал же, что отпущенный срок истекает, а погода нынче дурная, перевалы все в снегу, поэтому он вряд ли успеет добраться вовремя к шерифу или магистрату, и просил у полковника Хилла защиты, каковую ему и обещали — что не будет против него выдвинуто обвинений и что он располагает временем, чтобы обратиться к королю и королевскому совету. Но для надежности стоит (тогда это казалось чрезмерным) отправить послание и самому поспешить в Инверери, главный город Аргайлшира, сэру Коллину Кэмпбеллу из Аракинлиса, шерифу этого графства, и попросить защиты у него, согласно королевскому указу, при условии, что все прочие формальности соблюдены. Сэр Коллин поначалу отказался принять присягу с опозданием на день против указа короля, сказав, что теперь уже она не имеет значения. Однако Макиэн заявил, что в этом нет его вины, что он в указанный срок прибыл к полковнику Хиллу, не сомневаясь, что тот может принять присягу, но вследствие отказа полковника пришлось ему спешно ехать в Инверери, и он прибыл бы вовремя, когда бы не задержала его в пути погода; даже так, он опоздал всего на день против назначенного срока, и со стороны правительства будет недостойно воспользоваться столь малым опозданием, особенно учитывая, что он приложил все силы, чтобы прибыть вовремя. Услышав все это и угрозу пожаловаться на шерифа за пренебрежение обязанностями, сэр Коллин принял у Макиэна и его сопровождающих присягу; когда же с этим было покончено, Макиэн вернулся домой и жил тихо и мирно под защитой правительства до дня своей гибели.

В последний день января в эту часть гор прибыл отряд из полка Аргайла, причем все было подстроено так, чтобы они выступили против всех, кто не принес присягу. Поскольку казармы в Инверлохи были переполнены, сей отряд разместили в Гленко, как в ближайшем к форту поселении; и солдаты уверяли, что их прислали собирать налоги и подати… Прежде чем они вошли в Гленко, лэрд и его сыновья вышли им навстречу и спросили, пришли ли они как враги или как друзья. Офицер ответил, что как друзья, и дал слово чести, что не осквернит гостеприимство и не причинит урона; после чего их радушно приняли и предложили наилучшее, что было в поселении. По рассказам солдат, лэрд вел себя поистине по-королевски. Итак, солдаты провели в поселении пятнадцать дней или около того, и держались дружелюбно, так что от них не ожидали никакого зла. В последний день своей жизни Макиэн играл в карты с командиром отряда, капитаном Кэмпбеллом из Гленлиона, причем проиграли они до шести или семи часов вечера, а при расставании вновь обменялись заверениями в дружбе. В тот же день, не ведаю только, прежде или позже этого прощания, капитан Кэмпбелл получил от своего командира майора Дункансона приказ, копию которого прилагаю.

Баллахулис, 12 февраля 1692 года

Сэр,

Настоящим приказываю Вам напасть на мятежников Макдональдов из Гленко и предать мечу всех, кто младше семидесяти лет. Вам следует принять особые меры к тому, чтобы старый лис и его сыновья ни в коем случае не ускользнули; необходимо перекрыть все тропы, чтобы никто не сбежал; начинайте нападение ровно в пять утра, и к тому времени или чуть позже я присоединюсь к Вам с подкреплением. Если я не подойду к пяти, не ждите меня, но действуйте. Таков приказ короля: во имя блага и безопасности страны искоренить этих мятежников, истребить их племя и род. Проследите, чтобы все было исполнено надлежащим образом, иначе Вас могут счесть непригодным к королевской службе и к исполнению поручений короны и страны. Думаю, Вы не подведете.

Подписываюсь собственноручно

Роберт Дункансон.

Капитану Роберту Кэмпбеллу из Гленлиона, офицеру короля

…Солдаты размещались в домах по трое или пятеро, смотря по тому, сколько мужчин было в семье, которую они должны были вырезать, и приказы свои они получили тайно. Местные приняли их как друзей и сами никакого зла не умышляли и не подозревали, что гости замыслили недоброе. В три часа утра солдаты принялись за свои кровавые дела, захватили врасплох и убили тридцать восемь человек, принявших их под своим кровом. Макиэн погиб в числе первых, и его горько оплакивают. Он был мудрым вождем, отважным и благоразумным; таков же и лэрд Архинтрикин, человек необыкновенной рассудительности и трезвости суждений, который обратился за защитой к полковнику Хиллу и получил оную тремя месяцами ранее. С ужасом наношу на бумагу слова об убиении восьмилетнего мальчика: он увидел, как поступают солдаты с его домочадцами, и в страхе выбежал из дома, заметил капитана Кэмпбелла, бросился к тому, обхватил его ноги и стал молить о пощаде со слезами на глазах. Мне сообщили, что капитан Кэмпбелл был склонен его пощадить, однако некий Драммонд варварски пронзил мальчика своим кинжалом, и несчастный умер на месте. Пересказ с некоторыми жуткими подробностями сей трагической истории способен бросить в дрожь: как убивали Макиэна, когда он спешно надевал штаны, стоя у ложа и отдавая слугам распоряжения позаботиться о тех, кто оказался убийцей; в тот самый миг, как произнес он эти слова, ему выстрелили в голову, и он повалился на руки жене, которая от скорби и от того, что случилось с нею еще в тот день, сама умерла на следующее утро. Нельзя не прибавить, что большинство этих несчастных убили во сне, и никому из них не позволили помолиться Богу. Впрочем, Провидению было угодно, чтобы ночь выдалась бурной, и погода воспрепятствовала отряду численностью в 400 человек занять другой выход из долины и подсобить Кэмпбеллу (тем самым несчастные горцы попадали в окружение и все должны были быть истреблены); этот отряд прибыл лишь к девяти часам утра, так что многие успели бежать, и погибли только те, кого зарезали спящими Кэмпбелл и его солдаты, иначе бы все мужчины клана младше семидесяти лет, числом 200, были бы убиты согласно приказу; и сей приказ выполнить было легко, потому что жители поселения не имели под рукой оружия, поскольку, узнав, что в глен идут солдаты, они припрятали свои мечи и мушкеты. Они полагались на заверения в дружбе, но все же не настолько, чтобы совсем остаться без оружия, однако не успели оное достать. Не ведаю, приписать ли это тому, что порой возраст трудно различить, либо ярости солдат, опьяненных пролитой кровью, но погибли и несколько тех, кто был старше семидесяти лет. Еще они подожгли все дома, угнали весь скот в Инверлохи, почти 900 коров, 200 лошадей и великое множество овец и коз, которых поделили среди офицеров. И можете себе представить, сколько горька была участь женщин и детей! Их отцы, мужья и старшие братья вынуждены были бежать, спасая собственные жизни, а они остались на пепелище, почти без одежды, и лишенные всего имущества, до ближайшего поселения более шести миль, да еще нужно идти через горы, тогда как бушевала пурга, вследствие чего многие из них скончались от холода и голода. Ужасно представлять себе этих несчастных детей и женщин, из которых иные были в тягости, а другие вскармливали младенцев, как они пробираются сквозь снег и ветер по горам, падают в сугробы и наконец замирают без сил, а потом тихо умирают.

Как говорилось в приказе Дункансона капитану Кэмпбеллу, старый лис и его сыновья не должны были спастись, но Господу было угодно, вопреки всем злоумышлениям людским, чтобы два юных сына Макиэна уцелели: случилось так, что младший из них не поверил сладким словам Кэмпбеллов и следил за солдатами пристальнее, нежели его отец и братья, которые поверили заверениям в дружбе и считали себя в безопасности. Сей юноша был уверен, что за лживой улыбкой Кэмпбелла скрывается коварство, и потому, когда все легли спать, он укрылся в укромном уголке и принялся исподтишка наблюдать. Когда после полуночи он заметил нескольких солдат, его подозрения укрепились, так что он разбудил одного своего брата; тот долго отказывался верить, что против них что-либо замышляют, и твердил, что солдаты ничего не затевают, просто, будучи вдали от гарнизона, они расставляют часовых, а из-за непогоды тех, кто несет дозор, приходится часто менять, вот и все. Юноша же повторял: «Надо предупредить отца» и наконец убедил своего брата пойти к Макиэну, который ночевал в помещении по соседству. Словам юноши Макиэн не поверил, но все же позволил сыновьям отправиться на разведку. Они же, зная все потайные места в поселении, укрылись близ караульни, где вместо одного часового нашли восемь или десять солдат, из-за чего исполнились подозрений и подобрались так близко, как только могли, и услышали, как один солдат говорит другому: «Не нравится мне это дело, и знай я заранее, что им прикажут выполнить, я бы отказался сюда идти, да вот беда, один командир знал, что к чему, пока не стало слишком поздно». Еще солдат добавил, что готов сражаться с мужчинами глена, но убивать их во сне ему противно. На что другой ответил: «Вся вина на тех, кто отдает такие приказы, а наше дело — повиноваться офицерам». Услышав эти разговоры, юные горцы поспешили по возможности тихо вернуться в дом, чтобы сообщить отцу, но когда они подошли ближе, то увидели, что дом вождя окружен, и услышали выстрелы и крики изнутри; будучи безоружными и не в состоянии спасти отца, они решили бежать, дабы в будущем служить своему королю и своей стране и отомстить этим кровожадным убийцам, позору не только страны, но и всего рода людского.

Следует также упомянуть, что двое из тех, кто давал Макиэну слово чести, отказались принимать участие в расправе, за что их посадили под замок в Глазго, где они и оставались еще несколько недель назад; что с ними сталось ныне, я не знаю.

Вот, сэр, в полном соответствии с Вашей просьбой, изложил я описание той ужасной и бесчеловечной резни, какую устроили в Гленко. Вы требуете доказательств истинности этой истории, ибо, как Вы пишете, многие в Англии не верят, что такое возможно, а мерзавцы избегли справедливого суда. Люди считают, что правительство не могло отдать подобного приказа, и, по Вашим словам, никогда не поверят без убедительных доказательств… Чтобы устранить всякие сомнения, скажу, что вскоре в Лондон прибудет полк милорда Аргайла, и вы сможете спросить у самого Гленлиона, у Драммонда и прочих исполнителей этого гнусного приказа; смею утверждать, что никто из них не будет запираться, ибо они знают, что весть о нечестивом преступлении разошлась уже по всей Шотландии, и нам тут поистине удивительно, что в Англии еще кто-то сомневается. Нет, Гленлион ничего не отрицает, он даже похваляется содеянным и оправдывает себя. В «Королевской кофейне» в Эдинбурге он сказал, что сделал бы это снова, что зарезал бы любого человека в Шотландии или в Англии, не спрашивая, почему, если бы король отдал ему такой приказ, и что именно так надлежит поступать верным подданным; а из достоверных источников мне ведомо, что Гленлион и прочие обратились к Совету за наградой, каковая им была обещана за разорение Гленко в полном соответствии с приказами.

Что ж, достаточно о сем скорбном предмете; если же Вы сочтете, что сказано мало и что нужны иные доказательства, я с удовольствием их предоставлю.

Искренне Ваш…


Гэлы и их острова, 1695 год
Мартин Мартин

Гэл с острова Скай, где он был торговым агентом Маклаудов, Мартин Мартин сочинил увлекательное и яркое «Описание западных островов Шотландии», где с научной для своего времени точки зрения описаны местные жители и их обычаи. Считается, что именно эта книга вдохновила доктора Джонсона на путешествие в Хайленд и по островам; по отзыву Джонсона, «никто не может писать хуже, чем написан отчет Мартина о Гебридах». Разумеется, Мартину недостает джонсоновского остроумия и стиля, однако он лишен свойственных доброму доктору предубеждений, вследствие чего многое замечал.

Остров Льюис
Хвори и целебные средства

Местные жители в большинстве своем румяны; это место почти не ведает эпидемических заболеваний, не считая оспы, каковая случается, но редко, и забирает жизни многих молодых людей. Еще у детей бывает коклюш, известны лихорадка, расстройство кишечника, дизентерия и западение небного язычка, болезнь госпела, колики и обычный кашель, возникающий от простуды. Самый распространенный способ лечения простуды и плевритов таков: хворому отворяют кровь.

…Когда западает язычок, его обыкновенно вырезают следующим образом. Берут длинное перо, привязывают к нему конский волос, делают петлю и помещают над нижней частью язычка, а потом отрезают все, что ниже волоса, при помощи ножниц; после же больному дают хлеба с сыром, отчего рана заживает. Эта хирургическая операция здесь общепринята, и страждущие после нее исцеляются. Свежие раны тут смазывают мазью из золотарника, валерианы и свежего масла. Болезнь госпела лечат двумя способами: при первом кладут больного на живот, а на спину ему, якобы в нужное место, выливают ведро холодной воды; и это помогает. Второй же способ таков — берут щипцы и раскаляют их на огне докрасна, после чего оголяют больному спину и слегка касаются оной щипцами выше поясницы, отчего больной стремглав выбегает из дома, по-прежнему ощущая ожог, и бегает, покуда боль не утихнет, что случается весьма скоро, и после этого исцеляется.

Виски

На Льюисе изобилие зерна побудило местных варить несколько сортов спиртного, прежде всего виски, а еще треста-риг, то есть живую воду, каковая перегоняется трижды, и последнюю местные зовут уишибо бол, то бишь виски, каковой с первого глотка растекается по всем конечностям. Двух столовых ложек этого напитка вполне достаточно, а ежели увеличить дозу, дыхание может пресечься и жизнь подвергнется опасности. Оба напитка приготовляют из овса.

Остров Харрис
Крысы

Я видел великое множество крыс в деревне Роудил, и эти твари доставляют немалое беспокойство местным жителям, истребляя посевы, проливая молоко, пожирая масло и сыр и т. д. И, вопреки всем усилиям, извести сих тварей долгое время не удавалось. В деревне развели кошек, но положение лишь усугубилось, ибо на одну кошку приходилось не менее двадцати крыс. Наконец один местный житель, более дальновидный, чем все прочие, нашел способ делать своего кота сильнее: после каждой стычки с крысами он давал животному теплого молока, и так со временем стали поступать и остальные, и в итоге в деревне не осталось ни единой крысы, потому что кошки всех задавили.

Остров Святого Кильды

Один из обитателей этого острова, будучи прибит ветрами к острову Харрис, связался с теми, кто торговал с Глазго, и его уговорили отправиться туда. Он был поражен и продолжительностью пути, и величиной королевств, за каковые посчитал он острова, мимо которых они проплывали; самый протяженный из них был не более двадцати четырех миль в длину, однако все они намного превышали размерами его родной остров.

Прибыв в Глазго, он ощутил себя так, словно очутился в совершенно новом мире, чьи язык, обычаи и прочее были ему неведомы; он не мог себе представить, что кто-то строит из камня такие большие дома, что улицы можно мостить плитняком (он счел, что это — творение природы, ибо ему не приходило в голову, что люди станут прилагать усилия, чтобы замостить дороги, по которым ходят). Он стоял у двери дома, в котором его поселили, и с восторгом оглядывался по сторонам, а когда мимо прокатила карета, запряженная двумя лошадьми, решил, что животные везут за собой маленький домик, где живут люди; кучера он высмеял за то, что тот сидит так неудобно, ведь разумнее было бы пересесть на лошадь. Колеса кареты и способ передвижения привели его в полное изумление.

Отважившись отправиться на прогулку, он попросил, чтобы его вели за руку. Купец Томас Росс и прочие, кому взбрело в голову привезти этого человека в Глазго, стали спрашивать, нравится ли ему церковь. Он отвечал, что да, скала высокая, но на острове Кильды есть и повыше, но вот пещер прекраснее ему видеть не доводилось: такой образ у него сложился от колонн и арочных сводов церкви. Внутри церкви он еще более поразился и всплеснул руками, не в силах понять, как люди сумели построить этакое чудо. Он не имел понятия, для чего предназначены скамьи, и вообразил, что люди в масках (под каковыми было не разобрать, мужчины это или женщины) вынуждены их носить, поскольку виновны в чем-то дурном, вследствие чего обязаны прятать лица. Его изумили мушки на женских лицах, каковые он счел волдырями. Еще он озадаченно глядел на подвески, решительно осудил парики, а тем более пудру, и в конце концов отверг все то, что не было в ходу на его родном острове.

Он с изумлением разглядывал все, что было для него внове. Услыхав благовест, он пришел в ужас, ибо решил, что ткань мироздания вот-вот распадется. Он и думать не думал, что в поселении может быть столько людей, сколько их есть в Глазго, и для него осталось великой загадкой, отчего они сговорились жить в такой толчее. Он спрашивал, каким образом эти люди себя прокармливают, а когда увидел большие краюхи хлеба, то никак не мог решить, хлеб это, дерево или камень. Еще его изумляло, откуда берется эль и как оного на всех хватает, поскольку никто на его глазах не пил воду. Он спрашивал, из чего делают нарядную одежду, а когда узнал, что чулки не обязательно сперва разрезать, а затем сшивать, это его тоже изумило. Женскую моду он посчитал глупой, потому что, как он сказал, тонкие одеяния не годятся для любого сколько-нибудь полезного занятия. Заметив женскую ножку, счел он, что форма у нее другая, нежели у мужчины — ведь обувь-то отличается. Он не одобрил каблуков равно у женщин и у мужчин, а когда увидел подковы на лошадиных копытах, закрепленные гвоздями, то не удержался от смеха и сказал, что ничего нелепее в жизни не видывал. Он тосковал по родному острову и все повторял, как было бы здорово, имейся и там в таком же изобилии эль, бренди, табак и железо.


Голод, 1696 год
Патрик Уокер

В конце семнадцатого столетия семь лет дурной погоды и неурожаев привели к голоду, столь суровому, что пятая часть населения — около 200 000 человек — была вынуждена просить подаяния. В стране свирепствовала смерть. Некоторые верили, что из-за преследований ковенантеров на Шотландию обрушилось проклятие. Иные считали, что шотландцев карают за изгнание Джеймса VII. Общую картину набросал беллетрист Патрик Уокер.


Неслыханные мучения терпели мы на протяжении семи лет, каковых не случалось прежде, и не бывало ранее таких зим и лет, когда бы урожай бывал столь скуден, а жар светила ничто не умеряло, и потому наблюдался немалый падеж домашнего скота, крылатой дичи и даже насекомых, так что едва ли можно было увидеть лягушку или овода; и скот стригли в неурочное время — одни в ноябре и декабре, а иные в январе и феврале. И во многих городах и деревнях смерть собирала свою подать, у людей отнимались руки и ноги, когда трудились они на стуже и в снегу, и многие просто падали и уже не вставали, а плоды гнили на земле, и не было от них пользы ни человеку, ни зверю, да и цвет у них был нездоровый.

Еды сделалось мало, так что давали два шиллинга за пек зерна, и то еще требовалось оное отыскать. И многие уже спрашивали не где им прикупить серебра, но где найти еды, чтобы выменять на серебро. Я видел, как торговали на рынках, как женщины всплескивали руками и разрывали одежды, восклицая: «Как можем мы вернуться домой, где наши дети умирают от голода? Они не ели мяса уже два дня, и нам нечего им дать».

И по причине того, чтобы мучения сии затянулись надолго, смерть стала делом совершенно обычным, так что живые утомились хоронить умерших, и я видел тела, влекомые на слегах, даже не завернутые в саван, не говоря уже о гробах…


Дарьенская авантюра, 25 декабря 1699 года
Преподобный Арчибальд Стобо

Завершившаяся катастрофой Дарьенская экспедиция — одна из черных вех в экономической и политической истории Шотландии. Она обернулась такими денежными потерями, что страна едва не обанкротилась, и это отчасти способствовало заключению союза с Англией в 1707 году. Шотландская компания торговли с Индиями и Африкой, более известная как Шотландская Дарьенская компания, сулила небывалое процветание, собираясь торговать с Центральной Америкой и Африкой. Набрав 400 000 фунтов стерлингов, что составляло примерно половину доступного капитала в стране, компания основала первое поселение — в Дарьене на побережье Панамы. Пять кораблей высадили на берег 1200 шотландцев в ноябре 1698 года, но уже следующим летом поселенцы бежали, лишившись 300 человек; еще 150 умерли в море на обратном пути. Им пришлось столкнуться с враждебностью испанских колонистов и даже англичан, которым запретили с ними торговать, а страшнее всего были тропические болезни и недостаток продовольствия. Вскоре после бегства первых поселенцев прибыл второй флот, который привез еду и людское пополнение, а затем подошел и третий флот. На борту «Восходящего солнца», одного из кораблей последнего, находился преподобный Арчибальд Стобо; всего в экспедиции насчитывалось четверо священников. Он покинул Шотландию 20 августа 1699 года и по прибытии в Новый Свет узнал, что слухи о гибели колонии подтвердились и что условия для жизни тут и вправду тяжелые. Впоследствии Стобо сошел с корабля в Каролине и в Шотландию уже не вернулся.


В день 20 октября мы достигли тропиков, и каждому, кто прежде не бывал в тропиках, как заведено у тех, кто плавает в Восточную или Западную Индию, выдали по бутылке бренди и фунт сахара, и многие так перепились, что это прискорбно сказалось на их здоровье. Ноября 9 числа мы увидели землю, что немало нас обрадовало, ибо мы не видели земли уже шесть недель. Это были острова: Антего, коим владели англичане, Монсеррат, им же принадлежащий, Редонда, совершенно ничейный, и Невис, также английский. Наши советники сочли необходимым с Монсеррата отписаться директорам и друзьям в Шотландии и дать всем знать о том, что с нами пока все благополучно, а поскольку для этого им пришлось сойти на берег, прихватили они с собой несколько бочонков, дабы набрать пресной воды. Губернатор же позволил им наполнить водой всего одну бутылку и сообщил, что ему запрещено оказывать какую бы то ни было помощь шотландской колонии, однако на острове нашлись некие джентльмены, отлично знакомые с нашими офицерами, и последние сошли на берег и привезли апельсины, ром и сахар, а также узнали, что колония покинута, а жители расселились на голландских, французских и английских плантациях, чему никто из нас не поверил.

Миновав эти острова, мы не видели земли до 18 ноября, когда обнаружили землю Карфагинскую, в пятидесяти лигах от Дарьена. Накануне, 17 числа, Господь прибрал к себе мистера Александра Далглиша, каковой скончался от лихорадки. А ночью того же дня мы потеряли в тумане «Малую надежду», и она не объявлялась вплоть до 26 числа. В число 27 (или 29) пути приплыли два индейца на своих каноэ, и мы были к ним весьма добры и радушны, и они провели у нас ночь, хотя мы их почти не понимали…

В последний день ноября мы вошли в Каледонскую бухту, уповая встретить теплый прием, но жестоко обманулись в своих ожиданиях, ибо колония оказалась и вправду покинутой, а наши соотечественники исчезли. Но промышлением Божиим нашлись в бухте два английских шлюпа, один из Новой Англии, капитан Томас Драммонд, и с ним были несколько соотечественников, каковые приплыли сюда, чтобы встретить нас. Второй шлюп был с Ямайки, и капитан Драммонд встретил его по пути и убедил идти сюда, чтобы поведать нам о гибели колони и о причинах, к ней приведших. Выяснилось, что оставили колонию 20 июня 1699 года. Причины же капитан Драммонд упомянул следующие: 1) страшная болезнь, из-за которой не осталось рабочих рук; 2) нехватка продовольствия; 3) ни весточки из родной Шотландии, ни слова в ответ на письма; 4) угроза нападения испанцев, каковой подвержены и мы сами; 5) распри между советниками, которые обернулись ссорами между колонистами, например, по поводу кораблей; несколько раз предотвращенные, в конце концов они стали непереносимыми. О кораблях же капитан сказал, что тот, который звался «Снег» (на самом деле «Дельфин». — Ред.), затонул у побережья, «Святой Андрей» ушел на Ямайку и был там задержан за долги колонии, «Единорог» и «Каледония» ушли в Новую Англию, причем «Единорог» был более непригоден к плаванию, а «Каледония» же двинулась обратно в Шотландию. Два шлюпа, нас встретившие, были нагружены провиантом, закупленным советниками.

Еще нашлись пятеро с кораблей Джеймисона и Старка, которые поведали, что сталось с их кораблями и командой. Они высадились тут 10 августа 1699 года. Корабль Джеймисона сгорел в бухте, и его остов до сих пор виден. Говорят, пожар устроила блудница, которую Джеймисон привез с собой: она пожаловалась капитану на помощника, который заведовал раздачей масла, бренди и прочего. Джеймисон велел посадить того под замок, и место помощника занял сам капитан, но однажды он напился и уронил горящую свечу на бочонок с бренди; пламя не удавалось погасить, несмотря на все усилия, и так были потеряны корабль и продовольствие, но не люди. Поговаривали, что и корабль Старка едва уцелел. Когда пожар занялся, капитан обрубил канаты и велел править прямо на другое судно, однако то с превеликим трудом сумело увернуться. Мистер Старк ушел на Ямайку, где офицеры продали колонистов (так говорили) по самой малой цене за сахар и бренди. Вот вкратце и все о тех, кто уплыл перед нами.

Что же касается нас, то на следующий день после нашей высадки, то есть 1 декабря 1699 года, на берегу подняли шотландский флаг, весьма торжественно, с пальбой из пушек, распитием бренди и т. д. После всего советники и офицеры созвали общее собрание, чтобы решить, оставаться ли здесь, и после долгого обсуждения было решено, что мы остаемся и будем обустраиваться. Подсчеты показали, что продовольствия у нас, если отмерять строго, на полгода, и каждому причитается полфунта хлеба, столько же говядины и треть чарки бренди в день, а потому решили отправить корабли на поиски провизии и погрузить на борт всех, кто был непригоден к труду. Весть об уходе кораблей и о том, что они пойдут на Ямайку, побудила некоторых попытаться захватить корабли, чтобы впоследствии использовать их в своих целях. Этот заговор своевременно раскрыли, и одного из зачинщиков повесили 20 декабря. В день его казни на берегу Каледонской бухты священники впервые совершили церковный обряд. В последний день декабря, выпавший на субботу, мы впервые молились на берегу, а в следующую среду держали пост и возносили хвалу Господу. Если в скором времени не придут депеши из Шотландии, нам придется покинуть поселение, как сделали те, кто приплыл прежде нас, ибо продовольствия у нас меньше, чем мы считали сначала, да и многие оказались обессиленными из-за недугов…

Что же до местности, в которой мы очутились, она весьма удобна для возведения укреплений, но не слишком хороша для плантаций… Участок, на котором построена колония, изобилует невысокими холмами, не считая того места, где стоит форт, и здесь негде сажать семена, ибо земля болотистая, и тут множество крабов, каковые уничтожают все посевы. Вдобавок здешний климат чрезвычайно неблагоприятен. И тут не растут плоды, пригодные к употреблению в пищу, нужно пройти 3 или 4 мили вглубь, к поселениям индейцев. Вот там жить вправду хорошо и в изобилии встречаются плоды, как-то: бананы, картофель и прочие, но нам приходится за них платить вдвое против обычной цены. Край сей богат птицей, дикими кабанами, обезьянами и т. д., но поймать их нелегко, потому что леса тут весьма густые, и невозможно сквозь них пробраться, если не знать тропок, протоптанных индейцами, а таковые попадаются крайне редко. Вкратце же можно землю сию назвать страной чудес…

Тут нередки грозы с молниями и громом, а когда начинается дождь, то кажется, что на вас пролилась вся влага небесная. Зимой здесь еще можно дышать, но говорят, что с марта до начала декабря непрерывно льет дождь и очень душно…

Что касается местных жителей, они мало примечательны, живут в бедности, сопоставимой с нищетой. Их заботит лишь то, что происходит здесь и сейчас. Они питаются плодами, которые выращивают на своих плантациях… время от времени промышляют птицу или кабанов и пойманную дичь жарят на костре, покуда она не обуглится. Всем этим занимаются мужчины; женщины готовят повседневную еду и прядут, а также делают из древесной коры гамаки для лежания, и эти гамаки растягивают между двумя деревьями. Из одежды у них только то, что на них надето, и то, что они получили от нас, лишь женщины надевают еще фартуки, которые сами же шьют. Местные женщины весьма скромны…

Это люди жадные и завистливые, особенно их привлекает холстина. Говорят они на диковинном языке, который невозможно разобрать. Некоторые звуки в нем настолько причудливые, что ни один разумный человек не сможет их повторить. Наиболее охотно они учатся, а некоторые уже научились, у наших людей дурным повадкам. Если их что-то сердит или злит, они кричат: «Разрази меня гром» или «Ах ты, сукин сын!»

За путешествие умерли почти 160 человек, не считая тех, кто скончался здесь…

В первый день нового года позволено было вынести бочонки со спиртным, и все перепились и пошли гулять по кораблям, и двое свалились за борт, причем один, покуда голова его не скрылась под водой, не переставал божиться и сквернословить.


Союз между Англией и Шотландией, 1707 год
Даниель Дефо, городской совет Стерлинга, Джордж Локхарт из Карнуэта

В период, о котором идет речь, широко распространилось мнение, что кучка богатых шотландцев организовала объединение шотландского и английского парламентов, преследуя собственные цели. И пусть позднее выяснилось, что союз принес немало пользы и даже выгоды и Шотландии, и Англии, это событие получило неоднозначную оценку, а некоторые националисты сожалеют о нем до сих пор. Не подлежит сомнению, что в месяцы, предшествовавшие заключению союза, народное негодование достигло беспрецедентного накала: приводились многочисленные, обоснованные доводы против, кое-где отмечались мятежи, и властям приходилось это учитывать.

Писатель и агент правительства Даниель Дефо был направлен в Шотландию, чтобы изучить настроения в стране. Ему вменялось общаться с народом и убеждать шотландцев поддержать унию, каковую он сам считал выгодной для обоих королевств. С немалым изумлением он обнаружил, что шотландцы отнюдь не разделяют его воззрений, даже в Эдинбурге.


Я пробыл там недолго, но услышал громкий шум и, выглянув наружу, увидел, что по Хай-стрит движется огромная толпа, и барабанщик впереди, и все они вопят и кричат, что Шотландия должна быть заодно. Никакой унии! Никакой унии! Английские собаки — и тому подобное.

Не могу сказать, что у меня не возникло дурных предчувствий, да и печальная участь г-на де Витта не выходила из головы (этот голландский государственный деятель был растерзан толпой в Гааге. — Ред.), особенно когда сия толпа накинулась вдруг на некоего джентльмена, который имел неосторожность сказать что-то, что им не понравилось, прямо под моим окном.

Он отважно защищался и звал на помощь стражу, каковая оказалась неподалеку и с готовностью обнажила клинки и двинулась на толпу. В итоге они спасли джентльмена, а того, кто на него нападал, забрали в тюрьму.

К тому времени уже весь город был охвачен недовольством. В стражников летели угрозы и камни, а еще толпа затушила все огни, и потому никто не отваживался выходить да улицу, да и в окнах свет не зажигали из опасения, что кто-нибудь швырнет камень.

Петиция от городского совета Стерлинга, возражающая против унии, типична для настроений в шотландском обществе тех лет.

18 ноября 1706 года

ЕГО МИЛОСТИ ИХ ВЕЛИЧЕСТВ ВЫСОКОМУ КОМИССАРУ И ПАРЛАМЕНТУ

нижайшее обращение от провоста, бальи,

городского совета и прочих обитателей города Стерлинг

Обсудив и рассмотрев великое дело объединения двух народов, о котором много говорилось в печати, рассудили мы, что нашей наипрямейшей обязанностью перед сей страной и ее жителями является выражение нашего отношения к сему делу, каковое смеем покорно представить вашей милости и достопочтенному парламенту. Желаем мы истинного мира и дружбы и ненарушимого соседства с Англией… однако полагаем мы, что союз, каковой ныне хотят заключить, ляжет тяжким бременем податей на сию страну, ведь всякие выгоды свободной торговли покуда существуют лишь на бумаге, да и будут определяться англичанами в парламенте Британии, а последние, если пожелают, смогут изрядно воспрепятствовать нашей торговле, если та покажется им помехой.

Еще союз этот может оказаться разрушительным для наших мануфактур, губительным для нашей веры и церкви, а также для наших прав, законов, свобод и для всего, что мы столь ценим. Почему должны мы подчиняться и повиноваться тем, чьи интересы и чьи принципы, каковых они истово придерживаются, могут привести к тому, что мы и остальные королевские города сей страны лишимся в значительной степени нашего основополагающего права быть представленными в законодательной власти, хотя наше государство одно из старейших в мире, и получится тогда, что наши прославленные патриоты понапрасну проливали в его защиту свою кровь? Наш парламент есть то, что нам дорого, и если его устранить, окажемся мы и вся страна под ярмом, какового не сможем вытерпеть, а роковые последствия этого жутко даже воображать…

Якобит и противник унии Джордж Локхарт описал Эдинбург 1706 года, в последние дни дебатов относительно союза.

В эти дни… Парламентский переулок и внешний двор парламента запружены людьми всякий день, когда собирается парламент, и людей множество, все выкрикивают что-то против унии и бросают весьма вольные упреки тем, кто ратует за ее принятие: комиссара (маркиза Куинсберри. — Ред.), когда он шел к зданию, проклинали и бранили в лицо, а герцога Гамильтона (лидер Национальной партии. — Ред.) всегда сопровождают бесчисленные добровольные помощники и вообще молодые люди, когда он идет от парламента к аббатству или обратно, и все желают ему бороться за страну и не отступать. А накануне 23 октября три или четыре сотни таких сопровождающих, едва герцог от них ушел, двинулись все вместе к дому сэра Патрика Джонстона (их «ненаглядного» провоста, одного из комиссаров, жарко призывавшего к принятию унии и сидевшего в парламенте рядом с депутатами от Эдинбурга), кидали камни в окна, разломали ворота и ворвались в дом, но его самого не нашли, так как он успел бежать, иначе был бы разорван в клочья. Оттуда толпа, каковая значительно возросла в численности, пошла по городским улицам, угрожая расправой всем, кто поддерживал унию, и так продолжалось четыре или пять часов; только ближе к трем часам утра отряд стражи был отправлен к воротам Нетерброу-Порт, чтобы отогнать людей и оборонять здание парламента. Нельзя описать в словах, сколь велик был испуг придворных, когда они увидели, что происходит. До сей поры они не верили, или делали вид, что не верят, в недовольство народа унией, но теперь-то убедились и устрашились за собственные жизни, ибо стало ясно, что дело с унией застряло костью в шотландской глотке. Против унии были и молодые, горячие и несдержанные, и старцы, умудренные сединами, и даже солдаты, когда выдвигались к воротам Нетерброу, говорили, как передавали, друг другу: «Почему должны мы разгонять тех, кому дорога наша страна?» и «Пусть у нас есть приказ, мы и сами знаем, что делать». Когда толпу рассеяли, стража разместилась в Парламентском переулке, у Уэйхауса и ворот Нетерброу-Порт, армия же, как пехота, так и конница, пошла маршем к Эдинбургу, и так продолжалось во время всей парламентской сессии: комиссар (будто его вели на виселицу) каждое утро проходил от здания парламента до Креста (где ожидал его экипаж) между двумя шеренгами мушкетеров и отправлялся оттуда в аббатство, а Конная гвардия окружала карету, а под вечер к ней присоединялась и пехота…

Правительство нисколько этому не радовалось, и потому на следующий день после бесчинств толпы состоялась встреча Тайного совета, на которой было решено стражу не отводить и выпустить прокламацию, запрещающую собрания; отныне все должны были очистить улицы, едва прогремит барабан, а стражникам приказали стрелять в тех, кто не подчинится, и пообещали, что не будут преследовать за убийство… Придворные, снедаемые страхом за свою жизнь, забыли о достоинстве, благородстве и здравом смысле, зато охотно одобряли всевозможные запреты и угрозы… Тем не менее его милость исправно осыпали оскорблениями и проклятиями, стоило ему появиться на улице, а если заседание парламента затягивалось до вечера, и его, и охрану дружно забрасывали камнями… Так что ему частенько приходилось нестись галопом, чтобы не пострадать.


Побег якобита из Тауэра, 23 февраля 1716 года
Уинифред Найтедейл

Якобитское восстание 1715 года, вспыхнувшее вслед за восшествием на престол Георга I, возглавил граф Мар, и восставшие пользовались столь широкой поддержкой в Шотландии, что, казалось, непременно должны победить. Увы, этого не случилось, и даже прежде, чем Старший Претендент успел высадиться в Шотландии, восставшие потерпели разгромное поражение в битве при Шерифмуре 13 ноября: королевские солдаты справились с превосходившим их численностью, но лишенным толкового полководца войском Мара. Одним из побежденных и попавшим в плен был Уильям Максвелл, пятый граф Найтедейл, которого заключили в лондонский Тауэр и собирались казнить 24 февраля 1716 года. В письме к своей сестре супруга графа рассказывает, как придумала хитроумный план спасения, когда узнала, что среди всех узников лишь ее муж лишен права на амнистию.


Я незамедлительно покинула палату лордов и поспешила в Тауэр, где поведала стражникам, притворяясь радостной и веселой, что принесла узникам добрые вести. Мол, я хочу развеять их страхи, ведь палата приняла обращение в их пользу. Еще я дала стражникам денег, чтобы они выпили за лордов и за его королевское величество; впрочем, сумма была невелика, поскольку я подумала, что если буду слишком уж щедрой, они могут что-то заподозрить, а вот малая толика денег поможет завоевать их расположение — до казни оставалось всего два дня.

На следующее утро я не смогла поехать в Тауэр, потому что мне пришлось улаживать множество дел, однако вечером, когда все было решено и готово, я послала за миссис Миллз, с которой мы делили кров, и поведала ей подробности своего плана по спасению моего мужа, лишенного королевского прощения; это была последняя ночь перед казнью. Я сказала, что у меня все готово и что я рассчитываю на ее помощь, иначе мой муж так и останется в заключении. И велела спешно собираться, ибо у нас совсем нет времени. Также я послала за миссис Морган, которую обычно звали Хилтон; с нею меня познакомила моя милая горничная Эванс, за что я ей весьма признательна. Ей я тоже изложила свой замысел; она была очень высокой и тонкой в кости, и я попросила ее надеть под плащ еще один, предназначенный для миссис Миллз, которая должна заменить моего мужа. В ту пору миссис Миллз была в положении и потому вполне походила на моего супруга не только ростом, но и комплекцией. Пока мы ехали в экипаже, я не переставала говорить, чтобы у них не возникло соблазна предаться размышлениям. Изумление, с каким они выслушали мой план, побудило их согласиться, а о последствиях они не задумались, чему я была несказанно рада. По прибытии в Тауэр я повела с собой миссис Морган, поскольку правилами дозволялось проводить лишь одного человека. Она пронесла одежду, каковую мы собирались оставить миссис Миллз. Когда она избавилась от своей ноши, я проводила ее обратно к лестнице и по пути громко сказала, что прошу прислать мою служанку, дабы та помогла мне переодеться, и что, если та не спешит, я могу опоздать к вечернему рассмотрению прошений о помиловании. Миссис Морган благополучно вышла, а я спустилась по лестнице навстречу миссис Миллз, каковая из предосторожности прижимала к лицу носовой платок, что вполне естественно для женщины, прибывшей проститься с другом накануне его казни. Я особо попросила ее войти именно так, чтобы мой муж сумел выйти схожим образом. Ее брови были светлыми, а брови моего супруга — темные и очень густые; но я приготовила краску, чтобы это скрыть. Еще я привезла с собой парик того же цвета, что и волосы миссис Миллз, а мужу намазала лицо белилами и накрасила румянами, чтобы скрыть щетину, сбривать которую не было времени. Все эти средства я припрятала в Тауэре заблаговременно.

Бедные стражники, которые были мне признательны за вчерашнее вознаграждение, позволили нам пройти и бдили не столь тщательно, как обычно; более того, они были убеждены, поскольку я вчера так им сказала, что узники получат помилование. Я велела миссис Миллз снять чепец и надеть другой, который я для нее принесла, и вывела ее из камеры моего мужа, а проходя через соседнее помещение, где присутствовали несколько человек, я со всей заботливостью проговорила: «Моя дорогая миссис Кэтрин, поспешите прислать мне мою горничную, она явно не подозревает, который час, и очевидно забыла, что сегодня слушания о помиловании; если я пропущу заседание, моего мужа ничто не спасет, ведь завтра будет слишком поздно. Поторопите ее, насколько возможно, я не найду себе места, пока она не придет».

Все в помещении, а это были в основном жены и дочери стражников, наперебой выражали мне сострадание, а часовой предупредительно распахнул перед нами дверь. Проводив миссис Миллз, я вернулась к мужу и принялась его одевать. Я позаботилась, чтобы миссис Миллз уходила в слезах, чтобы мой супруг мог сойти за расстроенную и рыдающую женщину, тем более что платье у них было одинаковым. Когда он почти закончил переодеваться, я увидела, что снаружи темнеет, и испугалась того, что нас может выдать свет свечей, а потому сказала, что пора идти; мы вышли из камеры, он держал меня за руку, а я говорила с ним ласково и утешительно и кляла Эванс, чья небрежность якобы лишала меня последней возможности спасти супруга.

И я сказала: «Моя дорогая миссис Бетти, ради Бога, приведите ее, пожалуйста; вы знаете, где я живу, и если вам дороги наши отношения, сделайте это для меня; не могу передать, как мне тяжело». Стражник отомкнул замок, и мы спустились по лестнице, причем я продолжала умолять «миссис Бетти» о поддержке. Когда мы вышли из дверей, я пустила мужа вперед, опасаясь, что часовой углядит его вовсе не женскую походку, и все твердила о том, как «она» может меня выручить.

У подножия лестницы нас встретила милая Эванс, в чьи руки я его и отдала. Я заранее предупредила миссис Миллз, чтобы та ждала поблизости, на случай, если все пройдет гладко. Мой супруг считал, что успех почти невозможен, и его изумление, когда он увидел нас, было таково, что он едва не лишился чувств, однако Эванс его успокоила пожатием руки, не проронив при этом ни слова, и отвезла к своим друзьям, на которых можно было положиться, и те его укрыли в безопасности. Совершив все это, она вернулась и отыскала миссис Миллз, которая к тому времени уже оправилась от удивления. Они вместе поехали домой, подыскали надежное укрытие и переправили моего супруга туда.

Я же, якобы отослав молодую даму с поручением, вынуждена была подняться по лестнице и вернуться в камеру своего супруга, по-прежнему притворяясь, что страшусь опоздать на слушания, так что все вокруг мне сочувствовали. В камере я заговорила с мужем, как если бы он был там, и отвечала на свои вопросы, изо всех сил подражая его голосу. Я ходила по камере, как если бы мы и вправду разговаривали, пока не сочла, что убедила стражников достаточно и что мне пора позаботиться о себе.

Я открыла дверь и встала так, чтобы в соседнем помещении было слышно мои слова, но чтобы в камеру никто не мог заглянуть. Я пожелала супругу спокойной ночи и прибавила, что, должно быть, случилось нечто невероятное, чтобы Эванс настолько пренебрегла своими обязанностями, ведь она всегда чрезвычайно дотошна и пунктуальна; так что мне необходимо уйти, и если ворота Тауэра будут еще открыты, когда я покончу с делами, то я вернусь, но он может не сомневаться, что я в любом случае окажусь тут с самого утра, едва в Тауэр начнут пускать, и льщу себя надежной, что принесу добрые вести.

Затем, прежде чем закрыть дверь, я накинула щеколду на засов, чтобы камеру можно было открыть лишь изнутри. После чего захлопнула дверь и сказала на выходе слуге, который только что появился, что мой муж просил не тревожить его, поскольку хочет помолиться, а потом он сам позовет, чтобы принесли свечи. Я спустилась по лестнице и окликнула извозчика. Экипажей было несколько, я села в один и поехала домой, где ждала бедная миссис Маккензи, готовая подать новое прошение о помиловании в случае, если моя затея провалится. Я сказала ей, что никакие прошения нам больше не нужны, ибо мой супруг счастливо покинул Тауэр и сбежал от врагов, но вот где он сейчас, этого я не знаю…


Манеры, 1720 год
Адам Петри

Священнику обладавший досугом, поскольку у него долго не было прихода, Адам Петри составил сборник правил поведения для юношества. Сам он применительно к благопристойному поведению полагал у что «искусство исправляет дурное и помогает довести до совершенства благое, и без него человек непременно бы опустился». Петри относился к манерам весьма серьезно и полагал, как следует из приводимого ниже отрывка, что они могут спасти жизнь — или погубить.


Если некто ночует в поле, не следует к нему приближаться, разве что он ваш знакомый, иначе вас могут заподозрить в том, что вы рылись в его карманах. Если вы проходите мимо того, кто справляет нужду, следует отвернуться и сделать вид, будто вы ничего не заметили. А если удастся пройти иной дорогой, это будет лучше всего.

Если вам предстоит поездка в экипаже, пропустите вперед более знатных, а когда войдете, займите наихудшее место… Если вы собираетесь путешествовать верхом, пусть сначала сядут в седло те, кто знатнее, а те, кто менее знатен, должны спешиваться первыми, чтобы оказать при необходимости помощь.

В пути держитесь чуть позади тех, кто знатнее; если же вы окажетесь ровней по положению, тогда поезжайте слева, а если в компании трое, тогда позвольте тому, кто более знатен или уважаем, ехать справа. Если предстоит пересекать реку и может возникнуть опасность, поезжайте первым, а после держитесь позади, чтобы не запачкать более знатного.

Подобает не слишком засиживаться с дамами и уходить вскоре после того, как путешествие завершилось — или когда они собираются в путь. Непозволительно, чтобы они ехали чересчур долго и чтобы оставались в одиночестве; и если по пути не встретится никаких домов, тогда следует подыскать место, где они могли бы отдалиться от остальных, ощутив зов природы; прибавлю еще, что о таком говорить вслух не следует, чтобы дамы не краснели. Необходимо использовать такие слова: «Давайте дадим лошадям немного передохнуть» и тому подобные. Я слыхал об одной скромной даме, каковая, путешествуя с человеком невоспитанным, лишилась чувств и жизни…

Не нюхайте то, что собираетесь есть или пить, и весьма грубо принюхиваться к тому, что ест или пьет другой…

Если справятся, что вы предпочитаете, следует отвечать: «На ваш вкус». Если за столом присутствуют дамы, следует предложить им отведать от каждого блюда. Если дама в положении желает чего-либо, нужно потакать ее прихотям (конечно, не чрезмерно), ибо такова природа сего состояния…

Не стучите ножом или вилкой. Весьма грубо чавкать за столом.

Не ломайте хлеб на кусочки, равно как и фрукты и тому подобное, но аккуратно нарезайте. Нож держать в руке все время вовсе не обязательно.

Непристойно набивать рот, ибо таковое поведение более пристало зверю, нежели человеку.

Не подносите обе руки ко рту одновременно. Ничего не бросайте на пол, это невежливо и выдает мужлана…

Не следует очищать яйцо от скорлупы пальцами, это надлежит делать ножом. Также можно очистить яйцо от скорлупы хлебом.

Не облизывайте пальцы и не пачкайте салфетку.

Если вам необходимо высморкаться или отереть пот с лица, заслонитесь салфеткой от компании и постарайтесь произвести как можно меньше шума. Используйте носовой платок. Высмаркиваться в салфетку или вытирать ею пот совершенно непристойно…

Вытрите рот, прежде чем пить, а когда пьете, задержите дыхание, пока стакан не опустеет. Я видел, как некоторые крошат в напитки хлеб, что, несомненно, не подобает делать в компании, каковая будет пить из того же стакана.

Недостойно в церкви вертеть головой и оглядываться. Это признак беспокойного ума. Также не следует принимать нескромных поз.

Грубо смеяться, спать или перешептываться с кем-либо во время святого таинства или проповеди.

Грубо приходить в церковь в яркой одежде. Скромный наряд наиболее подобает храму Божьему. Я говорю не о том, что люди должны одеваться согласно своему достоинству и положению, но о том, что не следует надевать платье с открытыми плечами или с вырезом или нечто, столь же непристойное.

Невежливо искать недостатки в проповеди и насмехаться над священником. Это не есть признак благочестия или остроумия.


Последствия парламентской унии, 1723 год
Даниель Дефо

Через пятнадцать лет после заключения парламентского союза Даниель Дефо вновь побывал в Шотландии и заключил, что последствия унии корон и парламентской унии далеко не столь благоприятны, как ожидалось. Эту точку зрения иллюстрирует составленное им описание Киркудбрайта.


Я считаю, что упадок всех прибрежных городов, которые очевидно знавали лучшие времена, более всего проистекает из того обстоятельства, что двор и знать перебрались из Шотландии в Англию; ибо когда двор находился здесь, в страну постоянно прибывали чужестранцы, в городах квартировали чужеземные посланники, а потому и знатные люди проживали в своих имениях и тратили деньги дома, покупая домашние товары. Уголь, соль, зерно и рыба обменивались на товары из-за рубежа и продавались за деньги. Они отправляли в Англию холст и иные товары и получали деньги, они строили собственные мануфактуры, пусть не такие дешевые и добротные, как английские, но все же они обеспечивали народ работой, ибо на них трудились беднейшие из местных. Шерсть, которой у них в изобилии, шла во Францию и приносила твердый доход, свинец поставлялся в Голландию, а домашний скот и овцы — в Англию и обеспечивал приток свыше 100 000 фунтов стерлингов ежегодно.

Когда портовые города вели торговлю, двор блистал, а знать строила прекрасные дома и дворцы, богато обставленные и роскошно отделанные изнутри и снаружи. Внутренний доход был куда значительнее того, что обеспечивали чужеземные товары, и потому они жили в изрядном достатке; теперь же, когда двора нет, знать и джентри проводят большую часть времени в Англии, где обзавелись поместьями. Уния распахнула двери перед английскими мануфактурами и разорила местные, запретила продавать шерсть за рубеж, а дома потребность в ней невелика. Домашний скот везут в Англию и деньги тратятся там же. Шотландия поставляет солдат для английской армии, не получает дохода с набора, как было прежде и как заведено сейчас в Швейцарии и некоторых других странах…

Галлоуэй, как я упоминал ранее, начинается от моста Дамфрис, а первый город на побережье — это Киркудбрайт, или, как называют его простецы, Киркудбри. Следует признать, что этот город повергает в растерянность любого чужака, в особенности же того, чья обязанность, как моя, — наблюдать.

Город красив, и в то же время в положении городских дел нет ничего красивого. Тут мы имеем гавань без кораблей, порт без торговли, рыбацкие лодки на суше и людей, не занятых делом; а хуже всего то, что они, как мне представляется, и не желают заниматься делом. Мне показалось, что в Киркудбри живут добрые христиане, которые следуют заповедям, знают Библию едва ли не наизусть и довольствуются тем, что имеют. Они обладают всем, что необходимо для торговли, но не испытывают желания торговать. Иными словами, у них нет и подобия стремления к достатку, богатству и процветанию. Здесь протекает чудесная река, судоходная даже для крупных кораблей, здесь есть гавань, глубокая и безопасная, как пруд в парке, ибо в устье ее находится островок Росс, который препятствует буйству западного и северо-западного ветра и разбивает прибой, так что когда на море штормит, в гавани почти всегда спокойно. Но увы! Тут нет ни единого суденышка, какое заслуживало бы названия корабля, и хотя тут отменно ловится лосось, рыбы едва ли не сами выпрыгивают из воды в руки, люди не обращают на них внимания, как если бы эта рыба ничего не стоила. Также тут можно ловить белую рыбу и сельдь, но и эти породы не ловят. Если кратко, все города Северной Британии меня поразили: они так близко к Англии, что просто дико не воспользоваться преимуществами, дарованными самой природой, однако никто ими не пользуется. Можно сказать, что это своего рода домашние Индии, богатство которых ожидает своих покорителей, золотые залежи, еще никем не раскопанные.

Верно, причина этого отчасти очевидна, а именно — бедность; нет денег, чтобы строить корабли, нанимать моряков, покупать рыболовные сети, заготавливать пойманную рыбу или везти ее на рынки, и это не позволяет развивать промышленность и лишает желания что-либо делать вообще. Нам говорили, что бедность порождает лень, и это, безусловно, справедливо; в Киркудбри есть два или три купца, не утративших пыла, они строят для нас корабли и лодки, и местные, что у них трудятся, столь же прилежны и работоспособны, как любые другие люди; если же кто-то ленится, его быстро заставляют перемениться, и люди ощущают свою выгоду, у них появляются средства на собственные лодки, а купцы покупают рыбу, и чем больше денег, тем охотнее все трудятся. Но торговать без дохода, работать без платы, ловить рыбу только для того, чтобы она сгнила — все равно что требовать работы от безрукого или ходьбы от безногого; так что именно бедность вынуждает всех этих людей бездельничать.

И как у простых людей нет рук (то бишь желания) для работы, так у джентри нет желания торговать; они презирают торговлю, хотя собственные наделы не в состоянии их обеспечить, и не хотят ничем заниматься, предпочитая отправлять сыновей в солдаты (а шотландская пехота нынче, смею сказать, не самая лучшая на свете, судя по отношению к ней офицеров), а не обучать их торговле, или же посылают их в море, поскольку морская служба вполне достойна джентльмена.

Иными словами, простые люди по всей стране не только бедны, но и выглядят таковыми, они словно утратили душевные силы, отказались от всех надежд и уже не уповают стать кем-то большим. Этот народ здравомыслящий, суровый и религиозный, пожалуй, даже более суровый, чем в остальной Шотландии, не говоря уже об Англии; разговоры тут недолгие и конкретные, собраний не созывают и балов не устраивают, и, в отличие от Англии, на улицах не услышишь божбы или сквернословия, а если вдруг какой мальчишка выбранится, любой джентльмен, оказавшийся рядом, поколотит его тростью; тогда как в Англии нет ничего привычнее уху, нежели жуткие клятвы и богохульства на улицах, причем тешатся этим даже малые дети, каковые едва ли понимают, о чем говорят.

Увы, этого мы никогда, мне кажется, не сможем исправить, а в Шотландии, особенно в этой ее части, ничего исправлять и не нужно.


Мятеж Портеуса, 14 апреля 1736 года
Преподобный Александр Карлайл

В день казни Эндрю Уилсона, контрабандиста, которому весьма сочувствовали в народе (его вина состояла в том, что он ограбил таможенника), на улице Грассмаркет в Эдинбурге расставили вооруженных стражников, опасаясь мятежа. Когда Уилсона повесили, толпа словно обезумела, и капитан Джон Портеус, начальник стражи, велел своим людям стрелять. Около тридцати человек были убиты и ранены, а Портеуса арестовали, судили и приговорили к смерти. В последний миг его помиловали, однако толпа ворвалась в тюрьму Толбут, выволокла Портеуса наружу и устроила самосуд. Александр Карлайл, позднее священник в Инвереске, был в ту пору школьником и наблюдал все случившееся воочию.


Я был свидетелем весьма неординарного события, каковое произошло в феврале или марте (так у автора. — Ред.) 1736 года, и это было бегство Робертсона, осужденного преступника, из церкви Толбут в Эдинбурге. В те дни было в обыкновении привозить преступников, приговоренных к смерти, в эту церковь на публичную службу в воскресенье, и священники в своих проповедях особо обращались к ним, что, помимо торжественности обстановки, оказывало немалое воздействие на присутствовавших. Робертсон и Уилсон были контрабандистами, их осудили за ограбление таможни, где хранилась часть их товара; подобное преступление, по мнению публики, в те дни не заслуживало столь сурового наказания. Знакомый привел меня в церковь в воскресенье накануне казни. Мы пришли пораньше, через дверь со стороны Парламентского переулка, чтобы увидеть, как привезут осужденных, и уселись на скамью прямо перед кафедрой. Вскоре после этого через дверь со стороны Толбута ввели осужденных и поставили у скамьи неподалеку. С ними были четверо солдат, Робертсон стоял у начала скамьи, а Уилсон рядом, двое солдат расположились рядом с Уилсом, а еще двое — на скамье за ним.

Зазвонили колокола, двери распахнулись, и люди начали заполнять церковь. Робертсон увидел возможность бежать, внезапно перескочил через скамью и кинулся в проход, который вел к двери в Парламентский переулок; никто не успел его перехватить, и он исчез; сделать это было тем проще, что всеобщее внимание было приковано к Уилсону, который попытался последовать примеру товарища, однако был схвачен ими, но сопротивлялся долго, так что когда двое стражников наконец побежали за Робертсоном, было уже поздно. Говорили, что Уилсон нарочно схватился со стражниками, чтобы его товарищ успел ускользнуть. Возможно, так и было, однако он явно был не прочь сбежать сам, поскольку я видел, как он поставил ногу на скамью, собираясь прыгнуть, и тут солдаты потянули его назад. Уилсона немедленно вывели из церкви, а о Робертсоне, который проскочил переулок и выбежал на Коугейт, не было с тех пор ничего слышно, покуда он не объявился в Голландии. Это событие вызвало переполох и изрядное сочувствие публики к бедняге, не сумевшему сбежать; вдобавок из них двоих он был приятнее на вид; возможно, это как-то сказалось на последующих событиях, ибо, когда Уилсона несколько недель спустя собрались казнить, пошли слухи о восстании, и городской совет распорядился выставить у места казни городскую стражу.

Был некий капитан Портеус, который за безупречную службу в армии получил пенсию, а позднее согласился за половину этой суммы возглавить городскую стражу. Этот человек, весьма сведущий и искусный во многом, особенно в гольфе и в поведении, подобающем джентльмену, был принят в общество тех, кто превосходил его знатностью, что преисполнило его высокомерием и усугубило природную раздражительность, так что в Эдинбурге его сильно боялись и ненавидели. Когда настал день казни, слухи о восстании усилились; провост и магистраты (сами по себе не слишком крепкие умом) сочли, что стоит вызвать к месту три или четыре отряда пехотного полка, каковой стоял на Кэнонгейт, и расположить их на Лоунмаркет, улице, которая вела от Толбут к Грассмаркет, дабы напугать толпу. Портеус, разъяренный, как говорили тем, что ему выказали недоверие (дескать, его стража не способна справиться сама), и подогревший свой гнев вином — как было заведено, он обедал между часом и двумя часами дня, — окончательно вышел из себя, когда мимо них с осужденным промаршировали по улице три отряда пехоты.

Окна дома мистера Бейли выходили на северную сторону Грассмаркет, так что его ученики, и я в том числе, сидевшие на втором этаже, в семидесяти или восьмидесяти ярдах от места казни, все отлично видели; надо признать, я заранее испытывал отвращение, поскольку уже видел казнь в Дамфрисе… и она меня потрясла. Мы расположились у окон, некоторые потом передумали и ушли на лестницу, где окошко было на два фута ниже нашего. На улице, длинной и широкой, собралась огромная толпа. Церемония шла, как ей положено, а Уилсон держался так, как обычно держится человек в его положении. Не было и намека на попытку спасти его, но вскоре после того, как палач исполнил свой долг, на него кто-то напал, как часто случается, и какие-то мерзавцы принялись кидаться камнями и грязью. Но никто не пытался прорваться через цепь стражников и освободить осужденного. В целом, степень насилия вполне соответствовала той, каковая обычно сопровождает подобные действа. Портеус, однако, разгоряченный вином и завистью, приказал страже стрелять, а мушкеты их были заряжены дробью; когда же солдаты попытались отказаться, он жестом велел им не спорить, и лицо его сделалось поистине устрашающим. Они подчинились и выстрелили; но, желая причинить горожанам как можно меньший урон, многие из них задрали стволы, вследствие чего были ранены многие из тех, кто наблюдал из окон; а один наш соученик погиб на месте у лестничного окна, пораженный в голову… Мы видели, как мужчины и женщины попадали на мостовую, решили сперва, что это они от страха и от того, что все вмиг бросились бежать и толкали друг друга. Но когда толпа рассеялась, мы увидели, что остались лежать убитые и раненые, так что сомнений в случившемся у нас не осталось. Говорят, погибли восемь или девять человек, вдвое больше получили ранения, но точное число так и не установили.

Это беспричинное зверство разъярило людей до крайности, и степень их гнева и горя была очевидна по тому настроению, каковое овладело горожанами. Наш наставник сказал, что предпочел бы развести нас по домам, но не смеет выйти на улицу, чтобы выяснить, безопасно ли это. Я вызвался сходить на разведку, благополучно вышел и вернулся и сообщил, что мы вполне можем добраться до нашего дома на Лоунмаркет…

Завершение этого дела было следующее: Портеуса осудили и приговорили к повешению, но благодаря вмешательству нескольких судей он получил королевское помилование. Магистраты, которые в этом случае, как и в предыдущем, не проявили предусмотрительности, приказали переправить его в замок, где он был бы в безопасности. Но нашлись люди, отважные и никому не ведомые, которые устроили заговор, чтобы сорвать сей план: они ворвались в тюрьму ночью накануне назначенного дня казни и произвести-самосуд. Это произошло ночью, между восемью вечера и двумя часами утра, и все было устроено столь ловко и хитроумно, что они не встретили ни малейшего сопротивления, хотя на Кэнонгейт стояли пять отрядов пехотного полка.


Битва при Престонпэнсе, 21 сентября 1745 года
Преподобный Александр Карлайл

Якобитское восстание 1745 года, которое возглавил Младший Претендент, он же Красавец Принц Чарли, началось весьма успешно. Одним из важнейших его этапов стала битва при Престонпэнсе, когда было разгромлено войско генерала Коупа. Александр Карлайл записался в ополчение и принимал участие в безуспешных попытках горожан защитить Эдинбург от приближавшихся мятежников. Ополченцы не представляли собой угрозы. Их конный отряд обратился в бегство, приняв крики своего товарища, провалившегося в угольную яму, за шум наступающего врага: «Он кричал так громко, что люди, уже двое суток пребывавшие в панике, попросту ускакали прочь». Накануне подхода якобитов эдинбургское ополчение встало лагерем у Престонпэнса в ожидании битвы, а Карлайл заночевал в доме своего отца в этом городке, предвкушая завтрашний день.


Я велел служанке разбудить меня, когда начнется сражение, и мгновенно погрузился в глубокий сон. Будить меня не пришлось, пусть служанка и не прозевала нужный миг, ибо проснулся я от пушечного выстрела и сразу же принялся одеваться; поскольку у меня не было ни ремня, ни перевязи, одевание не отняло много времени, и я поспешил к отцу… Отец встал еще до рассвета и ушел в церковь. Пока я беседовал с матушкой, он вернулся и сообщил то, о чем я уже догадался — что мы наголову разбиты. Я выбежал в сад, в юго-восточном углу которого имелось возвышение, откуда открывался вид на поле, где и разворачивалось сражение. Даже спустя всего десять или пятнадцать минут после первого выстрела поле было усеяно бегущими людьми, а горцы их преследовали. Многие безнадежно сдавались, однако иные все еще пытались добраться до города. Преследователи, когда видели, что не могут кого-то догнать, попросту стреляли в спины, и я увидел, как двое бегущих упали. Вот показался офицер, в котором я узнал лорда Элко, и лицо его пугало и отвращало яростью, на нем написанной. Он приблизился ко мне и сурово спросил, где найти трактир, а я ответил ему со всем смирением, ничуть не сомневаясь, что, если ему не понравится мой тон, меня угостят пулей.

Бегущие тоже приближались, вместе с преследователями, их стоны и предсмертные вопли было не сравнить с завываниями женщин, которые оплакивали погибших; эти звуки подрывали мужество и лишали силы духа. Вскоре показался герцог Пертский со свитой и спросил, вполне дружелюбно, где дом мистера Чипа, куда приказали поместить раненых офицеров. Зная, что семейство покинуло сей дом, я подробно ответил на вопрос, стараясь не вызвать у собеседника раздражения или, паче того, гнева. Дом мистера Чипа находился совсем близко от того места, где я заночевал.

Мятежная армия наступала тремя отрядами, один из которых двигался прямо на наши пушки, а два других пересекли Морасс у Ситон-хауса, потом один повернул на север к Порт-Ситону, где поле простиралось широко, чтобы зайти нам в тыл, но сбился с пути и схватился с немногочисленной охраной обоза у Кокензи; второй же отряд прошел через поле и на рассвете напал на нас. Выстрелив единожды из пушек, они обнажили клинки, и наши люди побежали. Драгуны полковника Уитни, который был ранен, попытались было контратаковать, но были смяты и поскакали через овраг между Престоном и Бэнктоном к Долфингтону, до коего было с пол мил и; полковник Гардинер со своим полком тоже предпринял атаку, но за ним двинулись всего одиннадцать человек… Он отважно бился и многократно был ранен, пока его наконец не поверг наземь удар горского клинка. Его перенесли в дом священника в Траненте, где он пролежал почти месяц… Некоторые драгуны бежали до самого Эдинбурга, и один из них целый день простоял у ворот замка, поскольку генерал Гест не пускал его внутрь. Изрядное число драгун сошлось у Долфингтона, там к ним присоединился и Коуп, и, как говорят, лорд Драммонд предложил вернуться и напасть на врага, суля победу, покуда горцы заняты грабежом. Но его красноречие подействовало на них не более, чем юношеский пыл графов Хоума и Лаудона. После короткой передышки они поскакали через Фолсайд-Хилл к Лодеру. Сэр Пейтер Хокер, капитан полка Ли, приложил руку к тому, чтобы прочие сумели уйти: закрепившись у канавы на Транентском лугу, он обстреливал мятежников, покуда те не позволили ему сдаться на его условиях.

Мой отец в это время сильно тревожился, что мятежники могут дурно обойтись со мной, если узнают, что я был ополченцем; поэтому он распорядился оседлать лошадей и сказал мне, что дорога к морю открыта, и мы можем ускользнуть берегом; мы сели на коней, наскоро попрощались с матушкой и младшими детьми и поскакали к морю, стараясь, чтобы нас не заметили. Нам удалось без помех добраться до гавани Порт-Ситон, где пришлось свернуть, поскольку отец приметил вдали отряд горцев, преследовавший несколько обозных повозок, что пытались улизнуть; они настигли повозки и, когда возница первой не подчинился требованию остановиться, попросту его застрелили. Это настолько напугало моего отца, что он немедля развернулся и поскакал обратно. Очутившись снова дома, я поспешил скинуть сапоги, чтобы сойти за человека, который никуда не уезжал. Потом я предложил пойти в дом мистера Чипа и помочь врачам, Каннингему и Троттеру, с первым из которых я был знаком… Войдя в дом, я сказал Каннингему (впоследствии лучшему хирургу Дублина), что пришел помочь, и, хотя я не врач, справлюсь, верно, получше какого-нибудь слуги. Они охотно приняли мою помощь, но я сгодился лишь на то, чтобы найти баул с хирургическими инструментами, без которых они были как без рук. Я с готовностью принялся его разыскивать, а еще мне придали охранника. Я не ожидал, что на стук в дверь выйдет офицер-горец, которого звали капитан Стюарт. Он выглядел привлекательно, держался строго и вежливо. Он сказал, что подберет мне охранника, и отправил куда-то слугу с посланием. Тем временем я увидел миловидного юного офицера, лежавшего на кресле-качалке и, очевидно, умиравшего. Мне показали ящичек с куском его черепа, около двух пальцев шириной и дюйма полтора в длину. «Он умрет», — сказал я. «Нет, — возразил Каннигем. — Мозг не поврежден, как и другие важные органы; он молод и крепок, и если отыщутся мои инструменты, то за его жизнь опасаться не придется». Этот юноша был капитан Блейк. Тут вернулся посыльный капитана Стюарта, он привел стройного и хорошо одетого горца, вооруженного мушкетом, кинжалом и мечом. Капитан Стюарт отдал ему приказ, и мы отправились на поиски…

Вскоре мы пробрались в Кокензи, где, под защитой своего охранника, я имел возможность разглядеть победителей. В целом они были невысоки ростом и весьма грязны, так что не производили внушительного впечатления. Офицеры, которым меня представили, выглядели, впрочем, и держались, как джентльмены, поскольку я был послан с гуманной миссией. Меня провели к Лохиелю, блестящему и дружелюбному, и тот приказало солдату немедленно отыскать медицинский баул хирурга драгун. После часа поисков мы вернулись с пустыми руками, да и впоследствии поиски тоже оказались безуспешными. То, что я видел в армии мятежников, убедило меня, что лишь наша собственная слабость и непригодность к войне не позволили нам одержать над ними победу. Да не попустит Господь, чтобы Британия когда-либо снова оказалась во власти этакого недостойного врага; в ту пору горцы были всего-навсего сбродом, но в храбрости им никак не откажешь.


Битва при Куллодене, 16 апреля 1746 года
Полковник Кер из Градина

Битва при Куллодене, в которой армия герцога Камберленда разгромила якобитские силы, ознаменовала конец восстания. Наголову разбитые, сторонники принца Чарльза укрылись в горах, а их недавний вождь затаился в ожидании дня, когда сможет тайком покинуть страну. Роберт Форбс, священник епископальной церкви Шотландии, собрал многочисленные свидетельства о восстании. Разумеется, в этих воспоминаниях много достаточно вольных интерпретаций фактов, да и неточностями они грешат изрядно, однако отчет о битве при Куллодене, составленный полковником Кером, близким к принцу человеком, считается вполне надежным источником. При этом отчет Кера кажется почти скучным применительно к событиям, которые в нем описаны; такова цена, заплаченная за честность и достоверность.


Во вторник, 15 апреля, армия вышла на пустошь, около мили к востоку от Куллоден-хауса, где и выстроилась в боевом порядке и стала ждать подхода герцога Камберленда. К нам присоединились люди Кеппоха из Форт-Уильяма, а принц, обойдя солдат, с радостью убедился, что люди не утратили боевого духа, несмотря на то, что рацион составлял всего одну лепешку на человека в день, да и в средствах мы были стеснены.

Принц, которому сообщили, что герцог Камберленд остановился в Нэйме и что корабли с продовольствием подойдут под вечер к Инвернессу, созвал военный совет; после жарких споров — хотя не присутствовали ни граф Кромарти, находившийся в плену, о чем, впрочем, не ведали, ни Макферсоны, ни главные из Фрэзеров — было решено выступить и попытаться застать герцога врасплох (до Нэйма было около двенадцати миль).

Мы двинулись между семью и восемью часами вечера; первой колонной командовал лорд Джордж Мюррей, а второй сам принц. Быстро стемнело, поэтому несколько раз мы останавливались, поджидая отставших. Примерно на половине пути лорд Мюррей приказал полковнику Керу, одному из адъютантов принца, скакать в конец колонны и передать офицерам соответствующие распоряжения относительно плана нападения: сочли, что лучше не стрелять, а взяться за мечи, чтобы враг долее пребывал в неведении.

Когда Кер вернулся в голову колонны, чтобы сообщить лорду Мюррею об исполнении приказа, он увидел, что армия остановилась чуть к востоку от Киравок-хауса, и между офицерами идет спор, следует или нет двигаться далее (до лагеря неприятеля в Нэйме оставалось не более четырех миль) или же лучше вернуться в Куллоден, поскольку темноты оставалось не больше часа, а если не подобраться к противнику до того, как начнет светать, о неожиданном нападении уже говорить не придется, да и неприятель уже успеет вооружиться, поскольку было известно, что Камберленд собирался выступать рано поутру.

Герцог Пертский и его брат, лорд Джон Драммонд, которого прислали опекать принца, вернулись к лорду Мюррею. Лохиель и прочие, которые ехали впереди, прослышали о том, что между колоннами образовался разрыв и его вряд ли удастся сократить до рассвета, а потому решили вернуться в Куллоден, что и было сделано, пусть, как говорят некоторые, и вопреки желанию принца. Возвращались самым коротким путем, мимо церкви в Крое, всего в двух милях от места остановки, и все же солнце успело взойти прежде, чем передовые части пришли туда, так что стало окончательно ясно — на то, чтобы застать врага врасплох, как предполагалось, рассчитывать не приходилось.

Из Кроя мы двинулись к Куллодену, откуда большинство, как офицеры, так и солдаты, ушли к Инвернессу и в другие места в поисках продовольствия, какового отчаянно не хватало. Принцу с немалыми трудами раздобыли в Куллодене немного хлеба и виски, он немного передохнул после ночного марша — и получил донесение разведки, что враг на подходе; посему тем, кто находился поблизости, приказали вооружиться, а нескольких офицеров отправили в Инвернесс и в соседние поселения, чтобы они отыскали наших фуражиров. Те, кто находился в Куллодене, выдвинулись к пустоши, где к ним присоединились три сотни Фрэзеров, а полковник Кер поехал изучать вражескую диспозицию. Вернувшись, он сообщил принцу и лорду Мюррею, что неприятельская пехота идет тремя колоннами, а конница держится слева, и они способны мгновенно выстроиться в боевой порядок.

Принц приказал построиться двумя линиями, а нашу малочисленную конницу оставил в тылу на флангах, пушки же велел разместить в первой линии, что было нелегко сделать по причине отсутствия лошадей. Времени выдвигаться на позицию, на которой стояли накануне, уже не было, потому расположились на милю западнее, имея на фланге первой линии скалы; вторая линия встала на положенном расстоянии позади. Разведчики осмотрели скалы, которые спускались к реке Нэйрн, и удостоверились, что лазутчиков врага там нет; чтобы оттуда никто не мог угрожать нашему правому флангу, в скалах разместили два батальона, поручив им также наблюдать за перемещениями неприятеля.

Герцог Камберленд построил свой фронт и приблизился на расстояние пушечного выстрела, после чего остановился и стал располагать свои пушки в передней линии, каковая была шире нашей на обоих флангах; конница же по-прежнему держалась слева, лишь небольшой отряд перебрался на правое крыло.

Едва герцог разместил пушки, они открыли пальбу, на которую ответили наши орудия, а принц ездил вдоль линии и подбадривал людей, а затем подыскал себе удобное местечко (там был убит один из его слуг), чтобы наблюдать за ходом сражения, не сомневаясь, что герцог пойдет в атаку, поскольку ветер дул нам в лицо, а с неба сыпал густой снег. Здесь необходимо заметить, что не подошли ни те, кого созвал граф Кромарти, ни Макферсоны, ни те две или три тысячи, которые были с нами вчера. Невзирая на это и на то, что пушки Камберленда выкашивали наши ряды, лорд Джордж Мюррей, который командовал правым крылом, послал полковника Кера к принцу узнать, следует ли начинать наступление, и принц ему разрешил.

Поскольку правое крыло выдвинулось далее левого, полковник Кер поскакал налево и передал приказ герцогу Пертскому, который там командовал, наступать, а сам вдоль линии поехал направо, где находился атакованный неприятелем лорд Мюррей с людьми Атолла… каковые сумели с присущей им отвагой (да и вся линия им не уступала в доблести) прорвать линию Камберленда в нескольких местах и захватить две вражеские пушки. Хотя неприятель окружал их с боков и надвигался спереди, они под непрерывным огнем дошли почти на расстояние штыкового удара, а врага не видели из-за дыма, покуда тот не выстрелил. В начале наступления Кэмпбеллы ухитрились разрушить значительную часть укрепления, которое возвели в скалах, и драгуны герцога пробрались к нам в тыл, а те два батальона, которые поставили вести дозор, ни разу не выстрелили. Когда это открылось — и под огнем вражеской пехоты, — силы принца пришли в совершенное расстройство, из-за чего разгром сделался неизбежным.

Принц отступил вместе с несколькими верными людьми, пересек вброд Нэйрн, дороги между Инвернессом и Коррибрей, никем не преследуемый; позже он расстался со своими спутниками, забрав лишь лошадей Фицджеймса, и двинулся вверх по течению, а прочие поскакали к Рутвену из Баденоха, у которого и провели несколько дней, ожидая ответа на свое письмо принцу; когда же истек назначенный срок ожидания, все разошлись, и каждый отныне стал сам по себе.


После Куллодена, апрель 1746 года
Роберт Форбс

Самая же скорбная страница сей истории еще впереди. Я разумею жестокости и зверства королевских сил, заливших нашу страну кровью после битвы. Не могу точно сказать, сколько дней мертвые тела пролежали на поле, радуя взор безжалостного победителя; но их не позволяли хоронить, покуда трупная вонь не заставила это сделать. Тем временем солдаты, подобные хищникам или стервятникам, рыскали по полю, убивая тех, кто еще не скончался от ран, и лишь в некоторых случаях оказывая помощь, а иначе многие из тех, о ком они таким образом позаботились, могли бы выжить и поправиться. Дом, в который в ходе битвы сносили раненых, они попросту подожгли, и все в нем сгорели заживо, в том числе полковник Орелли, достойный джентльмен, состоявший то ли на французской, то ли на испанской службе.

Некий мистер Шоу, младший Кинрара из Баденоха, оказался в другом таком доме вместе с прочими ранеными, с ним был и его слуга, который, будучи ранен в руку, мог бы уйти, но предпочел остаться со своим хозяином. Пресвитерианский священник в Петти мистер Лохлан Шоу, будучи двоюродным братом упомянутого Кинрары, добился у герцога Камберленда позволения вызволить своего родича по причине услуг, каковые он оказывал правительству (он отговорил многих своих прихожан от поддержки принца, а еще, как мне говорили, сообщал герцогу обо всех передвижениях принца). В субботу после битвы он отправился туда, где находился его родич, намереваясь забрать того и отвезти к себе, но увидел, как взвод под командой офицера расстреливает раненых горцев, которые укрывались в том доме; подъехав, ближе, он увидел, что среди несчастных — его родич вместе со слугой.

Я спросил, правда ли это, у самого мистера Шоу, и он подтвердил, а также сообщил мне точное число погибших; когда же я спросил, известно ли ему о других подобных случаях, он ответил, что, по его сведениям, таковых было никак не меньше двадцати. В Инвернессе между тем вешали дезертиров, это были те, кому полагалось вступить в армию по закону военного времени; правительство отказывалось помиловать кого-либо из них под тем предлогом, что нельзя проявлять жалость к врагу. И такую радость доставляли победителям тела на виселицах, что казненных не хоронили, покуда все виселицы не оказались занятыми, так что, как мне сообщали, иногда висели одновременно четырнадцать тел…

Как обращались с пленными, можно судить по тому, что я поведал выше; думаю, никогда прежде не случалось подобных зверств. Несколько дней после битвы люди не отваживались приближаться к пленным или как-то им помогать, и потому они, особенно раненые, пребывали в жутчайшем состоянии. А после того, как их перенесли на корабли, они стали умирать каждый день, и их сбрасывали за борт, точно дохлых псов, причем некоторые, как мне говорили, были еще живы; один сброшенный якобы сумел выплыть и добрался вплавь до Кесска, но за достоверность этого известия я не поручусь. Наилучшее представление об обращении с пленными дает отрывок письма, которое лежит передо мной. Написал его некий Уильям Джек, некогда купец, затем посланник в Элгине, сопровождавший принца и захваченный спустя несколько недель после битвы, а потом доставленный на корабле из Инвернесса в Лондон…

«Господа, сие письмо поведает вам, что я провел в море восемь месяцев и восемь дней, и на протяжении восьми недель мне в день выдавали полфунта и двенадцать унций овсяной муки и бутылку воды… На борту нас было сто двадцать пять человек, погруженных в Инвернессе… В конце июня нас переправили на транспорт, там пленных насчитывалось четыреста пятьдесят душ, и на этом транспорте мы отплыли в Лондон… Наше питание составляли двенадцать унций овса в день. Когда мы наконец сошли на берег, нас насчитывалось всего сорок девять, что было ничуть не удивительно, если вспомнить, как с нами обходились. Нас привязывали веревкой к бушприту, чтобы омыть наши раны, а потом привязывали к мачте и пороли, если наше поведение чем-то не нравилось охранникам, и при этом многие были в таком состоянии, что не могли даже стоять… Оставлю читателям моего письма судить, сколько человек могли выжить при подобном обращении. Спать нам приходилось на досках, всю одежду у нас забрали. Корабль был гружен землей и галькой, и мы копали в грузе ямы и забирались в них, чтобы согреться, и только 1 ноября каждый пленник получил около трех гроссов соломы и мешковину… Не стану более докучать вам своими воспоминаниями. Ничего более страшного я не видывал…»


Якобитские сироты, 1746 год
Джон Макдональд

Воспоминания сына якобита, погибшего при Куллодене, позволяют составить более полное представление о тех временах. Джон Макдональд был четвертым по старшинству из пяти детей. Когда его мать умерла, отец присоединился к армии принца Чарльза; последнюю весточку от него дети получили из трактира «Гулен инн» в Эдинбурге. Одного ребенка приютила соседская семья, прочие же остались на попечении служанки, которая вскоре сбежала от них вместе со своим возлюбленным.


Моя сестра вбила себе в голову, что должна отправиться в Эдинбург и разыскать нашего отца. Она забрала все деньги, какие смогла найти, это были четырнадцать шотландских фунтов, то есть двадцать три английских шиллинга и четыре пенса; с этим и письмом нашего отца она ушла в Эдинбург в середине сентября 1745 года. Что касается нас всех, вот наша семья: Китти, четырнадцать лет; Дункан, который остался с Бойдами, почти одиннадцать; Дэниел, семь; я, четыре с половиной; Александр, два с половиной года. Сестра выбрала для ухода лунную ночь, чтобы нас не попытались остановить, и, преодолев пешком девять миль, к завтраку добралась до Инвернесса. Она несла на спине малыша, Дэниел тащил узелок с едой, а я бежал сбоку. Таким вот манером мы достигли Эдинбурга, до которого от Инвернесса сто пятьдесят миль, за два месяца.

В том, что с нами ничего плохого не случилось, налицо Промысел Божий, ибо Господь заботится о чадах Своих, коим не на кого уповать, кроме Него. По пути все удивлялись нашей молодости. Когда деньги закончились, нам пришлось просить подаяние. Одни относились к нам по-доброму, другие, кто был против принца, гнали нас прочь. Одна добрая женщина дала нам мешочек муки, и другие, даже прогонявшие нас, тоже давали еду. Еще она подарила нам деревянную тарелку, в которой сестра готовила похлебку, когда ее пускали в чей-нибудь дом или позволяли испечь овсяных лепешек. Чаще всего питались мы похлебкой и молоком или лепешками с молоком, а порой находились добрые люди, которые угощали нас куском мяса. Если шел дождь, мы оставались на месте и ждали, бывало, по два или три дня. Пусть приходилось попрошайничать, за нас было то обстоятельство, что одеты мы были просто, но с достоинством, поскольку наш отец никогда на нас не скупился; мы выглядели детьми джентльмена, и это нам изрядно помогало…

Мы не трогались в путь, если с неба лил дождь, а в солнечные дни дурачились и веселились до самого вечера. Если нам не удавалось найти кров для ночлега, сестра укрывала нас пледами, а сверху насыпала веток, которые срезала своим ножом. Когда приходилось переходить вброд ручей или речку, сестра сперва переносила моего младшего брата, потом возвращалась за мной, а последним, держась за ее руку, переходил Дэниел. Однажды, когда она несла на руках Александра, у самого берега она оступилась и повалилась в воду; хорошо, что какой-то мужчина с берега увидел нас и прибежал спасать…

Если в хорошую погоду мы находили озерцо, сестра стирала наши рубашки и чулки, потому что запасных у нас не было. У реки с паромной переправой мы упрашивали паромщика перевезти нас на другой берег. Так мы добрались до Перта, где провели неделю или две. Письмо нашего отца к этому времени настолько истрепалось, что его едва ли можно было прочесть, но некий джентльмен согласился по доброте душевной переписать его набело. Из Перта мы пошли в Кингхорн, где пробыли несколько дней, прежде чем двинуться к Лейту. Джентльмен, севший вместе с нами в лодку, оплатил наш проезд. А прежде чем мы сошли на берег, тот же джентльмен предложил пассажирам скинуться на питание, и мы получили полкроны. В Лейте мы заглянули в едальню и за пять пенсов наелись хлебом, мясом и похлебкой. (В те дни можно было отлично пообедать и за два пенса.) После еды мы пошли к Эдинбургу, до которого оставалось полторы мили.

Позволь уточнить, читатель, что описанным выше я обязан своей сестре, ибо сам был слишком мал, чтобы все это запомнить. Когда мы шли к Эдинбургу, нас окликнула крестьянка, она спросила сестру, кто мы такие и куда идем. Сестра все ей рассказала. Крестьянка же поведала нам, что принц покинул Эдинбург вместе со своей армией. Услышав это, мы без сил опустились наземь и расплакались, и женщина нас пожалела и отвела к трактиру «Гулен инн». Мистер Гулен и прочие в трактире немало нам удивились. Мистер Гулен нас накормил и сказал сестре, что пристроит нас в работный дом… Моя сестра и слышать не хотела о работном доме, а потому мы поспешно ушли из трактира. Мы дошли до конца Кэнонгейт, разглядывая вывески, экипажи и лошадей. В дверях дома по соседству с особняком герцога Куинсберри стояла женщина, которая, завидев детишек в горской одежде, впустила нас внутрь и принялась расспрашивать… Она была вдовой и сдавала комнаты, ее муж, пока не умер, был вождем клана Макдональдов, что обитал недалеко от деревни, в которой мы родились. Женщина позволила нам провести ночь в чулане на старых тюфяках и дала одеяло укрыться…

На следующее утро мы ушли из дома и вернулись только к вечеру, и так продолжалось пять дней… Мы с Дэниелом однажды утром пошли поиграть с соседскими мальчиками, а сестре было не до нас, потому что она присматривала за малышом; так что виделись мы редко. Все было хорошо, покуда не случилось одно происшествие, которое нас разлучило. Графиня Мюррей, имевшая особняк на Кэнонгейт, возвращалась в запряженном шестеркой экипаже, а моя сестра с малышом за спиной переходила улицу, и экипаж задавил их обоих. Сестра и брат закричали от ужаса, люди вокруг завопили: «Стой! Стой!», а графиня Мюррей потеряла сознание. По счастью, когда Китти и Александра поставили на ноги и осмотрели, выяснилось, что они целы, лишь напуганы. Их отвезли в дом графини и надлежащим образом о них позаботились. Потом леди Мюррей приставила к Александру няню, а некий мистер Вернон, англичанин, дворецкий лорда Мюррея, получивший от своего хозяина немалый достаток, взял сестру в услужение и приодел ее. Так мы расстались с Китти и Александром. Что же до нас с Дэниелом, мы продолжали попрошайничать и играть, скитались по стране, ночевали на сеновалах и в амбарах; в городе же мы спали на лестницах, ведь в Эдинбурге, как и в Париже с Мадридом, многие большие семейства живут на одной лестнице. Свою дверь они закрывают, зато общая дверь всегда нараспашку. В то время бедные дети, каковых после восстания было множество, верили, что врачи приходят по ночам и забирают спящих, а рты им заклеивают пластырем, чтобы они не кричали, а потом расчленяют… Так что когда мы ночевали на лестнице, один спал, а другой нес дозор.

Позднее Джон Макдональд был слугой, ливрейным лакеем и цирюльником, услугами которого пользовалась знать по всей Европе. Он прославился и как первый лондонец, укрывшийся от дождя под зонтом.


Предрассудки и наказания, 1754–1777 годы
Преподобный Джон Милл

Ревностный христианин, шетландский священник Джон Милл вел дневник, в котором о дьяволе рассуждал столь по-свойски, как если бы тот был одним из его прихожан. Второй отрывок из его дневника поистине ужасен.


Я оставил жену в Лервике, покуда дом не приведут в порядок; почему-то я полагал, что женитьба избавит меня от большинства житейских затруднений, но вскоре выяснилось, что это вовсе не так. Стоимость ремонта дома возросла, однако с этим мы справились. Куда тяжелее нам пришлось с напыщенными и вороватыми слугами, которые тащили все, что попадалось под руку, словно были дикарями, а не добрыми христианами. Моя жена, будучи изящного телосложения, не могла вынести этакого поведения со стороны людей, которые словно не боялись ни Господа, ни хозяина. По счастью, отыскался способ распорядиться землей, и я рассчитал всех слуг, кроме одного, из-за чего доход увеличился, а забот стало меньше. Я также прилагал немалые усилия, чтобы стать своим для паствы, и это привело к благоприятному исходу, хотя и было нелегко. Обстоятельства вынуждали меня бороться с многочисленными суевериями, особенно в отношении причастия, каковое паства моя воспринимала как наделение колдовскими амулетами, дарующими избавление от грехов; и тот довод, что подобное лишь усугубляет их греховность, нисколько не помогал развеять иллюзии. Местные жители не желали меня слушать, пусть даже Господь насмерть поразил молодого парня, который, как говорили, пришел в церковь, хотя сам предавался блуду, и пусть я увещевал прочих внять сему примеру и покаяться в грехах.

Сатана же бесчинствовал и овладел двумя бедными женщинами и одним мужчиной. Одна из этих женщин была глухонемой и никак не отзывалась на все мои слова; когда же знакомая жестами справилась у нее, что сие значит, она ответила, что дьявол запрещает ей говорить, что я и подозревал. Но потом дьявол заговорил ее устами… Он сказал, что я обманул его, на что я назвал его отъявленным негодяем (каков он и есть, разумеется) и прибавил, что никогда и никому не лгал и лгать не намерен. Когда же я вновь обратился к бедной женщине, он велел мне оставить ее в покое — дескать, она принадлежит ему. Я отвечал, что он не получит никого, покуда душа не окажется проклятой. Когда я молился, он препятствовал мне, но замолкал после нескольких фраз. Бедная женщина наконец оправилась и немало изумилась, когда ей объяснили, что она грубо разговаривала со мной; она не ведала, что ее устами говорил враг рода человеческого. С другой бедной женщиной случилось почти то же самое, и, будучи одержима бесом, она родила дитя, совершенно не испытывая боли.

1777 год

В июне сын мистера Джеймса Спенса из Мид-Йелла, во время школьных занятий в одиночку, хотя ему было всего 7 или 8 лет, взобрался на утес Самберг-Хед за птичьими яйцами, но сорвался и упал в море; тела не нашли, потому что, должно быть, его унесло речением. То, что это случилось в субботу, должно послужить предостережением старым и малым, в особенности же семейству Спенсов, ибо здесь мало почитают заповеди Божьи, в том числе и насчет дня отдохновения от трудов.


Шотландский театр, 1755 год
Преподобный Александр Карлайл

Трагедия Джона Хоума «Дуглас», поставленная в Лондоне в 1756 году и ставшая любимой пьесой актрисы Сары Сиддонс, потрясла публику. Однако слава к Хоуму пришла далеко не сразу. Друг драматурга священник Карлайл вспоминал в автобиографии, как они с Хоумом отправились в Лондон, чтобы показать пьесу импресарио Гаррику. Из рассказа Карлайла создается впечатление, что все прошло на удивление гладко, однако за помощь Хоуму он впоследствии подвергся преследованию со стороны церкви, а Хоум, тоже священник, предстал перед Советом шотландской церкви и был лишен сана.


Шесть или семь священников… выехали снежным февральским утром в направлении Вулерхохеда. Прежде чем добрались до места, мы выяснили, что наш бард не позаботился подобрать подходящее вместилище для своего творения и совершенно не думал о том, каким образом представить его искушенным судьям… Трагедия лежала в кармане его плаща, в другом кармане помещались чистая сорочка и ночной колпак, словно уравновешивая друг друга, и это, конечно, было небезопасное хранилище. Наш друг… не подумал купить пару баулов, когда мы проезжали Хаддингтон. Мы сочли, что, быть может, Джеймс Ландрет, холостой священник в Симприне и клерк синода, располагает подходящей шкатулкой, ведь он же как-то передает в синод свои записи; единодушно мы свернули с дороги и полмили спустя уже были у Джеймса, какового, поначалу скрыв свои истинные намерения, убедили присоединиться к нам, а потом спросили, неужели он позволит нашему дорогому другу мистеру Хоуму везти рукопись в кармане на протяжении 400 миль. Быть может, продолжали мы, он отдаст мистеру Хоуму свой баул, а в Вулере тот купит собственный. На это мистер Ландрет охотно согласился. Но пока навьючивали пони, ему пришлось выдержать еще одно испытание: Капплз, у которого, как всегда, не оказалось денег, хотя он тоже был холост и получал вдвое больше Ландрета, увлек последнего в соседнюю комнату и долго с ним о чем-то договаривался, так что мы стали выражать нетерпение. Впоследствии мы узнали, что Капплз, располагая всего четырьмя шиллингами, требовал у Ландрета полгинеи, чтобы покрыть дорожные расходы. Честный Джеймс, зная, что Джон Хоум, если не купит собственный баул, вернет ему его собственность, охотно согласился на первую просьбу, но, помня, что Капплз никогда не возвращает долг, вовсе не желал расставаться с деньгами. Когда же он в конце концов сдался, мы продолжили путь… По счастью, река Твид была спокойной, и мы пересекли ее вброд у замка Норэм; а к четырем часам дня добрались до Вулера, где наскоро перекусили, ибо в те дни это был совсем крохотный городок; впрочем, добрая компания скрашивала нам тяготы пути.

Нас с Хоумом — а мы спали в одной комнате, даже в одной кровати, как было тогда принято — разбудил посреди ночи шум из соседней комнаты, где остановились Лори и Монтейт; мы узнали, что они поссорились и подрались, и первый столкнул второго с кровати. Уладив эту ссору, мы крепко заснули и проспали до самого утра. Позавтракав тем, что было в трактире, мы с Капплзом, вызвавшиеся сопровождать Хоума еще два дня, поехали с ним на юг, а прочие возвратились в Бервикшир…

Мы с Капплзом проводили Хоума до Феррихилла, это почти шесть миль, и там заночевали, а наутро расстались; он двинулся в Лондон, а мы отправились домой. Беднягу Хоума ожидали новые унижения: Гаррик, прочитав пьесу, сказал, что она совершенно непригодна для постановки…


Шотландец встречается с Вольтером, 24 декабря 1764 года
Джеймс Босуэлл

Прославившийся как биограф доктора Джонсона, Джеймс Босуэлл был типичным представителем породы шотландских интеллектуалов. В молодости, жадно впитывая идеи и теории, он странствовал по Европе и однажды сам себя пригласил в дом Вольтера в Фернее.


Я испытывал радостное предвкушение… Землю устилал снежный покров; я жадно обозревал дикую природу и припоминал все великие мысли, какие усвоил из сочинений Вольтера. Прежде всего меня поразила церковь с надписью при входе «Deo derexit Voltaire, MDCCLXI»[8]. Его замок прекрасен. Меня встретили два или три лакея и провели в изысканно обставленную залу. С одним из них я отправил мсье де Вольтеру записку от полковника Констана из Гааги. Слуга вернулся со словами: «Мсье де Вольтер не терпит, когда его беспокоят. Он в постели». Я испугался, что не увижу его. Тут в залу вошли некие дамы и господа, так что я на время отвлекся. Наконец мсье де Вольтер вышел из своих покоев. Я пристально его разглядывал и осознал, что на портретах он в точности таков же. Он приветствовал меня с тем великолепием, каким французы овладели в полной мере. На нем было небесно-голубое ночное платье с отделкой и парик. Он сел в кресло и за разговором жеманно улыбался. Как выяснилось, оба мы пребывали в растерянности. Мое лицо было «лицом восторженного простака».

Мы заговорили о Шотландии. Он сказал, что изданные в Глазго книги «превосходны». Я ответил: «Там находится и академия художеств, но она не преуспевает. Наша страна не склонна к изящным искусствам». Он ответил весьма непреклонно: «Конечно. Чтобы хорошо рисовать, ноги должны быть в тепле. Тяжело рисовать, когда ноги мерзнут». Другой наверняка бы ударился в пространные рассуждения о причудах нашего климата; мсье де Вольтер выразил то же самое в десятке слов…

Я сказал ему, что мы с мистером Джонсоном намереваемся посетить Гебриды, северные шотландские острова. Он усмехнулся и воскликнул: «Вот как? Что ж, а я останусь тут. Вы не возражаете?» — «Ни в коем случае». — «Тогда отправляйтесь. Ничего не имею против».

Я спросил, говорит ли он по-английски. Он ответил: «Нет. Чтобы говорить на вашем языке, нужно всовывать язык между зубами, а я потерял все зубы»…

Вчера я вернулся в этот прелестнейший замок. Маг появился незадолго перед обедом. Но вечером он вышел в гостиную в превосходном настроении. Я присел рядом с ним и стал осторожно расспрашивать. Хотел бы я, чтобы и вы могли насладиться полетом его воображения! Он был поистине великолепен и блистал остроумием. Я убедил его произнести несколько слов по-английски, что он проделал с таким изяществом, что я поневоле то и дело восклицал: «Боже мой, изумительно!» Разговаривая на нашем языке, он словно обретал бриттскую душу. Он дерзок, остроумен, наделен юмором, позволяет себе одеваться так, что легко превосходит этим самых комичных персонажей. Он беспрерывно сквернословит, как будто обучился этому в Англии. Вот он промурлыкал балладу, затем отпустил какую-то бессмысленную шутку. Потом принялся рассуждать о нашей конституции, и эти благородные рассуждения из уст прославленного француза были весьма приятны моему слуху. Наконец мы коснулись веры. Тут он разъярился, и все отправились ужинать. Мы с мсье де Вольтером остались в гостиной, где лежала большая Библия; и если двое смертных способны спорить яростно, у нас вышел именно такой спор. Он ратовал за одно, я же совсем за другое… Я потребовал от него признания, каких убеждений он на самом деле придерживается, и он открыл мне сердце с красноречием, безмерно меня тронувшим. Я не думал, что он способен мыслить подобным образом… Он говорил о своем чувстве — своей любви — к Верховному Существу и о том, что нисколько не желает подчиняться воле Всеведущего. Он сказал, что хотел бы творить добро, уподобляясь Творцу Благого. Иной веры он не придерживается, не тешит свой великий ум фантазиями о бессмертии души. Он сказал, что это возможно, но что ему о том достоверно неведомо. И потому его разум не способен это принять. Я был потрясен, однако усомнился в его искренности и позволил себе воскликнуть: «Вы вправду так думаете? Искренни ли вы со мной?» И он ответил: «Именем Господа — да». А потом человек, чьи трагедии столь часто воспламеняют публику в парижских театрах, прибавил с блеском в глазах: «Я много страдал. Однако я терпеливо сношу невзгоды — как подобает не христианину, но человеку».


Новый город, 1767 год
«Шотландский журнал»

Сообщение о том, что проект архитектора Джеймса Крэйга по постройке Нового Эдинбурга удостоен премии за лучший городской проект, ознаменовало рождение современного Эдинбурга — и современной Шотландии.


Проект по расширению города Эдинбург начинает приобретать зримые очертания. Двадцатого мая парламентом был принят закон, раздвигающий городские границы; 3 июня магистраты наградили мистера Джеймса Крэйга, архитектора, золотой медалью и моделью города в серебряной шкатулке, признавая его заслуги в составлении проекта нового города; позднее началась разметка площадей; к концу июля магистраты и совет наконец-то одобрили план, и было объявлено, что на протяжении месяца, до 3 августа, противники переустройства могут выдвигать свои претензии, при условии, что таковые будут сопровождаться надлежащими обоснованиями. Уже выкуплены несколько участков, а поскольку возведение моста должно быть закончено в ближайшие два года, можно предположить, что строительство начнется скоро, так что дома окажутся заселенными, когда мост будет завершен.


Изобретение парового двигателя, 1769 год
Джеймс Уатт

Изобретение, совершенное в 1769 году, когда Уатт чинил весьма примитивную машину Ньюкомена, стало основой промышленной революции, тягловой силой которой выступали железные дороги и пароходы. В конце жизни Уатт оказался вовлечен в многочисленные патентные диспуты, и в письме, адресованном своему другу Джону Робинсону по поводу очередного спора, он вкратце описывает, как было сделано фундаментальное открытие.


Хитфилд, Бирмингем,

24 октября 1796 года

Мой дорогой сэр…

Я был вынужден побеспокоить многих моих друзей в связи с этими треклятыми судебными делами и старался по возможности тревожить лишь тех, кто живет вблизи Лондона, однако ныне эти мерзавцы — Хорнблауэры и прочие — объединились против меня, и потому я вынужден обращаться ко всем, кто выражал готовность помочь…

Вы увидите из бумаг, приложенных к сему письму, какие возникают возражения и каковы могут быть ответы. Я намерен прислать Вам общий ответ для Вашего правительства, как только будет готова копия. Нужно доказать, что именно я являюсь изобретателем, и что изобретение мое предназначено для сбережения потребления пара и топлива, по патенту 1769 года, и что описание достаточно подробное, чтобы механик, знакомый с устройством машины Ньюкомена, смог создать нечто подобное.

Я не изобретал сие устройство постепенно, оно открылось мне, я полагаю, целиком в те несколько часов 1765 года. Первым шагом стало понимание того, что пар является эластичным телом; 2) воду можно выталкивать через длинную трубку, а воздух — поршнем; 3) поршень также выталкивает воду; 4) для плотности можно использовать вместо воды смазку; 5) пар, а не воздух должен давить на поршень; 6) тогда цилиндр будет нагреваться.

На следующий день я приступил к работе. Кипятильня уже имелась, так что я взял у Тома Гамильтона полость двух дюймов в диаметре и фут длиной (это был цилиндр) и приделал к нему с обеих сторон трубку, чтобы проводить пар. Еще я сделал оловянный конденсатор из насоса около дюйма в диаметре и двух малых трубок длиной и диаметром в Ув, погруженных в круглый сосуд, каковой у меня имелся. Я поместил цилиндр, привесил к поршню грузило и подал воздух и воду на поршень, каковой был полым; а когда решил, что цилиндр наполнен паром, то потянул поршень, и грузило последовало за ним, к моей несказанной радости, и все это произошло в ближайшие два дня после того, как было сделано изобретение…


Энциклопедия Британника, 1771 год
Уильям Смелли

Эпоха Просвещения обернулась появлением на свет Энциклопедии Британника, свода знаний, расположенных в соответствии с оригинальным принципом, призванного расширить человеческое познание и укрепить интерес к науке. Составленный «обществом шотландских джентльменов», этот свод появился благодаря редактору, эдинбургскому печатнику и издателю Уильяму Смелли. Первый том был опубликован в 1768 году, а трехтомное издание завершилось в 1771 году. Второе издание в десяти томах вышло в 1777–1784 годах. Предисловие Смелли к трехтомному изданию прекрасно отражает взгляды образованных и ученых шотландцев того времени.


Метод расположения сведений в алфавитном порядке в последние годы сделался настолько широко распространенным, что опубликованы словари едва ли не для каждой отрасли наук, и их число продолжает возрастать. Достоинства этого метода очевидны, а одобрение публики подтверждает его ценность.

Среди изданий такого рода наиболее важны и значимы общие словари искусств и наук. Но, к величайшему сожалению, они из всех возможных словарей менее всего удовлетворительны и менее всего оправдывают свое назначение… Систематическая природа наук не допускает разделения оных и принудительного распределения по различным категориям, однако мы наблюдаем подобное насилие над науками во всех словарях, по сей день опубликованных…

В издании подобного рода науку следует представлять целиком, иначе представление будет иметь весьма малую ценность.

Нелепость и недостатки иного подхода, доныне соблюдаемого, станут очевидны из нижеследующих примеров. Предположим, что нужны некие сведения по сельскому хозяйству. Вы разумно ожидаете, что, обратившись к тому или другому словарю, отыщете искомое, как сулят все предисловия и введения к оным — они же содержат все доступные сведения о науке и литературе, изложенные наиболее удобным и объясненные наиболее простым способом. Что ж, и каково тогда приходится? Мы вынуждены рыскать по алфавиту и изучать множество статей — растения, почва, навоз, пахота, боронение, плуг, осушение, сев, песок, мел, глина, рвы, канавы, изгороди, пшеница, ячмень, овес, зерновые, семена и пр. Прочитав несколько статей и по-прежнему не сознавая, в каком порядке их следует изучать, вы наталкиваетесь на новые отсылки, и число таковых множится, так что вы словно оказываетесь в лабиринте, не ведая, в какую сторону податься, и если вы счастливо изберете нужный поворот, то все равно будете еще далеки от цели. Думать, что некто способен обрести целое из подобного набора разрозненных сведений, попросту смешно; с тем же основанием вы можете рассчитывать, что обретете представление о здании, давно разрушенном, если вам покажут камни, которые от него остались. А как обстоит дело, кстати, с той областью, каковая трактует здания, то есть с архитектурой? Что ж, после толкования самого слова, в значении которого никто не усомнится, нам предлагаются методы использования сей науки, с какими знаком всякий здравомыслящий человек, а ниже — несколько фраз о происхождении самого слова, которое вряд ли кто-либо затруднится проследить и без помощи словаря. Но ничего не говорится о самом предмете: о том, каковы составные части архитектуры, каковы способы практического применения. Чтобы окончательно разъярить утомленного читателя, ему советуют изучить сочинения таких-то и таких-то авторов, каковые писали по данному предмету, следовательно, он должен купить эти книги или найти их у друзей, а словарь более ничего предложить не может.

Таковы недостатки прежнего отношения к наукам, а составители словарей столь привержены методу разделения и расчленения, что вместо того чтобы давать цельное представление там, где имеется статья наиболее общего свойства, они старательно и тщательно разбивают ее на множество мелких статей. К примеру, вы хотите узнать историю пчеловодства, понять, как устроена повседневная жизнь пчел и что они делают. Вы ищете слово «Пчела» и читаете: «Насекомое, имеющее много разновидностей. См. APIS». Из следующей статьи становится ясно, что APIS — «в зоологии название четырехкрылых насекомых, с жалом на кончике туловища. См. ПЧЕЛА, РОЙ, УЛЕЙ, МЕД, ВОСК». Что ж, вы идете к слову «РОЙ» и видите: «См. УЛЕЙ», а статья о последнем извещает: «Обиталище пчел. См. ПЧЕЛА». Еще встречаются упоминания о двух или трех разновидностях ульев, причем описания не приводится, зато сообщается, что одни плетутся из ивняка, другие из соломы, бывают также из дерева и стеклянные, а обычная форма улья — коническая. И далее вы вынуждены изучать такие статьи, как «Роение», «Мед», «Соты», «Воск», причем каждая новая неизменно отсылает вас к предыдущим и к последующим, а в итоге вы, скорее всего, закрываете книгу с чувством разочарования…

Имея целью исправить подобные недостатки и сделать доступным цельное представление о науках, была задумана книга, которая ныне выставляется на суд читателей. Будучи первой попыткой такого рода, и весьма объемной по содержанию, а также потребовавшей немалого труда в подготовке, она сообщает читателям все, что можно узнать по тому или иному предмету во всей его полноте.


Доктор Джонсон прибывает в Шотландию, 14 августа 1773 года
Джеймс Босуэлл

В 1773 году доктор Джонсон наконец согласился с предложением своего ученика Босуэлла посетить Шотландию и отправил письмо с сообщением, что он прибыл туда. Так началось путешествие, знаменитейшее в истории шотландской литературы. Босуэлл немало опасался, что Джонсону его родная страна придется не по нраву.


В субботу, четырнадцатого августа 1773 года, поздно вечером я получил письмо, гласившее, что он разместился на постоялом дворе Бойда, в начале Кэнонгейт. Он шлет мне приветы и так далее, а я искренне обрадовался тому, что наконец-то завлек его в Шотландию. Дружелюбие мистера Скотта (друг Джонсона из Оксфорда. — Ред.) и его привязанность к нашему Сократу мгновенно расположили меня к нему. Он сказал, что доктор, к несчастью, уже успел получить представление о шотландской нечистоплотности. В ту пору он не пил сброженных напитков и попросил подсластить лимонад, а слуга грязными пальцами взял кусок сахара и бросил тот в стакан. Доктор в раздражении выкинул стакан из окна. Скотт прибавил, что и слуге тоже изрядно досталось. Мистер Джонсон говорил мне, что подобное некогда произошло с ним в гостях у одной дамы в Париже. Он оказал мне честь, остановившись под моим кровом. Я искренне сожалел, что не могу предоставить приют также и мистеру Скотту. Мы с мистером Джонсоном прогулялись рука об руку по Хай-стрит до моего дома на Джеймс-Корт. Вечер выдался темным, и я никак не мог предотвратить его знакомство с вечерним городом. Некий покойный баронет, имевший политический вес в начале нынешнего правления, как-то обронил, что «гулять по улицам вечернего и ночного Эдинбурга весьма опасно, прежде всего для обоняния». Прочие опасности преувеличены, благодаря радениям магистратов и городским законам, запретившим выплескивать помои из окон; но поскольку в старом городе множество домов из нескольких этажей, и на каждом живет своя семья, а канализации нет и в помине, вонь на улицах неистребима…


Впечатления от Шотландии, 1773 год
Сэмюел Джонсон

В том году, когда Джонсон и Босуэлл путешествовали по Хайленду и островам, горцы-эмигранты уже уплывали в Америку и в колонии. И все же, пусть Шотландия, ими увиденная, была отчасти новой страной, на которой не могли не сказаться последствия относительно недавнего якобитского восстания, в Хайленде жизнь почти не изменилась.


Дом сложен из камней, тяготеющих своими очертаниями к округлости. Должно быть, его построили там, где не бывает сильного ветра, иначе он развалится, поскольку камни не скреплены цементом; а вода свободно уходит в почву, потому что полом служит голая земля. Стена, обыкновенно около шести футов высотой, немного отклоняется от перпендикуляра внутрь. Потом из подручного материала делают стропила, покрывают их вереском, каковой отлично удерживает тепло, и связывают его молодыми побегами, чтобы ветер не сорвал крышу; края вязанок придавливают камнями над стеной. Света внутри нет, поскольку нет окон, а дырка в вереске служит для отвода дыма их очага. Эта дыра расположена не прямо над очагом, иначе дождь может залить огонь, посему дым, вполне естественно, сперва заполняет весь дом, а уже потом выходит наружу. Таковы общие принципы строительства домов, в каковых до сих пор обитают эти гордые и могущественные племена. Впрочем, среди хижин не меньше разнообразия, нежели среди дворцов; та, которую мы осматривали, была далеко не беднейшей, ибо делилась на несколько помещений, а ее обитатели владели тем имуществом, какое всегда готов воспевать пасторальный поэт.

Войдя, мы увидели старуху, варившую в котелке козлятину. Она плохо говорила по-английски, однако при нас был переводчик; и она охотно поведал нам об устройстве своего домашнего хозяйства. У нее пятеро детей, из которых еще ни один не отделился. Старший, мальчик тринадцати лет, вместе с ее мужем, которому восемьдесят, ушли валить деревья в лес. Два других сына отправились в Инвернесс покупать еду, то бишь овсяную муку. Мясо она считала дорогим удовольствием и сказала, что по весне, когда козы приносят приплод и дают молоко, дети вполне могут обойтись без мяса. Она владела шестью козами, а в пристройке рядом с домом я видел множество козлят. Также она разводит домашнюю птицу. У озера мы увидели огород с картофелем и участок земли, на котором лежали четыре доски с двенадцатью снопами ячменя. Все в доме сделано собственными руками, а если что нужно купить, это выменивается на рынке на козлят и цыплят.

С истинно деревенским радушием она пригласила нас сесть и отведать виски. Она религиозна, и хотя до церкви четыре мили, то есть, наверное, восемь английских миль, она ходит туда каждое воскресенье. Мы дали ей шиллинг, а она попросила у нас нюхательного табака, ибо такой табак в Хайленде — роскошь…

На острове Скай я впервые видел броги, грубое подобие обуви, сшитое столь примитивно, что, защищая стопу от камней, они совершенно не предохраняют от воды. Прежде броги делали из шкур, шерстью внутрь, и такие разновидности, по всей видимости, еще используются в отдаленных областях; однако говорят, что они не служат и двух дней. Поскольку жизнь отчасти улучшилась, ныне броги делают из кожи, выдубленной дубовой корой или корой березы, или же корнем калгана, каковой ввели в употребление лет сорок назад в Ирландии, и парламент той страны даже наградил дубильщика, который придумал эту замену коре. Кожу на Скае пропитывают не слишком хорошо, посему она служит недолго.


Американская война за независимость, 1776 год
Полковник Арчибальд Кэмпбелл

Шотландские солдаты сыграли немаловажную роль в войне за независимость американских колоний. В стране было столько желающих отправиться на войну, что некоторые, отвергнутые рекрутерами, тайком пробирались на корабли. Впрочем, если они ожидали триумфа роялистов, их ожидания не оправдались. Одним из разочарований стала осада Бостона, когда американские «мятежники» во главе с Джорджем Вашингтоном заставили британского генерала Хоува эвакуировать город. Он не удосужился предупредить об этом ожидавшиеся британские корабли. В приводимом ниже письме полковник 71-го Королевского Горного полка описывает, как он и его люди вошли в гавань Бостона, не ведая, что помощи здесь не дождутся.


Сэр,

С прискорбием извещаю, что мне не посчастливилось угодить в руки американцев в гавани Бостона, однако не могу не упомянуть об обстоятельствах, каковые сделали мое пленение возможным. При этом я не льщу себя надеждой на оправдание самого себя и моих офицеров. Итак, 16 июня транспорты «Джордж» и «Арабелла» с солдатами 71-го Королевского Горного полка встали у мыса Кейп-Энн, за семь недель преодолев расстояние от Шотландии до Америки; за время пути нам не встретилось ни одного корабля, а посему мы не могли знать о том, что британские войска покинули Бостон. На следующий день мы подошли к устью бостонской гавани и по причине противного ветра вынуждены были маневрировать. Около четырех утра показались четыре шлюпа, которые мы приняли за лоцманские лодки или вооруженные корабли на службе его величества, но это оказались американские приватиры (на каждом по восемь пушек и сорок человек команды). Полчаса спустя два из них приблизились к нам, а к одиннадцати часам подошли и отставшие. Транспорт «Джордж», на борту которого находились мы с майором Мензисом, сто восемьдесят солдат Второго батальона, адъютант, квартирмейстер, два лейтенанта и пять добровольцев, имел всего шесть пушек; «Арабелла», на которой находились капитан Маккензи, два субалтерна, двое добровольцев и восемьдесят два солдата Первого батальона, несла две пушки. При подобных обстоятельствах я посчитал необходимым для «Арабеллы» держаться впереди «Джорджа», чтобы мы могли использовать свою артиллерию с большим успехом. Два приватира расположились по нашему левому борту и открыли огонь, и канонада с малыми перерывами продолжалась приблизительно до четырех часов дня, когда враг отвалил и встал на якорь в Плимутской гавани. Наши потери к тому времени составляли всего троих, смертельно раненных на борту «Арабеллы». Поскольку приказы предписывали мне высадиться в Бостоне, я посчитал своим долгом идти в гавань, не сомневаясь, что там мы окажемся под защитой форта или же здешней эскадры.

Ближе к ночи мы вновь увидели те четыре шлюпа, с которыми сражались поутру; теперь к ним присоединился еще шестнадцатипушечный бриг… и один шлюп двинулся в нашем направлении. Мы же продолжали идти к берегу, и тут по нам начала стрельбу американская береговая батарея, что стало неожиданностью и дало понять: в Бостоне у нас едва ли много друзей; мы зашли в бухту слишком глубоко, чтобы отступать, особенно учитывая, что ветер стих, а отлив еще не наступил. После того как оба корабля дважды задели килями дно, мы встали на якорь у острова Джордж, и тут, по нелепой случайности, «Арабелла» наскочила на мель и осталась у нас за кормой, так что на поддержку ее стрелков рассчитывать вряд ли приходилось. Около одиннадцати часов четыре шлюпа бросили якорь прямо перед нами, а еще один встал у нас за кормой. Бриг подошел с правого борта на расстояние около двухсот ярдов, и с него нам приказали спустить британский флаг. Хотя старший помощник, которого поддержали все моряки, бывшие на палубе (отсутствовал лишь капитан), отказался сражаться, я с искренней радостью сообщаю, что не нашлось офицера, унтер-офицера или рядового 71-го полка, которые отказались бы идти в бой. Когда мы отвергли приказ о спуске флага, стрельба между кораблями возобновилась, и, к великому сожалению, после полутора часов перестрелки мы израсходовали все боеприпасы. И тогда, будучи окружены шестью приватирами посреди вражеской гавани, при полном штиле, не имея возможности уйти или хотя бы малейшей надежды на спасение, мы решили сдаться; это было мое решение, я счел своим долгом не жертвовать впустую жизнями доблестных воинов. В перестрелке погибли майор Мензис и семеро солдат, квартирмейстер и двенадцать нижних чинов были ранены. Майора похоронили с почестями на берегу.

Что касается плена, спешу уверить, что с нами обращаются так, как подобает обращаться с пленными по всем правилам, и мы получаем необходимое попечение от властей Бостона, вследствие чего, сэр, не упомянуть об этом было бы с моей стороны неблагородно. Настоящим также осмелюсь просить, чтобы теперь, когда подробности этого поражения стали известны, предпринять шаги к скорейшему нашему освобождению.

Надежды Кэмпбелла на скорое освобождение не оправдались: он и его офицеры получили свободу лишь в мае 1778 года.


Богатство наций, март 1776 года
Давид Юм

Публикация работы Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» стала вехой в истории экономической и политической мысли. Близкий друг Смита философ Давид Юм одним из первых оценил значение этого труда.


Эдинбург, 1 апреля 1776 года

Прекрасно! Дорогой мистер Смит, я искренне восторгаюсь Вашим произведением, появление которого сбросило с моих плеч бремя забот. Мы, Ваши друзья, и широкая публика с таким нетерпением ожидали издания Вашего сочинения, что изводили себя этим ожиданием, однако ныне все наши тревоги позади. Безусловно, чтение подобного труда требует немалого внимания, а публика обычно не склонна к такому, и потому я испытываю определенные сомнения относительно популярности Вашего сочинения, но оно наделено глубиной мысли, солидностью и достоверностью, а также сопровождается множеством любопытных фактов, посему, полагаю, публика все же окажет ему должное уважение. Смею сказать, что на содержании книги благотворно сказалось Ваше пребывание в Лондоне. Если бы Вы были сейчас здесь, думаю, мы с Вами нашли бы, о чем поспорить. Мне не кажется, что доход хозяйства сказывается на цене товара, я считаю, что цена определяется количеством товара и спросом. Мне представляется невероятным, чтобы король Франции мог получать 8 процентов от чеканки монет. Никто бы не стал на таких условиях пользоваться предложением герцога Бульонского; куда дешевле и проще было бы сделать заказ в Голландии или в Англии и получить монеты всего за 2 процента. Также и Неккер говорит, что французский король получает лишь 2 процента. Но эти соображения, как и добрая сотня других, подождут личной встречи между нами, каковая, если у Вас нет возражений, я льщу себя надеждой, вскоре состоится, ибо здоровье мое ужасно, и я не могу позволить себе строить планы на отдаленное будущее…


Кончина Давида Юма, 25 августа 1776 года
Адам Смит

Спустя некоторое время после смерти философа Адам Смит написал его издателю Уильяму Страхану о последних неделях жизни Юма. В этом искреннем панегирике Юм предстает человеком чрезвычайно привлекательным и добродушным, однако известно, что его упорство и нежелание признавать иные точки зрения изрядно злили часть шотландских: ученых и аристократов; а потому, как позднее писал Смит: «Совершенно безобидный очерк, посвященный мною памяти мистера Юма, припомнили мне уже десяток раз; он нанес мне куда больше ущерба, нежели я сам причинил британской коммерции».

Киркалди, графство Файф, 9 ноября 1776 года

Досточтимый сэр,

С истинным удовольствием, пускай омраченным светлой печалью, сажусь я за воспоминания о нашем чудесном друге, мистере Юме, в последние его дни среди живых…

Он был столь весел и столь блистал своим привычным остроумием, что, вопреки очевидным свидетельствам, многие люди не могли поверить тому, что он умирает. «Я должен сообщить вашему другу полковнику Эдмондстоуну, — сказал ему однажды доктор Дандас, — что ваше состояние изменилось к лучшему, и это не может не радовать». «Доктор, — отвечал он, — поскольку, полагаю, вы всем говорите только правду, пожалуйста, скажите ему, что я умираю так же быстро, как мои враги, буде таковые отыщутся, и так же легко и весело, как того могли пожелать мои лучшие друзья…»

Твердость убеждений мистера Юма и его стойкость были таковы, что, как хорошо знали его близкие друзья, они не подвергали опасности дружбу, разговаривая с ним или упоминая в письмах о его скорой и неизбежной кончине; ничуть не уязвленный это прямотой, он был, скорее, за нее благодарен и, чувствовал себя польщенным. Мне как-то случилось навестить его, когда он читал письмо, только что полученное, каковое немедля показал мне. Я сказал, что, хотя я вижу, насколько он ослабел, и его наружность несет очевидные признаки недуга, все же он так весел, дух жизни так в нем силен, — что я попросту не могу не предаваться тщетным надеждам.

Он отвечал: «Ваши надежды безосновательны. В любом возрасте расстройство кишечника, растянувшееся более чем на год, покажется страшным недугом, а в моем возрасте оно смертельно. Ложась в постель вечером, я чувствую себя слабее, чем вставал с нее утром, а когда встаю утром, чувствую себя слабее, нежели накануне вечером. К тому же я отдаю себе отчет, что затронуты некие жизненно важные органы, а потому я неизбежно должен умереть». «Что ж, — сказал я, — если так тому и быть, вы можете утешаться тем, что оставляете своих друзей, в особенности семью своего брата, в большом достатке».

Он сказал, что ощущает это удовлетворение столь остро, что, несколько дней назад читая Лукиановы «Разговоры в царстве мертвых», среди всех поводов, приводимых душами, чтобы не вступать в ладью Харона, себе он не сумел подобрать ни одного подходящего: ему не нужно достраивать дом, у него нет дочери, которой требуется приданое, нет врагов, которым надлежит непременно отомстить. «Не могу представить, — прибавил он, — как я мог бы получить у Харона хотя бы малую отсрочку. Я сделал все, что когда-либо хотел сделать, и не думаю, что наступит день, когда я смогу более прежнего позаботиться о своих родственниках и друзьях; почему у меня есть все основания быть довольным».

Затем он стал придумывать, что бы мог все-таки сказать Харону, какие найти оправдания, и давать на эти оправдания весьма суровые ответы, подобающие, по его мнению, мрачному лодочнику. «Если хорошенько подумать. — прибавил он, — я бы, пожалуй, сказал ему так: добрый Харон, я очень занят тем, что исправляю ошибки в предыдущем издании своих сочинений. Дай мне немного времени, чтобы я увидел, как воспримет публика эти исправления. А Харон ответил бы, что когда я завершу эти исправления, мне захочется внести новые. И конца подобным оправданиям не предвидится, так что, милый друг, ступай-ка в ладью. Но я стоял бы на своем: дескать, имей терпение, добрый Харон. Я имел удовольствие раскрыть глаза почтенной публике. Если я проживу на несколько лет дольше, то, быть может, увижу наяву, как рухнут былые предрассудки. А Харон разъярился бы и воскликнул: ах ты, негодяй! этого не случится еще сотни лет! Неужто ты полагаешь, что я отпущу тебя на такой срок?! Полезай в ладью немедленно, мелкий ты мошенник!..»

Беседа, о которой я упомянул выше, состоявшаяся в четверг, 6 августа, была предпоследней из тех, какими мы с ним наслаждались. Он ослабел настолько, что его утомляло общение даже с ближайшими друзьями, однако веселости не утратил, равно как и дружелюбия и радушия, и потому, когда бы ни заходил к нему друг, он не мог удержаться от разговоров, вопреки слабости тела. По его собственному желанию я согласился покинуть Эдинбург, где оставался почти исключительно из-за него, и вернулся в дом своей матушки в Киркалди, ожидая, что он, буде понадобится, пошлет за мной; врач, навещавший его чаще других, доктор Блэк, время от времени сообщал мне о состоянии его здоровья.

Двадцать второго августа доктор прислал мне следующее письмо.

«С моего последнего визита мистер Юм ничуть не утратил присутствия духа, хотя и слабеет физически на глазах. Он сидит в постели, раз в день спускается по лестнице, развлекает себя чтением, но редко кого-либо принимает, поскольку обнаружил, что утомляется даже беседой с ближайшими друзьями; по счастью, это его не угнетает, ибо ему неведомы тревоги, нетерпение или дурное расположение духа, и он вполне довольствуется компанией книг».

На следующий день я получил письмо от мистера Юма, из которого привожу отрывок.

Эдинбург, 23 августа 1776 года

Мой дражайший друг,

Я вынужден воспользоваться помощью племянника, коему диктую это письмо, ибо сегодня я не смог встать… Конец приближается стремительно, прошлой ночью меня одолела лихорадка, которая, как я надеялся, ускорит течение этого утомительного недуга; увы, она как-то незаметно прошла. Я ни в коем случае не хочу, чтобы Вы приезжали, потому что сколько-нибудь продолжительной беседы нам иметь не суждено; доктор Блэк сообщит Вам о том, какие силы еще остались в моем распоряжении.

Три дня спустя пришло письмо от доктора Блэка:

Эдинбург, понедельник, 26 августа 1776 года

Досточтимый сэр,

Вчера около четырех часов дня мистер Юм скончался. Приближение смерти сделалось очевидным в ночь с четверга на пятницу, когда у него случился общий приступ и он ослабел настолько, что уже не смог подняться с постели. До последнего мгновения он оставался в сознании и почти не испытывал боли. Ни разу он не выразил страдания или гнева, а когда заходила речь о людях, его окружающих, неизменно отзывался о них с добротой и нежностью… Когда он совсем ослабел, ему стало трудно говорить, однако умер он в столь благостном душевном состоянии, что ему остается лишь позавидовать.

Так отошел в мир иной наш замечательный друг, которого мы никогда не забудем; относительно философских воззрений, разумеется, судят по-всякому, одни их одобряют, другие отвергают, случись им совпасть или не совпасть с их собственными взглядами; но вот о личности и нраве покойного мистера Юма можно рассуждать исключительно в превосходных тонах. Если позволительно так выразиться, нравом он был счастливее любого человека на свете. Даже в стесненных обстоятельствах он, побуждаемый к строжайшей бережливости, никогда не чурался благотворительности. Его бережливость зиждилась не на алчности, а на стремлении к независимости. Мягкость натуры сочеталось в нем с твердостью убеждений, остротой ума и непоколебимостью решений. Он был чрезвычайно приятен в общении, добродушен и дружелюбен, держался всегда ровно и скромно и никогда не выказывал и толики злости в отношении иных, да и того, что зовется язвительностью, в нем не ощущалось. Он никогда не стремился кого-либо унизить, и потому его критика не оскорбляла, а, сколь ни удивительно, ободряла и вдохновляла… Веселость нрава и расположение к другим часто, как мы наблюдаем, перерастают во фривольность и снисходительность, однако для него подобного невозможно представить; он был человеком весьма сведущим, весьма начитанным, мыслил широко и всегда был готов помочь. Скажу прямо, я считал, еще когда он был с нами, и считаю теперь, когда его с нами нет, мистера Юма образцом человека мудрого и добродетельного настолько, насколько сие доступно человеческой природе.


Сахарные плантации на Ямайке, 1784 год
Захария Маколей

Захария Маколей родился в Инверери в семье священника. В четырнадцать лет его отослали в Глазго в ученики к купцу, но вольготная городская жизнь и разгульные друзья из университета Глазго побудили его в шестнадцать лет уплыть в Новый Свет и сделаться клерком на сахарной плантации. Описание условий, в которых он сам и другие белые жили среди рабов, навевает тоску. В отличие от других, Маколей не смог заглушить в себе голос совести и по возвращении в Британию сделался одним из рьяных поборников отмены рабства.


Ближе к концу 1784 года случилось событие, которое в немалой степени определило мой жизненный путь и дало повод к серьезным размышлениям. Я внезапно осознал, что единственной возможностью вырваться из того лабиринта, в который я себя загнал, является отъезд за границу. Я сообщил о своем желании отцу, и было решено, что я попытаю счастья в Восточных Индиях. (По предложению друга, впрочем, отец отправил меня в Вест-Индию…)

На протяжении плавания до Ямайки у меня было вдоволь времени для размышлений. И я укрепился духом в отношении тех пороков, каковым прежде ощущал себя подвластным. Более всего хлопот доставляла мне дружеская компания, и я твердо вознамерился с этим покончить, и хотя всякое подобное решение, как правило, никогда не исполняется в полной мере, это имело следствием, что я отрекся от чрезмерного употребления спиртного и впоследствии строго соблюдал сей зарок.

В ту пору мне еще не исполнилось семнадцати лет, и, высадившись на Ямайке, я обнаружил, что у меня нет ни денег, ни друга, к которому я мог бы обратиться за помощью. Рекомендательные письма к людям, облеченным властью… были с пренебрежением отвергнуты. Если прежде я тешил себя мечтами о богатстве и почестях, ныне эти мечты рассеялись, однако разочарование не подорвало моих устремлений. Равнодушие со стороны тех, от кого, как мне думалось, я вправе ожидать поддержки, меня, конечно же, задело и разозлило, но я счел при этом, что трудности, неожиданно возникшие, укрепят мой дух, и не стал унижать себя дальнейшими просьбами о помощи.

Мои тяготы, впрочем, длились недолго. Джентльмены, к которым писал друг отца, ходатайствуя за меня, скоро меня разыскали и выказали преизрядную доброту. Их радениями я получил должность писца, или клерка, на сахарной плантации.

Так началась для меня новая жизнь, в которой едва ли не все противоречило моим убеждениям и вкусам. Работа оказалась утомительной до чрезвычайности, о чем я прежде не имел ни малейшего представления, вдобавок я оказался совершенно не готов к высокомерию, жестокости, злобе и тираническим наклонностям местных надсмотрщиков над рабами. Однако выбирать не приходилось, и я смирил зревший внутри меня гнев, поскольку выбор был прост — смириться или умереть от голода.

Здоровье мое было в порядке, а потому я с напускным весельем исполнял свои обязанности и следил за рабами. Что больше всего меня поначалу угнетало, так это понимание, что благодаря своей должности я невольно оказался свидетелем жестокостей, одно воспоминание о которых по сей день повергает меня в ужас. Я с самого первого дня беспредельно сочувствовал несчастным рабам, и всякое их наказание воспринималось мною столь остро, как если бы наказывали меня самого.

Но жребий был брошен; отступать было поздно. Я бы с радостью вернулся в Европу, но у меня не было денег на оплату места на судне, и ни к кому на родине я не мог обратиться с просьбой о займе, только к отцу, а скорее умер бы, чем позволил бы себе усугубить хотя бы в малой степени те невзгоды, которые его и без того окружали. Иными словами, в Вест-Индии я был просто обязан терпеть, если не хотел уронить себя в глазах тех, чьим мнением дорожил. Поэтому я постарался как можно скорее избавиться от излишней мягкотелости как от обременительного неудобства — и преуспел в этом паче собственных ожиданий.

Слова Вергилия «Легка дорога в ад» суть яркое и жизнеподобное описание пути морального упадка, на который человек ступает, едва отклонившись от тропы долга. Я вскоре стал утешать себя тем, что долг перед работодателем требует строгого исполнения приказов и не допускает ненужных мук совести, а вот долг перед собой, перед моим отцом и друзьями состоит в том, чтобы преодолеть все препятствия, какие норовит подбросить судьба, а «всякие сантименты» суть глупость, детский лепет и попросту смехотворны.

В 1785 году я написал другу: «Сколь нынче далека моя участь от того, о чем мечталось, я по собственной прихоти обрек себя на полуголодное существование в изнурительном климате! Воздух того острова, должно быть, обладает неким особым свойством, ибо стоит только ступить на берег, как прежний образ мыслей мгновенно изменяется. По всей вероятности, всякий новый человек тут начинает вести себя подобно окружающим. Вы бы сейчас вряд ли узнали своего друга, с которым провели столько часов в милых сердцу краях, доведись Вам увидеть меня в полях тростника, среди едва ли не сотни чернокожих, бранящихся и проклинающих, а над их головами свистит хлыст, и бедолаги жалобно вскрикивают каждый раз при ударе, отчего кажется, будто волей случая ты оказался в адских кругах».

Сия картина, способная шокировать кого угодно, ничуть не была преувеличением; однако мой рассудок к тому времени укрепился, и хотя несколькими месяцами ранее в письме к тому же другу я правдиво описывал ему страдания несчастных негров и их горькую судьбину и признавался в сострадании к ним, теперь я сделался равнодушным, зачерствел душой и не испытывая душевных мучений записывал штрафы и прочие наказания. Впрочем, я установил для себя некие нормы справедливости, каковых все же старался придерживаться.

Но час раскаяния близился. Страшный недуг уже давно подтачивал мое здоровье и едва не свел в могилу. Я почти умер, а мои начальники восприняли эту болезнь с поразительным равнодушием. Что ж, оставалась, как ни удивительно, толика восторженного отношения к жизни, каковая даже в самые черные дни не позволяла мне окончательно расстаться с надеждой на лучшее. Даже мечась в лихорадке на соломенном тюфяке, за занавеской, которую никто не отдергивал, изнемогая в тоске хотя бы по наискромнейшим удобствам, не в силах получить утешения от друга, не имея возможности утолить снедавшую меня жажду, — я сохранял силу духа.

Меня бросает в дрожь, стоит вспомнить, сколь близко я подошел к краю, за которым лишь тьма и вечность. Конечно, доведись мне таки умереть, я бы очутился в тех областях, каковые навеки лишены милосердия, в областях, где даже Господь никого не щадит. Должно быть, самому себе я виделся веткой, которую вот-вот подожгут… Эти страдания и метания, должен признать, закалили меня, и я исцелился душой, как бывает, когда человек, искренне верующий, читает Библию и сознает, что прежде шел путями, неугодными Богу.

Когда здоровье вернулось ко мне, дела стали налаживаться, появились новые друзья, выражавшие желание помочь в моих начинаниях. Мне стало нравиться тут; более того, я даже начал наслаждаться здешней жизнью.

Держался я, для вест-индского плантатора, скромно и с достоинством, ибо я полагал, что развязность манер, присущая здесь едва ли не каждому, не подобает человеку, какое бы положение он ни занимал. Повадки же мои были теми же самыми, что и у прочих. Я подражал своему окружению, и об этой поре своей жизни мне не хочется ни говорить, ни вспоминать ее. В те дни я нес омерзительную службу наихудшему из хозяев…


Состязание волынщиков, 1784 год
Б. Фоже Сен-Фон

Традиционный шотландский музыкальный инструмент всегда производил сильное впечатление на неподготовленного чужестранца.


Мгновение спустя дверка в углу распахнулась, и, к моему несказанному изумлению, на арену вышел шотландский горец, наигрывая на волынке… Он принялся быстро расхаживать взад и вперед, словно маршируя, и выдувать из своего инструмента пронзительные ноты, терзавшие слух. Он играл нечто наподобие сонаты, разделенной на три части. Смит попросил меня слушать со всем вниманием, а потом поделиться полученным впечатлением.

Но я сразу же понял, что не в состоянии уловить ни мотив, ни композицию. Я видел лишь, как волынщик марширует по арене, и выражение лица у него было под стать музыке. Он прилагал неимоверные усилия, надувал щеки и быстро перебирал пальцами, играя попеременно на разных дудках своего инструмента, а тот оглашал арену истошными воплями.

Тем не менее со всех сторон раздались аплодисменты. Затем вышел второй музыкант, столь же воинственной наружности, и тоже принялся маршировать…

Выслушав подряд восемь исполнителей, я начал подозревать, что первая часть этой «сонаты» имеет некое отношение к боевым маршам и построениям, вторая же связана с самой кровопролитной битвой, которую музыкант живописал пронзительными звуками и собственными криками. Потом он вдруг содрогнулся, движения его стали такими, как у воина в сражении; руки, голова, туловище, ноги — все двигалось, а волынка звучала воинственно и в то же время как-то смятенно. Эта какофония почему-то привлекла всеобщее внимание. А волынщик внезапно, без всякого предупреждения, перешел к подобию анданте: судороги прекратились, инструмент зазвучал ровно и даже скорбно, как бы оплакивая павших, которых уносят с поля боя. Эта часть заставила прослезиться прекрасных шотландских дам. Однако в целом, должен сказать, музыка показалась мне весьма необычной, грубой, дикой, и впечатление, которое она произвела на меня, совершенно очевидно не совпадало с чувствами местных жителей; полагаю, следует относиться к этому не как к музыке, а как к историческому наследию…

Все исполнители, которых было немало, играли одну и ту же композицию. Среди них наблюдалось полное равенство: сын лэрда состязался с простым пастухом, часто из того же самого клана, носил то же имя и был облачен в такой же наряд. Предпочтения отдавались исключительно по степени таланта, насколько я мог судить по овациям, которыми награждали некоторых исполнителей. Мне все они показались равно дурными, то есть ни один не играл лучше других; а музыка и сам инструмент почему-то вызвали воспоминания об индейском медвежьем танце…


Роберт Бернс получает признание, 1786 год
Генри Маккензи

Когда в Килмарноке в 1786 году был опубликован первый сборник стихов Бернса, сам поэт был мало известен и добывал средства к жизни тяжелым крестьянским трудом в Эйршире. Вдобавок он страдал от разрыва с возлюбленной и настолько устал от жизни в Шотландии, что подумывал эмигрировать в Вест-Индию. Стихотворения он опубликовал, чтобы заработать денег на проезд. Однако стихи получили признание у широкой публики и у шотландских беллетристов, в том числе у романиста Генри Маккензи, с которым Бернс познакомился, когда приехал в Эдинбург. Маккензи напечатал в своем журнале «Бездельник» восторженную рецензию и тем самым заложил фундамент славы Бернса. Итогом рецензии стал список подписчиков на следующее издание стихов Бернса, опубликованное Уильямом Кричем в следующем году, составивший тридцать восемь страниц.


Не знаю, можно ли упрекать меня в чрезмерной восторженности и рвении, с какими я представляю читателям молодого поэта с моей родины, с чьими стихотворениями я недавно ознакомился; но если меня не обманывают собственные суждения, я готов назвать его истинным гением. Я имею в виду Роберта Бернса, эйрширского пахаря, чьи стихотворения недавно были опубликованы в городке на западе Шотландии; сам поэт, судя по всему, издавая эту книгу, не преследовал иных целей, кроме как порадовать жителей родного города и обрести толику славы у тех, кто наслышан о его таланте. Надеюсь, не сочтут, что я опережаю события, вынося его творения на суд широкой публики, призывая нацию оценить эти стихи и воздать ему по заслугам, каковые, на мой взгляд, очевидны…

Лишь одно препятствует широкой его славе, а именно — язык, каким написаны стихотворения. Даже в Шотландии провинциальный диалект, введенный в употребление Алланом Рамсеем и подхваченный Бернсом, ныне понимают с трудом, что существенно снижает удовольствие от чтения; в Англии же его не поймут вовсе, а необходимость постоянно обращаться к словарю помешает насладиться слогом.

Некоторые его стихи, те, что серьезнее, впрочем, почти английские… Он гениально описывает повседневную жизнь, ловит проявления страстей или воссоздает картины природы. С прозорливостью, подобной шекспировской, он описывает человеческие характеры… словно перекладывая на стихи науку о разуме, когда проще найти правду, нежели отыскать причину. Я весьма далек от того, чтобы сравнивать нашего сельского барда с Шекспиром, но всякий, кому доведется прочесть его светлые и смещные стихи, заметит, сколь мудр и глубок в своих рассуждениях этот вдохновленный небесами пахарь, каким острым взором глядит он, человек низкого положения, на людей и их жизнь…

Бернс наделен фантазией и духом истинного поэта. Честная бедность и независимость души, порой единственные дары музы, ощущаются в каждом его стихотворении. Возможно, я оскорблю его чувства своей попыткой привлечь к стихам этого человека внимание широкой публики. При этом ни в коем случае не следует полагать состояние, в котором он обрел музу, безысходно трагическим; да, он страдал и мучился, и одно или два стихотворения, как сообщили мне его земляки, намекают, что он готов был покинуть родину и искать приюта под солнцем Вест-Индии, раз уж Шотландия ему в том отказала. Но я уверен, что не составит труда изыскать средства, дабы не допустить такого исхода, и что я оказываю своей стране справедливое уважение, полагая ее способной протянуть руку помощи возросшему в ней поэту… Необходимо воздать по заслугам, исцелить душевные раны, извлечь гения из грозящего ему забвения, поместить его туда, где его увидит весь мир, который он станет услаждать своим слогом; эти усилия окупятся стократ и принесут нам богатство и величие, каковые не измерить деньгами.


Определение возраста Земли, 1788 год
Джеймс Хаттон, Джон Плейфер

Одной из ярчайших звезд эпохи Просвещения был геолог Джеймс Хаттон, чьи исследования доказали, что наш мир гораздо старше, чем считалось (общепринятый возраст планеты составлял 6000 лет). Посвятив доказательству годы упорного труда, высмеиваемый современниками, он показал, что древние скалы постепенно разрушаются, а из их остатков формируются новые массивы. Отчасти он проводил наблюдения, подкрепившие его теорию, на мысе Сиккар-пойнт в Восточном Лотиане. Ниже Хаттон описывает прогулку к этим скалам в сопровождении своего товарища Джона Плейфера и сэра Джеймса Холла. Затем следуют воспоминания Плейфера о той же прогулке.


Хаттон:

Взяв лодку в Дунглассе, мы отправились изучать побережье. У мыса Сиккар-пойнт мы увидели замечательную картину пород, обнаженных морем. Слой песчаника был наполовину смыт, а то, что сохранилось, во многих местах было испещрено вкраплениями черного сланца. Затем снова шел слой песчаника, содержавший вкрапления сланца. У большинства вкраплений края были острыми, следовательно, они не выветрились и не стерлись…

Плейфер:

На нас, видевших подобное явление впервые, оно произвело незабываемое впечатление. Нам представили наглядное свидетельство, подтверждение самого необычного и важного факта в естественной истории планеты, подкрепившее теоретические рассуждения, которые, будь они сколь угодно убедительными, все же требовали доказательства опытным путем. Мы часто говорили себе, что наилучшим подтверждением того, что горы состоят из разных слоев и что эти слои разделены значительными промежутками времени, было бы увидеть зарождение этих гор собственными глазами. Что ж, мы будто перенеслись в далекое прошлое, когда сланец, на котором мы сейчас стояли, был морским дном, а песчаник едва начал оседать, в форме песка или ила, из вод первобытного океана. Нам представилась еще более далекая эпоха, когда даже древнейшие из этих скал не стояли прямо, а лежали в горизонтальной плоскости на дне моря, и их еще не потревожила неодолимая сила, каковая разорвала скальное «мощение» земного шара. Причем это захватывающее дух открытие сулило, как ни поразительно, и дальнейшие революционные откровения. Рассудок терялся от столь глубокого проникновения в бездну времени, а мы с восторгом и восхищением внимали философу, раскрывавшему перед нами чудесную историю невообразимо далеких событий, и постепенно сознавали, сколь далеко может зайти разум, намного опередив воображение.


Вальтер Скотт знакомится с Робертом Бернсом, 1787 год
Сэр Вальтер Скотт

Шестнадцатилетним подростком Скотт повстречался с уже прославленным поэтом в эдинбургском доме Аллана Фергюсона, профессора этики и философии. Об этой встрече Скотт вспоминал со свойственными ему обстоятельностью и вниманием к деталям.


Мне было всего пятнадцать лет в 1786–1787 году, когда он впервые появился в Эдинбурге, но я хорошо понимал и чувствовал, какой огромный интерес представляют его стихи, и готов был отдать все на свете, чтобы с ним познакомиться. Но у меня было слишком мало знакомых среди литературного люда и еще меньше — среди знати западных округов, то есть в тех двух кругах, где он больше всего вращался… Все же я его увидел у всеми уважаемого, ныне покойного, профессора Фергюсона, где собралось много известнейших литераторов и ученых…

Разумеется, мы, молодежь, сидели молча, смотрели и слушали. Особенно меня тогда поразило в Бернсе то впечатление, которое на него произвела гравюра Бенбери, где был изображен мертвый солдат на снегу и рядом с ним — с одной стороны — его несчастный пес, с другой — его вдова с ребенком на руках. Под гравюрой были написаны строки, кончавшиеся так:

Дитя несчастия, крещенное в слезах…

На Бернса очень сильно подействовала эта картина, вернее — те мысли, которые были вызваны ею. У него на глазах заблестели слезы. Он спросил, чьи это стихи, и случайно никто, кроме меня, не вспомнил, что это строки из полузабытой поэмы Лэнг-хорна под малообещающим заглавием «Мировой судья». Я шепнул это одному из знакомых; и он тотчас передал мои слова Бернсу, наградившему меня взглядом и словами, которые хотя и выражали простую вежливость, но и тогда доставили мне чрезвычайную радость и теперь вспоминаются с удовольствием.

Человек он был крепкий, коренастый, держался просто, но без неуклюжести. Это достоинство и простота особенно выигрывали еще и потому, что все знали о его необыкновенном даровании. Портрет Нэйсмита передает его облик, но мне кажется, что он несколько измельчен, словно виден в перспективе. Думаю, что у него были гораздо более крупные черты лица, чем на портретах.

Если бы мне не было известно, кто он такой, я бы принял его за очень умного фермера старой шотландской закваски, не из этих теперешних землевладельцев, которые держат батраков для тяжкого труда, а за настоящего «доброго хозяина», который сам ходит за плугом. Во всем его облике чувствовался большой ум и проницательность, и только глаза выдавали его поэтическую натуру и темперамент. Большие и темные, они горели (я говорю «горели» в самом буквальном смысле слова), когда он говорил о чем-нибудь с чувством или увлечением. Никогда в жизни я больше не видел таких глаз, хотя и встречался с самыми выдающимися из моих современников. Его речь была свободной и уверенной, но без малейшей самонадеянности. В обществе ученейших мужей своего времени и своего века он выражал свои мысли точно и определенно и вместе с тем без всякой назойливости и самоуверенности, а расходясь с кем-либо во мнениях, он, не колеблясь, защищал свои убеждения твердо, но притом сдержанно и скромно[9].


Оспа, 1791 год
Преподобный Томас Поллок

Священник Томас Поллок был поражен поведением своих прихожан в Килвиннинге, графство Эйршир: они не только отказывались делать детям прививки от оспы, но и словно делали все, чтобы дети поскорее заболели.


Этот недуг собирает здесь время от времени свою скорбную жатву. Летом и осенью 1791 года более 90 детей заболели оспой и более половины из них умерли. Коклюш и натуральная оспа нередко свирепствуют одновременно. Когда такое случается, как было в указанные сроки, жатва оспы поистине катастрофическая. Одновременное возникновение обеих болезней, конечно же, можно было бы предотвратить прививанием. Однако пускай повсеместно прививание распространилось и приносит исключительно положительные плоды, тут на него соглашаются от силы две или три семьи. Из невежества и из предрассудков родители, не желая задуматься о последствиях, вместо того чтобы прививать своих детей, являются вместе с ними в дома, где завелась хворь, причем выбирают время, когда последняя наиболее свирепа. Таким вот образом эта безжалостная и отвратительная болезнь передается из дома в дом, и тысячи бесценных жизней повергаются угрозе. Подобные бессмысленные суеверия, безосновательные и неразумные предрассудки не свойственны только этому приходу; во всех остальных приходах Шотландии большинство местных жителей ведут себя точно так же. Хорошо известно, во всяком случае, клиру, что всякий довод в пользу прививания, сколь бы ни был он убедителен, никак не может поколебать убеждений этих людей. А обязать делать прививки в законодательном порядке, хотя бы всем детям, невозможно, поскольку считается, что это противоречит исконным свободам подданных британской короны и даже общим принципам гуманизма. Но поскольку богатство любой страны, само ее выживание неразрывно связано с численностью населения, что-то безусловно следует предпринять, чтобы обеспечить, насколько это возможно, полное прививание жителей Шотландии.


Двадцать лет перемен, 1792 год
Уильям Крич

«Статистический обзор Шотландии», составленный по итогам опроса, проведенного шотландской церковью во всех приходах, был опубликован в промежутке между 1791 и 1799 годами в двадцати одном томе. В первом издании содержались три письма книготорговца и издателя Уильяма Крича, описывавшего грандиозные перемены в Эдинбурге за последние 20 лет. Ниже приводятся отрывки из этих писем.


В 1763 г. Двухэтажные омнибусы, запряженные тройней, с кучером и форейтором, отправлявшиеся каждый час в Лейт (полторы мили от города) и ходившие с восьми утра до восьми вечера; дорога занимала ровно час. Иных омнибусов в Шотландии не было, не считая того, который раз в месяц выезжал в Лондон, и путешествие на нем занимало от двенадцати до шестнадцати дней.

В 1783 г. Пять или шесть двухэтажных омнибусов ходят в Лейт каждые полчаса, доезжают за 15 минут. Данн, открывший замечательные гостиницы в Новом городе, был первым, кто доехал на омнибусе до Далкейта (деревня на расстоянии шести миль). Ныне омнибусы, дилижансы и кареты связывают Эдинбург со всеми городами Шотландии, причем во многие из них ходит не один и не два экипажа. В Лондон ежемесячно отправляются шестьдесят почтовых дилижансов, пятнадцать каждую неделю, и дорога до столицы отнимает четыре дня.

В 1763 г. Количество мальчиков в грамматической школе не превышало 200 человек.

В 1783 г. В школе обучаются 500 мальчиков. Она считается самой многолюдной школой Британии.

В 1763 г. Такая профессия, как галантерейщик, неизвестна.

В 1783 г. Профессия галантерейщика (считая торговцев тканями, модисток, шляпников, чулочников, перчаточников и прочих) едва ли не самая распространенная в городе; их число изрядно возросло.

В 1763 г. Профессии парфюмера не существует; цирюльники и мастера париков весьма многочисленны и оказывают услуги виднейшим горожанам; парикмахеров мало, по воскресеньям они причесок почти не делают, потому что это не принято.

В 1783 г. Парфюмеры открыли лавки на главных улицах; некоторые держат медведей, которых со временем убивают, и славят медвежий жир как лучшее средство для смазывания волос; число парикмахеров более чем утроилось, и самый занятой день для них — воскресенье; некий профессор приглашает в академию парикмахерства и читал лекции по этому «благородному и полезному» предмету.

В 1763 г. Служанкам платят от 3 до 4 фунтов в год; они носят скромные красные или синие платья или пледы, подобающие их положению.

В 1783 г. Плата осталась почти такой же; наряды и наружность сильно изменились, ныне служанки одеваются ничуть не хуже своих хозяек двадцать лет назад.

В 1763 г. Чужестранец, приезжающий в Эдинбург, вынужден останавливаться на грязном и тесном постоялом дворе или снимать комнаты. Гостиниц нет и в помине; само слово еще не известно или же понятно лишь тем, кто знаком с французским языком.

В 1783 г. В городе множество гостиниц, дающих приют и кров чужестранцам; тот, кому двадцать лет назад приходилось ютиться в условиях, подходящих разве что извозчику или кучеру, ныне может разместиться, как принц, и возжелать любую роскошь. Впрочем, надо признать, что гинея подешевела по сравнению с 1763 годом.

В 1763 г. Модно ходить в церковь, люди интересуются религией. Воскресную службу посещают все, независимо от положения в обществе; и считается непристойным появляться на улице во время службы…

В 1783 г. Посещением церкви пренебрегают, прежде всего мужчины. Воскресенье для многих сделалось днем отдыха, а молодым людям ныне позволено гулять хоть весь день. Люди семейные не заставляют домочадцев ходить в церковь вместе с ними. Улицы во время службы полны, по вечерам часто слышны пьяные перебранки и песни, в основном их распевают компании подмастерьев и юнцов.

В 1763 г. В городе пять или шесть борделей, иначе домов с дурной славой, а по улицам под покровом тьмы расхаживают лишь женщины самого низкого положения и самые невежественные. От замка до дворца Холируд (вдоль Королевской Мили) можно пройти в любое время суток и ни разу не быть окликнутым уличной женщиной. Грабежи и карманные кражи неведомы.

В 1783 г. Количество борделей возросло двадцатикратно, а количество женщин, этим зарабатывающих, пожалуй что, стократно. Все городские кварталы и пригороды переполнены служанками порока, и среди них немало совсем молодых, подверженных страстям и оттого потерявших голову или же еще не набравшихся ума; в городе полно грабителей, воров и карманников.

В 1763 г. В лучших семействах дочерей обучают подобающим образом, не только развивая духовно, но и для того, чтобы они постепенно осваивали правила домашнего хозяйствования. Школа шитья и школа выпечки — важнейшие отрасли женского обучения; и юная дама не стыдится пойти на рынок вместе с матерью.

В 1783 г. Дочери многих торговцев проводят утра за туалетом или за перемещением из лавки в лавку. Многие покраснеют, если случайно столкнешься с ними на рынке. Забота о кухне и хозяйстве возложена на домоправительниц; юные дамы коротают тяжкие часы разлуки с увеселениями, почитывая листки из передвижной библиотеки, а также, невзирая на то, есть у них слух или нет, их всех учат музыке, за немалые деньги.

В 1763 г. Юным дамам (даже в одиночку) ничто не угрожает на улицах города в любое время суток. Никто не посмеет даже заговорить с ними.

В 1783 г. Директриса пансиона сочла необходимым оповестить, что воспитанницам запрещено выходить на улицу без сопровождения.

В 1791 г. Мальчики, из-за дурных примеров дома и еще более худших на улицах, сделались грубыми и нескромными. Они часто посещают таверны, быстро учатся предаваться пороку и разврату, не соблюдают никаких религиозных заповедей. Главная ошибка последних двадцати лет — что мы благодаря образованию поспешили сделать из мальчиков мужчин.


Суд над «Чумой Шотландии», 30–31 августа 1793 года
Томас Мюир

Адвокат из Глазго Томас Мюир вызывал у властей подозрения своими связями с французскими революционерами, а также «подстрекательскими» речами. После посещения Франции в 1793 году его объявили мятежником и по возвращении на родину заключили в тюрьму, сразу по нескольким обвинениям, в том числе: публичное произнесение речей, оскорбляющих короля и конституцию, распространение «вольнодумных» книжиц и памфлетов, наподобие «Прав человека» Томаса Пэйна. Осужденный чрезмерно суровым судьей лордом Брэдфордом, он был приговорен к высылке на четырнадцать лет в Ботани-Бэй, но сумел бежать. Он поселился во Франции, где и скончался в возрасте тридцати четырех лет в 1799 году. На суде Мюир защищал себя с немалым апломбом. Не сомневаясь в исходе процесса, он сказал судьям: «Когда ветра небесные развеют наш прах, бесстрастный глас грядущего опровергнет ваш приговор».


Господа присяжные, давайте этим вечером сбросим маски, давайте поговорим открыто и честно. Я смеюсь над обвинением в развращении умов. Вы и сами знаете, что в этой стране невозможно развратить чей-либо ум, и в глубине души отвергаете это обвинение. Я знаю, из-за чего стою сейчас перед вами, а именно — за то, что всегда последовательно призывал к парламентской реформе, за то, что всегда прилагал значительные усилия добиться равного представительства в палате общин всех наших сословий.

Не позволим прокурору скрежетать зубами во мраке; пусть выйдет и подробно изложит, что побудило его обвинять меня.

Я хочу облегчить ваш жребий, не желаю утомлять судей, хочу спасти вас, господа присяжные, от язвительных насмешек, от печальной необходимости признавать виновным человека, истинная причина предания которого суду до сих пор не раскрыта.

Да, я сознаюсь. Я открыто, честно и искренне выступал в поддержку парламентской реформы, во имя восстановления попранных прав народа. И я не постыжусь изложить вам свои мотивы, ведь они не только говорят сами за себя, но еще их поддерживали и поддерживают многие великие и достойные люди из числа ушедших в мир иной и живущих поныне. Я настаиваю на равном представительстве сословий в том учреждении, каковое именуется палатой общин, потому что я хочу спасти нашу страну и добиться исполнения нашей конституции.

В чем же заключается величие нашего духа, обильно политого кровью предков, кровью, что текла на полях сражений и проливалась на эшафоте? Я скажу вам: величие нашего духа заключается в разумном сочетании трех могучих сил — короля, лордов и народа. И если одна из этих сил утрачивает свою мощь, тогда и само их сочетание лишается крепости, особенно когда одна из сил превращается в тень себя прежней, если две другие подавляют ее и поглощают. И разве вы не знаете, разве не знает весь мир, что во всех потрясениях минувших лет сильнее всего пострадала третья сила — народ?

Не подлежит сомнению, что ныне представительство народа в палате далеко не такое, как прежде, и не такое, каким, хвала Господу, оно однажды станет. Тот, кто звонит в колокол, завидев угрозу, который сзывает всех, кто способен прийти на помощь, вовсе не является врагом своей стране, тем более врагом конституции, ибо он радеет о сохранении былого величия.

Таковы мотивы моих действий. Если я и виновен, тогда виновны и многие другие, те, кто ныне наслаждается небесным покоем, те, кем восхищались наши предки, те, кому вы, потомки, возводите статуи. Мне вряд ли позволят перечислить все славные имена, поэтому я просто спрошу, есть ли тут человек, никогда не слышавший о просвещенном Локке? И разве этот благородный мудрец не защищал свободу и, следовательно, права простого человека; разве этот поборник британской конституции, написавший «Трактат об управлении государством»… не настаивал на реформе парламента и более справедливом представительстве в нем народа? Посмеете ли вы вычеркнуть из анналов истории его имя, осквернить его память, признать, что и он занимался развращением умов?..

Но если попытка добиться парламентской реформы — преступление, тогда обвинение должно быть намного шире. Оно должно распространяться и на министров короны, и на попрошаек на улицах. Или вы забыли, что в 1782 году герцог Ричмонд, нынешний главнокомандующий, ревностно отстаивал всеобщее право голоса? Или вам неведомо, что он председательствует в различных обществах и, подобно мистеру Питту, помогает открывать такие общества по всему королевству? Или вы никогда не читали его знаменитое письмо полковнику Шервину, в котором он рассуждает о необходимости полноценного представительства народа? Или вина определяется ныне веяниями политической моды? Быть может, кто виноват, зависит от времени года, от внешних обстоятельств? Или же патриотизм 1782 года стал преступлением в 1793-м?


Африканская экспедиция, 1796 год
Мунго Парк

Исследователь и врач из пограничного городка Ярроу, Мунго Парк провел восемнадцать месяцев в дебрях Африки: лондонское Африканское общество поручило ему разведать русло реки Нигер. Возвратившись в Британию, этот скромный молодой стоик, которого уже давно считали погибшим, приехал в дом своего шурина рано поутру и, не желая будить родственников, бродил по саду, пока те не проснулись сами. Позднее Парк женился и обзавелся врачебной практикой в Пиблзе, однако желание вернуться в Африку он преодолеть не смог. В ходе второй африканской экспедиции он утонул вместе с кораблем, попав в засаду у порогов Бусса.


Мавры, населяющее северную часть Африки, разделяются на многие независимые племена, из которых самыми страшными почитают тразартских и ильбракенских, живущих на северном берегу Сенегала. Гедингумские, яфнусские и людамарские не столь многочисленные, воинственны и сильны. Каждое племя мавров управляемо ханом, или царем, имеющим над ними неограниченную власть деспота.

Мавры ведут жизнь пастушескую; в мирное время занимаются скотоводством; пища их одно мясо. Они бывают попеременно или слишком обжорливы, или слишком воздержаны. По причине частых и строгих постов, законом им предписываемых, и по причине многотрудных путешествий, предпринимаемых ими по дикой пустыне, они с удивительным терпением переносят голод и жажду. Но между тем если мавру откроется случай удовольствовать свою жадность, то он терпение свое вознаграждает без всякой умеренности; обыкновенно один мавр съедает против троих европейцев. Мавры земледелием занимаются весьма мало: хлеб, бумажные материи с другими жизненными потребностями получают они от негров, выменивая на каменную соль, добываемую ими в великой своей пустыне…

У мавров воспитание дочерей в совершенном пренебрежении. Женщины у них мало заботятся о моральном своем характере, а мужчины недостаток сей добродетели совсем не вменяют им в порок. Мавры думают, что женщины, в сравнении с ними, имеют другое, не столь благородное предназначение: думают, что они сотворены только для исполнения воли гордых своих повелителей: чувственные удовольствия почитаются между ими первым достоинством, а рабская покорность первой и необходимой…

Мавры покупают себе одежду у негров — посему жены их платье свое носят с величайшей бережливостью: они вообще наготу свою прикрывают большим куском бумажной материи, которой опоясываются и которую опускают вниз почти до земли… обыкновенный головной убор здешних женщин состоит из бумажной повязки, закрывающей лицо от солнечного жара. Надобно, однако, заметить, что мавританские женщины никогда не выходят с двора, не закутавшись с головы до ног.

Здесь кстати замечу я, что бедственное состояние несчастных негритянок достойно всякого сожаления. С самой темной утренней зари они ходят с большими кожаными мехами, которые называются гирбами, за водою; они возят ее на себе, как скоты, для употребления своих господ и для их лошадей, которых мавры весьма редко позволяют гонять на водопой. По окончании сей работы негритянки толкут пшеницу и приготовляют из нее кушанье, в это время палит их сверху солнце, снизу — раскалившийся песок, спереди — разожженный огонь. Между делом метут они палатки, бьют масло, короче: делают все, что только можно представить себе трудного; и невзирая на все сии работы, их кормят очень дурно и бьют самым жестоким образом.

Одеяние людамарских мавров почти ни в чем не отлично от одеяния негров. Первые от последних рознятся только тем, что носят на голове отличительный знак последователей Магометовых — из белой бумажной материи чалму…

Во все то время, как был я в Людамаре пленником, не удалось мне увидеть ни одного человека, на котором была бы оспа. Мне сказывали однако, что она здесь по временам свирепствовала. Я слышал, что из земли мавров часто переходила она к южным неграм, и что негры, живущие на берегах Гамбии, прививая себе оспу, получали от нее выздоровление…

Людамар к северу граничит с великой пустыней Сахарскою. Если можно верить всему, что мне наговорили о песчаном море северной Африки, занимающем столь великое пространство, то оно, по сим известиям, должно совсем быть необитаемо; здесь все места бесплодны: бедные кочующие арабы гоняют свой скот даже и туда, где видят хотя малейший признак прозябения; там, где в некотором изобилии находятся и вода и пастбища, с неописуемой радостью, небольшими отделениями основывают они свои колонии, в которых живут независимо, хотя чрезвычайно скудно, и нимало не боятся тиранской власти варварийских деспотов. Прочая дикая африканская степь совсем безводна; посему в ней никого не увидишь, кроме купцов, очень редко, с великим трудом и опасностью караванами чрез нее проходящих. В некоторых местах сей необозримой пустыни находишь иногда песок, покрытый редкими, иссохшими кустарниками, которые служат для караванов пристанищем и которые для верблюдов бывают самою бедною пищей; устрашенный путешественник вокруг себя ничего более не находит и ничего не видит, кроме открытого неба и неизмеримого песчаного пространства…

Мавры цветом и чертами лица похожи на антильских мулатов; но в физиогномии своей имеют они что-то неприятное. Смотря на лица мавров, кажется, читаешь в них расположение к вероломству и жестокости; всякой раз, когда я со вниманием их рассматривал, невольное беспокойство наполняло мою душу. Взоры их дики; иностранец, при первом на них взгляде, не может не почесть их за людей безумных…

Вероятно, что до приезда моего большая часть людамарских жителей никогда не видывала белого человека; но все они ужасно ненавидят христиан; все думают, что нет никакого преступления в убийстве европейца. Страдания, претерпленные мною во время моего у них заточения, кажется, всем путешественникам могут послужить самым наставительным уроком, удаляться от стран сего жестокого и вероломного народа[10].

Об открытии верховий Нигера Парк вспоминал:

Я поднял голову и, к моей бесконечной радости, увидел перед собой долгожданную цель своих устремлений — величественный Нигер, искрящийся в лучах утреннего солнца. Он был так же широк, как Темза у Вестминстера, и воды его медленно текли на восток. Я побежал к берегу, напился воды и воздел руки к небу, чтобы от всей души возблагодарить Творца всего сущего, Который увенчал мои усилия этой победой.


Генри Реберн, начало 1800-х годов
Аллан Каннингем

Возможно у Генри Реберн — величайший из шотландских художников-портретистов. Рано осиротевший, он начинал как подмастерье ювелирау потом писал миниатюры, и его заметил и взял под опеку Дэвид Мартин, тогдашний модный портретист. Побывав в Италии, Реберн вернулся в Шотландию и постепенно сделался знаменитым. Ниже приводятся отрывки из сборника, составленного викторианским эссеистом Джоном Брауном; этот сборник посвящен жизни и творчеству Реберна.

Аллан Каннингем — друг художника.


Хотя студия его помещалась на Йорк-плейс, жил он в Сент-Бернарде, поблизости от Стоукбриджа, и дом его окнами выходил на залив Лейт — место весьма романтическое. Крутые склоны холмов поросли деревьями, сад при доме выглядел таинственно и прекрасно, а уединенность этого места позволяла ему без помех предаваться размышлениям. Распорядок его дня был строго определен, словно раз и навсегда. Летом он вставал в семь, завтракал около восьми с женой и детьми, затем отправлялся пешком в просторную студию в доме номер 12 на Йорк-плейс… и к девяти часам принимал первого клиента; на протяжении многих лет в день он принимал не менее трех или даже четырех клиентов. Каждому из них он уделял по полтора часа и редко задерживал клиента более чем на два часа, если только не выяснялось — а такое происходило нередко, — что этот человек наделен неким необыкновенным талантом. Тогда он чувствовал себя счастливым и не отпускал клиента до тех пор, покуда в дверь не стучался следующий.

Чтобы нарисовать голову, ему обычно требовалось четыре или пять сеансов, и он предпочитал изображать именно голову и руки, заявляя, что эти части тела не требуют пристального внимания. Складка драпировки, естественная небрежность, с которой некто набрасывал плащ на плечи — подобные явления интересовали его куда более, нежели человеческая голова, средоточие мыслей и воображения. Он обладал столь глубокой интуицией, что первый сеанс редко завершался без того, чтобы он составил себе полное представление о характере и склонностях клиента. Он никогда не рисовал мелом, но сразу брался за кисть…

Лоб, подбородок, нос и губы наносились на холст первыми. Он всегда рисовал стоя и никогда не использовал опору для руки; у него был столь острый глаз и столь крепкие нервы, что самые изящные штрихи наносил он почти механическими движениями, ничуть не полагаясь на различные приспособления, лишь мановением руки. В студии он обыкновенно оставался до пяти, после чего возвращался домой и в шесть часов ужинал…

Один из клиентов художника вспоминал:

Он произнес несколько слов в привычной дружелюбной манере — должно быть, чтобы ободрить меня; затем усадил меня в кресло на помосте у дальней стены студии, придал мне нужную позу, взял в руки палитру и подошел к холсту. Убедившись, что все в порядке, он взмахнул кистью, отступил на несколько шагов, продолжая смотреть на меня, и остановился, почти уперевшись спиной в противоположную стену; так он простоял с минуту, потом вернулся к холсту и, не глядя на меня, принялся работать кистью. Затем снова отошел подальше, еще минуту разглядывал меня, торопливо подскочил к мольберту и вновь заводил кистью.

Мне доводилось позировать другим художникам, и они вели себя совершенно иначе — тщательно вырисовывали черновики мелом, измеряли пропорции, ставили мольберты почти вплотную и не отрывали взгляда от моего лица, насыщая наброски цветом. Так они добивались сходства в мельчайших подробностях; Реберн же отлично передавал выражение, настроение. Другие делали аккуратные штрихи, а он работал широкими мазками; они выявляли человека — а он показывал душу.


Эмиграция из Хайленда, 1806 год
Джеймс Крэйг

Разделе «Статистическом обозрении Шотландии» за 1805 год, посвященный приходу Страхур, дает представление об официальной позиции по отношению к горцам-хайлендерам: «Если обстоятельства вынуждают горца покинуть тот малый круг, в котором он вращался с детства, он может уехать сколь угодно далеко. Иной приход, поселение на территории другого клана — подобное для него равносильно изгнанию; поэтому, если обстоятельства вынуждают к переменам, он скорее пересечет Атлантику, нежели переселится в соседнюю долину». В том же году граф Селкерк, собиравшийся основать колонию в Канаде, напечатал памфлет, восхвалявший прелести эмиграции; граф также задавался риторическим вопросом: если горцев уже лишили исконных земель, «почему они столь жарко сопротивляются тем, кто желает им блага?» Подобная позиция возмутила адвоката Джеймса Крэйга, и тот опубликовал в «Эдинбург геральд» несколько открытых писем графу.


Будучи привязан к стране, меня взрастившей, не могу не высказаться по поводу этого сочинения, десять из двенадцати глав которого призваны развеять опасения, каковые вызывает предлагаемая эмиграция и у самого бесстрастного хайлендера. Да, дома далеко не все гладко, жизнь здесь мрачна и полна забот, однако дом есть дом, представление о доме не ограничивается, вопреки утверждениям графа Селкерка, независимостью, безопасностью, дружеским общением и прочими ценностями горцев, каковые его милость сулит эмигрантам. Он обращается к крестьянам с такими словами: «Покидайте свои дома, покидайте страну, которой вы более не нужны, ведь здесь у вас есть кусок хлеба, но ради этого куска вас принуждают отказаться от всего, что вам дорого. Поэтому уезжайте, эмигрируйте; и если вы выберете колонию, которую я намерен основать, и расчистите несколько акров канадского леса, вы будете благополучны и счастливы так, как и не снилось вашим отцам». Также он обращается к законодательной власти и говорит: «Поощряйте эмиграцию, избавьте себя от этих беспокойных горцев, освободите горы, отошлите кланы в чужие земли, и там они проникнутся любовью к родине, их отвергнувшей». Такова, по моему мнению, суть сочинения его милости; и пусть он приукрашивает суровую действительность различными красочными сравнениями и убедительными доводами, главная и единственная его цель — сделать эмиграцию более привлекательной для народа и менее обременительной для правительства…

Я не стану, учитывая нынешнее положение дел в Европе, говорить об отчаянии и унынии, однако не могу не посоветовать нашему поборнику эмиграции присмотреться к нашей армии, к потребностям нашего флота; изучить спрос на местном рынке труда и потребности наших промышленников, механиков и фермеров, прежде чем предаваться пустопорожним фантазиям об эмиграции; я советую вспомнить о сотнях акров пустующих земель, прежде чем рассуждать о сокращении и без того малочисленного населения; а еще я с удовольствием напоминаю, что до выхода в свет сочинения лорда Селкерка философы в один голос утверждали: сила нашей страны — в ее жителях, ее крестьянстве, а значит (и этим я не хочу ущемить ничьи чувства) и в ее хайлендерах…

Граф говорит, что горцев, столь ленивых и не желающих трудиться дома, переселят в колонию его светлости не раньше, чем они сделаются предприимчивыми, трудолюбивыми работниками и приобретут воинский опыт. Получается, что эмиграция предполагает полное перерождение человека, и лишь ее посредством последний лишается наследственных пороков, каковые преобразуются в свои противоположности…

Его милость доказывает, что для хайлендера всякая перемена пейзажа уже есть эмиграция, что пересечение Клайда для него равносильно пересечению океана, что Глазго и Пэйсли для него столь же чуждые земли, как и побережье Лабрадора или Сент-Джона. Чтобы быть счастливым, горцу нужна своя земля, а чтобы получить эту землю, ему нужно эмигрировать… Я бы очень хотел, чтобы его милость и те, кто с ним заодно, задали себе простой вопрос: учитывая особенности климата в Хайленде, не проще ли горцу перебраться в «Глазго и Пэйсли», чем в поселения американских индейцев? И даже если допустить, что обычаи и повадки в Ланарке или Ренфрю могут поначалу удивить уроженца Аргайла или Инвернесса, неужели эти обычаи и повадки шотландцу усвоить затруднительнее, нежели традиции тех, кто обитает на берегах Миссисипи и Ориноко?..


Поэмы Оссиана, 1806 год
Сэр Вальтер Скотт

Литературная Европа с восторгом встретила публикацию переводов древних эпических поэм, которые молодой шотландский учитель и поэт Джеймс Макферсон, по его собственному утверждению, отыскал в хайлендской глубинке; эти поэмы якобы сочинил гэльский бард Оссиан. Романтические и весьма эмоциональные, эти поэмы обрели широкую популярность и были переведены на многие языки. Первым усомнился в их подлинности Сэмюел Джонсон, а уже после смерти Макферсона, в 1805 году было опубликовано заключение, что эти поэмы сочинил сам Макферсон, опираясь на обрывки гэльских сказаний. При этом заключение воздавало должное литературному мастерству Макферсона. Сэр Вальтер Скотт изложил свои взгляды на дискуссию в письме писательнице Анне Сьюард.


…Что же касается упомянутого грандиозного спора, я не был бы шотландцем, если бы в своих исследованиях не обратил внимания ни эти сочинения, и действительно некоторое время у меня на столе лежали двадцать или тридцать оригинальных текстов Оссиановых поэм. Я, разумеется, допускал, что они пострадали в переводе, а также что на состоянии сказаний, собранных ныне, не могли не сказаться те перемены, которым подвергся Хайленд после того, как там побывал Макферсон, однако по зрелом размышлении все же пришел к выводу, что значительная часть английского Оссиана представляет собой сочинения самого Макферсона и что его предисловия и изыскания есть не что иное, как обоснование подделки…

Хайлендерское общество недавно приступило к изучению, точнее, к собиранию материалов для установления подлинности Оссиановых поэм. Исследования показали, что оригиналов этих поэм, в обиходном значении слова «оригинал», попросту не существует. Древнейшие сказание, каковое удалось разыскать, — это, судя по всему, предание о Дартуле, однако оно и сюжетом, и стилем принципиально отличается от поэмы Макферсона, при этом являясь прекрасным образчиком кельтской поэзии, каковой необходимо сохранить для потомства; и как может быть иначе, если мы отлично знаем, что еще пятьдесят лет назад в Хайленде проживали поэты, в роду которых поэтическое творчество передавалось по наследству? Возможно предположить, что среди сотен тех, кто наследовал друг другу на протяжении поколений, да еще в стране, пейзажи и обычаи которой питают воображение и бесконечно разнообразят творчество, обязательно были те, кто достиг совершенства в своем искусстве. Разыскивая ранние образцы кельтской музы и сохраняя их от забвения вместе со всеми теми любопытными сведениями, которые они содержат, наши антиквары, по моему скромному суждению, сделают намного больше для своей страны, чем если бы они продолжали свою погоню за фантастической химерой…


Строительство маяка Белл-Рок, сентябрь 1807 года
Роберт Стивенсон

Семейство Стивенсонов, из которого впоследствии вышел писатель Роберт Луис, стало пионерами строительства современных маяков, благодаря чему сделалось одним из самых влиятельных в стране. Среди ранних сооружений Стивенсонов — маяк Белл-Рок, великолепный образец промышленной архитектуры. Скала Белл-Рок, в одиннадцати милях к юго-востоку от Арброта, представляла собой, по словам Роберта Стивенсона, «полузатопленный утес… расположенный таким образом, что он издавна внушал страх морякам у восточного побережья Шотландии». Из-за отдаленности скалы работы возможно было вести только во время отлива, по несколько часов в день. Строителям пришлось столкнуться с немалыми трудностями и опасностями, а страшнее всего было, когда море унесло от причала катер «Смитон», увлекший за собой и лодку (всего в распоряжении строителей было три лодки).


В этих суровых обстоятельствах он разрывался между надеждой и отчаянием… Люди остались на полузатопленной скале посреди моря, а приближавшийся прилив грозил полностью затопить этот одинокий камень. Тем утром на скале находились тридцать два человека, располагавшие всего двумя лодками, вместимость которых даже в ясную и спокойную погоду не превышала двадцати четырех человек; а чтобы лодки могли выдержать сильный ветер и бурное море, в них нельзя было сажать более восьми человек в каждую, так что не менее половины из нас оставались без мест. Учитывая все это, автор этих строк отважился отправить одну лодку ловить «Смитон» и по возможности привести помощь; строители немедленно зароптали, так как каждому хотелось оказаться на борту в числе восьми избранных и плыть к суше, а «Смитон» с экипажем предоставить его собственной участи. Разумеется, вспыхнул спор, и если вспомнить, что люди отчаянно опасались за свои жизни, трудно сказать, чем бы он мог завершиться. Автору этих строк позднее сообщили, что компания мастеровых была готова отобрать у нас одну из лодок силой.

Что касается печального жребия «Смитона», о том некоторое время было известно лишь автору этих строк и лоцману, который отошел на дальний край скалы и внимательно следил за движениями судна. Покуда мастеровые трудились, кто на корточках, кто на коленях, вырубая в скале отверстия и устанавливая перемычки, покуда стучали молотки и продолжал работать кузнец, положение выглядело не столь жутким. Когда же вода начала подниматься и достигла тех, кто трудился внизу, то огонь в кузнице оказался погашен раньше обычного, дым прекратил застилать глаза, и нашим взглядам открылись окрестности — пространство ярившейся воды и далекая суша. Проработав около трех часов, люди привычно двинулись к лодкам за куртками и теплыми штанами и с изумлением увидели вместо трех лодок всего две, поскольку третью увлек за собой «Смитон».

Никто не проронил ни слова, однако все наверняка принялись подсчитывать про себя, сколько людей на скале, и озабоченно переглядываться. Лоцман, сознавая, что пропажу катера с лодкой можно поставить ему в вину, держался поодаль. В этот миг автор этих сток стоял на возвышении и наблюдал за движением «Смитона», немало удивленный тем, что экипаж не удосужился обрубить концы и освободить лодку, тащившуюся на буксире и замедлявшую ход, а также и тем, что никто не пытался вернуть управление судном и поспешить нам на выручку. Рабочие пристально глядели на меня, время от времени косились на катер, по-прежнему болтавшийся в море. Все это происходило в полнейшей тишине, в сочетании с которой тоска, читавшаяся в глазах людей, делала зрелище незабываемым.

Автор этих строк обдумывал всевозможные варианты — исходя из того, что люди будут ему подчиняться; быть может, размышлял он, стоит рассадить всех в оставшиеся лодки и отчалить, а «Смитон» сумеет их подобрать? И он уже собрался известить рабочих о своем плане и предложить, чтобы, с учетом грозящей опасности, все они сняли верхнюю одежду, когда верхушка скалы окажется под водой. Морякам же следует выкинуть из лодок все лишнее, и тогда все, кто поместится, сядут в лодки, а прочие поплывут рядом, держась за планшир, и лодки пойдут на веслах в направлении «Смитона», поскольку маяк от катера находился на подветренной стороне.

Но когда он попытался заговорить, то не смог вымолвить ни слова — во рту пересохло, и язык отказывался слушаться. Тогда он повернулся, зачерпнул морской воды из лужицы у ног и смочил губы, что принесло облегчение. И каков же был его восторг, когда, выпрямляясь, он услышал чей-то крик: «Лодка, лодка!» и увидел невдалеке большую лодку, державшую курс на скалу. Все, кто был на утесе, оживились и возбужденно загомонили. Нашим спасителем оказался Джеймс Спинк, лоцман из Арброта; выяснилось, что он некоторое время наблюдал за «Смитоном» и предполагал, по погодным условиям, что все строители на борту катера, пока не подвел свое судно поближе и не разглядел людей на скале; впрочем, полагая, что его вмешательство не требуется, он бросил якорь и принялся рыбачить, ожидая, как обычно, что мы дадим ему сигнал вести нас в гавань — его лодка была слишком крупной, чтобы приближаться к скале без риска напороться на камни…

Когда обстоятельства счастливо переменились, шестнадцать мастеровых в два приема перевезли на лодку… за ними последовали вторые шестнадцать человек. Потом мы взяли на буксир свои лодки, и всякий был безмерно рад покинуть Белл-Рок тем утром, пусть нас ожидал долгий и опасный переход к гавани, ведь ветер к тому времени изрядно усилился, а море вспенилось и катило валы…


Шахтеры, 1808 год
Роберт Бонд

Болд, инженер и торговый агент графа Мара, написал научный трактат о горном деле, в приложении к которому простым слогом изложил свое впечатление об условиях работы в шахтах. Несмотря на леденящее кровь описание, лишь постановление правительства от 1840 года запретило использование в шахтах женского и детского труда.


…Мы посчитали возможным вынести на общественное рассмотрение условия труда той группы населения, каковая непосредственно связана с добычей угля и каковая трудится поистине в рабских условиях, подобные которым едва ли наличествовали в самые темные эпохи варварства. Эту группу составляют женщины, выносящие уголь в шахтах Шотландии… Они не только относят уголь из забоя на поверхность, но и затаскивают его на самый верх угольных куч, как было заведено исстари, и просто удивительно, что подобный обычай сохранился до наших дней, вопреки всем усовершенствованиям.

В Англии о таком не слыхивали, да и в окрестностях Глазго этот обычай уже изжит… Однако достоверно известно, что, хотя сей труд тяжек и утомителен, находятся молодые женщины, не испытывающие к нему отвращения, веселые и легкомысленные, будто светские дамы, и если бы им представилась возможность выбирать род занятий, они все равно выбрали бы именно эту работу; посему винить хозяев и мужей не следует. Однако сам обычай, безусловно, является тягостным и дурным пережитком.

Поскольку же подобным трудом промышляют не только молодые женщины, но и матери семейств, сей обычай подлежит запрещению, пусть сами они воспринимают работу, нисколько не жалуясь…

В тех шахтах, где используют не лошадей, а людей, шахтер уходит на работу около одиннадцати вечера (сопровождаемый сыновьями, если они достигли соответствующего возраста), когда остальное человечество отходит ко сну. Сначала нужно подготовить уголь к перевозке, вырубив его из пласта. Спустя приблизительно три часа, жена шахтера (в компании дочерей, если те уже довольно выросли) спускается в забой; младенцев несут на руках, завернув в одеяла, и оставляют на попечение старухи, каковая за небольшую плату присматривает за тремя-четырьмя детьми и, в отсутствие матерей, кормит их элем или виски, разбавленным водой. Детей постарше оставляют под присмотром соседей, и поистине удивительно, что в таких условиях они все же вырастают…

Мать, избавившись таким образом от младших детей, спускается в забой вместе со старшими дочерьми, и каждая принимается складывать в принесенную с собой корзину куски угля; вес набирается такой, что часто эту корзину на женские спины поднимают двое мужчин; девочкам делают некоторое послабление. Мать идет первой, держа в зубах зажженную свечу, дочери следуют за ней, и так они доходят до дна колодца и начинают медленно взбираться по лесенке, время от времени останавливаясь перевести дыхание, пока наконец не выбираются наружу и не выгружают уголь; так они спускаются и поднимаются восемь или десять часов почти без отдыха. Часто можно видеть, как они, поднимаясь наверх, плачут от усталости, однако, едва освободив корзины, обретают былую веселость и снова спускаются вниз, что-то напевая.

Объем работы, выполняемый в шахте крепкой женщиной, не может не поражать. К примеру, мы видели женщину, которая за упомянутый выше срок смены поднимала груз весом не менее 170 фунтов, проходила вверх по забою не менее 150 ярдов, затем поднималась по лесенке длиной 117 футов и затаскивала корзину на высоту 20 ярдов от земли. И все это она делала не менее двадцати четырех раз за день… Иными словами, всего за сутки женщина поднимает на поверхность 4080 фунтов угля, то есть 3600 английских фунтов, а нередко случалось и так, что этот вес достигал двух тонн. Платят же за такую работу всего восемь пенсов в день!..

Угольщик, вместе с женой и детьми, завершив труды, возвращается домой, где их не ожидает никаких удобств; одежда мокрая и покрыта грязью, башмаки едва держатся, и не удивительно поэтому, что они часто болеют, ведь стужа выхолаживает их тела.

Придя домой, где тоскливо и мрачно, огонь, как правило, в очаге не горит, а кухонная утварь жирная и немытая, женщина, ведомая инстинктом, сразу бежит за оставленным на попечение младенцем и начинает укачивать его, даже не сняв грязную одежду.

Из-за того, что мать вынуждена столько времени проводить в шахте, дети не получают надлежащего воспитания, а домашние дела забрасываются, что никоим образом не способствует семейному счастью. Допускают, что именно по причине такого образа жизни инфекционные болезни куда чаще поражают детей шахтеров, нежели детей любых других групп населения; в один год число смертей превысило число родившихся. Загляните в их дома; вы без труда увидите подтверждение сказанному.

Этот же образ жизни побуждает их бездумно тратить заработанные деньги. Посему они постоянно испытывают нужду. Не приходится сомневаться, что есть и исключения из этого правила; однако и то, о чем упомянуто, далеко не редкость…

Помимо жен и дочерей угольщиков, есть и другие женщины, которые трудятся на шахтах, и это женщины, не состоящие ни в каком родстве с теми, кто их нанимает. Они поступают в распоряжение десятника, и тот приставляет их выносить уголь за любым шахтером, кому это понадобится, так что, бывает, они каждый день меняют добытчика; это самое настоящее рабство, а поскольку шахтер по характеру своего труда предрасположен к злобе и раздражительности, он нередко наваливает в корзины, носимые этими женщинами, столько угля, что можно сломить не только дух, но и хребет любому живому существу.

Эти женщины вполне осознают тяготы своего положения, поскольку те очевидны, в особенности тем, кому доводилось путешествовать под землей. И все же мы приведем один показательный пример.

Из одной шахты вышла замужняя женщина. Она пошатывалась под весом корзины, ее руки дрожали, и колени грозили вот-вот подломиться. Поднявшись наверх, она сказала самым жалобным тоном: «Сэр, какая ж это тяжкая доля! Жаль, что Господь не попустил, чтоб первая женщина, взявшаяся носить уголь, сломала себе спину. Тогда никто бы за это снова не взялся».


Рождение исторического романа, 1814 год
Генри Кокберн

Сэр Вальтер Скотт поначалу публиковал свои исторические романы анонимно, опасаясь, что они повредят его репутации законоведа и поэта. Цикл «Уэверли», литературу нового типа, публика приняла очень тепло, ибо в нем увлекательный сюжет рыцарских романов сочетался с многочисленными историческими сведениями. Критики утверждали, что эти романы искажают факты и «бесстыдно творят мифы», однако этот жанр постепенно утвердился в литературе. Адвокат Генри Кокберн рассуждал о возбуждении в обществе, вызванном выходом первого романа Скотта; пройдет еще десять лет — и сэр Вальтер признает свое авторство (впрочем, к тому времени уже все об этом знали).


Неожиданность новизны, изобилие персонажей, шотландский язык, шотландские пейзажи, шотландские мужчины и женщины, простота и ясность стиля, наглядность и живость описаний — все это поражает нас, будто молния, и наполняет сердца восторгом. Хотелось бы мне вновь испытать те чувства, которые вызвал выход из печати первого из двух эдинбургских романов. Если сокрытие истинного имени авторства задумывалось как способ дополнить их таинственность и очарование, затея полностью удалась. Рассуждений и размышлений, кивков и домыслов, утверждений и отрицаний было не счесть, об этом говорили в компаниях, и даже разговор двух людей на улице не обходился без догадок по этому поводу. Доказывали, приводя в обоснование тысячи доводов, что автор — старый Генри Маккензи, или Джордж Крэнсторм, или Уильям Эрскин, или Джеффри или же, прежде всего, Томас Скотт, брат Вальтера, полковой казначей, тогда находившийся в Канаде. Однако «Великий Никто», как именовал себя истинный автор, принимал все необходимые меры к тому, чтобы скрыть свою личность, и доходило до того, что в его присутствии над загадкой потешались не только его друзья, но и он сам…


Битва при Ватерлоо, 18 июня 1815 года
Сержант Диксон

Участие Шотландского Грейского полка в битве при Ватерлоо в значительной степени обеспечило победу британцев. Когда перед полком собралась едва ли не вся французская армия, шотландцы выступили навстречу врагу. Наполеон, восхищенный их мужеством, был уверен, что покончит с ними за полчаса. Отступая же с поля боя некоторое время спустя, он сказал: «Как же дерутся эти треклятые шотландцы!» Ниже приводятся воспоминания о бое главного сержанта Диксона, написанные почти сорок лет спустя.


Мы едва успели занять позиции, как началась пушечная пальба, и мы увидели, что хайлендеры движутся вдоль дороги справа… Вскоре после этого генерал сэр Уильям Понсонби подъехал к нам, и с ним был его адъютант Де Лейси Эванс. Он приказал нам выдвинуться на расстояние пятидесяти ярдов от дороги. Я словно воочию вижу его — в длинном плаще и в треуголке он наблюдает за сражением с холма. С нашей новой позиции мы видели, как три отряда хайлендеров, численностью всего в тысячу человек, отважно палят в наступающие орды французов… Потом я увидел бригадира сэра Дениса Пэка, который повернулся к полку Гордона и крикнул: «Девяносто второй, в атаку! Самое время наступать!» Хайлендеры, которые начали день, пропев перед едой свои воинственные песни, немедля двинулись с примкнутыми штыками через изгородь в сторону кустов, которыми порос склон. На бегу они издавали оглушительные вопли, потом остановились ярдах в двадцати от французов и дали залп.

В этот миг наш генерал и его адъютант отъехали вправо, и вдруг я увидел, что Де Лейси Эванс машет шляпой; тут же наш полковник Инглис Гамильтон воскликнул: «Вперед, ребята, в атаку!» Воздев шпагу, он поскакал прямо на изгородь, которую его конь величественно перепрыгнул. Мы издали дружный клич, тоже замахали клинками и последовали за ним. Я вонзил шпоры в бока моего доброго Таратора, и мы помчались, как ветер…

Всех нас переполняла радость битвы, и мы пересекли дорогу с криками: «Ура, Девяносто второй! Шотландия навсегда!», ибо среди дыма и канонады слышались звуки волынок, и я увидел на возвышении своего старинного друга майора Кэмерона, который, не обращая внимания на стрельбу, выдувал мотив «Джонни Коуп»…

Сомкнув ряды на склоне холма, мы увидели перья на боннетах хайлендеров и услышали, как офицеры приказывают им отступить для перегруппировки.

Они все были из Гордонов и, когда мы пробегали мимо, крикнули нам: «Давайте, Серые! Шотландия навсегда!» Моя кровь словно воспламенилась, и я крепче стиснул саблю. Многие хайлендеры хватались за наши стремена и, упоенные битвой, бежали рядом с нами на врага. Французы что-то истошно вопили. Именно тогда я впервые увидел француза вблизи. Молодой офицерик попытался ударить меня клинком, но я парировал удар и ранил его в руку, а в следующий миг мы уже очутились среди них. Дым был таким густым, что видно было не далее пяти ярдов…

Французы дрались, как тигры. Раненые стреляли в нас, когда мы проносились мимо… Потом те, кто был в первых рядах, принялись молить о пощаде, бросать ружья и снимать портупеи. Гордоны тогда обрушились на французский тыл. Я очутился впереди, ибо многие наши уже пали…

Мы вырвались на открытое пространство с редкими кустами, и тут я увидел сержанта Юарта, с пятью или шестью пехотинцами, яростно рубившего налево и направо… Я едва успел отвести штык, который грозил вонзиться в горло доблестному сержанту… Едва ли не голыми руками Юарт захватил орла Сорок девятого французского полка, познавшего сладость побед под Аустерлицем и Иеной. Мы крикнули: «Отлично, парень!» и, дождавшись остальных, устремились далее…

Нас встретили огнем, и мы вновь оказались в окружении тысяч французов. На нас напала вторая линия, каковую составляли сплошь фузилеры… Мы немедля пошли в рукопашную и вскоре добились своего, вражеские батальоны словно расступились, пропуская нас, и вот так вышло, что всего пять минут спустя орды французов остались у нас за спиной.

Мы достигли подножия холма. Там было мокро и скользко. Подбадривая друг друга, мы двинулись к батареям, что занимали гребень справа и причинили нам немалый урон. Местность была неровной, и движение замедлилось, особенно когда мы вылетели на вспаханное поле, и наши лошади оказались по бабки в сырой земле. И мой добрый конь изрядно утомился, но все же мы не останавливались.

В этот миг полковник Гамильтон воскликнул: «На пушки!» и помчался, точно ветер, к холму, где размещалась зловредная батарея, выкосившая немало хайлендеров. Увы, мы видели своего полковника в последний раз! После боя нашли его тело с отрубленными руками. Карманы мундира были пусты…

Добравшись до пушек, мы отомстили французам сполна. Какая славная резня! Мы зарубили пушкарей, захватили лошадей, обрубили постромки. Французы кричали: «Дьявол!» и шипели сквозь зубы, когда моя сабля поражала очередную жертву. Нам достались пятнадцать пушек. Возницы сидели верхом и горько рыдали, но мы их не тронули, ведь они были совсем еще мальчишки.

Таратор разъярился, кусал и бил копытами все, что оказывалось рядом. В него словно вселился бес. Я потерял плюмаж во время второй схватки, точнее сказать, его сбила шальная пуля. Французская пехота в беспорядке бежала прочь. Кто-то крикнул мне, что надо спешиться, ибо мой конь тяжело ранен. Я спрыгнул наземь, и в тот же миг конь повалился замертво. Я ухватил поводья какой-то французской лошади, вскочил в седло и поскакал дальше…

Вообразите мое изумление, когда внизу, там, где мы только что прошли, появились два эскадрона кирасир, а слева от них выдвинулся полк стрелков. Что это было за зрелище! Кирасиры в сверкающих кирасах и шлемах, на крепких черных конях с синими попонами на спинах, неслись на меня, и земля летела из-под копыт, а фанфары трубили сигнал к атаке; сверху же стреляли из ружей и пушек.

Повсюду залязгала сталь, слышались крики, ржание и стоны. Что нам было делать? За спиной у нас появились французские пехотинцы в меховых шапках, а путь к спасению преграждала вражеская кавалерия. Офицеров поблизости не было, и потому мы переглянулись и бросились прямиком на врага, доверившись Провидению. Нас было с полдюжины Серых и около десятка королевских стрелков. Все мы кричали: «Вперед, парни, покажем им!» и, пришпорив коней, устремились на пехоту.

Но у нас не было ни единого шанса… Мы столкнулись с грохотом, лошади начали вставать на дыбы, кусаться и громко ржать, потом некоторые из нас попадали на землю, и я видел, как они пытаются руками отбиваться от штыков…

Я снова упал, ибо неприятель подстрелил и моего нового коня, и я решил, что все, отвоевался. Мы как раз находились на вспаханном поле, и тут моим глазам предстало зрелище, которое я никогда не забуду. Неподалеку лежал отважный генерал Понсонби, рядом со своей лошадкой. Его длинный подбитый мехом плащ откинуло ветром, и в его руке я разглядел миниатюрный портрет дамы; за ним лежал бригадный майор Серых Рейнольдс… Мое сердце исполнилось скорби, но я не стал предаваться сетованиям, ибо не мог себе этого позволить. В этот миг я увидел направлявшийся к нам эскадрон английских драгун. Французы почему-то вдруг подались, и мгновения спустя мы были спасены! Драгуны крикнули «ура» и обрушились на врага…

Как я дошел до нашей линии, мне не вспомнить, и вообще следующее, что мне вспоминается, — я лежу вместе с другими ранеными далеко за линией передовых постов. Мне сказали, что третья лошадь, мною пойманная, была столь изранена, что пала, едва я попытался на нее взобраться. Как ни удивительно, Таратор уцелел, нашел дорогу обратно и дожидался меня на наших позициях… Из тех трехсот Серых, что полчаса назад поскакали в атаку, выжили не более пятидесяти…

Лишь намного позднее мы узнали, что именно совершили в тот день, ведь человек, который сражается на поле, мало что видит, кроме своего штыка или клинка. Мы расстроили три колонны численностью пятнадцать тысяч человек, захватили двух имперских орлов и вывели из строя более сорока вражеских пушек! Кроме того, мы взяли в плен почти три тысячи неприятельских солдат и, изможденные, пробились обратно к своим, невзирая на несколько свежих эскадронов противника…


Закон и порядок в Хайленде, 1816–1826 годы
Джозеф Митчелл

Джозеф Митчелл родился в 1803 году в Форресе и, как и его отец, работал на великого инженера Томаса Телфорда. Позднее он стал суперинтендантом Королевских дорог, мостов и железных дорог и оставил воспоминания, в которых описал Инвернесс и Хайленлд времен своей юности.

Публичные казни

Палач был одновременно человеком уважаемым и тем, кого боялись. В ту пору это место занимал человек, которого осудили за кражу овец, что считалось серьезнейшим преступлением, однако помиловали при условии, что он займет должность палача, весьма непопулярную в народе. Предыдущего палача Тейлора забила насмерть недовольная толпа. Должность эта вовсе не была синекурой, поскольку повешения в каждом приходе проводились ежегодно, в апреле и в августе. Этот человек, однако, был весьма зажиточным, имел красивый дом, доход в 60 фунтов в год и располагал некоторой властью над торговлей рыбой и мукой. Он «звонил в колокол», когда доставляли рыбу, и получал по селедке с каждого рыбака и пригоршню муки с каждого мешка.

Законы были весьма суровыми. Самыми тяжкими преступлениями считались воровство, угон чужих овец и убийство. От осуждения до исполнения приговора обычно проходило шесть недель, что усугубляло мучения осужденных. Казни проводились с большой помпой. Виселицу возводили на лугу Лонгман на побережье, в двух милях от города. Там же ставили помост двенадцати футов высотой, на котором стояли священники и магистраты.

Если я правильно помню, процессия от тюрьмы до места казни представляла собой жуткое зрелище. Для охраны осужденных обычно вызывали солдат из Форт-Джорджа. Первыми шли офицеры городской стражи в красных мундирах и с алебардами, следом магистраты и советники. Затем вели преступника, с ним рядом шагали один или два священника. Он был одет в белую рубаху с открытым воротом, на шее болталась веревочная петля, другой конец которой держал палач, шагавший позади. Далее шли почтенные горожане. Солдаты выстраивались двумя шеренгами по обе стороны. Некоторые преступники впадали в отчаяние и громко молились, а священники присоединяли к их молитвам собственные. Когда человека вешали за угон овец (что случалось часто), было очень грустно видеть его рыдающих родичей, бедных и невежественных людей.

Безумцы

На севере не было ни единого приюта для умалишенных, и потому по улицам бродили четверо или пятеро этих несчастных созданий, над которыми издевались мальчишки. Одного человека много лет держали в тюрьме за то, что он якобы совершил убийство в припадке безумия и был осужден на пожизненное заключение. Его посадили в камеру с крохотным оконцем для света и воздуха, с соломенным тюфяком в качестве постели и с хлебом и водой в качестве пищи. Он провел в тюрьме много лет, и общество ничуть о нем не вспоминало, а в 1816 году его перевели в приют в Данди, где он спустя несколько лет и умер. Нас, детей, пугали, что если мы не будем хорошо себя вести, нас отдадут «Трохтеру» — так прозвали этого человека, ибо по-гэльски это слово означает «убийца». Он имел обыкновение пронзительным и гнусавым голосом, который был слышен издалека, завывать, бродя по улицам: «Тигерна нан грае дин трохейр орм», что в переводе означает: «Господи Боже, сжалься надо мной». Люди настолько привыкли к этим завываниям, что не обращали на них внимания; но посреди ночи, когда вокруг было тихо, эти вопли пугали до полусмерти.

Виски

Хайлендеры как будто обожали эту тайную торговлю, сопряженную с немалым риском, и вели эту торговлю при полном сочувствии окружающих. В ней ощущался некий налет романтики. Вискикурню обычно размещали в каком-нибудь уединенном местечке, в ущелье или в пещере, причем прикрывали ветками или строили в лесу, чтобы дым от костра нельзя было увидеть издалека. Вокруг ставили дозорных, трех или четырех мужчин зверского вида, а иногда и женщин с детьми. Я воочию наблюдал подобную сцену, истинное вдохновение для художника.

Производство виски распространилось настолько, что в Инвернессе два или три медника вывесили над лавками вывески с изображением бутылок виски, открыто сообщая о своих занятиях. Припоминаю, как моя матушка пополняла свои запасы виски, притом, что через несколько домов от нас жил акцизный чиновник. Все вокруг утверждали, что виски — единственный напиток, который стоит пить. И хайлендеры словно потешались над правительством…

Как-то утром, когда я отправился перед завтраком в Гленмористон и повернул в направлении этой чудесной долины, я увидел впереди два десятка лошадей хайлендской породы, запряженных попарно, и каждая пара везла по бочонку с виски. Животных сопровождали десять или двенадцать мужчин, некоторые в килтах, боннетах и с пледами, и с большими дубинками в руках. Завидев меня, двое из них остановились и стали ждать, пока я подъеду. Когда я поравнялся с ними, они пристально меня оглядели и сказали: «Доброго утречка, сэр», на что я ответил тем же. Потом один повернулся к другому и произнес по-гэльски: «Не бери в голову, это сын Митчелла, который живет на главной улице».

После чего вновь повернулся ко мне и сказал: «Не хотите глоточек?», а когда я утвердительно кивнул, достал из кармана круглую табакерку, в ту пору распространенную, но без крышки, вместимостью с бокал вина, и наполнил ее виски из бутылки, которую извлек из другого кармана.

Побеседовав с ними и отведав виски, я двинулся дальше, а мужчины вежливо приложили пальцы к боннетам, желая мне доброго пути. Еще одна сценка для художника, и ныне, пожалуй, такого уже не увидишь.

Почти все вина, прочие спиртные напитки и товары, поставлявшиеся из-за границы в Шотландию, привозили в основном контрабандой из Голландии.

Припоминаю, что, когда я навещал родственников на западном побережье, меня привели в пещеру, где грудой были навалены бочонки с иностранным вином. Последний «караван» из Голландии пришел в Морэй в 1825 году, и привел его некий Дональд Маккей, а рыбаки из Кэмпбеллтауна ему помогали.

Мне довелось еще, вместе с другом, заглянуть к чиновнику в форте; жил он в доме на пустоши. Когда мы выразили восхищение бренди (и пусть нам было по двадцати одному году, а значит, в спиртном мы разбирались не слишком хорошо), он сказал, что может продать нам по бочонку; мол, это из «каравана», недавно выгруженного в соседней бухте. Его садовник положил в мою повозку два бочонка (выкопанных из-под земли в саду), и мы с другом торжественно возвратились в Инвернесс, и никакие акцизные чиновники, живущие рядом, нас не пугали.


Социальный эксперимент, 1816 год
Роберт Оуэн

Поселение Новый Ланарк на берегах Клайда стало вехой в истории благотворительности. Это промышленное поселение, где обрабатывали хлопок, построили в 1785 году Дэвид Дейл и Роберт Аркрайт, а широкой известности оно достигло благодаря зятю Дейла Роберту Оуэну, который выкупил Ланарк у тестя в 1800 году. Работа подразумевала кропотливый труд, а потому на фабриках работало много детей, но, в отличие от большинства других мест, здесь за детьми присматривали, заботились о них и старались дать им начальное образование. Оуэн также увеличил минимальный возраст, с которого детей брали на работу, с шести до десяти лет. Его считали «принцем филантропов», и многие приезжали в Ланарк, чтобы воочию увидеть плоды его деятельности. Ниже приводится протокол выступления Оуэна в парламентской комиссии.


…Мои принципы и весь план представлены теперь полностью публике. Если в первых имеется какая-нибудь ошибка или если последний покажется непрактичным, то мне должны на это указать. Если, однако, при его рассмотрении окажется, что план в основном правилен, легко осуществим и может помочь бедным и безработным из трудящихся классов в их тяжелых страданиях и в их унижении, то лица, желающие улучшить положение низших классов, должны безотлагательно употребить все усилия для его осуществления. Нельзя допускать, чтобы бесполезно прошел еще один год в больших и ненужных страданиях и в деморализации вследствие недостатка здоровой пищи, отсутствия правильного воспитания и обучения.

В(опрос). Являетесь ли вы главным собственником предприятий и поселка в Новом Ланарке и принадлежит ли вам одному руководство и управление ими?

О(твет). Да…

В. Каково население Нового Ланарка?

О. Оно состоит главным образом из работников фабрики хлопчатобумажной пряжи; но имеются также литейщики железа и меди, кузнецы, работающие над железом и оловом, мастера хлопчатобумажного производства, токари по дереву и металлу, пильщики, плотники, каменщики, кровельщики, маляры, стекольщики, портные, сапожники, мясники, пекари, лавочники, фермеры, сельскохозяйственные рабочие, врачи, церковнослужители, руководители юношества, управляющие разными частями, как мужчины, так и женщины, приказчики и полицейские, что составляет смешанное общество из всякого рода трудящихся и рабочих.

В. Был ли у вас какой-нибудь опыт работы среди трудящихся до того, как вы взяли на себя управление предприятиями в Новом Ланарке?

О. Да, я управлял большими фабричными предприятиями в Манчестере и по соседству с ним в течение предшествующих 8 лет, причем на этих предприятиях было занято много мужчин, женщин и детей.

В. Какова была ваша главная задача в течение тех лет, когда под вашим надзором и управлением находилось столько людей?

О. Найти способы, посредством которых можно было бы улучшить условия жизни бедных и рабочих классов с пользой для предпринимателей.

В. К какому заключению вы пришли теперь по этому вопросу?

О. Что положение этих классов можно с легкостью значительно улучшить, а их природные силы можно использовать с гораздо большей пользой для них самих и для общества в целом, не причиняя никакого вреда ни одному классу в совокупности и ни единому человеку в отдельности.

В. Удалось ли вам в целом улучшить условия жизни и моральные навыки людей, находившихся на вашем попечении?

О. Да, и притом с меньшим количеством неудач, чем я предполагал первоначально, учитывая препятствия, которые я встретил, и возможности, которыми обладал для их преодоления.

В. Каковы были эти препятствия?

О. Невежество и неправильное воспитание народа, что создало у него привычку к пьянству, воровству, лжи и неряшеству, враждебность к чужим интересам, групповые инстинкты, сильные национальные предрассудки, как политические, так и религиозные, в отношении всякой попытки со стороны посторонних лиц улучшить его положение; к этому надо прибавить вредный для здоровья характер его труда.

В. Каким принципом вы руководствовались при устранении этих препятствий?

О. Только принципом предупреждения зла. Вместо того чтобы терять время и силы, изучая влияние на разных людей обстоятельств во всем их бесконечном разнообразии, я терпеливо изучал причины, а не следствия, и прилагал все усилия для устранения указанных причин. Действуя таким образом, я обнаружил, что с одинаковой затратой времени и сил можно при системе предупреждения зла достичь гораздо больших результатов, чем при системе принуждения и наказания. Например, в случае привычного пьянства мне казалось бесполезным убеждать людей, привыкших опьяняться, чтобы они отказались от этой привычки, пока они окружены условиями, постоянно побуждающими их оставаться верными своему пороку. Первый шаг, который я сделал в этом случае, заключался в попытке убедить людей, пока они еще трезвы, в выгодах, которые они извлекут из отказа от пьянства; когда эта попытка делалась в мягком тоне и доброжелательном духе, то цель ее всегда легко достигалась. Следующий шаг заключался в устранении искушения, и тогда исчезало само зло со всеми его бесчисленными и гибельными последствиями. Весь этот процесс, если его понять, чрезвычайно прост и может быть в полной мере легко осуществлен на практике людьми, обладающими самыми обыкновенными способностями; при этом состояние общества быстро улучшится без всякого попятного движения. Но пока будут господствовать понятия, воздействующие до сего времени на человечество, и пока они будут служить основой поведения общества, оно не сумеет основательно и прочно совершенствоваться…

В. Так как вы сосредоточили свое внимание на страданиях бедных и трудящихся классов, то скажите, какими причинами вы их объясняете?

О. Неправильным использованием имеющихся в стране как естественных, так и искусственных производительных сил, не согласованных с потребностями в продукции и спросом на нее. Значительная часть нашей естественной производственной мощи, заключающейся в физических и умственных силах человека, оказывается теперь не только не производительной, но составляет тяжелое бремя для страны, причем действующая система быстро деморализует население; в то же время значительная часть наших искусственных или механических средств производства используется для производства такой продукции, которая представляет мало реальной ценности для общества; вместе с тем эти производительные силы создают бесчисленные, тяжелые беды как для лиц, занятых производством, так и для значительной части общества вообще, а отсюда и для всего населения в целом…

В. Можно ли, например, бедных и трудящихся соединить вместе для искреннего сотрудничества в общих целях, принимая во внимание то, что известно о положении в работных домах и в домах трудолюбия?

О. Эти общеизвестные отрицательные явления должны были естественно возникнуть при том воспитании, которое получают бедные, и при том устройстве, которое имеют даже лучшие из указанных учреждений. Прежде всего бедняки сейчас крайне невежественны, и, когда их соединяют вместе под одной кровлей, они, все время находясь в соприкосновении друг с другом, остаются чужды всякому принципу объединения. Вследствие приобретенных ими дурных навыков и отсутствия правильного воспитания они не понимают, что каждый заинтересован в счастье другого. При теперешнем устройстве этих домов нет возможности устранить дурные привычки и дать должное воспитание бедным.

Работные дома и дома трудолюбия созданы людьми, которые мало знали человеческую природу и были незнакомы с истинными принципами политической экономии. Но создание этих сельскохозяйственных и фабричных поселков может привести к очень важным результатам; большинство условий, вызывающих протест обитателей домов трудолюбия, будет устранено, и тогда создастся обстановка для объединения людей в добрых чувствах и в единых интересах…

В. Не следует ли опасаться, что предлагаемое вами устройство поведет к скучному единообразию характеров, будет подавлять таланты и лишит человечество надежд на дальнейшее совершенствование?

О. Мне кажется, что произойдет как раз обратное; возможности, предоставляемые этими учреждениями, будут содействовать совершенствованию лучших сторон человеческого характера; жители будут получать такое образование, которое они не смогли бы получить в других условиях, у них будет много свободного времени, при отсутствии всяких забот, для развития своих естественных наклонностей…

Когда мрак, окутывающий сейчас общество, до некоторой степени рассеется, люди, хотя бы частично, оценят преимущества, даваемые этими новыми поселками. Тогда таланты не только не будут подавляться, но, напротив, получат всяческую поддержку для неограниченного свободного развития с величайшей пользой для человечества…[11]


Выселения в Сазерленде, 1816 год
Дональд Маклауд

В истории Шотландии немного эпизодов, столь же печально известных, как принудительное выселение горцев из Хайленда. Дональд Маклауд, житель области Сазерленд, был очевидцем отчаянного и порой жестокого сопротивления крофтеров (мелких фермеров. — Ред.), которое началось в конце XVIII столетия и продолжалось вплоть до середины XIX века. Сама область Сазерленд пользовалась дурной славой по причине плохого обращения с фермерами, особенно отличался в этом отношении Патрик Селлару при имени которого некоторые женщины «лишались чувств». Рассказ Маклауда начинается вскоре после того, как фермеры получили приказ о выселении.


Через месяц после того, как агенты разослали этот приказ, и за тринадцать дней до наступления мая началось разорение. Первым шагом стали поджоги домов в отдаленных районах — в приходах Фарр, Рогарт, Голспи и по всему приходу Килдонан. Я воочию наблюдал, как все происходило. Беда обрушилась на людей совершенно неожиданно. В каждый приход выдвинулись многочисленные отряды, которые немедля приступили к своему черному делу, так что вскоре в округе оказались сожженными не менее трех сотен домов.

Всех охватило смятение; поджигатели не давали людям времени собраться, даже больных и немощных приходилось буквально вытаскивать из огня, а уже потом пытаться спасти хоть что-то ценное из имущества. Плач женщин и детей, рев перепуганного домашнего скота, сгоняемого в дыму и копоти пастушьими собаками — таково было это зрелище, не поддающееся описанию; чтобы поверить происходившему, следовало видеть все собственными глазами.

Плотное облако дыма накрыло округу и протянулось в сторону моря, а по ночам взору представало не менее страшное зрелище — все дома в поселении, охваченные пламенем. Я поднялся на холм около одиннадцати вечера и насчитал двести пятьдесят домов, объятых огнем; многие из хозяев этих домов приходились мне родственниками и всех я достаточно хорошо знал, но разглядеть с холма, чьи именно дома горят, не представлялось возможным. Пожары продолжались шесть дней, пока все без исключения дома не превратились в дымящиеся пепелища. В один из этих дней некая лодка, подходя к берегу, сбилась с курса из-за густого дыма, однако ночью благополучно пристала, ориентируясь на пламя.

Описывать страдания обездоленных людей можно бесконечно, как и вспоминать о том, какие муки претерпевали семьи, какие невзгоды выпали на их долю, какими недугами после этих событий оказались поражены многие и многие из крофтеров. Приведу лишь несколько примеров. Еще когда продолжались пожары, прибыл маленький торговый шлюп, и, когда он разгрузился, шкипер согласился отвезти в Кайтнесс столько людей, сколько сможет взять на борт. В итоге на шлюп взошли около двадцати семей, заполнив собой все свободное пространство и каждую щель. Бездетные и пожилые, мужчины и женщины, здоровые и недужные, с остатками имущества сгрудились на палубе, желая поскорее уплыть отсюда.

Многие из этих людей никогда прежде не выходили в море, и когда они начали страдать от морской болезни, произошло нечто, во что почти невозможно поверить. На море разыгрался шторм, задул сильный ветер, так что вместо дня или двух, как обычно, они плыли до Кайтнесса девять дней. И все это время несчастные люди, лишенные самого необходимого, либо укрывались в трюме среди рвоты и экскрементов, либо лежали без сил на палубе. Не удивительно, что многие из них вскоре умерли, а те, кто уцелел, по сей день ощущают последствия этого вояжа.

В то же время в стране началась эпидемия тифа, и многих больных их родные и друзья выносили прямо из подожженных домов. Среди прочих был юноша по имени Дональд Маккей из Грамбмора, которого выгнали из родительского дома; он подчинился, будучи снедаем лихорадкой, и, почти голый, укрылся в кустах неподалеку, где и пролежал неизвестно как долго; дом же сгорел вместе со всем имуществом. Роберт Маккей, вся семья которого была больна, вынужден был пронести двоих своих дочерей на спине без малого двадцать пять миль. Сперва он вынес одну и положил ее на землю, потом вынес вторую, и так нес их попеременно, покуда не добрался до побережья, а там они все вместе взошли на шлюп, о котором говорилось выше.

Старик из того же рода укрылся на заброшенной мельнице и лежал там, не в силах шевельнуться; насколько я помню, там он и умер. У него не было еды, и он поддерживал свои силы тем, что лизал пыль от помола, а от крыс и прочей живности его защищала верная помощница колли. Некоторых больных, у которых не было родичей или те отсутствовали, приютили друзья, поселили в отдаленной хижине и на некоторый срок предоставили самим себе. Крики этих несчастных рвали сердце: «Неужели вы нас бросите?» Как ни удивительно, поджигатели прошли мимо, не заметив хижины, и так эти люди не пострадали; позднее их перенесли на берег и погрузили на тот же упомянутый выше шлюп.

Джордж Мунро, мельник из Фарра, живший в 400 ярдах от дома священника, имел полный лазарет — шесть или семь больных; когда ему приказали уходить, он с помощью соседей перенес родных в стоявшую неподалеку печь для обжига. Так они переждали пожар, а их дом согрел дотла.

Пожалуй, здесь следует упомянуть о том, что священники, агенты и магистраты наблюдали за происходящим равнодушно и отстраненно. Между тем все эти бесчинства и жестокости творились по их прямому распоряжению. Чудесные и уютные имения этих господ ловили отсветы пожаров, в которых гибли дома их соседей, однако сами они не выказывали и толики сострадания; никто не предлагал нам утешение или хотя бы медицинскую помощь, и людей увезли прочь, даже не позволив собрать урожай.

Утишить муки обездоленных не могло ничто, это было варварство, подобного которому прежде не ведал земной шар, и крофтеры нередко бросались на клинки солдат, ибо знали, что грядущее не сулит им ничего, кроме голодной смерти. Священники же в своих проповедях говорили, что эти испытания ниспосланы Господом, чтобы люди покаялись в грехах и не угодили в преисподнюю, каковой безусловно заслуживают!


Основание газеты «Скотсман», январь 1817 года
Генри Кокберн

Основание газеты «Скотсман», которая осмеливалась публиковать статьи, противоречившие официальному мнению, ознаменовало наступление новой эры во взаимоотношениях народа и власти. Так зарождалась шотландская журналистика, чем восторгался адвокат Генри Кокберн.


Перемены, происходящие на наших глазах, усугубились событием, знаменательным как самим по себе, так и по своим последствиям. В январе 1817 года увидел свет первый номер газеты «Скотсман». Неизмеримую важность этого события можно понять, лишь если вспомнить, что до появления этой газеты пресса в Эдинбурге находилась в столь жалком состоянии, в каком может только пребывать легальная свободная пресса. Большинство людей, бывавших в Шотландии до 1814 года, наверняка согласятся с допущением, что если бы в Эдинбурге стали тогда печатать респектабельную лондонскую оппозиционную газету, редактора этого издания немедленно привлекли бы к суду по обвинению в оскорблении величия. И беззаботное существование «Эдинбургского обозрения» ничуть не противоречит этому допущению, поскольку последнее никогда не было оппозиционным, выходило раз в квартал и стоило пять шиллингов, а по-настоящему народные газеты должны стоить дешево, печатать спорные и вызывающие раздражение властей материалы и появляться каждую неделю или каждый день. Когда Джон Картрайт, правительственный реформатор, выступал у нас с лекциями в 1812 году, послушать его приходили многие, но, поскольку он ратовал за всеобщее избирательное право и ежегодное избрание парламента, ни один эдинбургский редактор, пусть им предлагали плату, как за рекламные объявления, не осмелился опубликовать хотя бы краткий отчет об этих лекциях. Редактор, их посетивший, сказал мне, что сам он не согласен с Картрайтом, но лекции хороши и отлично обосновывают все, о чем в них говорится, и он бы с удовольствием их напечатал, но не может пожертвовать своей газетой.

Посему появление легальной оппозиционной газеты было встречено с радостью, и все увидели в этом знак перемен. Пусть она выходит всего раз в неделю, пусть принимает лишь литературные объявления, скоро у этой газеты будет множество подписчиков. «Скотсман» стремительно обретает зрелость и является нашей лучшей на сегодняшний день газетой. Единственный присущий этому изданию недостаток — чрезмерная тяжеловесность суждений, что, впрочем, естественно для провинциального издания, особенно в Шотландии, где люди суровы нравом и слишком далеки от остального мира, чтобы обрести лоск и такт.


Радикалы на площадке для игр, 1819 год
Александр Сомервилл

Этот самоучка из Восточного Лотиана стал знаменит тем, что во время службы в армии его едва не запороли до смерти. Позднее он стал журналистом. Воспоминания Сомервилла о годах учебы показывают, что в стране, экономика которой находилась в тяжелейшем состоянии, а правительство всерьез опасалось мятежей, политика проникала даже на игровые площадки.


Вернемся к радикалам 1891 года и к слухам, бродившим по школе Берниноуз относительно того, что «они идут сюда». В газетах того времени часто упоминались «радикалы в обносках», и мальчики, слышавшие, как их отцы читали газеты или обменивались новостями, принесли это прозвище в школу. Кто-то из них однажды предложил сыграть в «отличную игру» на Ил-ярд, лугу с несколькими старыми деревьями: мол, одни из нас будут солдатами, а другие — радикалами. Поскольку к солдатам относились с уважением сыновья богатых фермеров и купцов, заводилы во всем, они и выбрали себе эту роль, а также позаботились о том, чтобы подобрать компанию радикалов. Последних они отбирали по состоянию одежды, и потому меня тоже произвели в радикалы. В первый день все прошло гладко, не считая того, что мне на голову вместо шляпы нацепили терновый венец, порвали штаны, сорвали все пуговицы с куртки и слегка придушили, отчего разболелась шея. Для потешного радикала, каковым меня назначили, подобное обращение было, пожалуй, чересчур суровым. Более того, меня приговорили к повешению, а вышло так, что я нарядился не в привычную одежду сыновей работников, какую обычно носил. Нет, я нарядился в костюм, перешитый под меня после старшего брата, которому этот наряд подарил его хозяин… Одежда была уже старой, когда я ее надел впервые, к тому же я проносил ее все лето в лесах, выпасая коров, и всю осень, а потому можно вообразить, как она выглядела. Но моя бедная матушка исправно латала прорехи, и я никогда не выходил на люди с дыркой. Матушка пряла шерсть для чулок и лен для сорочек, а мой отец ночью шил чулки, тогда как сестры кроили сорочки, и этими деталями костюма потому я не уступал никому в школе; а оделся так плохо тогда потому, что подходил к концу второй год договора моего отца с хозяином, и они никак не могли договориться о том, кто и сколько кому должен…

Когда я вернулся домой в тот вечер, моя бедная матушка в изумлении всплеснула руками и спросила: «Что мне делать с этими лохмотьями?» Я разделся, наскоро поужинал и отправился спать, а она села чинить мой наряд… Когда я на следующий день пошел в школу, матушка со слезами на глазах умоляла меня ничего больше не рвать, иначе я разобью ей сердце, а зашивать эти обноски очень утомительно. Однако игра в «солдат и радикалов» продолжалась, и я снова оказался радикалом, на поимку которого бросились большинство солдат. Они видели, как я вынес порку от учителя, не пролив ни слезинки и не издав ни стона, а потому решили, что я способен вынести любую муку; короче говоря, сочли меня орясиной, которая ничего не чувствует. Видели бы они меня тем утром, когда я попрощался с матушкой, когда внутри все кипело от несправедливых обвинений, а сердце разрывалось от жалости! Они бы поняли тогда, что я вовсе не бесчувственный, и, быть может, не стали бы ко мне приставать.

Едва я появился в школе, раздались крики: «А, радикал в обносках!»; солдаты набросились на меня и натянули шляпу мне на самые глаза. Потом они схватили меня за ноги и поволокли куда-то, обсуждая, повесить меня или обезглавить, как того требует закон для настоящих радикалов. Я отчаянно пытался вырваться, и вчерашние прорехи, столь любовно залатанные матушкой, с треском открылись вновь. Я кое-как приподнял шляпу и увидел кусок ее тульи в руках мальчика, который был в школе главным заводилой, этакий петух в курятнике, и с этого куска свисала заплата, наложенная матушкой. Он был старше меня и умел боксировать; я же никогда не распускал кулаки и даже не слышал о том, что двое людей могут драться спортивно, покуда не пошел в эту школу. Также я никогда не слышал о христианских добродетелях долготерпения и прощения применительно к телесным повреждениям и об унижении, которое хуже взбучки; мой отец, многому меня научивший, не мог и предположить, что однажды я полезу в драку… Но для своего возраста я был крепок — и вдобавок изрядно разозлился. Воспоминание о прощальных словах матушки словно превратило меня в великана, и я донельзя изумил заводилу, нанеся ему удар, от которого он опрокинулся на спину, а потом еще поколотил кое-кого из стоявших вокруг. Да и самому мне тоже досталось, но я отвечал ударом на удар и отбивался, как мог. Кто-то побежал за учителем и сказал тому, что я побил «мастера Такого-то» — этот мальчик был сыном джентльмена, потому его называли «мастером», а я вынужден был довольствоваться прозвищем, каковое заработал своей оборванной одеждой. Благо час был утренний и все ученики присутствовали, нам немедля велели построиться…

Учитель держал наготове розги. Он справился, кто затеял драку, и все указали на меня. Он велел мне вытянуть правую руку, что я и сделал, и ударил по ней розгой со всей силы. Потом велел вытянуть левую руку и по ней ударил тоже, потом снова по правой, потом опять по левой, и так продолжалось до тех пор, покуда я не получил по шесть ударов (мы называли их «поцелуйчиками») по каждой руке. Учитель имел обыкновение привставать на цыпочки, когда замахивался розгами, а затем опускаться на пятки, что добавляло силы его ударам. Видя, что я твердо намерен все вытерпеть, он принялся хлестать меня по тыльным сторонам ладоней. Я спрятал руки за спину, и тогда он зачал охаживать меня розгами по всему телу, раздирая и без того драную одежду; и, изворачиваясь, чтобы избежать ударов по открытым местам в прорехах, я тем самым плодил и плодил дыры в своем наряде, а учитель хлестал по ним, точно и больно. Потом он погнал меня вперед, продолжая хлестать по телу и по голове, покуда не загнал в дальний конец класса, где громоздилась куча угля. Тут он велел мне сесть и сидеть, покуда он не разрешит встать, и ожидание затянулось до вечера. Между тем день выдался жутко студеный. Старый дом, в котором находилась школа, продувался насквозь, а я сидел дальше всех от очага и ближе всех к двери, каковая закрывалась неплотно, так что в нее постоянно задувал ветер. Он набрасывался на меня так, словно тоже подался в учителя и решил примерно наказать крестьянского мальчишку, новоявленного радикала в обносках…


Посещение Георгом IV Шотландии 14 августа 1822 года
Джон Гибсон Локхарт

Поездка Георга IV в Шотландию была событием громадного значения, по крайней мере для жителей Эдинбурга, которых ошеломило то, как король попытался подражать шотландскому стилю, надев чулки из шотландки и щегольской килт. Организовывал этот визит сэр Вальтер Скотт, чей единственный недостаток, по признанию одного друга, заключался в том, что писатель безгранично восхищался теми, кто стоял выше него на социальной лестнице, и, отправляясь поприветствовать короля на корабле, он сам сел за весла. Писатель и биограф Джон Гибсон Локхарт, увековечивший это событие, приходился Скотту зятем.


Принимая поэта на шканцах, Его Величество потребовал бутылку хайлендского виски и, выпив за его здоровье этот национальный напиток, пожелал, чтобы бокал наполнили и для него. Сэр Вальтер, осушив свой бокал, обратился с просьбой, не снизойдет ли король до того, чтобы подарить ему стакан, из которого Его Величество только что выпил за его здоровье. Просимое было даровано, и драгоценный сосуд был немедленно завернут и аккуратно помещен в то место, какое сэр Вальтер считал самой безопасной частью своей одежды. И затем он вернулся с королевским даром на Касл-стрит; однако, добравшись до дома, он ничего не сказал о том торжественном и волнующем мгновении, так как обнаружил приехавшего к нему гостя, причем такого, который отличался от его обычных посетителей того времени. Поэт Крабб, которому он был представлен во время последнего визита в Лондон мистером Мюрреем с Албемарл-стрит и который не раз обещал возобновить знакомство при путешествии на север, наконец-то приехал — в разгар суеты, связанной с приготовлениями к королевскому визиту. Несмотря на все препятствия, он нашел готовые для него комнаты, а Скотт, вспотевший и торопливый, едва войдя, заключил многоуважаемого поэта в горячие и братские объятия. Королевский дар был позабыт — просторная пола сюртука, куда тот был уложен и которую до того Скотт осторожно нес перед собой, заняла более привычное для нее положение, — и он сел рядом с Крэббом, и стекло разлетелось на атомы. Раздавшийся вопль и яростная жестикуляция навели супругу Скотта на вывод, что тот уселся на торчащие ножницы или нечто подобное; но ущерба он почти не понес, разве что разбился вдребезги бокал, из которого он один и пил.


Дети-рабочие на фабрике в Данди, 1824 год
Джеймс Майлз

Джеймс Майлз родился неподалеку от Глазго, он был сыном сапожника, посаженного в тюрьму за убийство. Его мать, жившая почти в крайней нужде, в поисках работы переехала в Данди, и семилетний Джеймс был отправлен работать на фабрику. Условия там были суровыми. Однажды в наказание за допущенную оплошность мальчика выставили в окно, придерживая лишь за ухо. На высоте трех этажей от земли.


Впервые порог прядильной фабрики я переступил во вторник, в месяц «леди Джун». Все вокруг было для меня непривычно и странно. Пыль, грохот, работающие машины, то, как один рабочий свистит и что-то орет другому, громкая непристойная брань, даже из уст самых юных, и отрывистые, властные приказы, которые отдавали те, кто был «облечен малейшей властью», — все это поразило мою юную сельскую душу, ввергнув ее в благоговейный ужас и ошеломление. В то время еще не действовал законодательный акт о двенадцатичасовом рабочем дне на фабриках, и прядильные предприятия находились тогда на своей вершине как инструмент деморализации и порабощения. Алчные хозяева мануфактур, стремясь одолеть на рынке честных хозяев, требовали, чтобы их машины и рабочие трудились по пятнадцать, а во многих случаях и по семнадцать часов в сутки, а стоило ослабевшим детям заснуть под постоянно звучавшие окрики «Работать! Работать! Работать!», как мастера-надзиратели будили их хлыстами или плетями из толстой кожи, обожженными на концах. В Каролине несчастных рабов бич надсмотрщика никогда не хлестал так много и беспощадно, как в то время мастера на фабриках применяли свои трости и «ремни» к беспомощным фабричным мальчишкам. Когда я оказался на прядильной фабрике, мне было семь лет от роду. Каждое утро я должен был вставать в пять часов, в полшестого начинать работу, в девять был перерыв для завтрака, и в полдесятого — опять за работу, длившуюся до двух часов, когда наступал перерыв на обед, и вновь приходилось браться за работу в полтретьего и трудиться до половины восьмого вечера. Это были номинальные рабочие часы, но на самом деле не точно установленного рабочего дня не было, мастера и управляющие использовали нас, когда им хотелось. Нередко часы на фабриках утром переводили вперед, а по вечерам — назад, и вместо того, чтобы быть инструментами для измерения времени, их использовали для того, чтобы прикрывать обман и притеснения. Хотя рабочие об этом знали, говорить боялись, и иметь свои часы рабочий тогда опасался, так как не было ничего необычного в увольнении того, кто осмеливался узнать слишком много о науке измерения времени. На фабриках в сельской местности деспотизм был еще ужаснее, чем в Данди. Там мастера часто повязывали молодежь постоянным контрактом, дававшим им более полный контроль над трудом и правами рабочего, чем в том случае, если его требовалось нанимать каждый раз на одну неделю. На одной фабрике поблизости от Данди владелец, жестокий и грубый человек, который по воле случая из своего естественного состояния вдруг вознесся в положение «заурядного богача», практиковал контрактную систему, и у него были лачуги, куда он селил всех своих работников, и мужчин, и женщин. Им дозволялось готовить пищу, спать и жить, как заблагорассудится, на манер кошек с собаками, и над ними не было никакого морального надзора. Его фабрика работала по 17, а часто и по 19 часов в сутки. В довершение всего обходились практически без всяких перерывов на еду, и были наняты женщины, которые варили картошку и разносили ее в корзинах по этажам; и детям приходилось торопливо глотать картофелины в перерывах между увязыванием «концов». На таких обедах, как мне рассказывали, приходилось трудиться до половины десятого вечера, а зачастую и до десяти. Когда же рабочие возвращались в свои хижины, их ужин составляла овсяная мука, заваренная кипятком, — только такое блюдо они могли приготовить на скорую руку, ибо у них не было времени ждать приготовления другой пищи. Затем они падали в постель; но сладкий сон едва закрывал малолетним труженикам веки, погружая в благословенное забытье детские души, как ото сна пробуждал тяжкий стук посоха ночного сторожа в дверь и слова: «Вставайте! Четыре часа!», напоминавшие о том, что они — фабричные дети, беззащитные жертвы монотонного рабского труда. На этой прядильной фабрике, а в действительности на всех подобных фабриках, мальчики и девочки часто засыпали на лестницах и в укромных уголках, и не раз видели, как они во сне ходили по этажам, с банками «шерстяных прядей» в руках. Обнаружив детей в таком состоянии, начальники били их палкой либо давали пинка, в зависимости от своего настроения. Один бедный паренек, который еще жив и который благодаря силе своего ума, огромному упорству и высокой нравственности пробился в люди и дослужился до торгового служащего в Данди и ныне занимает ответственное положение в одной железнодорожной компании в Англии, какое-то время работал на такой фабрике. Однажды он нес охапку шпулек с одного этажа на другой. Спускаясь по лестнице, он присел на ступеньку передохнуть, поскольку ноги были изранены и опухли от беспрестанного стояния. Через миг его сморил сон. И пока он украдкой наслаждался мгновениями отдыха, мимо проходил мастер. Без всякого предупреждения он влепил мальчику затрещину, буквально оглушив его и свалив с ног. В полусонном состоянии, потрясенный, тот побежал к ровничной машине, к которой его иногда приставляли, и не прошло и пяти минут, как его левую руку затянуло в механизм, и ему раздавило два пальца, так что их пришлось сразу же ампутировать. Бесчувственный мастер никакой компенсации не дал — фактически с него и не спрашивали о состоянии здоровья рабочих; пострадавшего оставляли умирать, либо от голода, либо от травм, как будет угодно Провидению…


В качестве примеров, описывающих бесчеловечное и жестокое обращение, Майлз приводил выдержки из показаний, данных комитету палаты общин свидетелем, который работал на Дантрумской фабрике.

— Действительно ли чрезмерная работа сопровождалась чрезмерными побоями?

— Да, очень часто их били. Дети не выдерживали работы, а если они допускали малейшую оплошность, их сильно избивали.

— Вы когда-нибудь слышали о ком-то, кто пытался бежать с фабрики?

— Да, две девочки сбежали с фабрики через крышу дома, бросив почти всю свою одежду.

— Что с ними сталось?

— Пока я там был, их так и не вернули.

— Они в конце концов сбежали?

— Да.

— Вам известен кто-то, кто бежал и кого вернули?

— Когда я работал на фабрике, одна молодая женщина семь месяцев просидела в тюрьме Данди за то, что ушла с фабрики, она должна была отработать потерянное время и причиненные убытки. Однажды меня напугали крики «Убивают!» с нижнего этажа, и когда я спустился туда, она лежала на полу, и мастер таскал ее за волосы и бил ногой в лицо, и текла кровь.

— Это было на Дантрумской фабрике?

— Да.

— Как давно это было?

— Около одиннадцати лет назад.

— Что произошло потом?

— Я понял, что это освобождает ее от обязательств, а когда мастер удалился, я открыл дверь и выпустил женщину, сказав, чтобы она бежала; когда мастер вернулся и хватился ее, то принялся сквернословить и обрушился на меня с руганью, за то что я ее выпустил, и велел мне бежать за нею, но я отказался. Заявил, что поскольку с нею плохо обращались, то я и не подумаю бежать за ней, чтобы вернуть обратно туда, где ей приходится терпеть такие пытки, и по этой причине мы с мастером расстались.

— Ее вернули?

— Нет.

— У нее была возможность получить другую работу?

— Нет, она стала проституткой и была осуждена за кражу выездным заседанием суда Перта и выслана на Землю Ван Димена.

— По-вашему, она пыталась как-то иначе выйти из положения, в которое попала, хотела избежать для себя такой судьбы?

— Да, она пыталась несколько раз поступить на службу; но когда они узнавали, что она работала на фабрике, то не хотели иметь с ней ничего общего.

— Как вы думаете, подобная жестокость обращения оказывала свое влияние на то, чтобы подталкивать женщин к предосудительному поведению?

— Несомненно.


Рецепт хаггиса, 1826 год
Мег Доддс

Своего апофеоза шотландская крестьянская кухня достигла в хаггисе — завернутых в овечий рубец рубленых потрохах. На протяжении столетий этот деликатес числился среди блюд Шотландии, но в своем подробнейшем руководстве для хозяек Мег Доддс, строгая владелица гостиницы «Клейкам-инн» возле Пиблса (которую обессмертил Вальтер Скотт в романе «Сент-Ронанские воды»), привела способ его приготовления, который до той поры многие хотя и знали, но получали исключительно в устной форме.


Овечий ливер [легкие, печень и сердце] и рубец, говяжье нутряное сало, лук, овсяная мука, перец, соль, кайенский перец, лимон или уксус.

Тщательно очистить овечий рубец. Надрезать сердце и печень, дав стечь крови, и слегка отварить целиком, при этом конец трахеи положить на край горшка, чтобы выпустить ненужные примеси; через несколько минут после закипания воду можно сменить на свежую. Достаточно продержать в кипящей воде полчаса; однако половину печени и часть легких забрать, срезав все пленки и не понравившиеся с виду части, и сделать из них фарш, измельчив вместе. Мелко нарезать также фунт хорошего нутряного говяжьего жира и четыре или больше луковиц. Разотрите оставшуюся половину печени. Очистите с дюжину мелких луковиц, ошпарьте их дважды, затем смешайте с остальным фаршем. Приготовьте немного овсяной муки мелкого размола, медленно подсушив у огня несколько часов, пока она не приобретет светло-коричневый цвет и не станет совершенно сухой. Для такого количества мяса в самый раз будет немногим меньше двух чайных чашек муки. Раскатайте фарш на разделочной доске и слегка присыпьте сверху мукой, как следует наперчите, посолите и добавьте кайенского перца, хорошенько перемешайте. Мешок для хаггиса (например, овечий рубец) следует тщательно вычистить и проверить, чтобы не оставалось тонких мест, иначе весь ваш труд пойдет насмарку, когда он лопнет.

Некоторые повара используют два мешка, один в качестве наружного чехла. Положите внутрь мясо, влив с полпинты хорошего говяжьего сока или столько же крепкого бульона, чтобы получить очень густую кашу. Будьте осторожны и не заполняйте мешок слишком плотно, но оставьте место, чтобы мясо могло разбухнуть; добавьте лимонный сок или немного хорошего уксуса; выдавите воздух и зашейте мешок. Когда он в первый раз набухнет в горшке, то, чтобы он не лопнул, проколите его большой иглой; и пусть блюдо варится — до трех часов, если мешок большой.


Поиски сахарной сосны, 1826 год
Дэвид Дуглас

Дэвид Дуглас — один из самых отважных представителей немногочисленного шотландского воинства «охотников за растениями», сочетавших в себе страсть к ботанике с физической силой и смелостью первооткрывателя. Он родился в Скуне в 1799 году и по поручению Лондонского общества садоводов отправился в Северную Америку, где между 1825 и 1827 годами пешком, на лошади и на каноэ преодолел свыше 10 000 миль. Он был человеком выдающейся выносливости, хотя и признавался, что бывал «раздражен», если ему приходилось спать промокшим и без ужина. Во время перехода через Скалистые горы он собрал образцы таких растений, каклжетсуга тиссолистная (дугласия), которая получила его имя, и ситкинская ель, разведение которой судьбоносным образом изменило в двадцатом столетии облик и экономику шотландского Хайленда. Горя желанием раскрыть тайну семян гигантской сосны, он отправился на ее поиски и не успокоился, пока не обнаружил новый вид, Pinus lambertiana, или сахарную сосну (иначе — Ламберта), самую крупную из известных девяноста шести видов сосен. Жизнь Дугласа таинственным образом оборвалась в Гонолулу в 1834 году — он погиб в ловчей яме для диких быков, что могло быть случайностью, но также и убийством.

25 сентября, 1826 г.

Прошлый вечер был одним из самых страшных в моей жизни, такое мне редко доводилось переживать. Яростный ветер принес сильный дождь, лишив меня всякой возможности развести костер, вдобавок ко всем мучениям ночью мою палатку, к несчастью, повалил ветер, так что до утра я лежал среди папоротников, завернутый в мокрое одеяло и палатку. О сне, разумеется, и речи быть не могло, каждые десять-пятнадцать минут наземь валились громадные деревья, с таким грохотом, будто бы раскалывалась земля… Мои бедные лошади оказались не в силах выдерживать эту ярость бури без моего участия, и в поисках защиты обступили меня, опустив ко мне головы и издавая ржание. К рассвету ливень ослаб, и перед восходом солнца небо расчистилось, но было очень холодно… Выступив в десять часов, по-прежнему дрожа от холода, хотя у костра я и растерся платком до боли, терпя ее, пока мог… я взял курс южнее, в сторону горного хребта, где надеялся отыскать свою сосну. Лагерь на ночь, оказавшуюся сухой, я разбил днем, пораньше, чтобы просушить остальную одежду. Прошел восемнадцать миль.

Четверг, 26

Погода хмурая и облачная. Когда люди в Англии познакомятся с описаниями моих странствий, они, наверное, могут подумать, что рассказываю я лишь о своих мытарствах. Может, оно и верно, но сейчас я понимаю, что ищу такие объекты, какие не обнаружишь, не приложив труда, без напряжения ума и не рискуя порой собственной жизнью. Свой лагерь я покинул этим утром, едва рассвело, оставив проводника заботиться о лагере и лошадях, пока я не вернулся после вылазки вечером, найдя все, что хотел; тем временем он высушил промокшую бумагу, чего я от него и добивался. Примерно в часе ходьбы от лагеря мне повстречался индеец, обнаружив меня, он взял на изготовку лук и надел себе на левую руку рукав из шкуры енота. Он стоял и готов был защищаться. Поскольку я был глубоко убежден, что подобное отношение вызвано страхом, потому что он никогда не видел подобного мне существа, то я положил ружье на землю у своих ног и, взмахнув рукой, жестом попросил его подойти, что он с превеликой опаской и сделал. Я убедил его положить лук и стрелы рядом с моим оружием, а затем высек огонь, дал ему закурить и подарил несколько бус. Карандашом я набросал рисунок, изобразив шишку и сосну, которая мне была нужна, и показал ему. Он немедленно указал на холмы милях в пятнадцати-двадцати к югу. Поскольку я захотел направиться в ту сторону, он, по-видимому, с большой готовностью пошел со мной. К середине дня я добрался до своей желанной Pinus (носящей на языке племени ампква название «нателе») и, не теряя времени, приступил к осмотру и сбору ее образцов и семян.

Новые или необычные вещи редко не производят большого впечатления, и чаще всего мы с первого же взгляда склонны переоценивать их; и чтобы я ни думал о том, какие слова мои друзья скажут об этом красивом и очень высоком дереве, я готов утверждать сейчас, что самое большое дерево, которое я сумел отыскать и которое было свалено ветром, имело такие размеры: в трех футах от земли — 57 футов и 9 дюймов в обхвате; в 134 фута от земли — 17 футов 5 дюймов; в высоту оно достигало 215 футов. Деревья примечательно прямые; кора необычайно гладкая для такого крупного ствола, белесовато- или светло-коричневого цвета; и в огромных количествах источает смолу ярко-янтарного цвета. Крупные деревья бедны ветвями на две трети высоты ствола; ветви отвислые, и с их кончиков свисают шишки, подобные маленьким головкам сахара в продуктовой лавке, и шишки я увидел только на одном, самом высоком дереве, а когда попытался завладеть тремя шишками (большего раздобыть мне не удалось), то едва не расстался с жизнью.

Будучи не в состоянии забраться наверх или срезать шишки, я взял ружье и решил сбить их с ветвей пулей, и тут на выстрелы явились восемь индейцев. Все они были раскрашены красной глиной, вооружены луками, стрелами и копьями с костяными наконечниками и кремневыми ножами, и показались какими угодно, но только не дружественными. Я попытался было объяснить, чего хочу, и они вроде бы удовлетворились и сели покурить, но не раньше, чем, как я успел заметить, один надел на лук тетиву, а другой принялся править свой кремневый нож парой деревянных щипчиков, а потом повесил его на правое запястье, что дало мне достаточно свидетельств об их намерениях.

Спастись бегством я не мог, поэтому без всякого промедления отошел назад на шесть шагов, взвел курок ружья, а затем вытащил из-за пояса один из пистолетов, взяв его в левую руку. Я как мог старался сохранить уверенность в себе и спокойствие, и, возможно, у меня все получилось, так что я простоял минут восемь-десять, глядя на индейцев, и они глядели на меня, не обмениваясь ни единым словом, пока наконец один, который, по-видимому, был у них главным, сделал жест «табак», на что я ответил, чтобы они принесли несколько шишек. Индейцы ушли, и едва только они исчезли из вида, как я подобрал свои три шишки и несколько веточек и поспешно отступил в лагерь, куда добрался уже в сумерках. Индейца, который взял на себя роль моего последнего проводника, я отослал прочь, дабы он не предал меня.

Древесина у сосны красивая и очень тяжелая; листья короткие, по пять, с очень коротким влагалищем ярко-зеленого цвета; из шишек одна — 14½ дюйма длиной, другая — 14, а третья — 13 ½ и все содержат мелкие семена. Незадолго до того шишки собрали индейцы, их обжигают на углях, разделывают на части и вытряхивают семена, каковые затем сушат возле огня и измельчают в нечто вроде муки, которую иногда употребляют в пищу. Как утомительно тянется ночь, для такого, как я, очутившегося в подобных моим обстоятельствах! Не перекинуться словечком с проводником, ни почитать книгу, постоянное ожидание нападения, вот и сейчас я лежу на траве, положив рядом с собою ружье и записывая эти строки при свете американской свечи — а именно, куска дерева, содержащего смолу.


Условия перевозки переселенцев, 1827 год
Стряпчий Хантер

Массовое переселение, свидетелями которого стали Хайленд и острова, когда широкий размах приняли «очистки земель», оказалось еще болезненнее из-за способа перемещения людей. Сообщение официального представителя, на которого была возложена ответственность за организацию переселения жителей острова Рам, показывает, сколь мало заботились о переселенцах и условиях их перевозки.


Если правительство серьезно озабочено, за какую цену возможно отправить переселенцев, то думаю, это можно сделать намного дешевле, чем делается до сих пор… В соответствии с настоящими ценами на фрахт, на остров Кейп-Бретон, или в любое другое место, в Нью-Брансуик или в Новую Шотландию, корабль можно зафрахтовать по 25 шиллингов за тонну; в данное время на каждого взрослого пассажира отводится две тонны, включая и экипаж; но если правительство, для столь короткого рейса, разрешит не учитывать экипаж, но включит его в расчет сверх того, то будет существенная экономия; и при столь коротком рейсе, капитаны кораблей, кто занимается перевозками эмигрантов и с кем я общался, говорили, что это не будет ни в малейшей степени неудобством. Также есть траты на врача для столь короткого плавания, которые составят весьма значительные дополнительные расходы. Потом нужна провизия, согласно акту парламента, это определенное количество мяса; а если теперь заменить то, что народу Рама разрешено парламентом, и вместо мяса дать овсяную муку, то расходы будут существенно сокращены, к тому же они не привычны к мясу, а питаются овсяной крупой; в действительности же, главным образом, картофелем. Таким образом, по моим подсчетам, расходы на одного взрослого составят 4 фунта 14 шиллингов 6 пенсов. В данных расчетах я исхожу из запаса провизии на двенадцать недель, потому что после высадки у переселенцев должно быть какое-то продовольствие, чтобы они смогли прожить, пока не вырастят урожай.


Продажа жены, 1828 год

Популярные листовки, таблоиды тех дней, продавались торговцами-разносчиками и лоточниками на улицах. Событие, описанное здесь, очевидно наделало столько шума, что о нем стало известно в Ньюкасле, где и был опубликован данный рассказ.


Подробное и полное «Сообщение о продаже женщины», по имени Мэри Макинтош, обвиненной своим мужем в злостном пьянстве, каковая имела место вечером в среду, 16 июля 1828 года, на Грассмаркет в Эдинбурге, с подробным описанием произошедшей впоследствии проклятой битвы.

Минувшим вечером среды, около шести часов, Мэри Макинтош была приведена на Грассмаркет своим мужем, который имел целью ее продажу. Преступление ее состояло в пьянстве и прелюбодеянии. Женщину держали на сплетенной из соломы веревке, обвязав вокруг пояса, а на груди была надпись «Продается с публичных торгов». Поглазеть на это нововведение собралось несколько тысяч зевак. Джон Ф-н, солдат и кузнец, начал аукцион, предложив делать ставки за несчастную женщину, но за шумом и громкими криками людей никто не мог ничего расслышать на протяжении десяти минут.

Когда толпа поутихла, народ начал изучать выражение лица женщины; вперед вышел продавец скота из Хайленда и, вытащив кошель, сказал: «Она будет хороша как любовница, я дам за нее десять и еще двенадцать шиллингов». Предложение вызвало немалое радостное оживление в толпе; затем коренастый лудильщик вновь взволновал толпу, сказав, что женщине никогда не видать Хайленда, и потом поставил на нее на шестипенсовик больше. В это время кто-то из биржевых маклеров-свиноторговцев «Килларни», крепко подвыпивший, распахнул рот, точно ворота, и громко заорал: «Я дам на два шиллинга больше, так как она хорошенькая». Сапожник из Ньюри, занимавшийся изготовлением бругов, вышел из трактира, пьяный, как [sic!] 50 кошек в мешке, подошел к человеку из «Килларни» и двинул его кулаком в брюхо, отчего тот упал замертво и пролежал так минут десять, а продаваемая женщина искренне расхохоталась, и крики толпы на сей раз были продолжительнее и беспрерывны. Сапожник, оказавшийся предполагаемым дружком женщины, подошел к аукционисту и сказал ему, что есть три претендента: он был так взбешен, что одним ударом повалил аукциониста наземь, разбив тому лицо в кровь. В толпе раздались громкие приветственные крики, люди смеялись над рыцарем молотка.

Женщины округи, числом около 700, собравшись и вооружившись камнями, причем некоторые даже кинули их, а другие завернули камни в чулки и носовые платки, устремились в атаку на толпу, нанося удары по всем, кто подворачивался под руку, добравшись наконец до аукциониста, они разодрали и расцарапали тому лицо самым жутким образом, вследствие нанесенного прекрасному полу оскорбления. Одна решительная женщина бросилась на Томаса М'Гайсгана, мужа той женщины, которую выставили на торги, и ударила его камнем. Эта женщина, подлинная героиня и жена подметальщика, выказала громадную храбрость в защите своего пола, и заявила: «Я тебе покажу, если ты вновь выставишь жену на торги, ты, презренный негодяй». Том ответил на ее удар и врезал ей промеж глаз, отчего те стали похожи на октябрьскую капусту. Подметальщик увидел, как ударили его жену, и совершил вылазку со своим мешком и обрезками; женщины приняли сторону метельщика и закричали громкими голосами, обзывая Тома старым хряком, завязалась всеобщая драка, и лишь благодаря вмешательству полиции все остались живы.

После того как восстановилось подобие порядка, толпа успокоилась, а шум стих, муж все же настоял, чтобы его жену продали. Женщину опять выставили на торг, и аукционист объявил, что если его не защитят, он больше не станет вести эти торги. Кто-то из молодых парней закричал, что вести торги тот все равно будет, и аукцион возобновился. Старый отставной матрос выступил вперед, со словами: «Будь проклят мой смоляной топовый фонарь и железки от вант, но она — ладный маленький фрегат и вдобавок с хорошей оснасткой, и я дам за нее на полкроны больше последней ставки». «Продано, — закричала толпа моряку, — ты шустрый малый, и ты должен ее получить»; но когда один фермер-вдовец, падкий до женского пола, поставил за нее два фунта пять шиллингов, то аукционист продал женщину ему. Фермер забрал купленную женщину и увез с собой на лошади, и они отправились восвояси, а простой люд провожал их радостными и одобрительными криками.


Сазерленд после «очистки земель», 1828 год
Дональд Маклауд

Спустя более десяти лет после того, как он был свидетелем жестокой очистки поместья в Сазерленде, Дональд Маклауд вернулся посмотреть на произошедшие перемены.

Спустя много лет, после очень долгого отсутствия, я в 1828 году вновь посетил родные места и побывал на богослужении в приходской церкви, ныне уменьшившейся в размерах и по виду больше похожей теперь на голубятню. Вся паства состояла из восьми пастухов, пришедших вместе со своими собаками, общим числом от двадцати до тридцати, священника, трех членов его семьи и меня самого! Я пришел после первого гимна, но в заключение нам был прочитан 120-й псалом, и мы были захвачены знаменитой мелодией «Бангора», когда пришедшие в возбуждение четвероногие слушатели вскочили на сиденья и подняли инфернальный хоровой вой. Затем хозяева набросились на псов, нанося удары крючковатыми посохами, чем только усугубили ситуацию; повизгивания и вой продолжались до самого конца службы. Я удалился, размышляя о постыдной сцене и сравнивая ее с тем, что наблюдал прежде, когда эту церковь посещала многочисленная и набожная паства. Какие чувства должны были одолевать почтенного мистера Кэмпбелла, стремящегося наставлять на путь истинный подобных прихожан!


Слушание дела Берка и Хэра, 24 декабря 1828 года
Уильям Хэр

В Эдинбурге, на протяжении года или около того, Уильям Берк, ирландский сапожник, и Уильям Хэр, ирландский землекоп, завлекали в снятое ими в аренду жилье людей и убивали их. Жертвами стали шестнадцать человек. Затем они продавали тела убитых анатому доктору Роберту Ноксу, хирургу Эдинбургского университета. Злодеев погубила их последняя жертва — старая женщина по имени Маджи Догерти, нищенка, известная под разными именами, в там числе Кэмпбелл и М'Гонгал. Она оказалась в их компании и была убита в ночь 31 октября 1828 года. На состоявшемся суде Хэр был свидетелем обвинения, изобличал своих сообщников и даже не получил приговора. Берка же за преступления повесили. Жители Эдинбурга, заполнившие в Рождество зал суда, где шел процесс, настолько были рады отделаться от Берка, что поглазеть на его препарированный труп, который использовали в качестве пособия на двухчасовой лекции хирурга доктора Монро, пришли 30 000 человек. Позднее с тела Берка была содрана кожа, которую продавали, продубив и нарезав на полоски. Из признаний Хэра становится понятно, что, вероятно, довелось пережить остальным жертвам этой преступной пары.


Вице-председатель Высшего уголовного суда: — Вы осознаете, что вызваны сюда как свидетель по делу, связанному со смертью пожилой женщины, по имени Кэмпбелл или М'Гонгал. Вы понимаете, что сейчас должны говорить лишь о том, что связано с нею?

На этот вопрос свидетель ответил вопросом: «О той старухе, сэр?»

Вице-председатель Высшего уголовного суда: — Да…

Лорд-адвокат: — Как долго вы были знакомы с Уильямом Берком?

— Около года.

— Вы прожили в Шотландии десять лет и жили в Эдинбурге?

— Да.

— Вы женаты, и тут у вас жена?

— Да.

— Когда вы познакомились с подсудимым Берком?

— Около года назад.

— И примерно в то же время вы познакомились с другой подсудимой, Макдугал [Нелли Макдугал, женой Берка]?

— Да.

— Она тогда жила с ним?

— Да.

— Ваше жилище находится рядом с их домом?

— На той же стороне улицы.

— Вы находились 31 октября сего года в пабе, который содержит некий Ример?

— Да.

— Сколько вы выпили?

— С четверть пинты.

— С вами кто-нибудь был?

— Нет.

— Он говорил вам, что у него в доме кто-то есть?

— Да.

— В котором часу все происходило?

— Наверняка не скажу, но день только начался. Он отвел меня в тот дом и велел затаиться, сказал, что в доме старуха, которую он собирается убить, а я посмотрю, что они станут делать; что в доме у него еще есть немного виски; что он привел женщину с улицы; и что он думает, что она для доктора будет самое то…

— Он употребил слово «убийство»; или вы поняли это из слов «самое то для доктора»?

— Я хотел посмотреть, что они станут делать.

— Он употребил слово «убийство»?

— Нет.

— Вы поняли, что имелось в виду под словами «самое то» для доктора? Вы поняли их смысл?

— Да.

— И какой же?

— То, что он собирался убить ее.

— И что же, вы пошли?

— Да, сэр, я пошел.

— Один?

— Да.

— Вы пошли в дом Берка?

— Да, я пошел в его дом.

— Кого вы там обнаружили?

— Незнакомого мужчину и женщину, Нелли М’Дугал и старуху, — и она стирала свое платье…

— Какого цвета оно было?

— Белое с красноватым отливом и в полоску.

— Вот это похоже на него?

Свидетелю показывают платье.

— Да, это оно.

— Долго ли вы там пробыли?

— Около пяти минут.

— И потом пошли домой?

— Пошел домой.

— После того вы были у миссис Конноуэй?

— Нет, меня там не было до самого вечера.

— Вы знали ту женщину?

— Да.

— Вы вообще были в ее доме тем вечером?

— Да, между восемью и девятью часами.

— Потом вы вернулись к себе домой?

— Да.

— А кто был в доме Конноуэй, когда вы там были?

— Джон Конноуэй и его жена; и там был Уильям Берк, Джон Броган и еще один малый — я не знаю его имени.

— Уильям Берк оставался с вами?

— Он ушел с двумя другими парнями, Броганом и тем вторым, кого я не знаю.

— Кто еще там был?

— Та старая женщина, и Нелли М’Дугал, и еще моя жена.

— Вы выпивали, будучи там?

— Да.

— Вы оставались там допоздна?

— Мы вернулись оттуда между И и 12 часами. Точнее сказать не могу.

— Куда вы направились?

— Нелли М’Дугал попросила меня и мою жену принести ей выпить.

— И вы оставили старую женщину?

— Да, мы ушли, а старуха осталась сидеть у камина, и там остался и Джон Конноуэй.

— А когда вы находились в доме миссис Берк, тогда пришел Берк?

— Да, и старая женщина вместе с ним.

— Вы еще выпивали?

— Да; в бутылке был виски, и мы всю ее выпили. Мы не дураки выпить.

— И старая женщина тоже?

— Да…

— Тогда вы не предполагали, что с этой старухой может случиться какая-то беда?

— Не тем вечером.

— А потом у вас была какая-то ссора или драка с Берком?

— Он спросил меня, что я тут делаю, в его доме. Я сказал ему, что Нелли М’Дугал попросила меня сходить за выпивкой; и он тогда меня ударил.

— И вы тоже ударили его?

— Да, ударил.

— Была драка?

— Да.

— И старуха присутствовала?

— Да, мы все там были.

— Итак, где находились в это время женщины?

— Они хотели растащить нас.

— Они вмешались в вашу драку, чтобы разнять вас?

— Да; он дважды толкнул меня на кровать, и в последний раз я упал.

— Сколько вы пролежали на кровати?

— Не могу сказать.

Лорд вице-председатель: — Вас дважды толкали на кровать?

— Да.

Лорд-адвокат: — И когда вы дрались, где была та пожилая особа?

— Она сидела у камина и встала и пожелала, чтобы Берк сел, и она сказала, что ей не хочется видеть, как Берк дерется.

— Она убежала?

— Да, она дважды выбегала к дверям и звала полицию.

— Она дважды выбегала на улицу?

— Да.

— Что она кричала?

— То ли «убивают», то ли полицию звала, не могу сказать, но что-то такое.

— А как получилось, что она оказалась снова с вами?

— Это Нелли М’Дугал привела ее назад.

— Оба раза?

— Да.

— Ее тогда не толкали, не роняли наземь?

— Да, было. Когда мы дрались, я толкнул ее, и она упала, запнувшись о маленькую табуретку.

— А вы продолжали драться, пока она там лежала?

— Да, она приподнялась на локте — встать не могла, была пьяна, — и кричала, чтобы Берк унялся.

Вице-председатель: — Вы имеете в виду, чтобы вы с Берком прекратили драку?

— Да.

Лорд-адвокат: — Он наконец отстал от вас?

— Он перестал после того, как швырнул меня на кровать во второй раз, и я лежал неподвижно.

— Что он делал?

— Постоял немного, потом встал над женщиной, у нее над головой, расставив ноги, и она немного покричала, и он заткнул ей рот.

— Он сам навалился на нее?

— Да, он прижал ее голову грудью.

— Она пыталась закричать, верно?

— Да.

— Она пыталась это сделать не один раз?

— Она еще немного стонала после первого крика.

— Что он делал с ней? Где были его руки?

— Одну руку он положил ей под нос, а другую — сунул под подбородок, ниже рта.

— Он не давал ей дышать, вы это имеете в виду?

— Да.

— Сколько времени он продолжал так делать?

— Я не могу точно сказать, сколько это длилось; десять или пятнадцать минут.

— Он что-нибудь вам говорил, когда все это происходило?

— Нет, он ничего не говорил.

— И потом он встал?

— Да, слез с нее.

— Она тогда казалась мертвой?

— Да, она выглядела чуточку мертвой.

— Она выглядела вполне мертвой?

— Она не шевелилась; я не могу сказать, была она мертва или нет.

— И что он сделал потом?

— Он закрыл ей ладонью рот.

— Сколько времени он продолжал это делать?

— Он держал так руку две-три минуты…

— Что вы делали все это время?

— Я сидел на стуле.

— Что он сделал с телом?

— Он снял с него одежду.

— Куда он ее положил?

— Сунул под кровать.

— Что он сделал с телом?

— Он взял его и бросил в изножье кровати, сложил вдвое и набросил поверх простыню; привязал голову к ногам. Он связал голову и ступни вместе и навалил сверху солому.

— А в то время, как этот человек лежал на жертве, где находились М’Дугал и ваша жена?

— Когда они услышали первые крики, то встали с изножья кровати и ушли за дверь.

— Они обе выбежали в коридор?

— Да.

— Они вновь вернулись, пока все происходило?

— Они не возвращались, пока все не кончилось, и тело не завалили соломой…

— Вы видели кровь?

— Ничего такого я тогда не заметил.

— На полу крови не было?

— Тогда ничего не было.

— Вы не слышали, как эти женщины кричали после того, как вышли в коридор?

— Не обратил внимания.

— В это время никто не входил?

— Нет, никто.

— До того, как женщины убежали, вы видели, как Берк переворачивал жертву или вообще что-то с ней делал?

— Он стоял у ее головы, когда они спрыгнули с кровати.

— Как долго он находился в таком положении, прежде чем женщины ушли?

— С минуту-две, а когда он схватил ее, она испустила крик, и они выбежали вон.

— Никто из них не хватал Берка, не пытался заслонить женщину?

— Нет, ничуть…

— И никто не предпринимал попытки спасти эту женщину или оторвать от нее Берка?

— Нет, насколько я видел…

— А потом Берк ушел?

— Да, Берк ушел.

— Сразу после того, как эта старую женщину сунули в солому?

— Да, он сразу же ушел.

— И долго его не было?

— Около десяти минут.

— Когда женщины вернулись, они что-нибудь говорили? Спрашивали о чем-то?

— Нет.

— А вы что-нибудь говорили?

— Нет.

— Что они сделали потом?

— Они снова вернулись, сели на кровать.

— И никто из них, вернувшись, не поинтересовался женщиной Догерти?

— Нет, ничего не спрашивали.

— Потом, как вы говорите, Берк ушел и вернулся через десять минут, а кто-нибудь с ним пришел?

— Мистер Джонс.

— Это был не мистер Патерсон?

— Это был слуга доктора…

— Вы знали, где живет этот человек?

— Он живет дальше по улице, на другой стороне, в Уэстпорте.

— А когда он вернулся с Берком, что ему сказал Берк?

— Он попросил осмотреть тело, сказал, что оно вполне подойдет; надо найти ящик и положить его туда…

— Он указывал на солому, где лежало тело?

— Да, и он хотел, чтобы тот посмотрел труп; но он на него даже и не взглянул.


Визит Мендельсона в Шотландию, 1829 год
Феликс Мендельсон-Бартольди

Мендельсон побывал в Шотландии во время своего пешего путешествия, в которое отправился вместе со своим другом, поэтом Карлом Клингеманном, и страна поразила воображение композитора и оказала заметное влияние на его творчество. О своих впечатлениях Мендельсон сообщал семье в письмах, которые регулярно отправлял домой. Уже в Англии, через какое-то время после того, как покинул Шотландию, композитор отмечал: «Поскольку Шотландия — место, которое я никогда не забуду, постольку я не способен считать потраченным впустую время, когда чувствовал себя радостным и воодушевленным (а когда бы мной ни владела лень, тогда никогда не бывал радостен), особенно с тех пор, как в моей голове сложились вместе некоторые новые вещи, которые доказали мне, что я уже пережил равнодушие лондонского общества и людей и что я должен вновь начать сочинять…» Результатом стали увертюра «Гебриды» и «Шотландская» симфония.

Абрахаму Мендельсону-Бартольди

Блэйр-Атолл, 3 августа 1829 г.

Вечер, 3 августа, Хайленд, гостиница у моста через Туммел

Какая дикая буря! Дует штормовой ветер, ревет, свистит снаружи, отчего двери внизу хлопают и гремят распахиваемые ставни, но мы не можем сказать, слышим ли мы шум дождя или это вода от сорванных брызг, поскольку беснуется все. Мы сидим здесь в покое возле пылающего камина, в котором я время от времени помешиваю кочергой, чтобы огонь горел получше. В остальном, комната большая и пустая, по одной из стен сочится вода; сквозь тонкий пол слышны разговоры на половине слуг, эхом отдающиеся внизу; подвыпив, они поют песни и смеются — а еще лают собаки. Две кровати с пурпурными балдахинами, на ногах у нас шерстяные шотландские туфли вместо английских тапочек, чай с медом и картофельными оладьями, узкая винтовая деревянная лестница, по которой горничная приносит виски, гнетущая череда облаков в небе и вопреки всему шуму ветра и воды, вопреки разговорам слуг и громыхающим дверям все кажется притихшим! Притихшим и очень одиноким. Мне бы хотелось сказать, что тишина звучала громче, чем шум. Вот прямо сейчас сама собой открылась дверь. Это паб в Хайленде. Маленькие мальчики с пледами и голыми коленками и разноцветных беретах, официант в шотландке, старики в завитых париках, все говорят на непонятной мешанине гэльского. Местность просторная и свободная, покрытая густой растительностью, со всех склонов каскадами струятся потоки, бурля под мостами, там — маленькое пшеничное поле, но больше вереска с коричневато-красными цветками, лощины, перевалы, перекрестки дорог; везде прелестная зелень, насыщенно голубая вода — все строгое, печальное и очень одинокое…

Погода обескураживает. Я придумал свой способ, как ее можно зарисовать, и сегодня, нанеся несколько облаков, нарисовал карандашом серые горы; Клингеманн бодро рифмует, а я, пока идет дождь, завершаю рисунок новыми деталями. Но лучше, чтобы завтра не было дождя, так как по возможности мы собираемся посмотреть Лох-Тай, Кенмор и Киллин. Сегодня день почти осенний. Скоро я все расскажу о сегодняшнем дне; у меня столько всего, что я стану важной особой в доме № 3 по Лейпцигерштрассе… Когда я думаю о том, как этот кусок бумаги понесут в беседку и как вчера у водопада начало письма сдуло из этюдника и понесло вниз по склону на осыпь (впрочем, мы спустились и спасли его), и как только что жена трактирщика пела своему ребенку колыбельную, милую песенку в минорной тональности, и как все это отправится к тебе… И так еще несколько раз все будет ходить туда-сюда. Но когда установится погода, свойственная поздней осени, то я надену куртку для последнего дня путешествия и однажды вечером приду домой. Это будет весело. Но сейчас я по-прежнему в Шотландии, и неистово ревут ветры. Спокойной ночи. Я собираюсь лечь в постель за красными занавесками. Хороших снов.

Феликс М. Б.
Абрахаму Мендельсону-Бартольди

На каком-то из Гебридских островов, 7 августа 1829 г.

Для того, чтобы прояснить, какое необычное настроение овладело мною на Гебридах, вот что со мной случилось:


Глазго, 11 августа

Сколько всего произошло за это время. Самая ужасная морская болезнь, Стаффа, пейзаж, путешествия, люди, все это может описать Клингеманн, ибо, во-первых, он, в отличие от меня, не получил сегодня лондонскую почту, поэтому мне пришлось написать несколько писем, и, во-вторых, он не так, как я, измучен головными болями по вечерам, отчего мне даже думать тяжело, не говоря уже о том, чтобы писать. Потом прими во внимание, что уже полночь, и мы целый день путешествовали по Хайленду на лодках, мы переполнены галереями, церквями, потоками, людьми и дымовыми трубами, так что прости меня за краткость. Сегодня продолжать не могу. Кроме того, лучшее, что я могу сообщить, можно найти в написанных выше музыкальных линейках, и я буду только рад поделиться описанием своей болезни, совершенно неподходящей мне сырой погоды и так далее. Посему, пожалуйста, прости меня на этот раз. Я прилежно рисовал, и у Клингеманна прекрасно идут стихи, и мне также кажется, что некоторые из моих рисунков были удачнее обычного. И расходы оказались более умеренными, чем я полагал. Пока мы потратили всего лишь двадцать четыре фунта. Завтра мы собираемся на Лох-Ломонд и Бен-Ломонд, на Лох-Катрин, в Троссакс, Аберфойл, Стирлинг и Ланарк; к концу недели мы вернемся сюда же, и ты получишь отсюда наше последнее общее письмо; к тому времени моя половина будет получше…

Ф.


Воспоминания о жизни Эдинбурга, начало 1800-х годов
Генри Кокберн

Перу адвоката Генри Кокберна принадлежат одни из наиболее живописных описаний жизни Шотландии, и в частности Эдинбурга, начала и середины девятнадцатого века. В посмертно опубликованных мемуарах он описал всю свою жизнь, нередко отклоняясь от воспоминаний о ней в занимательные рассказы об обычаях, поведении и талантах своих сограждан. Его записи начинаются с детства и оканчиваются неизбежными сетованиями о лучших временах.

Школа в Эдинбурге

Из всех четырех лет моей учебы в школе набралось бы, наверное, дней десять, когда меня хотя бы раз не выпороли. Однако я никогда не входил в класс, не покидал его без ощущения, что вполне пригоден, как по способностям, так и по подготовленности, ко всему; да и не такой большой подвиг быть ограниченным одной лишь латынью, и непременно короткими заданиями, так как каждый из мальчиков обязан был рифмовать те же самые слова, тем же самым способом. Но меня это доводило до отупения. О, телесная и умственная усталость от того, что по шесть часов в день просиживаешь на одном месте, тупо глядя на страницу, без движения и без мысли, дрожа от неумолимого приближения безжалостного великана. Никаких наград я никогда не получал, а однажды даже провалился на итоговом экзамене в конце года. До меня не доходила красота хоть одного римского слова, мысли или поступка древних римлян; и я даже не предполагал, что от латинского языка есть хоть какой-то прок, иначе как быть источником пытки мальчиков…

Эти шесть школьных лет были потрачены совершенно бесплодно. Традиционное зло самой системы и конкретной школы было слишком велико, и исправить его не по силам даже Адаму; и общая атмосфера в школе была вульгарной и неприятной. Поведению мальчиков была свойственна единственно лишь грубость языка и манер. Мальчик-англичанин был такой редкостью, что над его выговором насмехались в открытую. Ни одной женщины не видели стены школы. Ничто, имевшее явное отношение к культуре, не было в безопасности. Двое учителей проявляли в особенности такую дикость, что любого учителя, поступающего сейчас так, как действовали они тогда ежечасно, наверняка отправили бы на каторгу.

О доблестных попытках предотвратить возвышение Нового города как центра благородного общества

В моей юности центром всех модных танцев, как и вообще всего модного и светского, была Джордж-сквер; в Боклю-Плейс (рядом с юго-восточным углом площади) были построены самые красивые залы, которые на несколько лет совершенно затмили высокомерный Новый город.

Здесь сохранились последние остатки той дисциплины, которая царила в бальных залах предшествующей эпохи. Вдовы, ревнительницы строгого поведения, и почтенные поклонники выступали как распорядители бала и церемониймейстеры и проводили все предварительные приготовления. Ни одной паре не дозволялось танцевать, если у партии не имелся билет с указанием точного места в определенном танце. Если такового билета не было, то с джентльменом или леди обращались как с нарушителем правил и незваным гостем и выводили с бала…

Чай пили в боковых комнатах, и кавалер показал бы себя невнимательным мерзавцем, если после каждого танца не предлагал своей партнерше апельсинового сока; и апельсины и чай, как и все прочее, регламентировались строгими и неукоснительными правилами. Все это исчезло, а залы прекратили свое существование, стоило только недавно возвысившемуся обществу добиться неизбежного господства в Новом городе. Исчезла аристократия из немногих выдающихся личностей и видных семей; и неразумному прошлому не оставалось ничего иного, как вздыхать и предаваться воспоминаниям о доступных немногим элегантных вечерах времен их юности, где и речи не было о равноправии общественных прав, а грубость манер внушала ужас.

Об обедах

Общепринятым часом для обеда было три часа дня. В два часа более принято было обедать в одиночку. Следовательно, не считалось большим отклонением от обычного распорядка, если по воскресеньям семья обедала «между проповедями» — то есть между часом и двумя. С течением времени, но не без стенаний и пророчеств, обеденный час стал четвертым, каковым оставался несколько лет. Затем он переполз на пять, что, однако, считалось положительно революционным; и за четыре часа, как за «старый добрый час», долгое время упрямо держались ненавистники перемен. Однако даже они были вынуждены уступить. Но отступали они лишь дюйм за дюймом, отчаянно цепляясь за половину пятого. Однако обед «ровно в пять часов» отпраздновал триумф, и это время продолжало быть обычным обеденным часом для благовоспитанных людей с (по-моему) 1806 или 1807 годов до 1820 года. Наконец господство перешло к шестому часу, причем не стало необычным обедать на полчаса позже. До сих пор дальше этого подражание Лондону не простирается, за исключением посвященных шотландскому тетереву или оленю деревенских домов, где представители рода человеческого, зовущиеся спортсменами и презирающие все человечество, кроме самих себя, гордятся тем, что не обедают, покуда здравомыслящий люд не отправится в постель. Таким образом, на моей памяти время для обеда сдвинулось от двух часов до половины седьмого; и всем посягательствам на исходе каждого получасового отрезка регулярно оказывалось сопротивление; и всегда по одной и той же причине — неприятие перемен и зависть к пышным украшениям.

Об иных днях на скамье

В Эдинбурге у старых судей был обычай, который даже людей их поколения заставлял обычно качать головой. Когда со всей очевидностью было ясно, что заседание продлится значительно позже обычного обеденного часа, то у них «на скамье» всегда было вино и бисквиты. Современные судьи — я имею в виду тех, кого назначили на пост после 1800 года, — никогда не придерживались этой традиции; но для тех, кто принадлежал к предшествующему поколению, а кое-кто из них еще протянул после 1800 года несколько лет, подобное было вполне обычным. Рядом с ними на «скамье» расставлялись черные бутылки крепкого портвейна, а также бокалы, графины с водой, стаканы и бисквиты; причем не делалось ни малейшей попытки все это скрыть. Какое-то время легкая закуска оставалась нетронутой, словно бы ее не замечали, а их светлость будто бы был погружен в свои бумаги. Но спустя недолгое время в стакан наливается немного воды, и, словно бы просто для поддержания сил организма, из стакана отпивается глоток-другой. Потом отваживаются на несколько капель вина, но только вместе с водой.

Но вот терпению приходит конец, и в бокал наливается до краев одной лишь темной жидкостью; после чего все происходит регулярно, сопровождается довольным чавканьем, вино пьется большими глотками, к громадной зависти пересохших глоток на галерее. Умные терпеливо сносят происходящее, но среди слабых идут разговоры, и весьма откровенные. Нельзя сказать, что господа в горностае бывают вдребезги пьяны, но иногда выпивка определенно оказывает свое влияние. Однако для этих умудренных мужей обычай настолько вошел в привычку, что в действительности вино мало что изменяло в их поведении, по крайней мере, — внешне. Издалека даже непросто было определить, в каком они состоянии; и у всех давно выработалось умение выглядеть вполне рассудительными, даже когда бутылки осушены до дна.


Эпидемия холеры, 1832 год
«Гринок эдвертайзер»

Холера была одним из бичей промышленной эры, ее распространению способствовали жуткие условия жизни, нищета и запущенность перенаселенных и захудалых жилищ. Страшная эпидемия холеры обрушилась на Гринок в 1832 году, тогда умерли около 2000 человек. Все сильнее обеспокоенные врачи стремились понять причины заболевания. Некоторые, по-видимому, были встревожены намного больше прочих.


Имея целью внести свои усилия в то, чтобы разрешить все сомнения относительно заразного или незаразного характера холеры один врач-джентльмен в минувшую среду провел следующий эксперимент. Сразу же после смерти в больнице пациента от холеры он разделся и улегся в ту же кровать, которую за минуту до того занимал умерший, и еще укрылся теми же одеялами. Он провел в постели два с половиной часа, таким образом, максимально рискуя сам подхватить болезнь, если она действительно заразна. На момент проведения своего эксперимента он пребывал в превосходном состоянии здоровья и вплоть до настоящего часа мы имеем удовольствие заявить, что оно таковым и продолжает оставаться. Целый ряд его собратьев-врачей был настолько убежден в том, что их коллега непременно падет жертвой болезни, что на следующий день в больницу пришли многочисленные запросы о часе его смерти.

(По нашему слабому разумению, сей героический поступок доказывает не более того, что герой истории «отправился в постель» глупцом, да и встал с нее нисколько не умнее — за что ему следует благодарить судьбу. К нашему удивлению, вдобавок нам сообщили, что «он пребывал в превосходном состоянии здоровья», — но этим состоянием, как мы можем представить себе, он прежде всего обязан своему чувству безопасности. Будь он немощен, в силу возраста, или надломлен телесной болезнью, разве предпринял бы он такую попытку? Осмелимся заявить, что нет. Более того, мы не можем позволить себе допустить, чтобы безнаказанно он полагал, будто совершил подвиг, который в действительности уступает разве что попытке броситься в кратер Везувия, имея мало шансов извергнуться обратно целым и невредимым; а поскольку он, по-видимому, позаботился убрать тело пациента прежде, чем самому лечь под одеяло, то в таком случае проделал лишь половину эксперимента. Однако мы не советуем ему осуществлять другую половину; потому что мы убеждены, что ему следовало бы благоразумно оставить это кому-то из своих мудрых сотоварищей, которые на следующее утро интересовались, жив ли он еще. — Ред. Дж. А.)


Показания угольщиков, 1840 год
Джанет Камминг, Джанет Аллен, Джейн Джонсон, Исабель Хогг, Джейн Пикок Уотсон, Кэтрин Логан, Хэлен Рид и Маргарет Уотсон

Доклад Комиссии по детскому труду 1840 года является одним из самых шокирующих документов своего времени. Инспекторы Комиссии, посланные расследовать, как проводятся в жизнь положения целого ряда актов фабричного законодательства по ограничению рабочего времени учеников и детей, решили также проверить условия труда в шахтах. В шахтерских городах девочек пренебрежительно называли «вагонетками для шлака», а мальчики носили прозвище «угольных вагонеток». Тем не менее труд женщин и девочек все равно широко использовался на шахтах, отчасти потому что они сами старались быть полезными с самого юного возраста и оттого раньше начинали работать, а отчасти потому, что готовы были без жалоб ползать по самым неудобным местам. Хотя внимание Комиссии было сосредоточено на условиях детского труда, благодаря докладу неожиданно были услышаны голоса женщин, а также девушек. Доклад был проиллюстрирован рисунками, показывающими характер работы под землей, и настолько ужаснул общественность, что был принят закон, запретивший отправлять женщин и детей на работу в шахты. Этот закон лишь усугубил отчаяние тех женщин, для которых шахта была единственным источником дохода. Чтобы обойти закон, некоторые переодевались мужчинами; их сотоварищи закрывали на это глаза. Вот несколько комментариев, записанных Комиссией в 1840 году:


Десятник Ормистонской угольной шахты: «Фактически женщины всегда трудились на подъемных или тяжелых работах, и ни с ними, ни с детьми не обращались как с человеческими существами, когда их нанимали на работу. Женщины соглашались работать там, где нельзя было заставить трудиться ни одного мужчину или парня; они работали в плохих штреках, по колено в воде, почти всегда согнувшись вдвое. Будучи беременными, они находились внизу до последнего часа. У них распухали лодыжки и бедра, и они преждевременно сходили в могилу или, что хуже, влачили, не в состоянии работать, жалкое существование».

Джанет Каммингс, 11 лет, носильщица угля: «Я вхожу в шахту вместе с женщинами в пять и выхожу в пять ночью; работаем всю ночь пятницы и уходим в двенадцать дня. Потолок очень низкий; мне приходится сгибать спину и ноги, а вода часто доходит мне до икр. Нисколько не нравится работа. Меня отец заставляет».

Джанет Аллен, 8 лет, толкает вагонетку: «Это тяжелая работа, просто мучение, лучше было бы развратничать».

Джейн Джонсон: «Мне было семь с половиной лет, когда дядя заставил меня работать на шахте, так как и мать, и отец умерли. В пятнадцать лет я могла переносить два английских центнера, но теперь испытываю слабость от нагрузок. Я была замужем десять лет, у меня четверо детей, и я работала, покуда до родов не оставалось день-два. Многие женщины повредили себе спину и ноги, и меня однажды придавило камнем, и я лишилась пальца».

Исабель Хогг, 53 года, бывшая носильщица угля: «Была замужем тридцать семь лет; в обычае было рано выходить замуж, когда уголь таскали на своих спинах женщины, мы были нужны мужчинам. У меня четверо замужних дочерей, и все, пока вынашивали детей, работали внизу. Одна теперь совсем плоха, так как работала беременной, отчего у нее случился выкидыш, и думали, что она не оправится. Народ на шахте страдает больше других — мой добрый муж умер девять лет тому назад, у него был дурной запах изо рта, и он протянул несколько лет, но совершенно не мог работать уже за одиннадцать лет до того, как умер».

Джейн Пикок Уотсон, 40 лет, носильщица угля: «Я работала под землей тридцать три года; замужем двадцать три года, и у меня было девять детей; шестеро еще живы, трое умерли от тифа несколько лет назад, двое родились мертвыми, думаю, из-за тяжелой работы; огромное число женщин рожает мертвых детей… Мне всегда приходилось работать внизу, покуда не приходило время рожать, и я вынуждена была идти домой, и так поступают и остальные женщины. Мы возвращаемся к работе как можно скорее, самое позднее — через десять-двенадцать дней, а многие при нужде и еще раньше».

Кэтрин Логан, 16 лет, перевозчица угля, которую запрягали в вагонетку: «…тащишь спиной вперед, лицом к вагонетке. Веревки и цепи уходят под землю, это очень тяжелая работа, особенно когда приходится ползти».

Хэлен Рид, 16 лет: «[Я работаю] с пяти утра до шести ночи и перетаскиваю на спине два английских центнера. Работа мне не нравится, но думаю, другой для меня и нет. Под землей случаются разные несчастные случаи. Я сама видела два серьезных. Два года назад в штреке накрыло тринадцать из нас, и мы два дня провели без пищи и света. Около дня мы просидели по горло в воде. Наконец мы выбрались в старую шахту, и нас услышали люди, которые работали выше».

Маргарет Уилсон, 16 лет: «Часто воздух плохой, недавно из-за этого я брата потеряла. Он провалился, я попыталась вытащить его, но воздухом там нельзя было дышать, и мне пришлось уйти».


Улицы нечистот, 1842 год
Д-р У. Л. Лори

Будучи частью доклада Чедвика 1842 года, посвященного исследованию условий жизни бедняков, это сообщение, составленное У. Л. Лори, доктором из Гринока, описывает жизнь в печально известном грязном городе.


Громадная часть поселений бедняков расположена в очень узких и тесных тупиках и переулках, отходящих от основных улиц; эти тупики, как правило, представляют собой глухие «мешки», где нет движения воздуха, пространство между домами настолько узко, что исключает проникновение солнечных лучей к земле. Я бы даже осмелился сказать, что в этих тупиках вообще нет никаких водостоков, ибо там, где я видел сточные канавы, они настолько грязны и замусорены, порождая множество неудобств, что лучше бы их никогда не существовало. В этих тупиках, там, где нет навозных куч, фекальные и прочие отвратительные вещества выбрасывают в сточные канавы перед дверьми или выносят и сваливают на улицу. В домах нет птичьих дворов, но почти во всех тупиках имеются навозные кучи, за редким исключением, никогда не накрытые; мало какие из выгребных ям вычищаются больше раза-двух в год; большинство опорожняется, только когда они переполняются: к некоторым пристроены уборные, и одной уборной пользовались все по соседству. Люди, как кажется, настолько свыклись со столь невиданным состоянием вещей и настолько утратили чувство пристойности, что не видели в этом никаких неудобств, и в порядке вещей, что когда пробираешься по некоторым из этих задних улиц, легко испачкаться нечистотами.

Позади дома, где у меня врачебный кабинет, в котором я в настоящий миг и нахожусь, есть громадная выгребная яма с пристроенной уборной; насколько мне известно, ее не чистили шесть месяцев; она служит всем по соседству, и исходящие оттуда миазмы столь отвратительны, что я не в состоянии открыть окно. Дом в три этажа высотой, и люди, чтобы избавить себя от забот, выбрасывают нечистоты из окна лестницы, следовательно, огромная их часть попадает в тупик, и тупик не чистится, пока не заполнится выгребная яма: грязь в тупике дорастает почти до подоконника заднего окна лавки, что расположена по фасаду, и малярийная сырость сочится через стены на этаж…

Моим заботам в больнице был вверен один бедняк, шесть месяцев страдавший астмой и признанный неизлечимым, в настоящее время он живет с женой и семью детьми в темной комнате на нижнем этаже, больше подходящей для угольного погреба, чем для человеческого существа; комната освещается через неоткрывающееся окно, размером в два квадратных фута; ширина комнаты составляет всего четыре фута, а длина — восемь. Для всей семьи есть единственная кровать, и тем не менее арендная плата за эту дыру составляет 5 фунтов.

Когда не так давно я проходил через один из самых бедных районов, за мной побежала маленькая девочка, упросившая меня осмотреть ее мать, которую она не могла удержать в постели; ее мать я обнаружил лежащей на жалком соломенном тюфяке, поверх куска ковра, она была в лихорадке и бредила; муж-пьяница умер в больнице от той же болезни. Огонь в камине не горел; кто-то из детей ушел просить милостыню, а двое самых младших ползали по сырому полу; в середине комнаты действительно успела образоваться лужица, так как сточная канава перед домом засорилась, и влага, протекши под дверь, нашла себе дорогу в центр пола. Все предметы обстановки, которые можно продать, были заложены во время болезни отца для поддержки семьи. Никто из соседей в дом не заходил; дети голодали, и мать умирала без всякого ухода…

Первый вопрос, который я обычно задаю, встречаясь с новым случаем лихорадки, касается жилища больных. Я был поражен числом заболеваний на Маркет-стрит; в этом месте в большинстве случаев больные вскоре заболевали брюшным тифом, и выздоровление их было медленным. Это узкий закоулок; над ним почти нависает крутой склон, поднимающийся в непосредственной близости от улицы; на ней стоят самые жалкие дома, построенные вплотную друг к другу, и войти в жилища можно через мерзкие тупики; вход с фасадной части дома обычно единственный; на этой улице сосредоточены многочисленные центры производства миазмов, думаю, в каждом закоулке я мог бы указать по меньшей мере на один.

На этой улице есть навозная куча, однако для такого названия она чересчур велика. Я не ошибусь в ее размерах, если скажу, что в ней содержится 100 кубических ярдов нечистот, мусора и грязи, собранных со всех концов города. Ее ни разу не убирали; это товарный запас одного человека, который торгует навозом; он продает его в розницу тележками: ведя дела с покупателями, он придерживается твердого принципа, что чем старее навоз, тем выше цена. У владельца кучи рядом построена большая уборная. Это скопление нечистот выходит на общедоступную улицу; спереди она обнесена стеной; высота стены около 12 футов, и навоз возвышается над нею; из-под стены сочится малярийная влага и сбегает по мостовой. Источаемые этим местом миазмы летом ужасны; к нему примыкает земельный участок с домами в четыре этажа высотой; и летом во всех домах кишат мириады мух; все предметы, употребляемые для еды или питья, должны быть закрыты, а иначе оставленную открытой даже на минуту вещь немедленно облепят мухи, и она окажется непригодной для употребления из-за сильного привкуса дерьма, оставленного мухами. Но на улице есть и еще большая по размерам навозная куча, она не такая высокая, но занимает в два раза большую площадь; а насколько она уходит в глубину, я сказать не могу. Куча примыкает к скотобойне и принадлежит, как я полагаю, городским властям. Это не только вместилище для отходов и потрохов из бойни, сюда также свозится и сваливается мусор с улицы. Рядом пристроено нечто вроде общественной уборной. В помещении самой бойни (которая примыкает к улице) подолгу не смывается кровь и валяются внутренности, и зацах летом в высшей степени омерзителен… Я считаю, что будет; редким явлением, если в любое время года [здесь] не обнаружишь больного лихорадкой.


Раскол в шотландской церкви, 1843 год
Преподобный Маклин

Недовольство нарастало многие годы, и наконец свыше трети духовенства шотландской церкви (474 из 1203) подписало Акт об отделении, покинуло свои дома и паству и образовало собственную новую церковь, Свободную церковь Шотландии, под руководством Томаса Чалмерса. Ее последователи представляли собой евангелическое течение, и их возмущало дозволенное законом право землевладельцев выбирать священников для церковного прихода, невзирая на желания паствы. Как ниже проясняет священник из Аргайлшира, мистер Маклин, это было время в высшей степени волнующее и тревожное. Отпадающие от церкви священники отказывались от стабильного дохода и теперь зависели от финансовой поддержки новых прихожан. Хотя некоторые диссиденты были смутьянами, многие занимали умеренную и неконфронтационную позицию и к Свободной церкви обратились из принципа. В 1929 году разрыв был преодолен, и в лоне Свободной церкви остались лишь немногие из самых упрямых и твердолобых.


Когда на нас пала тень того памятного события, раскола, я был довольным жизнью священником в тихом приходе Хайленда. Население не превышало сотни семей… Среди этого приятного поля для пастырских трудов видны стоящие вместе дом священника с садом и церковь с кладбищем. По бокам от них вверх уходят крутые склоны больших холмов; а высокий голубой небосвод словно бы покоится на своих столпах, давая кров пейзажу…

Такими были внешние притягательные черты этого тихого убежища, и не менее мирными и спокойными и еще более подкупающими были отношения между пастырем и прихожанами, начиная от самых высокопоставленных и кончая смиреннейшими и беднейшими. И эти обстоятельства, столь умиротворяющие Ivioe сердце и под стать моим вкусам, вполне подходили моему положению и удовлетворяли мое честолюбие, а из-за многочисленности семейства мы все в буквальном смысле зависели от прихода как единственного средства к существованию, и подвергнуть все опасности, поспешно или по несущественным основаниям (в чем нас иногда обвиняли), пожертвовать по любому поводу, иначе как из-за неумолимого веления совести, было бы безрассудством, грехом, позором.

Время для подобного решения, по высшему промыслу Божьему, очевидно наступило… С самого начала я не жалел ни сил, ни стараний, на дневных церковных службах по будням проповедями публично наставляя людей по важнейшим и насущным вопросам; но я никогда не смог бы заставить себя действовать частным образом и обращаться к ним лично, и я никогда не спрашивал даже церковных старост, какую сторону они намерены занять в приближающемся расколе… И так случилось, что даже в самый день «Конвокации» я, идя на собрание, не знал хотя бы об одном человеке, готовом сделать шаг, который я сам обязался сделать. Однако самый низкий уровень отлива является поворотной точкой прилива; и с того мига вода потекла в обратную сторону. Известно, как я поступил, и нет сомнений, что я исполнил бы обещанное. Когда я вернулся домой, то все мои старосты прислали письменное заверение… что, случись это, собрание не прервалось бы. Огромная масса людей тоже осталась верна убеждениям… Все теперь дали слово, что, с Божьего благословения, эти принципы пустили глубокие корни в округе…

Джентльмен, кого я могу назвать вдохновителем и вершителем гонений в Глене, владелец большей половины прихода, призвал меня накануне раскола и спросил, по-видимому, под влиянием событий, нет ли какой альтернативы, а иначе я должен буду «уйти». Ничто, сказал он, и никогда столь не печалило его, как мысль, что ситуация может сложиться именно так. Со всех сторон его поздравляли, что, под моим покровительством, его приход — образцовый, как с точки зрения воспитания, так и в Прочих отношениях, и землевладелец надеялся, что и сам он, к его дети будут долго пребывать под благословением моего пастырства. Он с удовольствием говорил и об этом, и еще о мрогом прочем, что я не стану повторять. Но, обнаружив, что в главной цели своего визита он потерпел неудачу, позабыл о них; и начиная с того дня он, когда мы лишились дома, изо всех сил старался, чтобы мы оставались в таком состоянии, а также чтобы и нас заодно выкорчевали из округа как досадную помеху. Однако, если верить его собственным словам, он не мог «найти против нас никаких случаев, за исключением касающихся закона Божьего»…

Я перехожу к периоду раскола, когда мне выпала честь нести скромную ношу члена Ассамблеи [Высшего церковного суда Шотландии]. Я был настолько уверен в неминуемости этого события, что… перед тем как покинуть дом, продал все имущество и инструменты с церковного участка; и теперь, избавленные от этих вещей, после моего возвращения мы сразу же принялись упаковывать мебель и готовиться к скорейшему переезду. Свою тяжелую работу мы закончили к вечеру воскресенья. На день отдохновения церковь была свободна от проповеди, поскольку я обращался к пастве на лужайке перед домом. Утром в понедельник мы, в конце концов, распрощались с милым уголком и отправились во временное пристанище, милостиво предоставленное нам в соседнем приходе, когда неожиданно (для такого часа) появилась депутация землевладельцев. Они обнаружили меня в опустошенной комнате, в раздумьях обо всем случившемся посреди наводящей уныние мерзости запустения выселенного дома. Без единого слова утешения или сочувствия они направились к своей цели, твердо и неуклонно. И заявили о том, что либо я вообще не проповедую назавтра, либо убираюсь куда-нибудь прочь с глаз долой, чтобы не тревожить чувства священника, который должен служить в церкви и объявить ее свободной. Судя по этой непритязательной просьбе, они мало заботились о моих чувствах, но определенно выказывали изрядное внимание по отношению к душевному состоянию чужака. Он официально ввел меня в должность, представил прихожанам и все время придерживался наших принципов, хотя ему и пришлось несомненно страдать из-за них, торжественно поклявшись на Ассамблее 1842 года, и на «Конвокации» в том же году; и теперь, изменив себе, именно он оказался тем человеком, которому его враги с удовольствием оказали сомнительную честь нанести «удар милосердия» старому другу!

В те тяжелые времена мы стали свидетелями многих торжественных и трогательных сцен. Я не уверен, однако, но субботнее собрание на лужайке было в моей жизни самым мучительным переживанием. Не только из-за тяжелых обстоятельств, неразрывно связанных с такой встречей и придающих ей глубокий и болезненный интерес, но и потому, что особо позаботились создать у людей впечатление, что если я осмелюсь проповедовать, то будут предприняты меры и наготове констебли, если меня понадобится удалить силой… Не обращая никакого внимания на угрозы, я считал своим долгом занять свое место; и там, соответственно, в присутствии гонителей, которые продолжали ходить вокруг нас, возвысив голос, что меня было хорошо слышно, и бросая многозначительные взгляды, я провел открытое богослужение с таким эмоциональным подъемом, какого никогда не испытывал; в то время как моя бедная паства, предчувствуя, что в любой миг может случиться недоброе, садилась все теснее и теснее друг к другу, сбиваясь вместе, подобно обеспокоенной стае, когда над нею парит ястреб…

Я не стану останавливаться на «съезде из дома». Наступил понедельник, со всей мрачной атмосферой, сопровождавшей «переезд», подобный нашему. Тем утром привезли почти двадцать тележек — стольких и не надо было, наверное, но не в меньшей степени это было знаком сочувствия и уважения их владельцев. В молчании и в подавленных чувствах, подобно людям, отдающим скорбный и трогательный долг, каждый взял выделенную ему долю disjecta membra нашего жилища, и провожающие выстроились в ряд. Шесть наших детей, самому старшему из которых было всего восемь… заняли места позади; и теперь все было готово, мы погасили огонь в нашем очаге, бросили последний взгляд на опустевшее жилище… повернули ключ в двери нашего некогда счастливого, но теперь покинутого дома; и длинная процессия печально и медленно двинулась в путь. Сразу же, словно бы по знаку герольда, позади нас раздался прощальный выстрел, словно бы неким очень грозным интердиктом, который, к счастью для меня, не прогремел, как я уже сказал, до воскресенья…

Незадолго до кризиса, не имея никаких надежд обрести в округе приют для своей семьи, я смирился с мыслью, что буду оторван от родных на значительный срок и отделен от них немалым расстоянием, когда один великодушный благодетель, сторонник нашего дела, по доброй воле, передал в мое распоряжение фермерский дом, чудесным образом освободившийся на время. Более того, он передал мне не только дом, но еще и церковь, которую построил для своих арендаторов, живших в окрестности; и они сердечными восклицаниями приветствовали меня как своего пастыря. И это еще не все. В Глене, который до сих пор представлял для меня важнейший интерес, был получен подходящий участок и предприняты шаги к возведению церкви. Мой церковный староста владел небольшим участком земли, со всех сторон окруженным обширными землями, на которые мы не осмеливались и ногой ступить для служения Богу, даже на заброшенный срубленный вереск; и там, в месте, пробуждающем в памяти милое описание Псалмопевца: «Мы обрели место для Господа… среди лесов», там, пока мы не смогли «войти в дом Его», мы возносили молитвы у ног Его, на зеленой земле, небеса были нашим пологом, и Он, царствующий на них, был нашей надеждой и опорой. Две мои паствы разделяло десять миль, и для их регулярного окормления, на гэльском и на английском, я каждое воскресенье на протяжении двух летних сезонов с радостью путешествовал по двадцать миль и произносил четыре проповеди. Мои слушателе умножались в числе, вместо того чтобы сократиться из-за раскола; в то же время в обоих приходах, связанных с теперешней эрастианской официальной церковью, оставалось всего по горсточке людей.


Начала фотографии, 1845 год
Дэвид Октавиус Хилл

В 1843 году художник Дэвид Октавиус Хилл стал партнером фотографа Роберта Адамсона из Сент-Эндрюса, и они составили весьма влиятельную творческую пару, результат сотрудничества которой — свыше 3800 портретов необычайного качества, по мнению некоторых, продолжающих традиции таких художников, как Генри Реберн. Ниже Хилл описывает члену Королевской Шотландской академии изящных искусств совершенствование техники, которое позволило развиваться и процветать юному искусству фотографии. Он с готовность признает, что новая процедура родилась благодаря общим усилиям, при этом ссылаясь на работу Фокса Тэлбота, который был пионером калотипии, и на Адамсона, каковой опирался на труды ученых из университета Сент-Эндрюса, доктора Дэвида Брюстера и доктора Джона Адамсона.


Дэвиду Робертсу

Инверлейт-плейс, Эдинбург 12 марта 1845 г.

…Я не могу не выразить свою благодарность за сведения, которые получил от Вас этим утром относительно того, как принято было Вами, Стэнфилдом и важными гостями лорда Нортгемптона портфолио наших калотипий. Ваше лестное мнение разделяют Этти, Аллан, Лейч и многие художники, а также те немногие, кто разбирается в искусстве, и те, кто служат для меня согревающим одеялом, призванным сохранить естественное тепло, после нескольких холодных ведер невежественной критики, которой встретили мое желание поощрить и улучшить эту служанку изящных искусств. Поэтому наиболее приятным и крайне ценным для меня является Ваше со Стэнфилдом горячее одобрение наших трудов. Примите оба мою благодарность…

Искусство является изобретением мистера Фокса Тэлбота, единственного владельца патента, который охватывает только Англию. Около трех лет назад о вышеупомянутом процессе отзывались как о крайне убогом с точки зрения и художественной, и химической. Доктор Адамсон из Сент-Эндрюса — брат моего друга Р. Адамсона, благодаря чьим манипуляциям возникли картины, которые теперь отправлены Вам, заинтересовал процесс мистера Тэлбота, и он занялся им как любитель. Вам известно, сколь ревнивы некоторые ученые мужи в том, что касается приоритета на изобретения или усовершенствования, посему я entre nous скажу, что, по моему мнению, доктор Адамсон и его брат стали создателями многих элементов процесса, которые превращают его в ценное и практическое искусство. Я полагаю также, что, судя по всему мною виденному, Роберт Адамсон — наиболее успешный манипулятор, которого до сих пор видело искусство, и благодаря неизменному усердию и познаниям в химии, как от него, так и от его брата, можно еще ожидать новых улучшений…


Железнодорожная мания, 1847 год
Джозеф Митчелл

Викторианская промышленная эпоха предлагала выгодные возможности тем, кто обладал деньгами или прозорливостью. Некоторые рискованные предприятия, однако, были не так надежны, как казалось на первый взгляд, и могли привести к катастрофическим последствиям. Инженер Джозеф Митчелл был свидетелем безрассудной влюбленности богатых в железные дороги, которую в 1847 году ожидал горький конец.


В 1845 году вся страна была охвачена настоящей лихорадкой, связанной с прокладкой железных дорог. Безумие продолжилось и в 1846 году. Сколь бы нелепым ни был проект, публика хваталась за него, и каждая акция взлетала в цене; фактически это была настоящая мания, походившая на безумие с мыльным пузырем «Компании Южных морей». Многие тысячи людей, внесшие задаток в 2 фунта 10 шиллингов, рассчитывая получить премиальную надбавку, а затем продать свою долю, оказывались связаны с долговыми обязательствами на тысячи фунтов, и тот был удачлив, чей план оказался отвергнут парламентом и ликвидирован Временным комитетом.

Помимо спекулянтов, которые, возможно, и вызывают мало сочувствия, тысячи респектабельных людей, считавших железные дороги выгодным вложением сбережений, разорялись из-за колебаний стоимости их собственности, главным образом из-за конкурирующих линий и непоследовательных действий законодательной власти.

В 1847 году наступил крах железных дорог, ставший результатом необдуманных проектов и спекуляций минувших лет, и разорение и смятение прокатились по всей стране.

Директора, сумевшие провести законопроекты, брались за работу, преодолевая многочисленные трудности. Долговые обязательства некоторых достигали размеров личных состояний. Примечательные случаи такого рода имели место на «Каледонской и шотландской центральной» и других северных линиях.

Акционеры подвергались преследованиям за призывы к полному банкротству компаний. Акции не пользовались спросом. Некоторые железнодорожные компании временно прекращали свою деятельность.

Подрядчики «Каледонской и шотландской центральной», господа Брасси, Маккензи и Стефенсон, которые наняли на работу около 20 000 человек, какое-то время не могли найти средств для зарплаты рабочим; руководивший работами мистер Стефенсон с горя и отчаяния сошел с ума и умер.

«Южная Абердинская железная дорога» вынуждена была приостановить работу, и наш конкурент, «Большая Северо-Шотландская железнодорожная компания», которой удалось провести законопроект, оказалась не в состоянии осуществить план.

Когда образовалась эта компания, вместо выпуска общественных акций учредители большую часть акций распределили между собой, рассчитывая, как и поступали многие, что когда они получат свой закон, акции достигнут максимальной цены, что тогда было в обыкновении. В результате юристы компании отвели им 2130 акций, за которые те внесли 75 850 фунтов. Секретарь отвечал за 25 000 фунтов; агенты в Эдинбурге — за 20 000 фунтов; два других агента — за 15 000 фунтов; а восемь директоров подписались на акции на сумму в 170 000 фунтов.

По-видимому, вклады были авансированы банками, главным образом «Северо-Шотландским банком»; но, к сожалению, крах произошел раньше, чем реализовались расчеты учредителей.

Затем наступил долгий период упадка денежной активности, поэтому у них не только не было капитала, как я уже отмечал, для проведения работ, но и банки стали испытывать тревогу об авансированных средствах и настаивали на выплатах и залоге.

На несчастных учредителей «Большой Северо-Шотландской железнодорожной», таким образом, обрушилось множество финансовых неприятностей; кое-кто из директоров, как сказано, стали банкротами. Наконец, до того как истекли их полномочия, было принято решение продолжать работы, но ограничиться сорока милями пути между Абердином и Хантли.

На работы были заключены подряды; и с помощью подрядчиков, которые приняли в часть оплаты акции, они, вопреки немалым трудностям, сумели успешно завершить этот отрезок железной дороги, таким образом подарив небольшую надежду северным графствам, что они получат железнодорожное сообщение даже с Абердином.


Эксперименты с хлороформом, 1847 год
Джеймс Симпсон

Отец гинекологии, Джеймс Симпсон, был необыкновенно одаренной личностью, чьи работы кардинально изменили медицину. Назначенный в 1835 году, в возрасте двадцати четырех лет, профессором кафедры акушерства в Эдинбургском университете, он посвятил себя поискам безопасных для пациентов обезболивающих средств. Его первые эксперименты с серным эфиром не принесли успеха, но в приведенном письме он описывает, как в начале ноября 1847 года он обнаружил эффективное действие хлороформа (которое на самом деле открыл не он) при экспериментах на себе. Использование Симпсоном хлороформа на первых порах подвергалось критике за то, что он якобы вмешивался в промысел Божий по отношению к женщинам, страдающим при родах, но он упорно продолжал применять препарат. Когда в 1853 году он предложил хлороформ королеве Виктории, рожавшей принца Леопольда, этот метод обезболивания получил широкое признание.


Мистеру Уолди

Эдинбург, 14 ноября 1847 г.

Мой дорогой сэр!

[…]

Несколько дней до того, как применил хлороформ, я хранил его в доме, так как, увидев его в виде тяжелой и вроде бы нелетучей жидкости, я перестал на него надеяться и продолжал думать о других веществах.

В первый вечер, когда я с доктором Дунканом и доктором Китом одновременно испытали его, то все оказались «под столом» через минуту или две.

Пишу в большой спешке, поскольку желаю набросать несколько писем.

Не будете ли столь добры, чтобы сказать, какой, по-Вашему, может быть максимальная продажная цена за унцию хлороформа? Дункан и Флокхарт запрашивали по 3 шиллинга за унцию.

Вчера у здешних книготорговцев был большой спрос на памфлеты.

Остаюсь Ваш покорный слуга

Дж. Симпсон

Р. S. Кстати, Имлах сказал мне, что доктор П. имеет намерение просветить ваше медицинское сообщество об «этичности» применения. Мне не терпится примчаться и поколотить его. Когда назначена встреча?

Подлинный вопрос этики заключается в том, «есть ли у практикующего врача какой-либо принцип человечности для оправдания неприменения хлороформа». Полагаю, всякая операция без него всего-навсего пример преднамеренной и самой хладнокровной жестокости.


Бесчинства в Кайтнессе, 1847 год
«Инвернесский курьер»

Фитофтора, страшная болезнь картофеля, не только опустошила Ирландию, но в 1845–1846 годах ударила также и по Шотландии, ввергнув население Хайленда и островов, которое сильно зависело от урожая картофеля, в отчаянное положение. Хотя, по сравнению с Ирландией, число умерших было относительно невелико, тысячи оказались обречены на жалкое прозябание, на нищету и болезни, и трясина долгов не давала покоя целые годы. Для этих несчастных была невыносима сама мысль о том, что из Шотландии вывозится продовольствие. Например, когда в Уике стало широко известно о корабле с грузом зерна, готовящемся отплыть из порта, в городе разразились волнения.


Мы с сожалением вынуждены сказать, что беспорядки, столь распространившиеся на севере, из-за вывоза зерна, вылились в Уике в столкновения между населением и войсками. Во вторник на прошлой неделе две роты 76-го полка, численностью в 104 человека, под командованием капитана Эванса Гордона, высадились в Аккергилле и в тот же день в походном порядке вступили в Уик… Когда до шерифа Томпсона дошли слухи о намерениях части толпы затопить маленькое судно, с грузом зерна стоящее у причала в Уике, капитан Гордон приказал выставить караул для защиты корабля. Караул состоял из офицера, лейтенанта Бретта, и двадцати солдат. Капитан Гордон сопроводил лейтенанта Бретта на пристань, где уже собралась громадная толпа, проявлявшая самые враждебные и буйные чувства. Чтобы не оказаться окруженными, военные очистили пирс, а затем выстроились в цепь поперек него. В это время группа из моряков и прочих — около двадцати человек —…неожиданно выскочила за спинами солдат с канатом, и, не отодвинься солдаты сразу же к стене, кое-кого из них наверняка сбросили бы в воду… Капитан Гордон переплыл гавань на лодке (проход через пирс был перекрыт плотной толпой) и привел шерифа с армейским подкреплением. Прибыв к причалу, они обнаружили, что дорогу им преграждает внушительная баррикада из больших лодок, и лейтенанту Бретту не удавалось соединиться с ними. Положение этого офицера было крайне опасным. Из разбушевавшейся толпы в лейтенанта Бретта и его людей летели камни, нередко брошенные с яростью и силой снаряды попадали в солдат. Находившийся с войсками полицейский подсчитал, что на участке между ними и заграждением из лодок (150 ярдов) собралось не менее 2000 человек, сбившихся в сплошную плотную массу мужчин и подростков. Лейтенант Бретт счел необходимым постепенно и понемногу оттеснить толпу перед ним. Силой оружия… По прибытии свежих войск был оглашен закон об охране общественного спокойствия и порядка, и позиция перед преградой была занята. Целый час солдаты были открыты для любого оскорбления, какое можно вообразить. Чего только в них не бросали, плевали, швыряли камни… Затем капитан Гордон получил приказ шерифа Томпсона очистить улицы, что и было произведено силой оружия… Когда несколько захваченных в плен участников беспорядков вели в тюрьму, солдаты подверглись нападению, с холма на них обрушился залп камней, точно град застучавших по солдатскому снаряжению. Несколько человек были серьезно ранены, и от камней пострадали шериф и провост. Потом капитан Гордон приказал стрелять… Ружейный огонь, как мы рады сообщить, не повлек за собой фатальных последствий. Два человека, мужчина и женщина, были ранены. Известие о стрельбе мгновенно произвело на толпу нужный эффект. Было восстановлено полное спокойствие. Выстрелы, можно сказать, положили конец печальным событиям. Однако, как сообщается, население продолжает питать недобрые чувства, и ничто, помимо угрозы силы, не удерживает его от новых актов насилия и нападений… После этого отряд под командованием капитана Гордона был направлен в Турсо, где было выказано такое же неповиновение властям.


Виктория и Альберт в Балморале, 1848 год
Королева Виктория

Королева Виктория и принц Альберт сразу же почувствовали симпатию к Хайленду, и благодаря им королевская семья установила связи с Шотландией, которые не прерывались последующими поколениями. Королевская чета сняла, а позже и приобрела поместье Балморал, где в 1848 году жила в первый из своих многочисленных визитов. Замок был построен в 1853 году. Поездки в Шотландию были, вероятно, самой счастливой порой в жизни Виктории. После смерти Альберта в 1861 году она находила утешение в воспоминаниях о днях, проведенных с ним в Балморале, и в твердой поддержке слуги Джона Брауна. Он стал ее личным слугой и постоянным спутником и выказал себя таким хорошим другом, что она не обращала внимания на все слухи об их отношениях. В дневнике, который Виктория добросовестно вела с самого детства, она описала особенно памятную вылазку на природу, которую они предприняли за пару лет до кончины Альберта.


7 октября 1859 г.

Завтрак в половину девятого. Без десяти девять мы отправились, по-свойски [в открытом экипаже], с Берти и Алисой и нашими обычными слугами. Ехали по противоположному берегу реки. День выдался очень погожий, обещая стать еще прекрасней, хотя над холмами, куда мы с тревогой и посматривали, небо хмурилось. У Каслтона мы взяли четыре почтовые лошади и направились к Шил-оф-Дерри, в то красивое место, где мы побывали в прошлом году — которое Альберт никогда не видел, — и прибыли туда до одиннадцати. Там, вместе с Кеннеди, Робертсоном и Джемми Смитом были наши пони. На одном везли корзинку с завтраком. После того как плащи и т. д. уложили на пони или их взяли мужчины, мы сели в седла и начали наше «путешествие». Я была «Викторией», Алиса — «Доббинс». Нас вел Джордж Макхарди, пожилой человек, который знал окрестности (и выступал в роли проводника, везя вещи для живших за холмами людей на «животных», которых и содержал для этих целей). Мы проделали (большую часть дороги туда и обратно моего пони вел Браун) по крайней мере мили четыре вверх по Глен-Дерри, очень славной долинке, с остатками чудного леса, оставив Кэйрн-Дерри справа, а внизу текла Дерри-уотер. Дорога была очень плоха и камениста, разбита скотом, спускающимся на «Ярмарку». В конце ложбины мы перебрались через брод, миновали полосу размякшей земли и повернули налево по неровному, очень крутому, но все же преодолимому подъему к Корри-Этчан, который расположен в очень диком месте, с внушительными скалистыми обрывами, справа была высокая гора с названием Бен-Мэйн, а слева виднелся Кэйрнгорм-Дерри. Когда мы добрались до вершины этого очень крутого подъема (мы взбирались, хотя и почти незаметно, от Дерри-Шил), то оказались у озера с тем же названием, которое напомнило нам Лох-на-Гар и Лох-на-Ниан. Вы смотрите оттуда на другие дикие холмы и лощины — на Бен-А’ан и т. д. Мы поднимались неспешно, но нас окутал такой туман, что мы ничего не видели — даже с трудом можно было разглядеть идущих впереди! Альберт много шел пешком; и было очень холодно. Туман стал гуще; и мы двигались по каменистому, но почти плоскому гребню Бен-Мюих-Вуи, едва понимали, едем ли по ровной земле или по горной вершине. Тем не менее мы с Алисой доехали до самой вершины, докуда мы добрались в несколько минут третьего; и здесь, на пронизывающем холодном ветру у пирамиды-кэйрна из камней, мы перекусили.

Как только мы расселись, налетевший порыв ветра разогнал туман, что произвело чудесный эффект, подобный наплывам, — и взглядам открылся грандиозный, самый девственный пейзаж, какой только можно представить. Мы сидели на гребне кэйрна на пикнике, — наши добрые слуги отошли к стоявшим неподалеку пони. Обед закончился, Альберт подбежал с Алисой к краю гребня, чтобы полюбоваться великолепным видом, и послал за мной, чтобы я присоединилась к ним. Я последовала за ними; но не без помощи Гранта, ибо по пути были места с осыпающимися камнями и ступать по ним было трудно. Ветер был ужасно крепким, но вид стоил того, чтобы им полюбоваться. Я не в силах описать всего, но мы видели, где Ди поднимается между горами под названием Уэлл-оф-Ди — Бен-и-Гло — и примыкающие горы, Бен-Врэки — тогда Бен-на-Вурд, — Бен-А’ан и т. д. — и такие великолепные дикие скалы, ущелья и лощины. Это был величественное и торжественное зрелище; такой дикий вид, такое уединенное место — и никого, кроме нас и нашего маленького отряда.

Альберт отправился дальше с детьми, но я вернулась с Грантом туда, где сидела на кэйрне, так как не могла как следует карабкаться. Вскоре после того мы все пошли пешком и стали высматривать дымчатые топазы, обнаружив несколько небольших. Туман внизу совершенно расчистился, так что мы увидели все красивейшие виды. Бен-Мюих-Вуи имеет в высоту 4297 футов, это одна из самых высоких гор в Шотландии. Мы с Алисой часть пути проехали, спешиваясь там, где было слишком круто. Альберт с Берти все время шли пешком. У меня было с собой немного виски и воды, так как слуги заявляли, что чистая вода будет слишком холодной. Затем мы снова ехали верхом, и Альберт весело беседовал с Грантом. О чем Браун заметил мне с типично хайлендской похвалой: «Очень приятно идти с человеком, который всегда „доволен“». Вчера, говоря о дорогом для Альберта развлечении, когда я заметила, что после неудач он никогда не сердится, Браун сказал: «Все в поместье говорят, что у них никогда не было такого доброго хозяина; я уверен, что у нас одно желание — чтобы он был доволен». Я сказала, что они, несомненно, доставляют ему радость.

К четверти седьмого мы спустились к Шил-оф-Дерри, где нашли немного чая, который мы выпили в «приюте», и около половины седьмого, при свете луны, отправились вновь в путь.

К половине восьмого мы добрались до Каслтона — и после этого стало облачно. Ровно в четверть десятого мы оказались в Балморале, очень довольные и ничуть не уставшие; все было так замечательно организовано и так незаметно, без всякой суеты. Никогда не забуду я этот день и то впечатление, которое произвел на меня тот грандиозный вид; поистине потрясающий и запоминающийся; такое ощущение уединенности!


Эндрю Карнеги и библиотеки, 1853 год
Эндрю Карнеги

Знаменитый филантроп Эндрю Карнеги эмигрировал вместе с семьей из Дунфермлина в Питтсбург в 1848 году, когда ему было 12 лет. Благодаря огромному трудолюбию, самодисциплине и проницательности он составил состояние в сталелитейной промышленности. На родине, как и в Америке, он стал известен благодаря обширной благотворительной деятельности, но больше всего за свои выступления в защиту публичных библиотек, первую из которых он основал в Дунфермлине в 1881 году. (Всего он учредил 2508 библиотек, пожертвовав на них за всю жизнь примерно 350 миллионов долларов.) Подростком он жил в Аллегейни и страдал от нехватки книг. Он обрадовался, когда узнал, что по субботам во второй половине дня работает библиотека — полковник Андерсон, которому принадлежало 400 книг, открыл ее для местных работающих мальчиков. Когда библиотека расширилась и переехала в новое помещение, библиотекарь попросил Карнеги заплатить вступительный взнос, так как тот больше не был учеником, а получал зарплату как работник телеграфной компании. Карнеги пришел в ярость, вступил в спор и утверждал, что, по его мнению, полковник наверняка хотел, что бы те, кто прежде ходил в библиотеку, продолжали бы читать его книги бесплатно. Он написал в питтсбургскую газету «Диспатч» и одержал победу.


Аллегейни, 9 мая 1853 г.

Господин редактор!

Полагая, что Вы питаете глубокий интерес ко всему, что служит к развитию, направлению и улучшению молодежи этой страны, я обращаю Ваше внимание на следующее. Вы должны помнить, что некоторое время назад мистер Андерсон (джентльмен из этого города) оставил в наследство крупную сумму денег, дабы учредить и поддерживать библиотеку, предназначенную для тех работающих мальчиков и подмастерьев, кто здесь живет. Она успешно работала более года, распространяя среди нас драгоценные семена, и хотя некоторые «упали при дороге… на места каменистые», многие попали на добрую почву. Каждому работающему мальчику разрешали свободно пользоваться библиотекой, только требовалось поручительство от родителей или опекуна. Но недавно новые директора эту возможность творить добро ограничили, отказав в праве посещать библиотеку в установленные сроки тем мальчикам, которые не овладевают ремеслом и не связаны договором. Я бы скорее подумал, что новые директора неверно поняли устремления щедрого дарителя. Трудно предположить, что он имел в виду не допускать в библиотеку тех мальчиков, кто занят работой в магазинах просто потому, что они не связаны договором.

Работающий Мальчик

хотя и не по договору.


Налоговая декларация Томаса Карлейля, 21 ноября 1855 года
Джейн Карлейль

Брак угрюмого, но выдающегося историка Томаса Карлейля и энергичной Джейн Бейлли Уэлш был единением если не темпераментов, то взглядов. Карлейль прославился как выдающийся историк своего времени, а Джейн выступала как закулисный управляющий, секретарь и хозяйка дома. Ее письма и другие сочинения свидетельствуют о незаурядном таланте бытописателя и остроумии. Ниже она описывает, как от имени мужа вела битву с налоговыми инспекторами в Лондоне.


Мистер К. сказал, что «голос чести, по-видимому, призывает его идти самому». Но либо сей голос не воззвал достаточно громко, либо он не прислушался к этому чародею. Я отправилась в кэбе, чтобы все свое дыхание сохранить для мольбы. Высадившись у дома 30 по Хорнтон-стрит, я обнаружила грязный, смахивающий на частный дом, только на двери была надпись «Налоговая служба». Дверь открыла замызганная служанка, сказавшая, что инспекторов не будет еще с полчаса, но я могу зайти. В приемной уже собралось с полдесятка человек, среди которых я увидела мужчину, который чистил наши часы, и молодого аптекаря с Чейн-уок. Глядя на остальных, нельзя было даже на миг заподозрить их в том, что они зарабатывают, я бы сказала, хотя бы сотню в год…

— Сначала леди, — заявил клерк, открывая маленькую боковую дверь, и я шагнула в grand peut-etre [великое «может быть»]. Мгновение темноты, когда одну дверь закрыли у меня за спиной, а потом впереди распахнулась другая; и вот я оказалась в полутемной комнате, где за большим столом, заваленным бумагами, сидели трое мужчин. Один держал над раскрытым гроссбухом наготове перо; другой снимал нагар со свечи и, судя по виду, дрожащим рукам и землистому цвету лица, переживал худший период своей жизни. Третий, который явно был петухом на местной навозной куче, восседал как Радамант — Радамант без правосудия.

— Имя, — произнес похожий на ушастую сову индивидуум с пером в руке.

— Карлейль.

— Что?

— Карлейль.

Видя его сомнения, я произнесла фамилию по буквам.

— Ха! — воскликнул Радамант, крупный, с бескровным лицом и надменным видом малый. — Что такое? Почему не пришел сам мистер Карлейль? Разве он не получал письма, с распоряжением о явке? Мистер Карлейль написал какую-то чушь, что он свободен от таких обязательств, и я пожелал, чтобы ему переслали ответ о том, что он должен прийти, как и все прочие.

— Тогда, сэр, — сказала я, — вашим желанием, по-видимому, пренебрегли, поскольку мой муж не получал подобного письма; и мне сказал один из ваших инспекторов, что личное присутствие мистера Карлейля вовсе не обязательно.

— Ха! Ха! Что имел в виду мистер Карлейль, утверждая, что не имеет доходов от своих сочинений, когда он сам определил его в сто пятьдесят фунтов?

— Это значит, сэр, что если кто-то перестает писать, то и ему перестают и платить за его сочинения, и за последние несколько лет мистер Карлейль ничего не опубликовал.

— Ха! Ха! Я ничего в этом не понимаю.

— Я понимаю, — прошептал мне на ухо снимавший нагар инспектор. — Я вполне могу понять, что у литератора не всегда бывают деньги. Что касается меня, я бы скинул, но (он еще больше понизил голос) у меня тут всего один голос, да к тому же не самый главный.

— Вот, — сказала я, вручая Радаманту отчет от «Чапмэна и Холла», — это подтверждает заявление мистера Карлейля.

— И что я должен увидеть? Ха! Нам нужен тут мистер Карлейль, чтобы он присягнул, что это правда, иначе мы не можем поверить.

— Если недостаточно честного слова джентльмена, чья подпись стоит внизу этого листа, то можете привести к присяге меня: я готова в этом поклясться.

— Вы! Как же, вы! Нет, нет! Что нам делать с вашей присягой?

— Но, сэр, я полностью в курсе дел своего мужа, я знаю их лучше, чем он сам.

— В это я всецело верю; но мы не можем с этим ничего поделать, — он с презрением бросил мой документ на стол.

Ушастая сова взял его и принялся рассматривать, пока Радамант ворошил свои бумаги и ворчал о «людях, которые не соблюдают правила»; затем он протянул лист обратно старшему, неодобрительно промолвив:

— Но, сэр, это совершенно понятное заявление.

— Тогда на что живет мистер Карлейль? Только не говорите мне, что он живет вот на это? — он указал на документ.

— Боже упаси, сэр! Но я здесь не затем, чтобы объяснять, на что живет мистер Карлейль, а только для того, чтобы продекларировать его доходы от литературы за последние три года.

— Истинно так! Так! — пробормотал не самый важный голос возле моего локтя.

— Мистер Карлейль, я полагаю, имеет доходы от земельной собственности?

— О которой, — сказала я заносчиво, так как воспряла духом, — мне, к счастью, не нужно представлять отчет в этом королевстве и в этом совете.

— Вычтите пятьдесят фунтов, скажем, сотню — вычтите сто фунтов, — сказал Радамант ушастой сове. — Если мы запишем на мистера Карлейля сто пятьдесят, то, полагаю, у него нет причин жаловаться. Вот, вы можете идти, у мистера Карлейля нет причин жаловаться.

Уже ввели женщину, пришедшую второй, и мне указали на дверь; но я не могла уйти не сказав, что «во всяком случае, от жалоб толку не будет, так как не в их власти осуществлять свое решение». Когда я вышла за порог, то первой мыслью было: какое счастье, что сюда не пришел сам мистер Карлейль! Что до остального, то хотя все могло бы обернуться и лучше, я была благодарна, что дела не приняли куда худший оборот.


Потрошильщицы рыб, 1859 год
Чарльз Ричард Уэлд

Английский путешественник Чарльз Ричард Уэлд провел в 1859 году два месяца в Хайленде и составил подробный рассказ о своих впечатлениях. Ниже он описывает встречу с рыбачками в гавани Уика, занятыми в одном из самых прибыльных в стране, но в то же время непостоянном и сезонном промысле.


Покинув гостиницу, мы направили свои стопы в гавань. Уик в любое время года нельзя назвать очаровательным городком; но во время лова сельди он отвратителен. Постоянное население из 6722 душ увеличивается в промысловый сезон до 16 000 человек, а поскольку дома не умножаются в той же пропорции и организация санитарных мер не находится на высоте, то можете представить, что этот грандиозный приток населения вовсе не улучшает внешнего облика Уика.

Но пока мы шагали по пропахшим рыбой улицам, не было ни намека на переполненность населением; главные артерии города были почти безлюдны, и за исключением детишек, там и тут лепивших куличи из грязи, и старух, дышащих свежим воздухом у открытых дверей, никого не было видно.

Объяснение простое: мужчины отсыпаются, а женщины, как мы вскоре увидим, заняты работой среди гор сельди. Мы минуем множество улиц, обитатели которых погружены в сон, и выходим к гавани, где оказываемся в царстве женщин.

В гавани тесно от рыбачьих лодок, набившихся чуть ли не борт в борт; места нет и для ялика. Теряешься в догадках, как они вообще сюда сумели войти, и в равной мере удивляешься тому, как они выберутся отсюда. Это не торговый порт. Корабли, что заходят в Уик, причаливают в более удобной и просторной гавани Стаксиго, принадлежащей соседней деревне с тем же названием.

Гавань Уика окружена вдоль побережья сотнями сооружений, с виду очень похожих на брошенные после начала строительства деревянные домики, по площади некоторые из них достигают двадцати футов, а стены имеют в высоту всего три фута. Это лохани для потрошения. Вокруг них стоят рядами те, в ком при ближайшем рассмотрении вы в конце концов опознаете женщин, хотя если бы вы не признали их с первого взгляда, то за имеющиеся сомнения относительно пола вас можно извинить. Все женщины носят странного вида парусиновые одеяния, настолько забрызганные кровью и заляпанные рыбьими внутренностями и чешуей, что они напоминают каких-то животных ихтиологического царства, недавно лишившихся кожи и претерпевающих, вероятно, одно из превращений, о коих идет речь в теоретической книге господина Дарвина «О происхождении видов». И если человек может стать обезьяной или когда-то был китом, то почему бы девице из Кайтнесса не стать селедкой? Здесь, во время рыболовного сезона, процесс превращения протекает непосредственно у вас на глазах. Кожа покрывается чешуей — как при метемпсихозе, и несомненно, для кайтнесской потрошилыцицы не может быть рая, где нет сельди. Я скептически отношусь к русалкам, относя их к созданиям мифической зоологии, но, видя перед собой кайтнесскую потрошилыцицу, вполне можно сказать, что русалки, да и тритоны тоже, существуют.

Но довольно болтовни, и женщины меняют шкуру. Закончив работу, они облачаются в цветастые платья, и вы не узнаете в щеголяющих нарядами девушках, каких встретите вечером, тех существ, покрытых кровью и потрохами, которых видели утром…

Давайте посмотрим за их действиями. Во-первых, пока лодки выгружают свои чешуйчатые сокровища, уложенную в корзины сельдь стараются как можно скорее принести из лодок к лоханям для потрошения. Затем женщины, кого фамильярно называют «потрошилыцицами», набрасываются на селедку, точно хищные птицы, хватают свои жертвы и быстрыми движениями, которые едва способен уловить глаз, избавляют рыбу от внутренностей. Операция, которую девица не столь отталкивающая с виду, как ее товарка, любезно показала специально для меня в замедленном темпе, производится следующим образом. Селедка берется левой рукой, на шее острым коротким ножом ловко делаются два надреза, отверстие получается достаточно большим, чтобы через него извлечь внутренности и печень. Вместе с жабрами потроха отбрасываются в бочку, а рыбина летит в кучу своих выпотрошенных товарок. Я попробовал свои силы в этом с виду простом процессе и даю десять к одному, что первым своим надрезом вы обезглавите селедку. Если этого не случится, то в своих попытках выпотрошить рыбу вы искромсаете сельдь так серьезно, что из-за вас она окажется совершенно недостойной чести быть упакованной вместе с умело разделанными подругами. И даже если вы мастерски преуспеете в извлечении внутренностей, вероятно, на эти действия потратите немало минут, в то время как уикские потрошилыцицы — я сам засекал время — в среднем разделывают за минуту двадцать шесть селедок.

Сельдь несколько раз последовательно перекладывают, перед тем как в конце концов закрыть в бочку. Каждый раз в укладку добавляют побольше соли, а при последней укладке особое внимание уделяют расположению селедок в рядах. Внутренности складывают в бочки и затем продают фермерам на удобрения, по цене в среднем 1 пенс за бочку…

Как можно предположить, в промысловый сезон в Уике господствуют пьянство и распущенность. Многое связано с тем, что мужчины и женщины скучены в одном месте без всякого порядка. Священники жалуются, что, прилагая громадные усилия для поощрения успеха ловцов сельди, мало внимания уделяют поддержке ловцов человеков. Общества трезвости, однако, оказались очень полезны. Несколько лет назад меня уверяли, что во время промысла сельди в день выпивается пятьсот галлонов виски. Теперь же количество выпиваемого спиртного составляет намного меньшую цифру.

Когда погода неблагоприятна и лодки не могут выйти в море, пьянство и клановая рознь толкают на ссоры и потасовки, хотя они редко приобретают размах беспорядков. Однако прошлый год был исключением; стычка, начатая двумя мальчишками, которые поссорились из-за яблока, переросла в ожесточенное столкновение мающихся от безделья рыбаков. Между обитателями Хайленда, Лоуленда и островов вспыхнула застарелая вражда кланов. Блесн