Олег Васильевич Измеров - Ревизор Империи [СИ]

Ревизор Империи [СИ] 2158K, 454 с. (Дети Империи (СИ)-4)   (скачать) - Олег Васильевич Измеров

Олег Измеров
РЕВИЗОР ИМПЕРИИ


Часть первая
Загадочный пассажир

Да, судя по рассказам, закинуть может в очень большую необычность. И вроде все так и в тоже время — что-то по-другому. И в собственную квартиру не попадешь, хоть она и есть. Тупо не подходят ключи. В общем, все не так просто, как можно представить. И фиг знает, что с собой таскать, все не предусмотришь.

С интернет-форума исследователей параллельных миров и переходов между ними


Глава 1
День водолаза

«Костя, системник, ИБП»

Виктор Сергеевич Еремин повертел в руках шариковую ручку, и с легким сердцем зачеркнул надпись на листке перекидного календаря.

Вот он, системник, кулер крутится, система грузится. Ох уж эти блоки питания! Вздуется электролит за червонец, и серую железную коробку за тыщу рублей можно выкидывать. Чинить ни одна фирма не берется. Кроме них. Неофициально. Потому что никто не знает, сколько этот И Бэ Пэ прокрутится после перепайки. Зато недорого. Клиенты находятся: фирмы оптимизируют, люди экономят, и на этом можно заработать.

— Ну что, Сергеич? Завелась?

Это Дольских, невысокий, слегка сутулый мужик предпенсионного возраста, давний коллега еще по заводу. Его неизменный толстый серый свитер, волосы с проседью в тон свитеру и большие старомодные очки в пластмассовой оправе, можно уже было считать неофициальной визиткой фирмы.

— Куда денется?

— А мой сдох. Облом. Донор на детали. С клиента только за то, что новый подберу и поставлю…

Все надписи на листке зачеркнуты: на всякий случай Виктор еще раз бросил взгляд. Пятое мая, вторник. Международный день борьбы за права инвалидов. Международный день акушерки. День шифровальщика. День водолаза.

Говорят, что к лету их фирму филиализируют москвичи, и тогда финансовое положение подровняется. Хорошего от этого никто не ждет. Москвичи еще те жлобы.

После работы он прошелся пешком до «М-Видео», где, пройдя мимо охранника в большой, заставленный товарами зал, он посмотрел кофейник. Дорого. Надо будет заглянуть «под мост» на Болховской, может, там дешевле. Деньги никогда не вредно экономить, сколько бы их ни было.

В переходе к хлебозаводу, напротив Полтинника, играл самопальный оркестрик, в расчете, что кто-нибудь с лишними бабками пробашляет от простоты души. Виктор со спокойной совестью произнес «Не заказывали!» чувачку с протянутой кепкой, и вышел по лестнице к остановке. К павильону, где за толстыми стеклами выгорали на весеннем солнце обертки шоколадок и пузатых пивных бутылок, подкатывала «десятка». В Бежицу.

На крайнем сиденье справа девчонка выходила у «Зари»; Виктор занял освободившееся место, и стал смотреть на город с той тихой, умиротворяющей радостью, какая бывает у человека в начале весны, когда деревья подергиваются легким зеленым дымком распустившихся почек, и после дождя по улицам растекается запах свежей липы.

На сероватой стелле все так же рвался в небо истребитель, за ним, за узкой полосой елей, лежала автостоянка и плоская коробка гипермаркета из бетона и стекла. Виктор смотрел на это место каждый раз, когда проезжал мимо. Именно здесь, прошлой осенью, с ним последний раз случилось это.

Он тогда очутился в прошлом. Недалеком, всего лет на десять назад, все в том же городе Брянске, но в сохранившемся СССР, в другом мире, со своими проблемами, которые кому-то покажутся сложнее, кому-то легче, чем в этом мире, но — другими.

Тогда ему казалось, что он в двух шагах от разгадки этого странного явления. Путешествие во времени случалось с ним уже третий раз, и он уже был почти уверен, что вот-вот перед ним явится кто-то или что-то в скафандре и скажет на чистом русском языке: «Здравствуйте, мы представители высшей цивилизации, мы выбирали вас для помощи вашему многострадальному миру».

Ничего так и не произошло. Он вернулся на ту же автостоянку перед гипермаркетом, в тот же день и час и спокойно отправился домой. Женщина, которая до этого звонила ему и предлагала компенсацию за якобы произведенные над ним психологические опыты, больше не встречалась. И это точно были не психологические опыты. Домой он пришел с пакетами продуктов, которые производились в СССР — другом СССР, девяносто восьмого года, — а царапина на руке зажила. Нормальные продукты, домашние тоже заметили, что они другие, значит, это не глюк. И тот мужик, Ринер, который ему звонил, и с которым Виктор вроде как бы встретился в гипермаркете, но не помнил этого, тоже, скорее всего, не глюк. Только он тоже исчез. Через пару дней по возвращении Виктор вспомнил, что у него на мобильнике остался телефон Ринера; но когда он попробовал позвонить, то услышал в трубке холодный женский голос: «Номер не существует». Через инет на Ринера выйти не удалось. Концы были обрублены.

Пытаясь хоть за что-то зацепиться, он выдумал себе теорию. Все три перехода в прошлое были на срок, кратный десяти годам. Все три перехода были в год, оканчивающийся на цифру восемь. Через квартал эта закономерность должна была нарушиться. Когда по телевизору ему пожелали мира, любви, и исполнения желаний, а часы на Спасской начали бить двенадцать, он с облегчением вздохнул, и приблизил к губам бокал полусухого игристого вина, воплощения торжества и радости, которое все так же называлось советским шампанским. И действительно, уже более полугода ничто не напоминало Виктору о его странных прошлогодних приключениях.

«Кстати, надо вырваться к часовщику на XX Съезда…» — подумал он. В конце прошлой недели сломался браслет на том самом «Ориенте», источнике стартового капитала во второй реальности. Поход по известным часовым мастерским и салонам окончился ничем; везде сочувственно объясняли, что брэнд выпущен пять лет назад, запчастей не поставляют, а дизайнеры от большого ума опять поменяли размер корпуса, так что от новых ни один браслет не подойдет. Оставалась только палатка у «Хозяина», но попасть туда во время работы и не в выходные пока не удавалось. Недолго думая, Виктор зашел на ориентовский сайт и изложил вопрос на инглиш. Ответ не заставил долго ждать. Фирма благодарила Виктора, за то, что он так долго пользовался ее продукцией и сообщала, что, как ни прискорбно, но вся мощь глобальной экономики и высокие японские технологии бессильны решить проблему сломанного звена. Виктор вспомнил «Командирские», в которых за двадцать лет службы облез только хром с латунного корпуса, мысленно нехорошо выругался и стал искать временный выход. Швейцарские, подарок штабс-ротмистра из третьей реальности, он носить не решался — а вы бы стали таскать при себе артефакты из других реальностей? — и приберегал их, как антиквариат на черный день. В конце концов он вытащил из буфета карманную «Молнию». Когда-то такие девайсы снова входили в моду, и он по молодости ухватил один за семнадцать рублей; мода прошла и круглые хромированные, чуть потертые джинсовой тканью часы, казалось, нашли вечное успокоение в коробочке рядом с запасными безопасками «Спорт» и значками «Ударник пятилетки». Теперь один из забытых вещдоков советского времени был извлечен на свет, востребован, и, как оказалось, прекрасно работал. Виктор еще не знал, насколько эта бытовая мелочь окажется для него важной… но не будем забегать вперед.

Обычно, когда он ехал на «десятке» в Бежицу, то выходил на Пролетарском сквере и шел к Орловской, без пересадки. На этот раз, задумавшись, он проскочил до Бани, махнул на все и решил ехать до конечной, до кольца у Рынка, а там сесть на «девятку». За окнами поплыли высокие старые деревья Пушкинского парка и здание бывшей вечерней школы в стиле сталинского ампира упиралось в весеннее небо с голубыми облачками.

Троллейбус стал напротив входа в магазин Тимашковых, зашипев дверьми. Виктор прошел немного назад и стал возле светофора, глядя на то, как горячие машины, отфыркиваясь горелым бензином, ползут через перекресток.

«А вот где-то тут рядом я стоял в первом попадании», вспомнил он, «и глядел на трамвайные рельсы. А табличка „улица Ленина“ исчезла вместе со старой конторой».

Виктор спокойно дождался зеленого и, смотря под ноги, чтобы не споткнуться на выщербине асфальта, вместе с другими пешеходами зашагал по «зебре» в сторону «Селены», магазина на первом этаже общаги БМЗ, пожалуй, тоже бывшей — здание было доверху набито мелкими магазинчиками и заведениями, осевшими напротив базара. Бойкое место. Все равно на заводах сейчас народу меньше работает, чем на базаре стоит.

Где-то на середине проезжей части громко зазвонил мобильник. Мобильники имеют очень неприятное свойство звонить в самый неудобный момент в самом неудобном месте. Да и вызов ничего хорошего не предвещал: этот рингтон со звоном колоколов он сам вчера вечером скачал и поставил на рабочий номер. Ставить вопль «Хозяин, не смей брать трубку, они хотят вызвать нас на работу!» давно уже было не оригинальным.

«Черт! Что у них там стряслось? Неужели сейчас обратно переться придется?» — подумал Виктор.

И еще через секунду:

«Стоп. Я же забыл трубу дома!»

— Куда прешь, мать твою! Слепондыря! — рявкнул слева чей-то хриплый голос сквозь внезапный визг тормозов.

«Блин, че за борзость-то???»

Виктор поднял глаза и глянул вправо, чтобы удостовериться, что зеленый сигнал для пешеходов еще горит, и остолбенел.

Светофор исчез.

Общага тоже.

Вместо этого прямо перед Виктором за деревянной оградой высились сосны, а меж ними на голубом своде неба виднелся знакомый шатер церкви Петра и Павла.


Глава 2
Село особого значения

Обернувшись влево, Виктор был удивлен еще больше.

Перед ним сверкал черным лаком грузовичок, с красным кузовом из редких досок, размером, ну, где-то примерно, как у советского «уазика», маленьким, словно игрушечным, капотом над мотором, издававшим ворчащие звуки, и эти две важные части машины разделяла большая, черная, квадратная, похожая на паровозную будку, кабина. Спицы у грузовика тоже были деревянные и выкрашены в красный цвет, а сзади был еще и прицепчик, размером примерно с те, что у нас покупают для легковушек. В кузове и прицепе рядами стояли желтые, чуть потемневшие от времени пивные бочки. Из двери наполовину высовывался мордатый водитель в красной рубахе, синих в полоску штанах, сапогах и картузе со свирепым лицом, который, впрочем, тут же сменил гнев на милость.

— Не зашиб? Как так можно? Машина, она ведь не кобыла, она ж сама не станет! Это глядеть надо!

«Да это же грузовой вариант знаменитого Форда-Т!» — догадался Виктор. «До знаменитой у нас полуторки. Когда ж ее выпускали? В СССР — нет, сначала АМО выпускали, она не фордовская, а в Штатах… ну, видать, где-то в двадцатых или раньше. Опять какой-то попаданец историю изгадил. Хотя нет, такси „Рено“ же покупали, могли и эту. А, кстати, она ж леворульная и едет по левой стороне. Это когда у нас поменяли?»

Попутно он заметил, что дорога была мощена брусчаткой, но это мало о чем говорило. Да и из ситуации надо было выпутываться.

— Извините, — сказал он. — Понимаете, первый раз в вашем городе, и вот, засмотрелся.

— Приезжий? Засмотрелись? — заорал водила. — Так у нас есть на что! Вы тут не первый в наше село приезжаете, а говорите, что город! Да у нас вообще тут скоро Америка будет! Все лектрицкое! И свет лекрицкий, и машины на заводе лектрицкие, и трамвай лектрицкий, и печка в хате лектрицкая, и телефон на улице будет! У нас — революция!

«Двадцать восьмой. Первая пятилетка. Сталин жив».

— Тпр-р-руу! — раздался из-за грузовика надтреснутый фальцет. — Че стал посеред? Заглохла железка, что ль?

— Да не заглохла, — ответил водила, — тут приезжий на нашу Бежицу засмотрелся!

— А-а, милое дело! Мы, могеть быть, столицей заводской в мире будем. Новую жизнь зачинаем, едрен-матрен!

Виктор почувствовал, что через пару секунд он станет центром всеобщего внимания. А этого не хотелось. К приезжим тут вроде хорошо относятся. Но это к своим приезжим, а не к попаданцам.

— Спасибо! — ответил он водиле. — Извините еще раз! Пошел с вашим прекрасным городом знакомиться! Всего доброго!

И он перешел на тротуар. Точнее, перелез через перила из жердочек на серый, вытертый ногами дощатый настил, из-под которого торчали куски тонких бревнышек. Переход здесь был дальше метров на тридцать.

— И вам доброго здоровья! — донеслось в ответ. — Вы, небось, человек образованный, лектрицтво нам поможете провести! А то ведь без его и мотор не движет, и фары не горят!

Грузовик зафырчал. Виктор заметил, что на кузове брусковым шрифтом под трафарет была выведена надпись «Пиво В.П. Гроховскаго».

«Нэп».

Теперь можно было спокойно осмотреться по сторонам. Бросилось в глаза то, что, помимо общежития, исчез и желтый двухэтажный жилой дом, построенный в ранние годы советской власти. Был просто кусок леса, огороженный палисадником. Кооперативные домики в шотландском стиле за церковью, построенные в двадцатых, исчезли, зато два особнячка, то ли купеческих, то ли инженеров, утратили свой бело-желтый окрас; их фасады цвета вишни сорта «Шпанка» с белым были увиты плющом на итальянский манер, выступая из глубины палисадников. Сама улица III Интернационала была в этой реальности мощена булыжником, как и Ульянова, хотя в сторону Молодежной ни рынка, ни хлебозавода не виднелось. С правой стороны по улице выстроился не обнаруженный Виктором ни в одной из исторических книг о Бежице стройный серый ряд новеньких двухэтажных деревянных домиков, фасады которых были покрыты дранкой и оштукатурены; что-то подобное в Брянске строили после войны по улице Советской, выше стадиона и пожарного депо. По Ульянова в сторону Молодежной удалялись ряды новеньких изб, большей частью тоже типовых, с фасадами в три окна, крашеных в коричневый цвет и крытых тесом; все это создавало впечатление какой-то декорации. По направлению к Болве, за палисадником, среди недавно посаженных деревец, словно большие бурые кошки на диване, возлежали кирпичные железнодорожные казармы с зелеными крышами из кровельного железа, подкопченного паровозным дымом. На месте исчезнувшего торгового дома Тимашковых, венчая небольшую площадь, стояло знакомое по старым фотографиям зеленое деревянное здание станции. Жестяные указатели, висевшие на углу ограды церкви, провозглашали, что Ульянова к заводу — это Вокзальная, а III Интернационала — Церковная.

И еще этого беглого взгляда вокруг оказалось достаточно, чтобы понять, что сегодня особенный день. Была Пасха. Ну в какой еще день народ будет во множестве бродить возле церкви с крашеными яйцами и куличами, говорить друг другу «Христос воскресе!» — «Воистину воскресе!» и целоваться.

«А, вот оно что! Вот с чего шеф добрый был. Праздник светлый сегодня и гневаться нехорошо. Так что удачно попал. Только вот по погоде явно тоже начало мая, поздновато вроде как. И еще: сейчас кто-нибудь на радостях целоваться полезет, тем более под газом, а кто их знает, какая тут историческая инфекция бродит».

Виктор повернул налево и двинулся вдоль парковой ограды по Вокзальной в сторону завода, куда, надо полагать, сдвинулся центр Бежицы. По Церковной он идти не решился: возле церкви, наверное, было принято подавать нищим, а подавать было, естественно, нечего, потом, надо будет то ли креститься, то ли еще что-то, и нечаянно нарушить обычаи перед местной тусовкой старорежимно настроенных слоев населения было чревато.

«Он сказал — село, а не город. Значит, это двадцать пятый или чуть раньше. Начало нэпа. То-то советской власти особо не заметно. Хотя странно: это должен быть уже центр уезда».

Пройдя шагов десять, Виктор заметил, что здорово выделяется. На него пялили глаза и шушукались за спиной. Его блестящий с синтетикой костюм, серый с табачным отливом, резко отличался от праздничных прикидов местных мэнов — темные, слегка помятые пиджаки одинакового фасона, черные брюки, заправленные в начищенные сапоги с гармошкой (тут Виктор понял, откуда чувствуется запах дегтя), и темные картузы. Половина мэнов брила бороды, что не могло не радовать. Женские парадные прикиды Виктора в данный момент интересовали как-то меньше, и он лишь отметил, что платья были длиннее, чем при нэпе, но короче, чем до революции — примерно так четверть метра от земли.

«Без паники, майор Кардош! По Интернационала… тьфу, Красной дорожке… тьфу, Церковной, тут в сотне метров особнячки, и впереди, метров триста, тоже. Так что это буржуйски одетые граждане тут встречаться могут, а раз есть частная пивоварня, то буржуйский элемент не весь экспроприирован и репрессирован. К тому же… К тому же я — приезжий! Правильно, станция рядом, как ее зовут-то сейчас — Бежица, Болва? Неважно, я — приехал. Кто тут знает, как в столице одеваются? А я вообще могу быть из Берлина или Парижа, по-тамошнему одет. Стоп. С кем у них дипотношения? Раз новенький клон Форда — со Штатами. Значит, я из Чикаго… нет-нет, лучше из Детройта. По изучению опыта автопрома. Прилетел… нет, что ты, в самом деле: приплыл на пароходе и сразу сюда. Ну и как я в этом имидже?»

Мысленно Виктор окинул себя взглядом.

«О'кей, тонкая вязаная серая жилетка под пиджаком и галстук как раз в тему. Часы, как повезло-то, карманные, в глаза не бросаются, деньги американские… нет, нет, по цвету не подходят, лучше что-то типа сертификатов „Березки“. Интересно, у них есть тут торгсин, боны? Нет, про торгсин не надо. Может, они тут альтернативные».

Его ход мыслей оборвали три пацана, ставших прямо перед ним на пути. Пацаны мелкие, старшему десять, младшему, верно, семь. И что это означает? Пацаны-то мелкие, но за ними могут быть кто-то из взрослых. Интересно, здесь положено грабить при народе прилично одетых без гроша в кармане или нет? Хотя народ тут тоже по-своему прилично одет, кроме нищих у паперти.

— Дядь, дай две копейки.

— Держите жвачку ради праздника. Американская. Только, чур, жевать, а не глотать, а то доктор живот резать будет.

Виктор с облегчением роздал три последних подушечки «Стиморола».

— Спасибо… спасибо… Дядь, дай три копейки.

Это уже средний. Да я тебе полтора российских червонца на мороженое дам, только свали. Хотя это, наверное, меньше. И ты сразу завопишь, что фальшивые.

Не успел Виктор найти подходящий выход, как младший выпалил:

— Дядь, дай рупь до получки! Я потом отдам.

— А может, тебе еще дать и ключи от квартиры, где деньги лежат? — вылетела у Виктора хрестоматийная фраза.

Троица молча повернулась и освободила путь. Через пару шагов Виктор услышал у себя за спиной звук затрещины и голос:

— Вечно ты, Митяй, дерьма в кашу наложишь! А хранцуз пятак бы точно дал! У его глаза добрые!

— Цыть вы, шантрепа безусая! Что Семен в лазарете лежит, так вы и рады от рук-то родителевых! Ото мамке скажу, чтоб выпорола! — осадил ссорящихся чей-то взрослый хрипловатый голос.

«Значит, я — американский хранцуз. Ну, для этих, небось, все хранцузы. А детишки, видать, в сложном материальном, оттого жвачки и не надо. Ладно, что тут, сперва самому заработать бы как-то… Оба-на! А казачок-то навстречу — в погонах! Обратно власть белых. Боже, царя храни… Или как у них там? Буду монархистом, оно как раз по возрасту. Короче, на станцию надо. Там и портрет текущего правителя всея Руси наверняка висит, и по расписанию можно понять без расспросов, какой год. А то тут пацанов-газетчиков не видно… Нет, шарахаться нельзя. Только шел от станции, тут же повернул… Обойдем парк. Планировка — то улиц с дореволюции почти не менялась».

Виктор продолжил движение в сторону завода. Надо было привыкнуть к этому миру, чтобы держаться естественным — к виду, звукам запахам. В этом мире, на будущей Ульянова, цокали копыта, гремели ободья колес по булыжнику и звонили колокола на церкви Петра и Павла. В глубине парка Вольнопожарного общества, что тянулся справа вплоть до заводской гостиницы, духовой оркестр играл что-то американское; Виктор про себя назвал это «регтаймом», не будучи, однако, в этом уверен. Со станции доносилось усталое пыхание паровоза и грюканье вагонного железа. Запах свежей листвы и сосен смешивался с запахом дегтя, конской мочи с проезжей части, угольного дыма и железной окалины. Да, еще и лица в большинстве своем простые и веселые, словно детские, хотя народ держится степенно.

«Как-то нехорошо я сюда попал. Сразу же чуть не угодить под единственный грузовик в этом городе — ну, может, не единственный, но других пока не видно — как-то это очень напоминает того попаданца из романовского СССР, что на Советской под грузовик попал. Меня хотят убрать в этом мире? А что будет в том, в нашем? Я погибну? Исчезну? Или просто перестану попадать? Глупо выбирать точку перехода на проезжей части. Если только не нужно срочное вмешательство. У того тоже, видать, было срочное. А у меня?»

— А ну-ка посторонитесь! А то, неровен час, опачкаю!

Прямо перед Виктором дорогу пересек худой расклейщик плакатов с ведерком и кистью, жесткая борода которого торчала во все стороны, как ежик, мазнул пару раз клейстером — мутноватая субстанция на кисти стопудово была клейстером — и ловко нашлепнул на стоявшую на перекрестке круглой тумбе бледную бело-синюю афишку, размноженную под гектограф:

С разрешения начальства.

В Воскресенье 5 мая 1918 года

в зале Общественнаго собрания

будет показана новая драма

Горничная Дженни

С участ. О.В. Гзовской, В.Г. Гайдарова, Д.С. Буховецкого, В.В. Баллюзека…

«Восемнадцатый?»

«Что-о?»

«В-О-С-Е-М-Н-А-Д-Ц-А-Т-Ы-Й???»


Глава 3
Пылающий Эрос или опасности там, где не ждешь

Вначале у Виктора мелькнуло в мозгу, что это какой-то фейк. Никакого нэпа в восемнадцатом не могло быть, только военный коммунизм. Впрочем, в альтистории могло и не быть пролетарской революции, но первая мировая война, она же германская, она же ПМВ, как сейчас ее именуют на форумах, еще не закончилась, и в Бежице однозначно должен был быть тяжелый кризис. Ну, если это действительно добротная альтистория, а не такая, где автор понаставит роялей под каждым кустом, и поможет бездарному царскому правительству за пару лет овладеть Босфором и Дарданеллами.

Виктор еще раз внимательно посмотрел на афишу и его подозрения усилились. На конце предлогов «С» и «В» не было положенного твердого знака, а в словах «разрешения» и «помещении» стояли именно «е», а не «ять», и «и», а не «i».

«Либо афишу писал тот, кто плохо знает дореволюционную орфографию, либо… либо была частичная реформа правописания. А почему бы и нет? И кто у власти? Керенский? Корнилов?»

Беглый обзор по сторонам ничего нового не дал. Гостиница БМЗ как стояла, так и стояла, только была не окрашена. Заглянув за угол, Виктор посмотрел табличку: улица Майской Стачки здесь называлась Парковой. Фабрики-кухни, естественно, не было, как и скверика перед нею, а вместо этого вдоль Парковой тянулись деревянные и каменные дома в один-два этажа. Начинало ряд здание бывшей женской гимназии — длинное одноэтажное строение с большими окнами, как раз на том месте, где потом обоснуется скульптура с двумя лосями. Судя по вывескам торговых заведений, гимназия уже съехала в Старый Корпус. На своем месте остался и красивый одноэтажный особнячок в стиле модерн, в котором в советское время был детсад, а в постсоветское — бюро технической инвентаризации; на месте кинотеатра высились сосны. Легкая извозчичья пролетка уходила вдаль; следуя за ней взглядом, Виктор, к удивлению, не обнаружил знакомого по воспоминаниям детства двухэтажного обшитого тесом здания, где было что-то вроде кулинарного училища. Здание это потом снесли и поставили памятник комсомольцам в виде очень большого штыка; теперь на этом месте виднелось какое-то двухэтажное здание с большой вывеской, то ли пассаж, то ли ресторан.

Слева, у переезда, виднелось здание, где будет клуб ДОСААФ. Оно всегда казалось Виктору немного странным своей асимметрией и непонятной колоннадой на углу в сторону перекрестка; здесь же оно выглядело куда более логичным, и чем-то напоминало итальянскую виллу в неоклассическом стиле Бель Эпок. На месте странной колоннады оказалось крылечко с террасой и балюстрадой наверху, а аккуратные пилястры на фасаде увенчивались изящной лепниной фриза.

И еще вдоль улицы стояли новенькие решетчатые столбы, склепанные из полосового железа, а на них висели самые настоящие электрические лампы в длинных стеклянных плафонах под плоскими блинами эмалированных абажюров.

Оркестр в городском саду продолжал наигрывать что-то веселенькое в ритме марша, колокольный звон плыл со стороны церкви Петра и Павла и откуда-то из-за железной дороги, цокали копыта, пели птицы, светило вечернее солнце, и это все порождало на душе Виктора Сергеевича тихую патриархальную радость, какая бывает в детстве при посещении передвижного зооцирка.

«Вот и правильно», — подумал он. «Народ радуется, ты и радуйся. Встраивайся в общую эмоциональную среду, своим будешь. Язык — это не главное, ты образованный… а, ну да, ты образованный, вот вас так говорить и приучали. Генри Хиггинс молодец, язык в этом обществе показывает социальный статус. Так что ботать на языке Пушкина, Лермонтова и других прогрессивных классиков, коих с детства читал. Что скажут? Скажут — говорит по-образованному. Ай да Пушкин, ай да сукин сын. Ай да Штирлиц. Слава советской школе и ее задаче сделать из рабочих и крестьян лицеистов. Генри Хиггинс молодец, тара-пара, какой-то там конец…»

Рассмотрение тумбы дало массу интересного. На тему войны ровным счетом ничего не оказалось, даже плакатов военных займов. Зато был плакат пасхального базара с лотереей на строительство российского воздушного флота — двухместный самолет наподобие «Блерио» в облаках; сзади — пилот, спереди — пулеметчик, который стреляет стоя на фюзеляже, как циркач. Кроме того, в честь пасхи на футбольном поле при храме Преображения Господня (о, господи!) был намечен товарищеский матч местных команд «Надежда» и «Польза», а в саду Общества трезвости вечером танцы.

Тут Виктор отметил про себя, что и пьяных не видно, а в книгах про царское и раннее послецарское время народ на пасху здорово надирался.

В саду Вольнопожарного общества обещали открытое соревнование по поднятию двухпудовой гири и концерт в честь ветеранов японской войны, с выступлением говорящей собаки г-на Борменталя («Оба-на! Шарикова, что ли покажут?»). Больше же всего поразили две афиши. На первой из них было крупным шрифтом, похожим на компьютерный «Traktir», было выведено «Пылающий Эрос». Оказалось, что это выступление заезжего велотриальщика с цирковой фамилией Эрос. Хотя, если подумать, это было ничуть не страннее виденной Виктором в Москве, в нашей реальности, вывески «Салон Гея»; греческая мифология — коварная штука. Другая афиша была рекламой «Радиотехнической лавки Аудион», она сообщала о поступлении в продажу граммофонных труб из папье — маше, и это напомнило Виктору эпизод из кино «Начальник Чукотки», где ушлые американцы меняли меха на рупоры от граммофона.

В общем, обозревать афишную тумбу — это все равно, что лазить в Инет: всего много и без толку. Адрес лавки Аудион он списал; она была где-то в Елецком переулке.

«Так. Какое-нибудь заведение, чтобы работу поискать или загнать что нибудь, чтобы на ночлег устроиться — это, скорее, у завода, в старой части поселка. На сам паровозный соваться незачем — воскресенье, в гимназию тоже. Потом к радиолавке, если там тоже не выходной, оттуда на станцию».

За метровым решетчатым забором, на месте сквера перед фабрикой-кухней, в окружении стройных сосен и берез кучковались коричневые домики, обшитые тесом; они напомнили Виктору то ли пионерлагерь, то ли турбазу. На бараке, что стоял напротив калитки, красовалась длинная и узкая вывеска заводского общества потребителей на паях. До обоняния донесся запах квашеной капусты, соленых огурцов, постного масла, сушеных грибов и фруктов и сдобной выпечки. Голода, надо понимать, здесь не было.

Со стороны переезда простонал паровозный гудок; Виктор непроизвольно обернулся. Черно-белый полосатый шлагбаум был опущен; возле него стояла будка часового и прохаживался человек в форме. На голове у служивого вместо дореволюционной фуражки виднелось кепи, похожее на немецкое или австрийское.

«Е-мое! Оккупация? А как же сборы на российский воздушный флот? Уточнить бы, а то вляпаешься…»

Виктор перешел улицу и, не спеша, пробрался в толпе ожидающей у шлагбаума публики поближе к передним рядам. На кепи служивого — судя по беспросветным погонам с полоской, унтер-офицера, — была прицеплена овальная царская кокарда, а на форме, как на современной, торчали огромные накладные карманы: шесть на гимнастерке (из них два на рукавах), и два на брюках, не темных, а защитного цвета, и заправленных в сапоги. Не ботинки с обмотками, а дешевые кирзачи, местами потертые до хлопчатобумажной основы, хоть и усердно начищенные ваксой. Без имитации свиной кожи, зато с ремешком на низком голенище. Ремень бойца поддерживали плечевые лямки, а на шее…

И тут Виктору стало несколько не по себе. На шее унтера болтался самый настоящий пистолет-пулемет «Стэн», только с магазином вниз и круглыми дырками на кожухе ствола. Магазин покороче, патронов на двадцать. Новенькие вороненые части отливали синевой.

«Ну и чего удивительного?» — успокоил себя Виктор. «Автоматическое оружие в первую мировую известно. Вот почему „Стэн“ забацали… А что, просто тот же ход мыслей. Надо было что-то дешевое, для массового выпуска. А кирза… Ну, если у них тут резиновые шины, отчего же этой дряни не быть? Странно, что у нас ее так поздно придумали».

За особнячком послышались хриплые гудки, и мимо переезда, тяжело пыхтя и выталкивая из-под себя в стороны струи белого пара, словно огнедышащий змей, неторопливо прополз черный шестиосный маллет с гигантским хвостом тяжелого воинского эшелона. Теплушки с солдатами и орудия на двухосных платформах особого удивления у Виктора не вызвали. Примерно как в фильмах про гражданскую.

А затем появились платформы с танками.

Это были вовсе не те громадные ромбы, что обычно показывали в фильмах про гражданскую и которые пускал под откос артист Соломин из «Адьютанта его превосходительства», но размерами тоже внушали. Очертания грозных машин терялись под серым брезентом, растянутым над бронекорпусами наподобие палаток, и только в самом низу из-под грубой ткани выступал серо-зеленый стальной лист с заклепками, окаймленный пластинами гусеничных звеньев.

Танкам Виктор уже не особо удивился. К восемнадцатому году легкую бронетехнику сотнями штук клепали французы и собирались клепать немцы и американцы. Странным было видеть это чудо в русской армии. Похоже, здесь оно не было редкостью — народ на переезде обозревал вундерваффе так же спокойно, как смотрели на закамуфлированные ракеты в шестидесятых. Но зато, если какой-нибудь политик на теледебатах будет уверять, что Россия в начале гражданской войны могла выпускать танки, значит, он просто побывал в этой реальности. С каждым может случиться.

Наконец, хвост состава уполз без остановки куда-то в сторону Рославля, переездный взялся крутить лебедку, и длинная жердь шлагбаума лениво поползла вверх. Народ с гомоном двинулся. Виктор уже сделал первый шаг к переезду, как вдруг перед ним вырос невысокий конопатый тип лет этак двадцати восьми в котелке и, отвернув лацкан темно-серого пиджака, показал жетон.

— Тайная полиция его величества. Соблаговолите проследовать с нами.

— По-хорошему просим, — донеслось из-за спины. Виктор оглянулся: сзади стоял еще один тип в котелке, только постарше, лет так под сорок, худощавый, рыжий, с усами подковой, в зеленом пиджаке и с тросточкой. Лицо его было унылым.

— Могу ли я узнать, в чем меня обвиняют? — осторожно спросил Виктор.

— Вы подозреваетесь в попытке сфотографировать станцию и воинский эшелон, — невозмутимо ответил конопатый.

Виктор впервые обрадовался тому, что он попал в другую реальность без мобильника.

— Разве у меня есть фотоаппарат? — недоуменно спросил он.

Конопатый хитро прищурился.

— Сейчас есть камеры, которые снимают на кусок синематографической пленки через пуговицу. Соблаговолите проследовать в розыскной пункт уездного отделения, там разберутся.


Глава 4
Облом попаданцев, или кадры решают не все

Следуя за представителем тайной полиции, который вполне прозаически лузгал семечки и сплевывал их на мостовую, Виктор перебирал в памяти все, что ему известно о царской охранке по книгам, фильмам и Инету. Не вспоминалось ничего хорошего. Особенно удручало почерпнутое из Инета: он как-то вычитал в Википедии, что после революции 1905 года число охранных отделений в России сокращали, да и вообще было их вроде как бы меньше сотни на всю Россию. А тут на тебе — уездное. Да еще с поселковым розыскным пунктом. Как минимум, это означало, что политическая полиция в России превратилась в мощную самостоятельную систему. Впрочем, из революции пятого года царское правительство могло здесь сделать совсем иные выводы.

Переходя через пути, Виктор по привычке обернулся налево, затем направо… и на мгновение даже забыл, что он задержан. Чуть поодаль, примерно там, где сейчас находится платформа «Красный Профинтерн», на фоне чистого голубого неба разливалось сияние золотых крестов, а под ним из-за деревьев выглядывало высокое, похожее на разукрашенную елку, здание храма Преображения Господня.

По разговору с Катериной из третьей реальности Виктор решил, что храм Преображения должен был стоять там, где в нашей реальности стоит Дворец Культуры БМЗ. Хотя она вроде как бы и не сказала, что новый собор построили на месте старого, только то, что землю должны были отдать обратно. Получалось, что то ли пассаж москвичи должны были строить за линией (а что? раз там собор и стадион, значит, место людное), либо в рассказе Катерины исторические факты были перемешаны с городской былиной, только увидеть храм Преображения на Профинтерне Виктор никак не ожидал.

Между храмом и Крахтовской из зелени виднелось несколько двухэтажных особняков и здание клуба, одноэтажные же деревянные дома близ дороги, были украшены досками с затейливой резьбой, выкрашенными в белый цвет, как кружевная вышивка; это было словно декорацией, заслонявшей от глаз проезжавшего по чугунке начальства однообразные ряды крахтовских бараков. По левой стороне Крахтовской тянулись шеренги длинных одноэтажных бревенчатых домов на две-три квартиры, без резных украшений.

«Глупо… Местные, небось, к этим эшелонам привыкли, а тут на тебе, повернул и вылез пялиться, как гудок услышал. Странно себя повел, подозрительно. Глупо, как глупо…»

Бравый солдат Швейк в аналогичной ситуации решил, что раз он арестован, то не имеет права ходить по тротуару. Но здесь тротуара не было, так что этот вопрос был снят. Из каждой подворотни процессию заливисто облаивали дворняги. По дороге и в придорожных канавах квохча, возились куры. Кое-где из окон высовывались женские и детские лица с печатью тревоги, перемешанной с любопытством.

Они проследовали мимо Севской, которая потом, когда на ней построят новое, каменное здание станции, станет Вокзальной, и Виктор впомнил, что именно здесь, недалеко была его первая точка перехода; теперь на этом месте торчали деревенские избы с высокими крышами, крытыми свежей, еще не успевшей потемнеть, дранкой. Почти дойдя до аккуратных, красных с белым кирпичных одноэтажных особнячков с островерхими крышами в немецком стиле, его непрошенные попутчики остановились. На обочине рядом с парой извозчиков в бездействии куковал «черный ворон», то-есть фургон «Форд-Т», у которого на месте двух задних сидений торчала неуклюжая деревянная будка без окон, а над передними местами, словно козырек светофора, торчал навес. Перед Виктором распахнули двери арестантского короба с двумя жесткими скамьями напротив друг друга, на одну из которых, поморщившись, устроился конопатый. Второй сыщик сел рядом с водителем.

— Не вздумайте бежать, — снова предупредил конопатый.

Духоты в этой странной деревянной коробке Виктор не почувствовал — между кузовом и водителем стояло зарешеченное окно без стекла, но бензином воняло так, словно здесь только что очищали масляное пятно со штанов. Виктор вдруг понял, почему писатели и поэты начала века, упоминая автомобиль, обязательно упоминали этот запах. Не потому, что он был для них новый — он просто доставал.

Экипаж, как утка, качнулся на рессорах, что-то зачихало, и Виктор вдруг понял, что это шофер пытается заводить машину ручкой. Впрочем, с четвертой попытки это удалось, и Виктор почувствовал, что он сидит в тракторе — трехлитровый тихоходный двигатель бурчал, как на «Владимирце». Автозак резко дернулся — так, что конопатый чуть не выронил карманные часы на цепочке, которые вытащил из кармана жилета.

— Ну тише ты, чумовой! — раздраженно рявкнул он через оконце. — Чай, не дрова везешь!

— Везу, что погрузили! — огрызнулся водила. — Начальству что — «экономь да экономь», а опыту где набраться?

— На лисапеде! Смотри, куда рулишь, то! Побьешь автозак, а он на уезд единственный! Доверили машину, черт шелудивый…

Розыскной пункт оказался почти сразу за Кладбищем, не доезжая до Чайкович, то-есть, чуть не доезжая до нынешнего кольца одиннадцатого троллейбуса на Камвольный. Камвольного здесь, естественно, не было и в помине.

«М-да. Вот и приехали» — само собой пришло в голову Виктору, когда он после двадцати минут лихой езды, то-есть, по нашим временам, неторопливой тряски по булыжнику, вылезал из первого и единственного брянского автозака.

Пункт отчасти напоминал старый, давно снесенный детприемник на Молодежной, отчасти — лагерь для военнопленных. Территория его была огорожена дощатым забором с колючей проволокой наверху, во дворе басисто гавкало несколько собак, а по углам стояли вышки с часовыми в форме с синими кепочками и погонами, на шее болтались уже знакомые Виктору пистолет-пулеметы, вызывая неприятное сходство с немецкой оккупацией. На крыше одноэтажного бревенчатого дома, похожего на барак или контору, торчал высокий деревянный шест, к которому из чердачного окна тянулась проволока; от верхушки шеста до ближайшей сосны висели еще две, прогибаясь и колеблясь на ветру.

«Антенна, что ли? У них тут рация?»

В довершение картины на штабеле тесовых досок, сложенных у ворот, сидело четверо бездельничающих солдат без вооружения, видимо, строителей, и один из них неторопливо выводил на губной гармошке «Wenn die Soldaten», песню, которая звучит в каждом втором советском фильме про войну и фашистов. Навстречу со стороны Чайкович неторопливо проехал мужичок на телеге, почмокивая губами; несмазанная задняя ось отчаянно визжала. Над бревенчатым зеленым одноэтажным зданием с решетками на окнах, выходившим фасадом на дорогу, висел поникший от безветрия имперский триколор; из-за забора слышался негромкий мерный шум, словно там работала пилорама. Пахло щами, смолой свежеструганных досок, дровяным дымом, и еще, откуда-то с северной стороны, ленивый, запутавшийся в кронах сосен и берез ветер доносил слабый, но словно давящий на ноздри запах сивухи: похоже было, что винокуренный завод в Чайковичах живет и процветает.

«Сюр», подумал Виктор. «Сюр. Это просто Бунюэль какой-то».

Впрочем, когда человека ни за что хватают и тащат в кутузку, это само по себе сюр.

— Сюда прошу.

Рябой сыщик показал Виктору в сторону тропинки до крыльца розыскного пункта и ступил ногой на подгнившую доску, перекинутую через канаву, на дне которой лениво текла темная и тухлая вода — места у Камвольного были лесным болотом. Доска подломилась, и рябой чуть не сунулся вниз, поскользнувшись на осоке, но Виктор успел схватить его за руку. Чертыхаясь, рябой вылез на дорогу и посмотрел вниз, не измазал ли он травой штаны. Виктор равнодушно отстранил его, не доверяя доскам, перепрыгнул через канаву, и, повернувшись к агентам, показал в сторону розыскного пункта.

— Сюда прошу!

Сыщики по очереди преодолели препятствие и последовали за Виктором по тропинке. Из под ног с тревожным кудахтаньем вылетела пестрая курица — начальство, видимо, было из людей хозяйственных, привычных к деревенскому быту, и не упускало возможности разнообразить рацион домашним яйцом. На крыльце стоял часовой — все в той же раздражающей кепке, с тем же раздражающим девайсом на шее, да еще и с белой повязкой на рукаве, на которой черными буквами было выведено «Гостапо».

«Государственная тайная полиция», прочел Виктор верхнюю часть вывески у двери, «ну и сокращения у них, ядрена корень! А охранка-то и впрямь отделилась. Ладно. Держимся спокойнее».

— Пропуск у вас где выписывают? — спросил он у рябого, который, судя по всему, был старшим.

Рябой слегка дернул подбородком, подошел к часовому и показал ему жетон, после чего, открыв двери, махнул рукой — давайте, мол.

В узком коридоре розыскного пункта ничего страшного не замечалось. Стены были обиты дранкой и оштукатурены, на потолке висел керосиновый фонарь, пахло сосной, керосином, ружейной смазкой, дегтем и сургучом. На полу лежали простые полосатые половики. Виктор старательно вытер ноги о лежавшую в сенях тряпку из мешковины такой толщины, что она напоминала вьетнамские циновки, и ступил внутрь.

— Сюда! — рябой предупредительно открыл дверь в кабинет.

Обстановка внутри тоже ничем особым не пугала, кроме кованых решеток на двух окнах. Посреди комнаты стоял большой, обтянутый зеленым сукном двухтумбовый стол, над которым висел портрет какого-то высокого чина в эполетах, но явно не Николая Второго; за столом, в жестком полукресле, сидел чиновник средних лет в расстегнутом штатском пиджаке, с полным лицом, украшенном усиками «зубная щетка» под толстым сизоватым носом. Он поминутно вытирал платком свой куполобразный лоб с залысиной, которая нахально брала в клещи с двух сторон густые, чуть всклокоченные волны седоватых волос. На столе покоился серый мраморный письменный прибор с массивным пресс-папье и черная металлическая коробка телефона компании Гейслера, с трубкой, похожей на ручку молочного бидона. Сбоку, за однотумбовым, находился худощавый невысокий стенографист, с пачкой бумаг и фиолетовыми бухгалтерскими нарукавниками, надетыми прямо на рубашку. Прямо перед стенографистом возвышался черный «Ремингтон»: монументальный, размером с семнадцатидюймовый кинескопный монитор, с четырьмя колоннами-стойками, между которыми был открыт для обозрения смазанный механизм из кучи планочек, тяг и рычагов. Был он похож скорее на ткацкий станок, чем на печатающее устройство. Еще в комнате была печка в круглом железном футляре, три шкафа с филенчатыми дверцами, несколько стульев и настенная вешалка, на одном из крючков которой покоился пиджак стенографиста.

— Разрешите доложить, ваше…

— Отставить, Дрынкин. Никак вот ты не можешь запомнить, что титулование нынче отменено. Высочайшим указом.

— Виноват-с, Дионисий Павлович. Так ведь оно…

— И подхалимажу не надо, не люблю. Докладывай.

— Вот-с, задержан у переезда при прохождении воинского эшелона. Выглядел подозрительно.

— Бежать пытался, сопротивление оказывал?

— Никак нет-с. Тонко маскируется, полагаю.

— Полагать мы здесь будем, — ворчливо пробасил Дионисий Павлович, — а ты позови Мулина сюда и можете дальше работать. Про основное-то не забыли?

— Ну как можно-с?

— Все, давайте, давайте… А вы присаживайтесь, — вяло кивнул он Виктору на стул возле двухтумбового. Похоже, подозрительных личностей к Дионисию Павловичу таскали постоянно, и возиться в праздник еще с одной было совсем неохота. Стенографист захрустел храповиком валика, заправляя листы с копиркой.

— Назовите имя, фамилие, отчество…

Следующий вопрос будет год и место рождения, род занятий, где проживаете, откуда прибыли, ну и с какой целью оказались у переезда в момент проследования эшелона, подумал Виктор. М-да. Интересно, где здесь хуже — в охранке или в дурке?

— Еремин. Виктор Сергеевич.

— Тах! Тат-та-тах! — застучала машинка.

— Образование?

Сразу к образованию перешли? Это так важно? Важнее возраста и места жительства? Впрочем, мало ли кто с дури какой порядок для протокола установит. Может, кому-то надо было самоутвердиться, переставляя порядок граф.

— Образование? — повторил Дионисий Павлович, повышая голос.

— Ах, да. Высшее. Высшее техническое.

— Чем можете подтвердить?

Хм, у них что, диплом типа водительских прав в США? Или тоталитарный строй, где главное в человеке — трудовая функция? Ладно, морду пока тут не бьют… хотя и спешить им некуда, всегда успеют.

— Диплома университета… (Виктор подумал, что нынешний статус БИТМа — БГТУ тут как-то солиднее, институт, он вроде как благородных девиц, «институтки», а тут — универ, понимаешь) технического университета на руках, к сожалению, сейчас не имею…

Дионисий Павлович молча пододвинул Виктору пару листков бумаги, вынул из стаканчика очиненный карандаш, затем, открыв стол, извлек из недр его ящиков затрепанную тетрадь в синем, покрытом пятнами чернил и воска, люстриновом переплете, пролистал наугад и ткнул в какое-то место на одной из страниц.

— Пишите. Определить мощность безопасной спички в метрической системе. Все.

Экзамен? Зачем? Что у них такое важное связано с образованием? У них есть версия и они ее проверяют? Разыскиваемый шпион или революционер был образован? Или наоборот? Если образован, то не станет решать задачу, глупо проверять. А если физики не знает, то, наоборот, засыплется. Задачка-то со школьной олимпиады, только соображение к ней требуется, инженерное мышление. Ну что ж, раз надо сыграть «Мурку», сыграем «Мурку».

— Неясно что?

— Понимаете, нужны некоторые приборы. Аптекарские весы, секундомер, если можно, справочник или справочные таблицы по общей физике, ну, теплоту сгорания посмотреть. И сама спичка, конечно.

К удивлению Виктора, Дионисий Павлович (фамилию он так и не назвал) открыл ближний шкаф, который вместо бумаг оказался доверху набитым приборами из школьных кабинетов физики, химии, и, судя по микроскопу, биологии, достал оттуда весы, набор разновесов, секундомер и толстую книгу, обложка которой была бережно обернута в писчую бумагу; книга оказалась «Справочником инженера». Кроме того, он положил перед Виктором коробок спичек Лапшина.

— Ишь ты, как у Агнивцева, — пробормотал Виктор, глядя на музейные редкости.

— У кого, позвольте? — оживился Дионисий Павлович.

— Поэт есть такой, Николай Агнивцев. «От Петербурга лишь осталась коробка спичек Лапшина…» Не читали?

— Нет. Лично с ним знакомы? Или общие знакомые есть, родственники?

— Только читал.

— Тогда поэт к делу не относится. Что-то еще надобно?

— Нет, спасибо.

Виктор тщательно взвесил спичку, завел секундомер, зажег спичку, отметив, сколько секунд она горит, аккуратно задул, стараясь не обломить обугленный остаток, снова взвесил, затем умножил разницу в весе на теплотворную способность и разделил на время.[1]

Дионисий Павлович внимательно посмотрел в своей синей тетради.

— Ход решения правильный.

«А то! Как товарищ Сталин говорил — кадры, овладевшие знаниями, решают все…»

— Я могу статистику сделать по нескольким спичкам. Разброс все-таки по времени горения…

— Не надобно. — Дионисий Павлович как-то радостно оживился, спешно убрал приборы обратно в шкаф, вынул из кармана портсигар и раскрыл перед Виктором. — Папироску хотите?

— Спасибо, я не курю.

— Тоже хорошо. Так что с вами, сударь, осталась одна небольшая формальность. Мулин, заходи!

В кабинет заглянул молодой парень, в немного помятом пиджачке, напоминавший приказчика.

— Понимаете, — немного как бы извиняясь, произнес Дионисий Павлович, обращаясь к Виктору, — по инструкции положено провести досмотр личных вещей. Я обязан исполнить служебный долг.

«Сейчас обнаружат деньги и полная задница. Черт, растерялся, надо было в какую-нибудь урну бумажник выкинуть… а у них там урны-то были? Зайти в гостиницу, там в туалете… черт возьми, в парк надо было зайти, под первый куст сунуть или в дупло…»

— Простите, а допрос? — Виктор понимал, что терять уже нечего. — Ну, в смысле, откуда приехал и все такое?

«Да, правильно сказал насчет „приехал“. Я здесь однозначно не живу, никто не подтвердит».

Дионисий Павлович пожал плечами, вывернул платочек другой стороной и снова смахнул со лба пот.

— Да помилуйте… досмотр по форме проведем, и никакого допроса не будем, в протоколе распишетесь, что, будучи подвергнут приводу, никаких запрещенных вещей при себе не имел, и по бумагам все закроется. А если что, мы вас всегда потом вызовем для допроса, если в том необходимость появится. Что Бежица — все друг дружку знают. А без досмотра никак нельзя, вот какая петрушка. А вдруг револьвер или бомба, или камера для тайной съемки. В Орле вон опять готовящийся теракт на днях раскрыли.

— Конечно, пожалуйста, — согласился Виктор, выкладывая вещи на стол. — огнестрельного оружия при себе не имею, взрывных устройств тоже.

Дионисий Павлович равнодушно повертел в руках записную книжку.

— Расчеты ведете?

«Блин, сейчас подумает, что все эти номера, аськи, вся эта фигня инетовская — шифр!»

— Да, технические записи. Иногда в голову мысль приходит, и чтобы не забыть… соответственно, математика. Цифры, формулы.

— Изобретаете, что ли?

— Закон вроде не запрещает.

— Изобретайте, изобретайте. Сейчас это поощряют… «Да-та-тра-вел-лер»… амулет такой, что ли?

— Безделушка. Память о прошлой жизни.

— Понятно… Вычислительную технику ремонтировали?

— Как вы догадались? — воскликнул Виктор.

— Так вот же, — и Дионисий Павлович показал Виктору его трансформер. — Для простых слесарных работ инструмент нежный, для часовых дел грубоват, а для арифмометров там, трисекторов в самый раз. Швейцарский инструмент?

— Нет. Китайский. Мне продавец сказал, что китайский.

— Изумительно. Если китайцам дать машины и заводы, они этак всю Европу завалят своей фабрикацией.

— Точно. А вы прямо настоящий Шерлок Холмс! Сразу догадались.

— Служба, однако. Часы карманные, простые… А что такое «Сделано в СССР»?

«Твою мать… Там же еще и Знак Качества стоит».

— Понятия не имею, — безразлично произнес Виктор, — Мне их на подарили на это, как его… на именины. Ходят нормально.

— Похоже на «Павел Буре» — и Дионисий Павлович вынул из своего кармана точь-в точь такие же, с арабскими цифрами, только серебряные.

— Да. Я вообще и думал, что это «Павел Буре». А что, подделка?

Дионисий Павлович раскрыл ножик трансформера, поддел крышку и пристально уставился на платы и колесики.

— Нет, похоже, другой мастер делал. Ишь ты, знак у него какой. Как весы. Верно, на точность намек. А циферблат вроде как из целлулоида, а почему-то не желтеет. Корпус обтерся, а это как новенькое.

— Да, я тоже заметил…

— Объяснения на сей предмет имеете?

— Наука, — развел руками Виктор, — сейчас чего только не изобретают. Автомобили, аэропланы, беспроволочный телеграф. Наверное, и материал такой выдумали.

— Наука. Верно, так. Стало быть, разобрались, — и Дионисий Павлович взял в руки бумажник, собираясь открыть.

— А… а вообще это правильно, что инструкция такая, досматривать. А то ведь пасха, скопление народу, а тут кто-нибудь с поясом шахида.

— С чем? — переспросил Дионисий Павлович, опуская руки с бумажником.

— А вы не читали разве? На Востоке террористы новый способ придумали. Берут пояс, набивают туда взрывчатки и картечи, надевают под одежду, потом идут в скопление народа, и…

— Скопление народа при проезде высочайших особ?

— Угу.

— Фанатик-самоубийца? Как Гриневецкий?

— Да, вот до какого ужасного способа дошли.

— Очень интересно… — Дионисий Павлович оставил бумажник на столе, взял листик и черкнул на нем пару фраз. — А где читали, не помните?

— Не помню. Случайно, в дороге попалось.

— Благодарствую. А вы пиджак Мулину покажите, брюки, туфли. Ничего не поделать, отступишь от регламентов и тут же, — он показал наверх, — донесут. Так что вы уж не подводите.

«Действительно положено или произвол? Не, ну вообще: ни спецшкол хроноагентов, ни подготовки никакой, ни сообщат, в какую эпоху. Хоть и хрен их знает, какие у них тут процессуальные тонкости, в восемнадцатом. В реальной истории вообще в это время каждый, у кого наган, свою законность придумает. Могло быть хуже. Да и что у меня в одежде-то?»

— Исподнее не надо. Оружие там не спрятать.

«А шифровку? Или что-нибудь вроде того? Темнит это Дионисий что-то. Но зачем? Или действительно тут такой низкий профессионализм? Нет, не похоже».

— Все в порядке, — констатировал Мулин хрипловатым голосом, — ничего не спрятано.

«А может быть, просто все это наспех организовали, и, как всегда, дефицит кадров. А работу надо показывать — ловить, задерживать… Вот это и есть у них для галочки. Потому землю и не роют. Взяли, отпустили, отчитались за проведенную».

— Ну вот, а вы беспокоились, — произнес Дионисий Павлович, затем…

…Затем он взял в руки бумажник и заглянул в него.


Глава 5
Бесплатная путевка на Канары

— Это что, фокус такой? — спросил Дионисий Павлович, рассматривая купюры 1997 года, — тут давеча один маг приезжал, Артемон Кастарини, а по-нашему Касторов Артемий Давыдович, он вот так вот берет почтовую открытку и в банкнот превращает.

«Ага. Сейчас скажешь, что фокус, а он — покажи фокус».

— Это не фокус, это скорее чья-то злая шутка.

— Чья? Имеете догадки?

— Нет. Абсолютно не знаю, от кого это может исходить.

— А настоящие деньги у вас есть?

— Увы. Кстати, вы не подскажете, где в Брянске или Бежице человек с инженерным образованием может подзаработать, так, чтобы аванс выдали?

— Родственников или знакомых у вас нет, чтобы занять?

— Нет.

— В таком случае искренне вам сочувствую.

Дионисий Павлович грустно вздохнул, и положил деньги обратно в бумажник. Виктр уже хотел взять его обратно, но Дионисий жестом остановил его.

— Я вам сочувствую, потому что, к сожалению, вам придется у нас задержаться. Деньги, которые вы мне показали, не могут быть использованы в качестве фальшивых. Ну, разве что можно их выдать за вновь введенные купюры, но это мошенничество, это в уголовку. Вы спросите, что же тогда в них противозаконного. Само по себе ничего. Но они сфабрикованы лучше, чем российские деньги. Фольга вот, например. Это более тонкая, более сложная работа.

«А что ж в четвертой реальности бывший сотрудник ничего против не имел? Были сделаны хуже, чем советские? Или личный интерес? А у этого есть личный интерес?»

— Я — человек маленький, продолжал Дионисий. — Завтра с утра будет мой начальник, господин Веристов, он на праздники в Орел уехал. Я должен воспользоваться своими полномочиями и задержать вас до его прибытия.

«Непростительная глупость. Непростительная глупость проболтаться этому типу, что у меня тут никого нет. Что же делать? Кому до революции жаловались на незаконное задержание? Уполномоченного по правам человека сто пудов тут не будет. Адвокату? Какому адвокату? Сказать, что знакомые среди начальства? Ревизор из Петербурга, инкогнито? А бабло меченое, коррупционеров выявлять? Прогонов не платит, подорожная… вообще нет подорожной, прикид, манеры нездешние. Не горячись. Все сказанное вами может быть использовано против вас… И черт знает, какие тут законы, может, другие. Как идентифицировали Хлестакова? Думай, вспоминай классику. А, Бобчинский с Добчинским кипеж навели. А тут их нет».

— По телефону у вас можно позвонить?

— По телефону?

— Да, сейчас в столице новая мода — решать дела по телефону.

— Не дозволено. Скажу вам прямо — все права сейчас на моей стороне. Вот у нас сейчас юрист задержанный сидит, умный человек, университет окончил, он вам по-книжному объяснит.

— Если я правильно понял, то вы задерживаете меня только на всякий случай?

— Виктор Сергеевич, вы раньше служили в полиции?

— На службе не состоял.

— У меня сложилось мнение, что если не состояли, то имели близкие отношения. Не в качестве арестанта, нет. Возможно, в черносотенцах состояли. По моему разумению, вам ведомо, что задержания бывают грубые и чистые. Грубое задержание рассчитано на ваш страх, растерянность, незнание буквы закона, иначе говоря, вас просто хватают и волокут. Чистое задержание рассчитано на человека образованного, собой владеющего, который, если что, потом по начальству ходить будет и жалобы писать, потому производится строго в рамках закона, и противиться этому бесполезно. Чтобы не вводить вас в искушение совершить противозаконные действия, предупреждаю сразу — взяток не предлагать. Хотя вам в вашем положении предложить нечего. Рассчитываю на ваше верное понимание.

Он пошарил рукой под столом, видимо, нащупывая кнопку.

— Поясной ремень и шнурки мы у вас изымать не будем, вы человек рассудка, вешаться или пытаться солдат душить не станете. Вещички ваши будут в полной сохранности, не тревожьтесь. Камера у вас будет чистая, белье постельное свежее, никаких насекомых или сырости, это у нас строго. Из соседей никаких босяков, тут у нас только государственные. Чем человек культурнее, тем опаснее для престола… то-есть, чем опаснее для престола, тем культурнее.

В комнату вошел солдат с автоматом на шее.

— Препроводите нашего вынужденного гостя в Канарию. С соблюдением.

Солдат решительно шагнул в сторону Виктора и отчеканил:

— Прошу вас!

«А ведь посадил, таки, черт», думал Виктор, следуя по коридору. «Мягко, вежливо… как психиатр… хотя чего орать-то? Против автомата не попрешь. А, с другой стороны, как-то по-дворянски обходятся. Действительно, мало ли, чей там родственник или знакомый. С соблюдением… Стало быть, могут и без соблюдения».

— Направо прошу!

«В черносотенцах состояли… Почему в черносотенцах? У меня что, физиономия погромщика? И что такое Канария? Что-то для давления на заключенных? Но он же ничего не спрашивал, признания не требовал. Или тут сами себя оговаривать должны? Да, и вообще, как тут выживать в камере? Если верно понял, сажают к политическим. Если не врут, а там кто их знает».

— Прошу!

«Канарией» оказалась узкая, метра на два в ширину и три в длину, комната, похожая на купе; окно, вопреки представлениям Виктора о типичной царской тюрьме, было обычных размеров, только забранное толстой железной решеткой. На окне — это ошарашило Виктора примерно так же, как автоматы у конвоя — стояли четыре гераньки в горшках. Нары были стругаными и двухъярусными, застланы только нижние. Постели выглядели нормально — подушка, простыня, серо-лиловое суконное одеяло. Над дверью висела электролампа, длинная, похожая на старый кенотрон: здесь она тоже была заключенной и помещена в железную клетку.

— Проходите, не стесняйтесь!

С одного из табуретов, что были прибиты к полу камеры у небольшого дощатого стола с книгами и бумагой, поднялся невысокий круглолицый человек с рыжеватой шкиперской бородкой, и кое-как причесанной шевелюрой, чем-то напоминающий молодого Энгельса из учебника новой истории. На клоне классика марксизма были неглаженые брюки, жилет и рубашка без галстука, впрочем, свежая.

— Болотный, Семен Никодимович, юрист.

— Еремин, Виктор Сергеевич. Инженер.

— Высшее образование?

— Да. Меня тут уже экзаменовали.

— Первый раз попадаете?

— В такие места — первый.

— Сударь, значит, вы просто не представляете, как вам повезло! Находящимся под стражей с высшим образованием положено улучшенное содержание, прогулки, врачебная помощь по первым признакам недомогания… По личным надобностям, представляете, здесь выводят в пудрклозет. Ладно, эти все тонкости потом расскажу, времени у нас с вами теперь более чем достаточно. Мои нары слева, ваши — справа. Да, самое главное — при высшем образовании не дозволены физические меры форсирования допроса. То-есть побои и пытки.

— М-да, пожалуй, это самое важное. Если, конечно, как говорится — строгость законов в России не компенсируется их неисполнением.

— Сударь мой, да вы, я погляжу, от жизни отстали. Насчет «неисполнения» — у нас теперь не девятнадцатый век! У нас промышленная революция!

Болотный заходил взад-вперед между нарами, затем резко остановился и выбросил в сторону Виктора указательный палец.

— Кстати, вы за что сюда угодили? Хотя невежливо задавать этот вопрос, не поведав своей истории. Мне подбросили подрывную литературу и стукнули в охранку. Кто подбросил — ума не приложу. Вот теперь здесь. А у вас?

— А мне подбросили странные деньги, вроде цирковых. Напечатанные якобы в девяносто седьмом. Говорят, что задержали до утра, а утром будет начальство и разберется.

— До утра? — лицо Болотного приобрело какое-то отстраненное выражение и в глазах мелькнули злые огоньки. — Мне уже два раза подсаживали заключенных под стражу, которые говорили, что их освободят утром. И спрашивали, что передать тем, кто дал мне эту литературу.

— Хотите сказать, что я сексот?

— Кто?

— Ну, подсадная утка. Да я не собираюсь вас спрашивать ни о какой литературе. И вообще политика — игрушка для маленьких детей.

— Что?

— Не знаю я никакой политики. Меня подставили. Кто-то разыграл. Или я кому-то мешал.

— Кому? Это интересно.

— А я ежик, а я знаю?

— Почему ежик?

— Поговорка.

— Да, великий и могучий… Так как это все случилось?

— Шел по улице. Ко мне подошли два шпика. Сказали, что я вокзал снимаю. Я не снимал, у меня даже фотоаппарата нет. Они потребовали пройти.

— Превентивное задержание, улики слабые — цирковые деньги… Подумаю, как вам помочь. А вы, сударь, говорите, откуда родом?

— А вы, сударь, следователь? Я понимаю, что вы юрист, но вы же не адвокат сейчас. Мы с вами сокамерники.

Виктор думал, что Болотный обидится, но тот только пожал плечами.

— Что ж, для инженера вы мыслите логично. У меня есть основания сомневаться в вас, у вас — во мне. Нас с вами не знакомили. Но… Вас здесь могут задержать надолго, выясняя, откуда вы, кто может за вас поручиться или хотя бы узнать вашу личность. Правда, не знаю, плохо ли это для вас. Иногда человек может нарочно сесть за решетку по пустяковому поводу, пока на воле его ищут за более тяжкие деяния… Я не намекаю, боже упаси. Сменим тему. Чем думаете заняться в заточении? Я пишу статьи по римскому праву, публикую на воле, есть хоть и малый, но гонорар. Вы можете начать учить какой-нибудь иностранный язык, это тоже пригодится.

— У меня есть другая идея. Договориться с местной газетой, составлять кроссворды. Это будет популярно и повысит тираж. Работаем вместе, доходы фифти-фифти.

— Кроссворд? Это что, вроде шарады?

— Да. Американская головоломка из слов. Нужна грамотность, эрудиция и покажу кое-какие правила.

— Вы не спешите на волю.

— Чтобы выйти на волю, нужны деньги, чтобы были деньги, нужен их источник. Если, конечно, не повезет.

— Это еще не план, но подход к плану…

— А пока расскажите лучше, что у вас тут за привилегии образованным?

— Вы не знаете?

— Представьте, что будто не знаю. Все равно время убивать надо, отбой не настал, так хоть за разговором.

— Если это ход охранки, то странный. Что же я смогу вам рассказать, человеку, пришедшему с воли? Вы не видели, что творится в России?

— Меня слишком занимала гипотеза электронно-дырочного механизма проводимости в полупроводниковых структурах. И я прилагал все усилия, чтобы от нее ничего не отвлекало.

— И если она подтвердится, это произведет переворот в российской и мировой промышленности, бытовом обиходе, коренным образом изменит нашу жизнь?

— Я похож на человека, помешанного на идее-фикс?

— Неважно. В России помешанные могут высказывать мысли более здравые, чем те, которым по чину полагается здраво мыслить. Это слова премьер-министра. А вот удовлетворить ваше любопытство… В изложении истории тоже можно при желании усмотреть крамолу. Не обессудьте.

И Болотный снова сел на табуретку, взял в руки перо, и пошел водить им по бумаге; перо заговорило шорохами и скрипами, будто пыталось что-то нашептать своему хозяину.

«Странно, никогда раньше не обращал внимание, что перо скрипит».

— Извините, Семен Никодимович, а здесь охрана не запрещает вздремнуть, сидя за столом?

— По бумагам для этого режима содержания — нет. Не соблаговолите сказать, зачем?

— На случай, если ночью вызовут на допрос.

— Здешнее недреманное око государя предпочитает по ночам спать. Впрочем, как хотите. Я отодвину книги, чтобы не мешали. Только время от времени вставайте и делайте приседания, взмахи руками и поясные поклоны.

— Понятно. От гиподинамии.

— Обычно инженеры считают латынь ненужным предметом.

— Вы угадали. Я не исключение.

«Это не сюр и не альтистория, это прямо… прямо фэнтези какое-то, вот что», думал Виктор, смежив глаза и пытаясь заснуть под отдаленные крики птиц, название которых не принято лишний раз упоминать в местах заключения.


Глава 6
3/4 суток Виктора Сергеевича

Дальше в этот день были серые тюремные будни.

— Овсянка, сэр!

Это на ужин принесли овсяной каши. С животным маслом. Как пояснил Болотный, местные пиплы имеют коров, в смысле, содержат, пасут их на пойменных лугах, и сбивают масло на продажу, так что этого добра завались и дешево. А вот молока не дают, потому что арестанты им между строк пишут.

К овсяной каше принесли кружку овсяного киселя и пару толстых ломтей ржаного хлеба домашней выпечки. Лишний вес набрать нельзя, но есть можно. Виктор подозревал, что диета подобрана для предупреждения у задержанных гастрита.

Пудрклозет оказался похожим на кошачий туалет. Нечистоты надо было засыпать мелким сухим торфом из совочка, потом это, видимо, увозили на удобрения.

С наступлением темноты волосок лампы раскалился и стал светить сквозь потемневшее стекло колбы неярким соломенным светом; читать при нем было совершенно немыслимо, но, с другой стороны, и спать он практически не мешал.

— А откуда у них электричество? — спросил он Болотного, устраиваясь на ночлег. — По линии из Бежицы, что ли?

— Нет, это телефонные столбы. У них тут в сарае стоит локомобиль и крутит динамо. Вы будете поражены, но у них здесь и полевая радиоустановка, на случай, если злоумышленники перережут провода.

Судя по шуршанию и бодрящему сенному запаху, матрас и подушка были набиты осокой с рогозом, с добавлением чабреца и зверобоя. Матрас, правда, полуслежался, но жесткости пока не чувствовалось. А что тут особенного — луг и болото рядом.

Самое главное, что и никаких планов в голову не приходило. Виктор тупо смотрел на фонарь в окне — с освещением периметра было все в порядке.

«Большой брат следит за тобой» — мелькнуло в голове. «А за каким хреном ему надо следить за мной? Он что, извращенец? А может, и нету никаких „больших братьев“? А есть гигантская пирамида офисных хомячков, которые выполняют свою часть функции, и не хотят брать на себя решений? Одни забрали „на всякий случай“. Другой не отпустил — а вдруг начальство не одобрит. Третий… а что надо третьему? Выявлять и вешать шпионов, наверное. На всякий случай выявит и повесит. Главный виновник репрессий — не Сталин. Главный виновник — сотни тысяч организованных холуев, прикрывшаяся Сталиным…»

Он перевернулся на другой бок и уставился в беленую стену, источавшую запах сосновой смолы.

«Ладно. Неизвестно, сколько здесь осталось. Может, месяцы, может, часы, попробуем прожить их спокойно. В конце концов, я пробыл на этом свете не зря».

Утром он почувствовал свежий ветер в лицо, доносившийся через форточку. Удивительно, но и в этом мрачном месте природа брала свое. Виктор проснулся, чувствуя во всем теле какую-то необычайную свежесть, словно провел ночь не в обезьяннике, а где-то в турпоходе. Голова была ясной, сон прошел совершенно, и даже настроение было каким-то боевым. «Посмотрим, посмотрим», пробормотал он, глядя на решетки на окнах.

Он занялся гимнастикой, припомнив по очереди все знакомые упражнения; отжимался от пола, приседал, ходил на полусогнутых, по-разному махал руками и даже становился на мост, благо струганые доски пола в камере были некрашеными, но чистыми. Когда его выводили мыться, он попросил охранника передать начальству просьбу насчет зубной щетки и порошка, а также попросил в камеру еще бумаги, чернила и перо.

На завтрак была пшенная каша с чаем «из веника», т. е. из иван-чая и мяты, хлеб и немного квашеной капусты. Несмотря на отсутствие мяса, рацион Виктора обрадовал: имелось некоторое разнообразие, а главное — можно было не опасаться цинги.

Он ждал, что после завтрака его вызовут на допрос; но начальство его словно забыло, и, когда спустя час за дверью заскрипел кованый засов, похожий на задвижку на двери в старой школе, то это была лишь бумага и перо.

— А чернильница в камере уже имеется, — пояснил охранник, — в ее поочередно макать можно.

«Уже хорошо», подумал Виктор, «волокиты, значит, у них просто так нет. Наверное, на нервах решили поиграть, чтобы помучился, стал податливее. Ладно. Посмотрим. Какую же легенду придумать? И еще, каналы-то на Марсе открыли. В марсиан они верят или нет?»

Если читатель думает, что Виктор, получив бумагу, стал писать прошение на высочайшее имя или прожект танка Т-55, одной из любимой игрушек попаданцев, то он ошибается. Виктор стал сочинять стихи о брянской природе.

Притихла роща, засыпая,
Как в ожиданьи волшебства;
В хрустальном воздухе играя,
Кружится желтая листва.
Прозрачен клен под солнцем бледным,
Все реже, реже вязь ветвей,
Как будто звезд полет последний,
И небо чище и светлей…

В руки тайной полиции они все равно попадут, подумал Виктор, а человек, пишущий стихи о природе, для государства безвреден. Ну, разве что могут заподозрить условный код в тексте.

…Все, как тогда; и тот же шорох,
И первый холода укол,
Нам вечер звезд ненужный ворох
Под ноги бросил — и ушел…
В Десне неспешно и спокойно
Плывут вуали облаков,
И стелется над тихой поймой
Дым от жилья и дым костров.

Интересно, что тут выловит охранка, подумал Виктор. Намек на пожар мировой? Кстати, об условном коде: это обстоятельство может накрыть столь многообещающую идею зарабатывать кроссвордами. Впрочем, пока наша цель достойно убить время и избежать расспросов соседа по камере… а, вот, впрочем, и он.

— Прошу прощения, я вас не отвлеку?

— Нет, пожалуйста. Слушаю.

— Скажите, с точки зрения современной науки возможны путешествия во времени?

Боже ты мой, и этот туда же. Уэллса начитался. Хотите знать, как будет с правом через сто лет? А, впрочем, лучше не спрашивайте.

— Наука пока не считает такие путешествия фактом, — совершенно честно признался Виктор.

— Жаль. Я хотел бы разобраться для себя в одной вещи. Надеюсь, вы не сочтете меня умалишенным?

— Ну, я не врач, чтобы делать выводы на этот счет.

— Это хорошо. Дело в том, что пару лет назад со мной случилось странное происшествие перед Рождеством. Я шел по Церковной от знакомых, был ясный вечер, легкий морозец такой, и вдруг я словно провалился в другую эпоху. Понимаете, я узнал Церковную по лавке Мугинштейна, то-есть, лавки там уже не было. Все было другим. Мне показалось, что я попал в Америку. Масса низких, похожих на жуков, авто месила колесами свежевыпавший, но грязный снег, со всех сторон сияли электрические огни, я видел, как люди говорили друг с другом с помощью радиоустановок, похожих на портсигар или целлулоидный футляр для очков, с какими-то фосфорическими изображениями на крышках. Это был пугающий, неуютный мир, как будто я попал в литейный цех, где все пышет жаром, и с минуты на минуту меня могут обдать раскаленные брызги горячего металла. Вот какой это был странный мир.

— Занятно! А что вы еще запомнили?

— Не очень много. Валил снег, много снега, он светился в лучах овальных уличных лампионов, ярких, как дуговые прожектора, и падал на лицо. Честно говоря, я испугался. Меня охватила паника, я бросился по дороге, расталкивая прохожих, ища место, которое хоть как-то напоминало нашу привычную жизнь. Что-то странное давило на меня, как будто в воздухе был растворен ужас, и я в нем тонул. Бесконечные кварталы изб, между которыми чья-то причудливая фантазия расставила большие каменные особняки, видимо, богатые, но почти без украшений, меня не успокоили, я почти нигде не слышал лая собак, мычания коров или другой домашней скотины, лишь кое-где доносились музыка или крикливая, базарная речь; все это было странно. Наверное, это предрассудок, но отсутствие собак доводило до мыслей, что здесь живут оборотни. Успокоился я только за городской чертой, в лесу. Первой мыслью было дойти до какой-нибудь глухой деревни, где жгут лучину и где мой наряд не вызовет расспросов. Я сбился с тропинки, заплутал, вымок и понял, что, скорее всего, если не замерзну, то обессилею и к утру буду загрызен волками. Но, видно, богу не нужна была моя мятежная душа. Раздвинув руками заснеженные кусты, я внезапно увидел поле, озаренное луной, и в ее сиянии вдали отчетливо были видны силуэты домов Пробного Хутора. Потом я несколько дней лежал в жару, и многое из виденного забылось. Сейчас я думаю: было ли это со мной наяву, или же все это лишь следствие бреда, принятого мною за реальность.

— Интересная история, — подумав, ответил Виктор. — А вы попробуйте по ней фантастический рассказ написать. Как Жюль Верн. Да, а кто там правил-то?

— Не знаю… не помню.

На обед была уха и путря — это такая гречневая кашица с квасом. Похоже, гречка на Брянщине дефицитом не была. После обеда Виктор закончил вирши, постаравшись избегать упоминания современных вещей:

…Уж скоро вязью серебристой
Затянет лужи первый лед,
Но отсвет той звезды лучистой
От нас навек уж не уйдет.
И снова в осени бокале,
Сквозь грани пробежавших лет
Все отразится — но едва ли
К тем ясным дням найдется след…

«Сентиментально. За начало века сойдет», с удовлетворением подумал он, откладывая перо, как вдруг засов неожиданно загремел, и просунувшийся в дверь уже другой охранник с худым лицом, прорезанным жесткими складками и для пущей солидности украшенном большой разлохмаченной щеткой усов, осипшим голосом произнес:

— Еремин… Еремин который тут! На выход с вещами звать велено.


Глава 7
«Не беру» уже на горизонте

Когда Виктора завели в кабинет, там уже сидел молодой человек, лет на вид так двадцати шести-двадцати восьми, а, может, и моложе, если учесть, что здесь быстро стареют, худой, но с загорелым обветренным лицом, короткой стрижкой под полубокс, и внимательными, изучающими темно-карими глазами. На виске белел небольшой шрам. Выглядел он отнюдь не грозно, а даже чуть-чуть растерянно, словно недавно назначенный инструктор райкома комсомола, который еще не успел войти в дела. Или он хотел так выглядеть. Письменный стол пополнился коричневым глиняным кувшином, тарелкой под рушником и двумя кружками, тоже глиняными, но белыми, не в тон.

— Здравствуйте! Заходите, заходите, присаживайтесь! — крикнул он Еремину еще с порога. Было такое впечатление, словно он собирается не проводить допрос, а сказать что-то вроде «Знаете, вот на Промстройдраймашине освобождается место начальника техбюро, мы тут посоветовались и решили спросить, не желаете ли вы возглавить этот коллектив?»

«Спокойно. Главное, отвечать не спеша и за базаром следить».

Поздоровавшись, Виктор неторопливо подошел к стулу и сел.

— Веристов Николай Семенович, — отрекомендовался молодой человек, — временно исполняю обязанности начальника розыскного пункта… Давайте прямо к делу: я должен принести вам, Виктор Сергеевич, официальное извинение от лица власти за ваше заключение под стражу. Нас вот тут в Орле как раз в канун праздника собирали по поводу случев неоправданного заключения под стражу. Собственно, первейшая обязанность людей нашей службы еще со времен Бенкендорфа — бороться с произволом властей и защищать права граждан, но… Вы же знаете, везде такая проблема — учреждения срочно создаются, люди неопытные, иной раз берут черт-те откуда, во всем этом надо разбираться, разбираться и еще раз разбираться… буквально вчера первый министр разослал телеграммы по губцентрам…

«Черт, неужели повезло? Неужели… неужели попал под кампанию повышенной мягкости? Мотать, мотать скорее, пока директиву не сменили».

— У вас есть какие-то претензии, жалобы на содержание?

— Никаких. Все образцовое.

— Вы еще нашего регистрационного бюро не видели, вас же сразу в камеру… Все с круглого нуля создавать приходится. Доведется еще раз к нам, обязательно покажу. Учебный музей обязательно создадим.

— Большое спасибо. Но уж лучше я как устроюсь, вы к нам заходите.

— Ах да, вы ж без денег совсем. Надо подумать. Вы говорили, что инженер-механик?

— Да, во только диплом…

— Диплом, сударь, сейчас в России не главное, сейчас голова главное! Вот что: попытайтесь устроиться служить на паровозный, я слышал, им конструктора нужны. А сейчас, покудова бумаги оформляют, вас ведь все равно без них не выпустят, давайте молока с баранками попьем. Его ведь в камеру давать запрещено, вы, наверное, уже слышали.

Виктор для виду поотказывался, но уступил просьбе.

— Вот у нас, чего греха таить, правительство многие ругают, — продолжал словоохотливый и.о. — Вы, наверное, тоже, если честно?

— Нет, — совершенно искренне произнес Виктор, — знаете, все в делах, не до этого было.

— Подумали, что я вас провоцирую? Отнюдь, отнюдь. Ругают многие, если за это сажать… Но ведь нельзя не видеть, что есть сдвиги! Впервые за всю историю России крестьянин перестал бояться голода и недорода. Разве это не результат?

«Прощупывает или зубы заговаривает. И, если прощупывает, то что?»

— Это великий результат, — согласился Виктор, — думаю, что потомки этого не забудут.

— Если бы, если бы… Вот вы, например, сидели с Болотным. Как вы думаете, зачем юристу рукопись по изготовлению взрывчатки и бомб?

— Ума не приложу. Он мне об этом не говорил… и вообще почти ничего не говорил, — на всякий случай добавил Виктор. — А что, разве это был террорист?

— Ну, уж так вы сразу — «террорист»… Кто-то террорист, кто-то играет в революцию, и, самое главное, всегда находятся люди, пытающиеся перевернуть мир из чистейших побуждений. Понимаете, убить идею нельзя. Человеческая мысль постоянно эволюционирует, меняя взгляды, убеждения народов, а затем и социальный строй. Хотим мы или нет, но остановить ход крупных исторических событий немыслимо. Да, не удивляйтесь, у нас это понимают. Но у нас, увы, знают и то, что все юные пионеры… вы чем-то удивлены?

«Еще бы. Здесь что, пионеры есть? А, может, вы, господин, вообще комсомолец?»

— Если честно — не ожидал встретить здесь столь образованное общество.

— Время, время движется! Еще баранку берите, пожалуйста… Так вот, пионеры революции, полные энергии и увлечения, всегда были утопистами в своей борьбе с косностью общества, в своем желании создать новые формы жизни. По этому прискорбному обстоятельству революционеры подчас не только не способствовали прогрессу своей родины, а, наоборот, были тормозом для правильного развития общественного самосознания. Разве нет?

«А он думает, я спорить буду».

— Интересная мысль. Я больше по технической части, и считаю, что над этим всем надо задуматься. Вот Дизель, к примеру, сначала хотел изобрести угольный двигатель. Но эта идея оказалось утопичной, и он вовремя стал на правильный путь и создал нефтяной. А если бы он действовал, как голый теоретик, а не конструктор, то он только бы тормозил развитие.

«Ну и что ты на это скажешь? А мы еще до цикла Карно не дошли».

— Оригинально! Знаете, не помню, кто высказал такую занятную мысль, что ученый приходит к пониманию общества через данные своей науки — вот это вы мне сейчас наглядно показали. Да, действительно, человечеству свойственно заблуждаться. И по этой причине передовики-теоретики, как бы ни были идеальны их стремления, никогда не были и не будут истинными вождями народа… А вот, кстати, у меня появилась идея, как вам помочь. У нас есть такой закрытый фонд оплаты услуг, которые обыватели нам негласно оказывают. И за счет этого фонда мы бы могли купить эти странные банкноты, которые обнаружили у вас. Юридически-то это ваша собственность, и для изъятия понадобились бы серьезные основания.

«Деньги дать хочет? Вербует?»

— Деньги, конечно, мне бы сейчас не помешали. Где-то надо расписываться, заявление писать?

— Нет, зачем же. Никаких бумаг. Но, скажу сразу, много заплатить не можем, тем паче дороже вы их все равно не продадите.

Ну что же вы тянули, батенька, подумал Виктор. Дело ясное — купить за гроши, сбыть коллекционерам. А для сговорчивости продержать ночь в обезьяннике. Потому ни допросов тебе, ни оформления, как положено. А с юриста тоже что-то решили слупить? Ладно, в этом сейчас не разберешься. Хорошо хоть часы со Знаком Качества не заныкали.

— Да пожалуйста. Я бы их даром отдал, одни неприятности с них, но в нынешней ситуации не будет лишней любая сумма.

— Так и решим. — Веристов открыл ящик стола и отсчитал ассигнациями десять рублей.

— Спасибо. Теперь хоть спокойно устраиваться можно.

— Если скромно жить, можно протянуть неделю. Четыре-пять на питание, рупь с полтиной на угол, ну остальное там на всякое-разное. Не знаю, как на службе договоритесь с авансом, может, удастся приработок сыскать. Грамотные люди в цене. Да, и насчет часов…

«Переоценил».

— …Их у нас лучше не держать на виду. Карманники объявились. Хотя они и не по нашей части.

«О, уже что-то. Неужели тут заодно и кампания борьбы с коррупцией? Это плешивый что-то вчера намекал… „Не беру“ на горизонте? Блин, скорей бы за воротами очутиться… Спокойно, спокойно. Может, он и играет на нетерпении. Не спеши, делай безразличный вид».

— Позволите? — в дверь просунулась голова Дионисия Павловича.

— Да, проходите! Все, вот тут прочтите и распишитесь на каждой странице…

Виктор внимательно изучил бумагу. Из нее следовало, что он, господин Еремин, был задержан агентами сыска Масляниковым А.И. и Сурье Г.М. по подозрению в попытке тайно сфотографировать воинский эшелон и доставлен в охранно-розыскной пункт, где в результате проведенного дознания указанные подозрения были сняты, как не имеющие основания, и господину Еремину были принесены официальные извинения, вследствие чего господин Еремин не имеет к должностным лицам таким-то никаких претензий. Про деньги в протоколе не было сказано ни слова.

«Могло быть хуже» — философски утешил себя Виктор и, в глубине души не веря, что его мытарства кончаются, поставил по привычке размашистые росчерки, так, что в паре случаев брызги чернил украсили официальный документ темно-синими звездами.

— Знаете, через полчаса прибудет наше авто, и вас подвезут до вокзала.

— Большое спасибо, но дождя вроде не намечается, и я сам пройдусь по воздуху. Тут рядом.

— Ну, как хотите. Только учтите, что у вас здесь могут быть неприятности с полицией. У вас ведь здесь ни постоянной прописки, ни паспорта. Иными словами, вас могут арестовать за бродяжничество и выслать в Сибирь.

«Вот тебе и раз», подумал Виктор, «вот тебе и безпаспортная свобода при царизме. Сейчас вербовать будут. Вроде как уже отпустили, расслабился, а тут бах! — и в Сибирь. И чего делать?»

— И что же теперь мне делать? Я бы с удовольствием выбрал постоянным местом жительства Бежицу и прописался здесь.

— А в других местах империи у вас нету ни недвижимого имущества, ни обзаведения, ни места службы? Ни к какому обществу, мещанскому или ремесленному, не приписаны?

— На данный момент — ничего. Обманывать вас смысла не имеет, все равно проверите.

— То-есть, вы уверены, что розыск ваших следов не обнаружит? Очень странно. Но паспорт и прописка — это заботы местной полиции. А нас сейчас больше волнует, что человек с университетским образованием, оказавшийся в сибирской ссылке, через некоторое время может вернуться к нам в качестве профессионального революционера. По счастью, теперь у нас есть возможность выписать вам на неделю вид на временное проживание в селе Бежица, который даст вам возможность поступить на службу, или, если внезапно разбогатеете, купить недвижимость и по свершившемуся факту оформить здесь постоянное место жительства.

— Большое спасибо, просто восхищен вашим благородством… А если не удастся за неделю?

— Может и не удастся. На пасху-то народ как раз в селе неделю и гуляет, по обычаю.

«Ясно. Насчет паровозного — просто зубы заговаривал, чтоб расслабился, обнадежил, а потом бах — и безвыходное. Сейчас предложит сотрудничество».

— Я все-таки попытаюсь. Вдруг повезет?

— Уже слышали, что по причине срочных казенных заказов Светлая Седмица рабочая? Ну, а если не повезет, тогда приходите к нам… посоветуемся, подумаем.

Повезло, и вербовка отсрочена на неделю, подумал Виктор. Через неделю закончатся деньги и разрешение. Хотят присмотреться, подумать, а потом решить, что со мной делать. Ладно, как говорил Штирлиц в подвалах гестапо, у нас есть тайм-аут. Еще посмотрим, кто лучше его использует…


Глава 8
Печаль моя светла

По деревенским меркам от Камвольного до БМЗ было и в самом деле рукой подать.

Жары не было, нежное майское солнце уже начало постепенно сдавать свои небесные позиции, удлиняя тени, и из леса тянуло запахом хвои и молодой липовой листвы. Сбоку дороги, словно раскрученная канавка граммофонной пластинки, вилась дорожка, спасая пешеходов от подымаемой телегами дорожной пыли, которая долго не хотела оседать и, дрейфуя легким облачком висела над желтыми пятнами одуванчиков, проступавшими среди изумрудной свежести молодой травы. Тропинка перерезала темные проплешины низин с растрескавшейся коростой грязи; иногда приходилось перепрыгивать через неиссякшие ручьи и канавы, видные издалека по острым стрелам осоки.

Кладбище, знакомое Виктору со школьных лет — они с пацанами иногда забирались сюда и бродили межу старых литых и кованых крестов, в надежде наткнуться на какую-нибудь Страшную Тайну, а, вернее, просто покоролиться друг перед другом презрением к витавшем в этом скорбном месте на каждом шагу напоминанием о неизбежности смерти — было полно каких-то незнакомых каменных надгробий, но мысли Виктора были заняты совсем другим.

«А как же у них конструктором-то работать? Тут даже шрифт другой, его надо пером „рондо“ писать. Не говоря уже о том, что всю систему конструкторской документации надо заново с нуля осваивать. Идея — лишь часть конструкторского труда. Идею надо превратить в решение, в параметры, числа, которые определяют размеры и другие свойства деталей и узлов. Это огромное количество норм и стандартов — размерные допуска, свойства поверхностей, материал, вид обработки… это мы только перечислять начали. То-есть знания и опыт летят к черту, и чего получаем-то? Таланта-самоучку без образования? Ладно, на месте посмотрим».

За Кладбищем сосредоточиться уже не удалось. Эта часть Бежицы оказалась не частным сектором, а самой настоящей деревней, и из каждой подворотни на Виктора с хриплым лаем выскакивала лохматая шавка непонятного окраса, явно намереваясь цапнуть за штаны вошедшего в сферу влияния. Из-за заборов солидарно взвякивали разбуженные соседские, и спустя минут десять Виктору казалось, что его облаивает все Кладбище вплоть до Крахтовских бараков. Идти по проезжей части Почтовой оказалось немногим лучше — теперь на него кидались собаки, бежавшие за телегами, надо было смотреть, чтобы не вляпаться в свежие коровьи лепешки, а пыль, висевшая над дорогой от проезжавших телег, садилась на лицо и одежду. Кроме того, Виктор вспомнил, что он со вчерашнего дня не брит.

«Есть ли тут безопасные бритвы?» — думал он. «И если есть, это не дорого? Опасной только карандаши затачивал… А, может, бороду отрастить? Здесь это, типа, формат».

Почему-то в попаданческой литературе таким проблемам обычно принято уделять мало внимания. Типа попал — и тебя ждут великие дела. А тут тебе не двадцать первый век и китайским шокером барбосов не пошугаешь.

«А, почему, собственно, не попугаешь? Вольтов столб, прерыватель механический, типа зуммера, конденсатор бумажный рассчитать. Конечно, штука потянет на пару кило. А вдруг какой волкодав с цепи? Устроюсь, надо будет заняться».

На Вокзальной за переездом собак не было, и потемневший деревянный тротуарчик кое-где сиял свежими досками. В Майском парке напротив Типографии, на том самом месте, где потом появится детская площадка, в окружении березок мирно почивал двухэтажный деревянный особняк небесно-голубого цвета, с восьмигранной башенкой на углу, которую увенчивала галерея с резными колоннами для обозрения природы. Окна нижнего этажа скрывали заросли плюща. Виктору он показался чем-то знакомым, но где он его раньше видел — вспомнить не мог.

На углу горделиво возвышалась Ремесленная Школа, почти как и в нашей реальности, только третий этаж еще не надстроили. По центру главного фасада, над кованым крыльцом, как геральдический щит, величественно сияло огромное венецианское окно; то был дворец для будущих слесарей, кузнецов и литейщиков. Cвернув вдоль заводского забора на Базарную, Виктор вышел на длинное двухэтажное здание нынешних Первых Проходных, которое так было разграфлено на квадраты одиночными и двойными линиями карнизов, пилястр и наличников, что напоминало тетрадь для чистописания. Изящный модерн и зачатки строгого конструктивизма, слитые в один флакон, неизвестно по какой причине напоминали Виктору о китайских дворцах со старых открыток.

Никакого пропуска у Виктора на входе не спросили, и вахтеров здесь он поначалу не разглядел; так что пройти оказалось легче, но и сразу же спросить, где у них отдел кадров или чего такое, было не у кого. Двери во все кабинеты были раскрыты по причине теплой майской погоды, и из каждой на Виктора обрушивался совсем не похожий на его киношные представления о дореволюционных конторах водопад шума: стучали костяшки счетов, пулеметными очередями долбили машинки, хрустели арифмометры, невидимые Виктору люди орали по телефонам так, что, наверное, без телефонов было услышать проще, хлопали компостеры и, как на почте, пахло горячим сургучом. На дверях вместо табличек красовались одни номера комнат, зато вдоль коридора аккуратно висели небольшие плакатики. «Уходя, поверните выключатель» — гласило возле выключателя. «Пейте кипяченую воду» — советовали у титана. «Плюйте в урну» — было написано сами понимаете где.

Из урны поднимался легкий дымок непогашенных окурков.

— А вы что здесь делаете? — раздалось за спиной Виктора, прежде чем он решился сунуться в какую-либо комнату, чтобы спросить. Он обернулся: перед ним стоял мужчина лет сорока, с окладистой, уже начинающей седеть, неровно причесанной бородой, с широкими плечами и выступающим животом, в костюме-тройке, которая показалась Виктору немного помятой, с пятном машинного масла на левом обшлаге рубашки; от него шел запах трубочного табака и горячего железа.

«Так. Босс какой-то местный. Думает, что кто-то шляется в рабочее время».

— Здравствуйте. Мне сказали, что у вас срочно требуются инженеры-механики, так что вот, только что приехал, и сразу к вам, прошу прощения, что не совсем при параде… — выпалил Виктор, поскольку обдумывать фразу под корпоративный этикет было некогда.

— Так вы инженер? — переспросил мужчина, наставив на Виктора желтый от табака толстый указательный палец и тяжело дыша.

— Да, просто диплом и бумаги еще не с собой, предварительно зашел уточнить…

— Бумаги — пустое, — пренебрежительно поморщился мужчина. — Идете сейчас по Базарной до Ливенской, по ней свернете к заводу, на углу голландская казарма, туда стучитесь, спросите Бахрушева Ивана Семеныча. Поняли?

— Все понятно, спасибо вам большое…

— Идите, идите, — и мужчина сделал жест, чтобы Виктор не терял времени. Тот пробормотал «всего доброго», и поспешил по коридору, чуть не налетев на обернувшуюся некстати барышню с кудряво завитой головой, в белой простой блузке и в коричневом платье, с кучей серых картонных папок в руках.

— Простите…

— Да ничего, — немного растерянно ответила та, с любопытством смотря на Виктора снизу вверх.

— Простите, не подскажете, кто это сейчас пошел?

— О! — воскликнула барышня, округлив губки и темные выразительные глаза. — Это сам Буховцев!

И, прежде чем Виктор успел еще что-то сказать, она скрылась за ближайшей дверью.

«Так это директор? Ладно, фиг с ним. Время-деньги».

Выйдя из конторы, Виктор огляделся. Противоположная сторона улицы выглядела совершенно по-иному, чем на его памяти: прямо напротив, на месте нынешней заводской поликлиники, зеленело длинное одноэтажное здание старой аптеки, а вплоть до Елецкой раскинулся больничный городок, где ранние, деревянные корпуса, чем-то похожие на купеческие дома, соседствовали с длинными полосами недавно отстроенных каменных зданий. На углу виднелись знакомые особняки квартала заводского начальства, и Виктор поспешил в эту сторону.

Голландская казарма оказалась позади того самого места, где в реальности Виктора стоял один из самых приятных магазинов старой Бежицы, филиал Брянского универмага. В начале шестидесятых в залах этого небольшого, выстроенного буквой «Е» здания с окнами витрин чуть ли не во всю стену можно было найти все, от оцинкованных банных шаек и обуви до биноклей, телевизоров и даже мотоциклов. Все это там как-то умещалось. Теперь на этом месте оказался квартал из незнакомых двухэтажных домов, частью бревенчатых, частью красного кирпича, вроде тех, что стояли возле пожарки и бани. Ливенская продолжалась немного вглубь, и длинный каменный дом за техническим училищем, что Виктор помнил на территории завода, здесь оказался на левой стороне улицы; железной дороги, которую Виктор обнаружил во времена фачистов, еще и в помине не было. Пройдя еще несколько десятков шагов, он заметил новый, еще не одетый штукатуркой серый брусок двухэтажного здания с фахверковыми стенами из окрашенных в красно-коричневый цвет деревянных балок, которые и делали казарму похожей то ли на староанглийские, то ли на голландские домики. Между балками простенки были заложены серыми шлакоблоками.

Торец здания выходил на Ливенскую у заводского забора. На половинке запертых двустворчатых дверей торчала бронзовая ручка механического звонка, похожая на большой заводной ключик, начищенная от прикосновений множества пальцев. Недолго думая, Виктор взялся и крутнул; вслед за ободряющим «дринь-дринь» за дверью послышались шаги, и с деревянным стуком отворился васистдас; для тех, кто не в курсе, это такое окошечко в двери, типа видеодомофона.

— Вы это к кому будете?

На Виктора уставилось странное существо, в котором трудно было разобрать мужчину или женщину: крупные, словно топором вырубленные черты лица, волосы скрыты поношенным бабьим платком, а под носом топорщилась во все стороны жесткая щетина редких усов.

— Я от Буховцева, — небрежным тоном произнес Виктор, полагая, что слова «Я от Ивана Иваныча» если и не окажут магического действия во все времена, то хотя бы выявят честного службиста, поступающего строго по правилам. — Меня срочно направили к Бахрушеву. Он здесь?

— Иван Семенович? — произнесло существо. — Здеся, здеся, проходьте сюды, только ноги вытирайте, любит он чистоту, Иван Семенович…

За дверями загремел отодвигаемый засов, и через секунду Виктор уже вытирал ботинки о мокрую тряпку, а чистым уголком ее даже смахнул сверху дорожную пыль. Вопрос об однодневной щетине снова встал во всей остроте своей: но старушка уже голосила где-то на втором этаже: «До вас от Борис Иваныча пришли!»

«Этот — Иван Семеныч. Тот — Борис Иваныч. Надо в книжке пометить».

…Наружность этого человека заслуживает описания — так, наверное, написал бы в своем романе писатель-фантаст начала века. Сейчас не принято так говорить; сейчас, независимо от того, в какое время попал герой и будет ли обстановка знакомой или же вызывать удивление и ностальгическое восхищение, как уголок купеческого быта в областном краеведческом музее, положено побыстрее устроить махач или уложить героя в постель с женщиной. Но мы с вами, уважаемый читатель, в довольно странном начале прошлого столетия, и нам с вами действительно никуда не деться от того, что наружность Бахрушева заслужила описания.

То был человек где-то по виду за пятьдесят; лоб его, обыкновенный, и даже чуть заваленный назад, казался высоким из-за низко опущенных тонких, поднятых по концам стрелочек бровей, которые выглядели прилепленными к круглым стеклам пенсне, под которыми светились живые темные глаза. Глаза эти, обрамленные тонкими верхними веками со складкой, казалось постоянно смотрели на что-то поверх собеседника, что вызывало у Виктора желание обернуться; вскоре он понял, что это вызвано лишь его, Виктора высоким ростом здесь. В короткие, гладкие, стриженые под канадку волосы Бахрушева, как и в его небольшой, заоваленный книзу клин чуть всклоченной бороды, была обильно вплетена проседь, но его живые, порывистые движение и блеск глаз никак не позволяли думать о нем, как о старике. Он возвышался над своей доской посреди чертежного зала с большими раскрытыми окнами, через которые вливалась вечерняя свежесть, словно император в тронном зале над картой владений, рассчитывая, в какое место нанести удар вторгшемуся неприятелю; строгий мундир инженера позволял воображению довершить эту картину. Погруженный в свое занятие, Бахрушев, казалось, ничего не замечал вокруг себя, мурлыкая «На холмах Грузии лежит ночная мгла», что позволило Виктору за пару секунд осмотреться. Вид других инженеров в зале, что с любопытством поглядывали на него из-за других досок, несколько успокоил: приобретать мундир, похоже, было не обязательно.

Возможно, Шерлок Холмс нашел бы в этом описании массу информации о нанимателе. Возможно, он бы установил его характер, привычки, проблемы, слабые места и возможности на них влиять. Но Виктор Сергеевич не был Шерлоком Холмсом. Более того, он и Остапом Бендером не был, и не представлял себе, как реализовать преимущества костюма с полиэстером для краткосрочной аферы. Поэтому он просто подошел и представился.

— А, так это не вы ли самый тот загадочный инженер из Франции, о котором судачит сегодня вся Бежица? — пробасил Бахрушев сразу же после «здрасьте-здрасьте».

— Молва преувеличивает, — уклончиво ответил Виктор. — Я не афиширую своего приезда, тем более, что у меня пока на руках ни документов, ни диплома.

— Вздор, — отрезал Бахрушев, — дипломы, рекомендации вздор. В деле, оно сразу выявится, кто чего стоит. Считайте себя уже на службе. Только сообщите, кто может засвидетельствовать вашу благонадежность. Так сейчас требуют, завод выполняет военный заказ.

Виктор предъявил бумагу от тайной полиции.

— Это не то, — вздохнул Бахрушев. — С этой бумагой вы можете устроиться на службу где-нибудь в лавке, там, где нет военных заказов. А у нас, даже если у вас здесь прописка, надо свидетельство благонадежности.

— Понятно. А кто же может засвидетельствовать?

— Да кто угодно, сударь, кто угодно. Либо от казенного учреждения бумагу представляете, от любого, хоть от богадельни, либо подписи от двух благонадежных лиц в их поручительстве за вас. Знакомые, родственники имеются?

— Нет, к сожалению, никаких. Вообще никаких. Так сложилось.

Иван Семенович грустно почесал рукой под подбородком.

— Задачка-с, задачка-с… «Печаль моя светла… Печаль моя полна тобою…» — задумчиво промурлыкал он. — Вы, вот что: поищите по Бежице, кто бы мог дать за вас поручительство. Вакансию я для вас держать буду, а большего… Сами понимаете.

— Все нормально, — кивнул головой Виктор, — спасибо, я все понимаю. Я поищу. Спасибо, успеха вам.

— До свидания, — сочувственно ответил Бахрушев, — я надеюсь, что до скорого. Со мной тоже, знаете, в жизни оказии случались: верьте в фортуну, и она от вас не отвернется.


Глава 9
«А я, знаете, за вами слежу»

«Ладно», думал Виктор, меряя ногами булыжник Базарной, «первый облом еще не повод опускать руки. Веристов, значит, не зря на завод направлял, ждал, что за свидетельством опять побегу к нему… В лавке, стало быть, можно. Второй у нас по списку лавка „Аудион“. Если и там не выгорит, может, Буркашову нужен автомеханик. Или даже охранке. Учителем еще… но тут опять могут благонадежность потребовать. Простую физическую работу лучше не искать, на нее охотников хватает. Так, записная у нас где? Аникеев… Аудион. Вот: угол Смольной и Елецкого. Смольная — это я знаю, она за универмагом через два квартала и идет мимо автостоянки базара к переходу через пути у конторы типа диспетчерской… В общем, у черта на куличках это по нонешним временам».

Чтобы читатель окончательно не запутался, поясним что Елецкий — это не та Елецкая, она же ныне Комсомольская, которую Виктор застал здесь в тридцать восьмом. Елецкий — это переулок. Переулки в Бежице перемежались с улицами за Церковной, где каменную застройку сменяли деревенские избы с огородами; тайная мысль архитектора состояла в том, чтобы на площади, определенной в будущем для городских кварталов, разместить четыре ряда усадебных участков. Чтобы особо не мудрить, каждый переулок был окрещен по имени той из соседних улиц, которая ближе к железной дороге.

От переулка Виктора отделяло семь кварталов, ближайший из которых был застроен двухэтажными особняками в немецком стиле. «Вот в этом особнячке будет стомат, а потом музей художников Ткачевых, а вон в том — филиал роддома», подумал Виктор, раздумывая, по какой же улице добираться; в конце концов он выбрал Елецкую, рассудив, что ежели идти вдоль парка, то собак и хулиганов должно быть поменьше.

Солнце то и дело пряталось в дымку, и его ласковые лучи сменялись прохладным дуновением ветерка, прилетевшего со стороны Отрадного; виктор почувствовал запах сосен. На самой Елецкой деревьев пока не было, как, впрочем, и на других улицах, отчего эта часть Бежица казалась Виктору какой-то лысоватой — если, конечно не учитывать парка. Узкая булыжная мостовая лежала посреди улицы, как просвет на погоне лейтенанта, вдоль домов тянулись тонкие полоски тротуаров, на мощение которых пустили оставшийся от строительства кирпичный бой. Остальное пространство улицы было покрыто зеленой скатертью молодой травы, по которой золотыми солнечными брызгами расплескались одуванчики, стыдливо голубели маленькие цветки незабудок, грустные лесные фиалочки в чем-то признавались желтым распустившимся бутонам лесного мака, и, к удивлению Виктора, то там, то тут сквозь мягкий ковер муравы пробивалась пара широких листьев, а между ними — тонкий стебелек, усыпанный тонкими цветами — жемчужинками. Ландыши! Не на рынке, а прямо здесь, на улице, сколько угодно! Виктор не удержался, и, шагнув в сторону с дорожки, сорвал один из ближайших стебельков и скорее поднес к лицу, ловя знакомый с детства, неповторимый нежный аромат.

Напротив крайнего корпуса заводской больницы, отгроханного в стиле модерн — с огромными зеркальными стеклами, скорее более похожей на виллу недавно разбогатевшего купца-миллионщика, и аккуратными немецкими особняками следовал знакомый Виктору по его реальности трехэтажный доходный дом. Владелец явно хотел иметь в селе нечто, напоминающее дворцовые постройки Петербурга в стиле Растрелли, и архитектор дал волю фантазии: щедро украсил верхние этажи двускатными треугольниками и дугами фронтонов, оперев их на парные и одиночные колонны большого ордера, что стояли на филенчатых постаментах-выступах первого этажа, одел часть окон в рамочные наличники с замковыми камнями, придав им имперскую монументальность и раскидал по фасаду сандрики с заплечиками, чем-то похожие на гусарские усы над сводами окон, словно раскрытых от удивления. Не заслоненный деревнями, дом гордо возвышался над улицей, словно франт, в своем торжественном красно-белом одеянии; казалось, что мимо него вот-вот на мягких рессорах проплывет карета. Но кареты так и не показалось, а вместо нее по булыжнику постоянно грохотали ломовые извозчики.

За Ростовской Виктора встретил новый, только что утвердившийся на красной линии угол четырехэтажного здания из силикатного кирпича, тоже доходного дома, с крылечками подъездов, как у современных многоэтажек; похоже, появился он здесь в расчете на людей состоятельных, но тех, кто пыль в глаза пускать не любит. Небольшие фронтоны над полукруглыми эркерами, скромные барельефы по бокам — вот и все украшения. Был он выкрашен в темно-красный цвет, с бежевыми квадратами в девять окон, окаймлявшими столбики эркеров все того же красного цвета. Строение протянулось от Ростовской до Харьковской и посредине его, словно разинутый рот, виднелась большая арка для проезда на Воронежскую. В следующем квартале нижний этаж дома полностью отвели под магазины; тут были заселены только два корпуса, а дальше громоздились серовато-желтые громады деревянных лесов. Правая сторона улицы была обстроена невысокими разнокалиберными особнячками, тонувшими в свежей зелени Майского парка.

«А нет ли за мной слежки?» внезапно мелькнуло у Виктора в голове.

Он нагнулся, словно хотел завязать шнурки и посмотрел назад. Улица была почти пустынна; только сзади, отставая шагов на сорок, за ним следовал худощавый мужчина, лет уже за тридцать, с волосами, поделенными посередине пробором и крупным шевроном усов над удлиненным клином подбородка. Одет он был прилично, хотя темно-синий пиджак и рубашка со стоячим, охватывающим горло воротником, показалась Виктору не совсем по погоде. Увидев, что Виктор остановился, мужчина замешкался, и сделал вид, что рассматривает номер дома.

«Шпик. Примитивно. Хотя какие тут понятия о наружке-то?»

Виктор перевел взгляд вниз и позволил зеленой гусенице спокойно доползти до края кирпича, затем, выпрямившись, спокойно продолжил движение в том же направлении.

«Попытаться свернуть на Церковной? Или раньше, на Харьковской… Нет. Путать следы — вызвать подозрения. Пусть запишут — устраивался в лавке Аудион. Подтвердят легенду».

Возле стройки дорожка кончалась; забор обегала обыкновенная натоптанная тропинка, вившаяся посреди заросшей травой части улицы. Немного пройдя по ней, Виктор непроизвольно засмотрелся на процесс зодчества.

Современный прохожий тоже остановился бы и загляделся. Ни подъемных кранов, ни машин не было видно; вместо этого по деревянным настилам сновали рабочие, которые таскали на спине стопки кирпичей и мешки. Слышался непрерывный стук мастерков, веселые голоса и пахло сосновой смолой.

Мужчина с пробором тоже вначале остановился, помялся, затем пошел на сближение.

«И что же дальше?»

— Тоже… любуетесь?

Виктор обернулся. Теперь они стояли в полушаге друг от друга.

— Сиверцев, Петр Силантьевич, — отрекомендовался незнакомец. — Тоже, значит, любуетесь?

— Еремин Виктор Сергеевич… Ландыши, вот, рано расцвели… в этом году — Виктор не нашел сказать ничего лучшего.

— Говорят, это знамение, — быстро ответил незнакомец. — К пришествию кого-то или чего-то.

— Может быть.

— Вы так полагаете? А я, знаете, за вами слежу.

— Ну… Ну, что ж, если долг обязывает…

— Нет, не долг… ну, может, в какой-то мере… я сейчас все объясню. Я депутат Бежицкого поселкового Совета.

— Совета???

— Ну да… Вы давно в России? Теперь поселковые управления называют Советами.

— А, ну, конечно же… Я просто задумался.

«Царская советская власть? Фигасе… Чего же тут произошло? Чего тут вообще происходит? А домик-то нехилый, такой только в тридцатых тут выстроят, не раньше. Хотя что там до тридцатых — двенадцать лет всего».

— Понимаете, — продолжал Сиверцев, — мы сейчас боремся за то, чтобы село Бежица, оно же ранее Губонино, было переименовано в город Губонинск. Основания для этого у нас есть, ибо в наличии железнодорожная станция с товарным двором и известный в России завод. Как видите, сделано электрическое освещение центральных улиц, развиваются водопроводные и канализационные сети — пока для многоэтажных домов, естественно, телефонную станцию отстроили, есть мощение улиц, больничные учреждения, гимназия, приют — вон он, кстати, там, отсюда видно. Есть училища реальное и ремесленное. Есть даже две футбольных команды и секция байдарок. Государь император приезжали смотреть! Не байдарки, конечно — завод…

— Великолепно, — ответил Виктор, которому тоже хотелось, чтобы Бежица поскорее стала городом, — ну а чем я могу вам помочь?

— Да собственно, у вас свежий взгляд, вот и хотелось бы спросить, что можно было бы такое сделать, чтобы поселок имел совершенно городской вид? Вы, наверное, в столицах бывали?

— Зелени не хватает, деревьев. Здесь можно было бы, например, елочки посадить, каштаны. Они как раз весной цветут.

— Деревья? — переспросил Сиверцев. — Здесь не так давно дремучие леса бушевали, опять же сад рядом… А, знаете, вообще-то верно. По дороге будет движение экипажей, пыль в окна, шум. И воздух со стороны завода железом отравленный. Чувствуете?

— Нет. Вроде как свежий, и даже цветущей липой пахнет.

— Это пока ветер из лесу… А внизу можно будет скамеечки поставить и клумбы разбить. Соловьи прямо под окнами петь будут. Вы знаете, какие у нас в Бежице соловьи? И белки. Вон в Роще белки по деревьям так и снуют, их прямо из рук кормить можно…

«Все-таки хорошо, что это не шпик» — подумал Виктор попрощавшись со словоохотливым собеседником.

«А может, и шпик», — подумал он через полминуты. «Может этот депутат с тайной полицией сотрудничает. Послали поболтать, вась-вась, выведать. Даже не узнал, кем он работает-то, депутат этот. Да, в общем, и правильно. Пока надо болтать поменьше. Вживаться надо».

Сразу же за Приютом, прямо на месте сквера с памятником прославленному создателю танков, Виктору бросилось в глаза незнакомое вишнево-красное здание — этакая маленькая копия битмовского Старого корпуса со стороны поликлиники, окруженное деревянным палисадом и старыми, нетронутыми при строительстве, деревьями.

«А это еще что за ерунда?.. Ба! Да это же Каменное училище. Вот где, оказывается, оно стояло. А почему я его тут не видел в тридцать восьмом при фачистах? Разрушено в революцию, когда тут белые занимали? Или снесли, когда собор строили? Ну и фиг с ним. Не возвращаться же обратно в тридцать восьмой».

На углу бросилась в глаза большая жестяная вывеска:

ПИВНАЯ НА ЦЕРКОВНОЙ

БАВАРСКОЕ ПИВО

пивоваренный завод г. Карачев Орлов. губ.

В.П. Гроховскаго

И висящий рядом рекламный слоган: «Приди и возьми». Все это расположилось на двухэтажном доме с большими раскрытыми окнами, из которых долетали звуки скрипки. В конце слова «Карачев» виднелся замазанный свежей краской твердый знак.

«Так, реформа правописания походу у них недавно… Кстати, может, Гроховскому какую идейку продать насчет пива? Ну, скажем, пиво с женьшенем. Выращиваем женьшень, и делаем пиво с женьшенем. Блин, а как этот женьшень у нас выращивают, так и не узнал! Во бы сейчас пригодилось…»

За Церковной, двухэтажные желтые домики которой напомнили Виктору массовую шлакоблочную застройку сталинских времен, Елецкая превратилась в обычную деревенскую улицу, немощеную, с двумя колеями, пробитыми колесами телег. Из-за заборов лениво тявкали шавки, коты ловили лучи вечернего солнца на воротах, мычали в хлевах коровы, по траве бегали пестрые куры и подрастающие цыплята, и чей-то расфуфыренный белый петух голосил перемену погоды. Потянуло медвяным запахом; за хлипкими палисадниками распускали бело-розовые бутоны невысокие, недавно посаженные яблони, и осыпали на землю белые лепестки отцветающие вишни. Под окнами с раскрытыми резными ставнями и мелкой клеткой рам кое-где начинали зацветать низенькие, еще не набравшие силы кусты сирени, обремененные крупными лиловыми шишками соцветий; еще несколько дней, и они наполнят улицу терпким, сладковатым запахом пробудившейся природы.

Лавку Аудион он увидел почти сразу, повернув на Смольную — такую же деревенскую улицу, но раза в два уже, — какое-то пробудившееся чувство интуиции подсказало ему, что в этом длинном деревянном доме с двумя крыльцами недавно выкрашенном в коричневый цвет и есть цель его путешествия, прежде чем он прочел название на вывеске. Нетерпеливому воображению уже представилась картина заведения, что-то вроде виденного в старых журналах «Радиолюбитель» — большие катушки из медной проволоки, рубильники, луженые клеммы, наполнявшие покрытые лаком деревянные ящики, и, конечно, огромные, как на радиотрансляционном узле, лампы, светившимся загадочным багровым светом.

На воротах была пришпилена записка новой орфографией.

«Господа и дамы!

Сегодня лавка закрыта.

Уехали за товаром в губцентр.

Будем рады вас видеть завтра».

«И тут облом» — подумал Виктор.

Дальше надо было устраиваться на ночлег, используя полученный от Веристова червонец. При этом никаких идей у Виктора Сергеевича не появлялось.


Глава 10
Музыкальный квест

Зачем Виктор решил вернуться в сторону городского сада, он и сам не понимал. Ноги сами несли в эту сторону, и он решил им довериться; в конце концов, эта часть города казалась ему как-то более привычной.

Остановился он возле Сиротского Приюта, неожиданно пораженный свежестью и изяществом этого, казалось бы, знакомого с детства и давно примелькавшегося здания. Здесь фасад его еще не был покрыт краской, и узоры его красного и белого кирпича напомнили Виктору павильоны Петергофа. Здание Приюта было одноэтажное, отнюдь не царских размеров, но три сильно вытянутых ризалита, один, центральный, со ступенчатым аттиком, и два по бокам, горделиво увенчанные треугольными фронтонами, как бы масштабировали постройку; прохожему казалось, что он видит в удалении настоящий дворец. За Приютом, там, где впоследствии появится площадь Ленина, шумели деревья сада Пожарного общества, так что глазу не с чем было сравнивать размеры дома; зато возвышающаяся в центре над двускатной кровлей застекленная надстройка с двумя пирамидами крыш и короткими шпилями, покрытыми красным суриком, создавала иллюзию скрывающегося позади то ли замка, то ли небоскреба.

«Вот ведь как бывает. Полвека хожу мимо, а не обращал внимания, какая у нас в городе красота».

Приют был обнесен высоким, в человеческий рост, деревянным палисадом, а возле крыльца, ближе к деревьям, виднелись незнакомые Виктору бревенчатые постройки. Огромный телеграфный столб стоял на углу, как солдат после госпиталя, опершись, словно на костыль, на деревянный подкос. На заднем дворе, видном от угла, чернели вскопанные грядки, что-то вроде школьного огорода; то ли в помощь казенному рациону питания, то ли на продажу, опять-таки не лишне. Взгляд Виктора снова привлек прятавшийся за зеленью лип стройный корпус Каменного училища.

«Еще немного — и Тенишева построила бы тут социализм… Ну а я тут, собственно, чего торчу?» — прервал свое созерцание Виктор. «Скоро ночь, а там что? Стучаться в первое попавшее окно — пустите переночевать? Стоп, я начал тупить. На Парковой заводская гостиница. Хотя бы узнать, почем номера. При гостинице трактир должен быть, или буфет. На один день — ну или смотря по цене… а можно даже просто там же и спросить, кто сдает жилье недорого. Не скажут, конкуренты? А может, и скажут. Человек, стесненный в средствах, не их клиент. А завтра снова в Аудион. Черт, почему я не Остап Бендер? Почему-то кажется, что для таких в этом перспективном селе самое раздолье».

Парковая — она здесь просто не могла называться иначе, ибо разделяла Майский парк и сад Вольнопожарного общества — с этого конца выглядела совсем другой. На месте площади с памятником Ленина, в небольшом скверике красовалось деревянное здание старого Высшего училища, а далее, на стандартном домике с двумя подъездами, красовалась вывеска «Кинотеатр ГОРН». На месте сквера Камозина стоял чей-то деревянный особнячок. Со стороны сада Вольнопожарного общества снова донеслись звуки духового оркестра, а уходящее солнце вынырнуло из-под свода облаков, превратив свежую листву деревьев в роскошный зеленый витраж.

— Вы, похоже, не торопитесь?

Перед Виктором выросла пара крепких парней в черных рубашках с закатанными по локоть рукавами. На руке у каждого белела повязка, а на ней…

Нет, Виктор не мог ошибиться. На повязках у пацанов чернели свастики.

«Ошизеть! Нацики? В восемнадцатом? Какого…»

— Вас ист лос? — машинально вырвалось у Виктора командным голосом. Как у немецких офицеров в фильмах про войну.

Чернорубашечники застыли в замешательстве.

Все-таки советский кинематограф чему-то учит.

— Колян, — нерешительно произнес один из них. — А то ж вроде немец. По нашему не понимат. Инженер, чи шо.

— Звиняемся, — обратился второй к Виктору, — в академиях не были, иностранному не обучены. Вам труда не составит за одним человечком присмотреть?

— Что он натворил? — спросил Виктор. Строить из себя немца дальше не было смысла, да и по улице народ шлялся, причем не обращая на чернорубашечников никакого внимания.

«Эти кореша тут вроде как в порядке вещей. Может, не нацики вовсе, а совпадение. Точно, не нацики. Шевелюры, как у битлов».

Они перешли улицу и направились к нынешнему зданию суда, где у длинного фасада располагался вход в Майский парк. На скамейке, запрокинув голову, сидел человек явно семитской внешности; из носа у него текла кровь. Рядом со скамейкой торчал еще один кент со свастикой.

— Этот, что ли?

— Аха… Да это свой жид, это Мах. В ресторане музыку сочиняет. Вам не трудно присмотреть, чтобы с ним чего не было? А то у нас дел-то еще позарез.

Положение было дурацким. С одной стороны, сидящий имел на лице телесные повреждения, с другой — не орал, что его бьют, и удрать не пытался. Вид пацанов однозначно тянул на героизацию нацистской символики, возбуждение ненависти и вражды, а также унижения человеческого достоинства. Однако держались они вполне легально и, если бы не атрибутика, вполне могли сойти за народных дружинников. Обращение «жид» по нашим временам однозначно оскорбительно и полагает экстремизм. Но здесь оно было произнесено как-то без ненависти. И, самое главное, Виктор не знал, существует ли в этой реальности нацизм. В нашей он должен был появиться через год, но здесь революция в Германии началась раньше.

— Можете бежать, — сказал он, когда шокирующая троица удалилась, — они ушли.

И он тронул Маха за плечо.

— Бежать? — заплетающимся голосом ответил Мах. — Куда бежать бедному еврею, когда бежать некуда?

— Ну, как… — опешил Виктор, — от этих… Они вас били?

— Кто?

— Ну эти, с повязками…

— Чтоб в память обо мне назвали младенца, если Вы не из другой страны. Обещаю вам, вы будете смеяться с наших нынешних порядков. Власть хочет извести евреев в целом, но при этом проявляет необычайную заботу о каждом из нас. Меня не били, нет. Я упал. Меня подняли, посадили на скамейку, позвали вас присмотреть. Черносотенцы друзья еврея, кто бы мог подумать.

— Так это черносотенцы?

— Вы точно из другой страны. Они здесь каждый вечер.

— А у вас какие-то просто проблемы?

— Чтоб мои ноги служили мне только для ревматизма! У Маха проблем не бывает. Мах пишет музыку и честно имеет с этого на обед и ужин. И вот, представьте себе, на днях я беру у Гайсинского заказ на фокстрот, а он не выходит!

— Кто не выходит?

— Фокстрот, не Гайсинский же! Тридцать рублей, это здесь приличные деньги. Но дело не в них. Мах взял заказ и не сделал. По глазам вижу, вы меня понимаете, что это катастрофа. Завтра Циля с детьми вернется от матери. То, что я увижу, лучше никому не увидеть.

— А Гайсинскому еще не поздно сегодня сдать заказ?

— Не поздно. Но фокстрота нет.

— Вы говорили, что деньги не главное. Верно?

— Оно так, вы сами слышали, и каждый подтвердит, чтоб домой вернулось лишь мое имя.

— То-есть, вас устроит, если вы рассчитаетесь с Гайсинским, но домой принесете меньше тридцати.

— Вы так говорите, словно хотите продать мне фокстрот. У вас есть фокстрот, который никто не слышал? Совсем никто?

— Я хочу продать вам фокстрот. Вернее, получить за него долю вашего гонорара.

— Я дико извиняюсь, но откуда он у вас? — Мах, похоже, начинал трезветь. — Если вы пишете фокстроты, вы сами пойдете к Гайсинскому. Значит, фокстрот не ваш. Но кто сказал, что его никто не услышал кроме вас?

— Какое вам дело? Я не пошел к Гайсинскому, чтобы он не задавал мне лишних вопросов. Это усложнит сделку. Но если вы отказываетесь, поищем другого.

— Кто сказал, что я отказываюсь? Покажите мне его. Ноты у вас с собой?

— Ноты вы запишете. Вы в состоянии идти?

— Когда Мах слышит про гешефт, он в состоянии бегать, как центрфорвард Поприщенко. Идемте ко мне на квартиру, там никого.

Идти пришлось недолго. Мах обретался на первом этаже деревянного дома, обложенного кирпичом и стоявшего торцом к Ливенской. Канализации в доме не было, как и электричества (особенности местного коммунхоза интересовали Виктора даже больше предстоящей сделки), зато средство производства творческой интеллигенции блестело черным лаком у стены.

— Так что, теперь нет черты оседлости? — спросил Виктор.

— Вы давно были в Брянске? — ответил Мах вопросом на вопрос.

— В таком, который вижу — можно сказать, что никогда.

— О, вы еще многому будете удивляться. С одной стороны, когда была черта оседлости, в Черниговской губернии можно было жить, а в Орловской — нельзя. Но если нельзя, но очень хочется, то можно. Можно считать, что евреи здесь жили еще во времена литовского нашествия. Когда я родился, в Брянске было двести семей, и мы жили на Судках, Судки такое место, где никто больше не хочет селиться, там же и синагога. Если вы были в Париже, вы ведь слышали про Наума Габо? В Париже все слышали про Габо.

— Слышал, — ответил Виктор совершенно искренне. Точнее, он видел в нашей реальности афиши фестивали Рославца и Габо, но понятия не имел, кто они и чем прославились.

— Еще бы! Так ведь это наш Нехемия Певзнер, сын заводчика Абрама, и у него брат Натан, он тоже в Париже. Так вот за черту оседлости. Ее ликвидировали вместе с евреями. Спросите меня, как же я и все остальные. А вот так, мы есть, а евреев нет. Если раньше, извиняюсь, «Союз русского народа» устраивал в Стародубе погромы, но иногда, то теперь погромов нет, но черносотенцы везде, они отрезают пейсы, отбирают кипы и доносят в полицию на тех, кто ходит в синагогу и даже отмечает пурим. Я не говорю про Бунд, про Бунд вообще нельзя говорить даже наедине с собой. И что поразительно, в черную сотню идут евреи. Но об этом можно говорить без конца. Давайте закончим с фокстротом. Я не спрашиваю, можете ли вы наиграть, я уже понял, попробуйте напеть.

«А если он запишет и кинет?» — внезапно подумал Виктор. «Ладно, это не часы. Хотите фокстротов, их есть у меня».

И он напел первое, что пришло в голову, то-есть «Ландыши».

— Феноменально, — воскликнул Мах, прослушав мелодию, и тут же пробежался пальцами по клавишам: музыку от ухватывал на лету. — Феноменально. Но это же не фокстрот.

— Почему не фокстрот? — удивился Виктор столь неожиданной оценкой хита Оскара Фельцмана и Ольги Фадеевой.

— Вы спрашиваете меня, почему? Вы когда-нибудь фокстротировали? Это слишком быстро, то, что вы изобразили. Ландыши, пара-рам… Это не подойдет. Другое имеется?

Виктор напел кусок из «До чего ж ты хороша, сероглазая», еще одной песни, знакомой чуть ли не с колыбели, надеясь, что Бабаев и Регистан окажутся больше в теме.

— Феноменально, — повторил Мах. — Слушайте, вы знаете много такого, о чем я не имею никакого понятия. Но это обратно не фокстрот. Я вас умоляю, может вы еще чего-нибудь вспомните.

«И это не фокстрот? А может, он просто кидает? Вот так вот споешь, а он потом запишет и загонит?»

— Вы не могли бы тогда объяснить, что у нас здесь называют фокстротом?

— Я не могу объяснить, это сложно. Я изображу. Вещь называется «Играя с кошкой». Чарльз Лесли Джонсон.

То, что изобразил Мах, Виктор всегда называл регтаймом. Регтаймы Виктор слышал, но они у него никогда не запоминались — вроде как уцепиться мысли было не за что. В голове, как назло, вертелись советские довоенные марши.

— Слушайте, а может, кому-нибудь марш нужен?

— Вы шутите. Я вообще от марша не откажусь, но господину Гайсинскому нужен фокстрот.

И Мах нервно забарабанил пальцами по крышке фортепиано.

— Впрочем, если вы не можете напеть фокстрот… — добавил он после минутного размышления, — попробуйте напеть марш — вдруг из этого выйдет какая-то идея.

— Счас. Кхм… «Все выше, выше и выше…»

— Вы большой шутник, господин, простите, память…

— Еремин.

— Так вы с меня смеетесь. Это есть настоящий фокстрот, я вам говорю. «Тарь-япам, япам, тарьяпам…» — и он пробежался пальцами по клавишам, моментально превратив пафосную мелодию в весьма игривую.

— Вам виднее. Но это чужое. Это Хайт написал. Проблем с копирайтом не будет?

— Какой Хайт? Миша из Киева? И кто такой Копирайт? Хайт для него пишет?

— Юлий Абрамович Хайт.

— Так это брат Миши из Киева. Он сменил фамилию и учится на юриста, а Миша цыганские романсы сочиняет. И не было у Хайтов такого фокстрота. Вообще здесь я композитор, за плагиат думаю я, после нашей честной сделки я ничего от вас не слышал, вы мне ничего не пели. И это наши дела с братом Миши, если что. И… и что, вы будете спорить за наши с ним дела или мы пришли с вами за фокстрот говорить?

— Не буду спорить, — согласился Виктор, — только это еще не фокстрот.

— А что же, позвольте узнать?

— Это трейлер. Часть фокстрота. Если берете, договариваемся о доле.

— Странный вопрос. Все по-честному: берите любую половину.

— Половину чего?

— Любую половину гонорара. Мы же партнеры.

— Вы знаете, — произнес Виктор, у которого от неопределенности быта проснулось чувство стяжательства, — за вами только нотная запись или аранжировка. При всем моем уважении, вы все-таки не единственный музыкант в Брянске.

— И кто у вас возьмет, если вы сами говорите, что чужое?

— Но вы же берете.

Виктор с грустью подумал, что это уже третья реальность, где в первые же дни приходится торговаться, и причем, по его понятиям, не совсем справедливо. А что делать?

— Так сколько же вы хотите? — спросив Мах, удивленно вскинув брови.

— По-честному. Вам целую треть.

— Только?

— Вам обещали тридцатку за сочинение музыки с нуля, а вы хотите половину за нотную запись.

— И обработку.

— Можете потом с Гайсинского отдельно брать за обработку.

— Ну, вы, как культурный человек, уступите хоть для приличия.

— Кто в наше время уступает для приличия?

— Но это же целых двадцать рублей! Послушайте, зачем вам двадцать рублей? Зачем? — Мах от волнения соскочил с вращающейся табуретки и начал нервно ломать пальцы.

— Из принципа.

— Но вы же можете уступить?

— Зачем?

— Я вас познакомлю с приличными и полезными людьми в этом поселении.

— Они могут дать за меня поручительство в благонадежности?

— Хоть десять. Но кто поверит поручительству еврея?

— Тогда о чем мы говорим? Мне еще на ночлег устроиться надо.

— Послушайте, я вам напишу записку к мадам Безносюк, она сдает жилье недорого. Вы спите тихо и не буяните по ночам?

— Нет.

— Тогда я устраиваю вас к Безносюк, а вы уступаете мне три рубля.

— Два.

— Два с полтиной.

— С полтиной, и устраиваете к Безносюк.

— По рукам!


Глава 11
«Они сами вас найдут»

Вечерело. Солнце закатывалось в облака, и Виктор, меряя шагами булыжник Церковной, думал, что же он будет делать без зонта, если завтра пойдет дождь. Впрочем, абсолютное большинство здешних мещан, похоже, обходились без зонтов.

До Гайсинского, который, как выяснилось, жил во втором подъезде того самого доходного дома в стиле барокко, Мах его так и не допустил, но честно вынес договоренные семнадцать с полтиной и записку к домовладелице.

— Вот, — произнес он, сияя, — кредитными десять, пять и два по рублю и полтина монетой.

Пересчитывая гонорар, Виктор поймал себя на том, что здешние деньги выглядят как-то непривычно и даже немного подозрительно. Красный помятый рубль смотрелся каким-то деревянным, пятерик почему-то был нарисован вертикально, «портретом», а червонец казался подозрительно новым. Виктор повертел его в руках…

На обратной стороне в глаза сразу бросилась свастика. Точь-в-точь, как фашистская, только красная, она парила над надписью «Кредитные билеты размениваются государством». В остальном червонец был более всего похож на привычные хрущевские деньги.

— Не видели такой? — спросил Мах. — В этом году пустили в оборот. Я вам скажу, Миша сегодня в прекрасном настроении. Несравненная Стелла Суон будет сегодня тангировать в «Русском Версале». Подписала контракт. Кажется, она совершенно разругалась с Чандаровым. Вы ведь слышали о мадемуазель Суон?

«Это из Рут Ренделл, что ли? Замахали книжные однофамильцы».

— Местная суперзвезда? Я не видел ее афиш.

— Она танцевала у Чандарова, в «Европе». Знаете, на Комаровской горе. Женщина-трансформатор.

— Это как? Она гудит или от нее летят искры?

— Она трансформируется. Молниеносно переодевается во время танца. Секрет в особых застежках, устройство которых никто не знает.

— Даже костюмеры?

— У нее немая костюмерша. Она ничего не расскажет.

— А знакомые, поклонники?

— Она никому не показывает сценических нарядов. Секрет ремесла.

— Ясно. У англичан свои скелеты в шкафу.

— Англичан? — Мах высоко вскинул брови, как будто они у него собрались взлететь.

— Ну, Суон же английское имя. Вроде.

— Это для сцены. Подлинное она скрывает от публики. Болтают, будто она какого-то знатного рода.

— Ладно. Так как насчет записки к Безносюк?

— Ах да! — и Мах хлопнул себя по лбу так, что Виктор испугался, не вылетят ли оттуда все ноты. — Идемте, это по пути, забежим ко мне, и я напишу.

— А здесь у вас ручки нет?

— Вы большой шутник, чтоб мне поклясться своей головой. Вы думаете, Мах носит с собой походные чернильные приборы, как полковой писарь. Идемте ко мне домой, я все правильно изображу.

Хмель у него, похоже, совсем выветрился. По дороге Мах буквально не закрывал рта, и щебетал, как майский соловей в пойме.

— Вот, что я вам скажу, Виктор Сергеевич: вы, конечно, удивитесь, но в Бежице сейчас деньги буквально валяются на дороге. Надо только их поднимать, и все, можно стать очень, очень богатым и уважаемым.

— Как Гайсинский?

— Что Гайсинский? Вы думаете, что Гайсинский это Ротшильд? Да можно купить на корню этого Гайсинского. И Чандарова можно купить и нанять привратником.

— «Паниковский всех продаст и купит»?

— Паниковский? Паниковский таки шлемазл. Представьте себе, он думал, что в Киеве у него пойдут дела лучше, чем в Клинцах…

«У них тут и Паниковский? Потрясающе».

— … И вот она ему ответила, что раньше вторника не получится. Так вот, для чего я это все рассказываю: в Брянске можно делать такие вещи, что уму непостижимо, но для этого нужен начальный капитал. Небольшой, тысяч десять для начала. А какой с музыки капитал? По глазам вижу, вы меня поняли с полуслова.

«Сейчас предложит вложиться в какое-нибудь сомнительное предприятие».

— Я похож на человека, у которого есть такой капитал?

— Вы похожи на человека, под которого могут дать солидные деньги. Поэтому вас не надо было показывать Гайсинскому, это все испортит. Есть солидные люди — Грачков, братья Бужилины, Бротбаум, наконец.

— Надо подумать, — обтекаемо ответил Виктор, который увидел в заманчивом предложении Маха возможность сесть в тюрьму за мошенничество. И вообще, если вам предлагают деньги ни за что, следите за карманом.

— Подумайте, я не тороплю. Так мы уже и пришли: проходите, не держать же вас на улице.

На квартире Мах полез в буфет.

— Удачные сделки положено отмечать.

— Спасибо, но мне некогда, мне еще надо к домохозяйке, а то вдруг она в гости уйдет или что…

— По капельке столового вина, и я пишу записку.

Столовым вином у Маха оказалось «Хлебное столовое вино», то-есть водка, выгнанная, похоже, в тех же Чайковичах. На закуску пошли соленые огурцы главного калибра, хрустящая квашеная капустка с красноватыми ягодами рябины и хлеб. После третьей «капельки» Виктор забеспокоился.

— Давайте записку я отнесу, к Безносюк, а потом вернусь — и мы продолжим. А?

— Послушайте, что к ней бежать? Она рядом, на Церковной. Входите в подъезд, стучитесь в первую дверь направо. Первый этаж.

— Первый этаж, а дом где? Церковная большая.

— Да ее все знают.

— Если не все? А если она уйдет?

— Не уйдет, я вам говорю, она сейчас дома.

— Дом-то где? Дом?

— Номера не помню… что номер, дался вам этот номер. Дом Безносюк прямо напротив Мининского училища.

— А где училище?

— А вы не знаете, где Мининское училище?

— А я что, доктор все знать?

— Нет, — задумчиво произнем Мах, — вы не доктор… Малую Мининскую знаете?

— Малую Мининскую знаю.

— А говорите, не доктор… Вот на углу Малой Мининской и Церковной парк, а в нем и есть училище. А с другой стороны площадь, но вам она не нужна, так она тоже Мининская. Вот давайте теперь за Мининскую…

«Так, этот парк — это там, где сейчас два детсада и женская консультация была. Вроде прояснили. А с народным образованием в этом селе, похоже, нехило».

После четвертой Виктор сказал, что на минутку выйдет (удобства в этом доме располагались во дворе), и просто смотал по-английски, не прощаясь, оставив гостеприимного хозяина наедине с бутылкой.

Оказавшись на свободе, он первым делом забрался в промежуток между кустами сирени и низеньким дощатым заборчиком и сунул два пальца в рот. Местному разливу он пока не доверял, как и местам общего пользования, вынесенным за пределы жилплощади. Оно, конечно, некультурно, но обстоятельства вынуждали: кто знает, насколько здесь можно в нетрезвом по улице. К тому же, освободив желудок, Виктор заметил, что он не первый, кто прибегал здесь к этому простому народному средству.

Солнце лениво переползало по пухлым подушкам облаков в сторону Бордович, чтобы спрятаться за крышами двухэтажных домиков. В воздухе свежело и по улицам расплывался неторопливый звон к вечерней.

«А завтра башка трещать будет. Где у них тут аптека вообще? У кого спросить? Идиот, да аптека стопудово там, где и была. Куда она выйдет из этого особняка…»

На Ливенской, где ряды типовых домов прятались за косыми решетками оград из деревянных реек, царил умиротворяющий покой, и на скамейках у калиток чинно рассиживались старички, наслаждаясь гармонией мира. Виктор махнул на угол Никольской. Еще издали он увидел вишнево-красную глыбу Старого Корпуса.

«Гимназия… Да какая гимназия? Здесь будет БИТМ заложен назло надменным короедам! Детской поликлиники не видно… ну да, она ж позже. А вот, ну вот она, красавица, аптека наша».

Дом с аптекой все также стоял на углу буквой «Г», и Виктор даже почувствовал к нему какие-то нежные чувства. Тогда еще не окрашенный, дом был чем-то вроде попытки связать воедино Собор Василия Блаженного и Петровский Пассаж: серые кирпичные кружева на темно-красном фоне делали этот двухэтажный теремок похожим на праздничный медовый пряник, политый глазурью. Над входом в аптеку, с угла, нависал ныне исчезнувший балкон; второй балкон Виктор заметил со стороны Церковной, сразу за выступавшим из общего ряда прямоугольником парадного.

От дома веяло тишиной и благолепием. Виктору на мгновение показалось, что, перешагнув порог, он нырнет во времена царя Бориса.

Звякнул колокольчик. Внутри царил таинственный полумрак и запах лекарств; на огороженных стеклом прилавках возвышались вертящиеся шкафчики и этажерки со сеадобьями. На стенах висели рекламки неизвестных Виктору снадобий.

— Одну минуточку! — из двери за прилавок вынырнул низенький лысоватый провизор. — Добрый вечер. Милости просим поближе; вы, видимо недавно в наших краях? Чем могу быть вам полезен?

— Простите, что у вас есть от головы?

— От головы? — провизор непроизвольно хихикнул. — От головы, сударь, полезнее всего средство доктора Гильотена, но такового у нас в наличии не имеется. Желаете от мигрени?

— Ну… для консервативного лечения.

— А что прописывал врач?

— Да ничего не прописывал, просто обстоятельства не позволяли к нему зайти. А нужно сейчас.

— Могу посоветовать байеровский аспирин, от сильных болей — пастилки героина…

— Чего? — воскликнул Виктор, испугавшись, не началась ли у него белая горячка.

— Героина. Английский товар.

— Еще этой гадости не хватало!

— Ну, нельзя же так прямо в штыки все достижения европейской науки… — в голосе провизора прорезались нотки морального превосходства над невежественным покупателем. — Героин, сударь, в развитых странах врачи прописывают при сердечных жалобах, болезнях желудочного тракта, обширном склерозе. Наилучшие результаты от кашля при астме и туберкулезе. Современной медициной доказано, что опий и морфий организму вредят, и весь цивилизованный мир их заменяет.

— Не, не, не, не надо… Это пусть они там сами цивилизуются. Что немцу хорошо…

— Ну, если хотите лечиться народными средствами — попробуйте заварить мяту, зверобой, душицу… У нас есть сборы. А вот еще: можно взять капустные листы или картофельной кожуры и приложить. Можно еще выпить чай с мятой и попарить ноги.

— С-спасибо… Знаете, лучше, наверное, аспирина.

— Как пожелаете. Сколько отпустить?

— Ну, одну упаковку, наверное?

— Целую коробку?

— А сколько там чего?

— Раньше не пили аспирин?

— А он у вас жидкий?

— Это не микстура, это порошки.

— Тогда два, пожалуйста.

— Пожалуйста. Я так понимаю, вы приезжий?

— Если я скажу, что был здесь в будущем спустя девяносто лет, вы не побежите к психиатру?

— Что вы! Чувство юмора — это здоровая реакция организма. Раз вы приезжий, осмелюсь порекомендовать приобрести у нас предохранители для мужчин. У нас большой выбор, самой тончайшей выделки, без швов.

— Без швов?

— Да. Без швов, можете убедиться на витрине.

— И не штопаные?

— Шутить изволите. Настоящие из Германии. Рупь двадцать дюжина.

— Вы полагаете, что если завтра у меня может болеть голова, то сегодня я пойду искать приключений?

— Вам не обязательно искать приключений в Бежице. Они сами вас найдут.

— Интересно. А церковь не осуждает?

— Церковь — нет. Ибо сокращает венерические заболевания. Вот доктор Фрейд против.

— Шут с ним, с Фрейдом.

— Тогда дюжину?

— Две. Две штуки.

— Понятно… — разочарованно вздохнул провизор. — Резиновые желаете или цекальные?

— Цекальные — это чего… это из цекала?

— Цекальные — это кишечные.

— Кишечные???

— Никогда не применяли? Их еще называют «из рыбьего пузыря», хотя это неверно.

— Я просто не расслышал.

— Тогда обязательно попробуйте. Парижские, высший сорт, «Свастика».

— Нет, знаете, в другой раз. У меня к ним нет кожаных трусов с подтяжками.

— Не понял связи… Какие же вы желаете?

— Дайте пару тех, что из Германии, по десять копеек штука.

И Виктор, рассчитавшись, поспешил прочь.


Глава 12
Без самовара и прислуги

«Офигели! Совсем офигели!!!» — повторял он про себя, двигаясь по пыльной тропе по направлению к дому мадам Безносюк. «Герыч — в аптеке! Это сейчас запросто какой-нибудь нарик подрежет. Что за привычка долбаная лизать Европу во все места не глядя? Дебилизм какой-то комплекс неполноценности, как у прыщавого подростка перед опытной бабой. Страна на подъеме, называется. Конфетки-бараночки. Хруст французской булки. Кондомы со швами и без. Прямо хоть обратно в обезьянник просись».

Он опомнился и сбавил шаг, чтобы не привлекать внимание.

А чем мы лучше-то, подумал Виктор. Кто еще не забыл в девяностых рекламу солпадеина? «Нанесите удар первыми…» Кодеинсодержащий препарат свободно, без рецепта. И ведь кто-то разрешил. Кто-то нажился.

И дело совершилося-а,
Теперь я стал злодей!

Со стороны Десны навстречу Виктору шло пять подгулявших парней, по виду мастеровых. На всякий случай Виктор не спеша перешел на другую сторону, сделав вид, что его привлекает листок, белевший на дощатом заборе между домами. Братья по классу под газом не всегда склонны к родственным отношениям.

Листок был тиснут на серой бумаге, похожей на оберточную. Буквы расплывались. Компания на другой стороне улицы еще не проследовала, и Виктор приблизился к забору.

Товарищи!

Россия самая большая и богатая страна в мире, но население ее живет в бедности. Все богатства достаются кучке прохвостов — буржуев, попов и чиновников…

«Прокламация!» — мелькнуло в голове у Виктора. «Вот черт, еще чего доброго за чтение заметут… а то и расклейку повесят».

Он изменил курс на девяносто и стал приближаться к середине проезжей части.

— Поберегись!

Виктор едва отшатнулся — мимо него на дутых шинах пронеслась извозчичья пролетка, обдав пылью.

«Блин, где же тут ходить нормально? Еще не хватало — „попал под лошадь“… А, впрочем, что прокламация? Я человек случайный, думал — кто жилье сдает».

И он сошел на тропу по правой стороне.

Церковная улица в этой реальности как бы служила гранью между городом и деревней. Слева от Виктора росла городская часть, с ровными прямоугольниками улиц, как в регулярном парке; здесь сносились старые деревянные казармы и возводились каменные особняки, доходные дома, коттеджи и разные учреждения; линия же двухэтажек по правую сторону скрывала за собой нарезанную ровными ломтями по диагонали деревенскую часть; там произвольно росли избы, мычал скот, лаяли собаки и голосили петухи.

Дом мадам Безносюк, к счастью, оказался на указанном месте, и выглядел весьма респектабельно — оштукатуренный, квадратный, с большими трехстворчатыми окнами по углам, украшенным лепным оргаментом низким треугольным портиком над входом, и декоративными перилами на крыше.

«Не хухры-мухры», подумал Виктор, оглядывая жилище. «Может, Мах ошибся? Или нарочно указал апартаменты, где три шкуры сдерут? Ладно, увидим».

Застекленная дверь в парадное была открыта, и Виктор вошел внутрь, тут же поняв смысл остекления: электрических лампочек в подъезде не было, было что-то вроде кронштейна под керосиновый фонарь, на котором не висело ничего. На лестничную клетку выходили пара дверей и пара окошек из ванных; возле пузатых, непривычных кнопок электрического звонка белели списки проживающих.

«Странно, электричества вроде как нет, а электрозвонок имеется. Странно».

Виктор начал с первой квартиры.

«Безносюк Федора Игнатьевна — 1 раз».

Он надавил кнопку: где-то в глубине раздалась приглушенная трель. После одного длинного за дверью наступила тишина, и Виктор уже хотел звонить повторно, но тут за филенкой раздался недовольный голос и забренчал затвор.

— Чего вы так долго звоните, элементы разрядите! Проходите. С инспекцией пришли? У меня уже и пожарники были, и санврач, и фининспекция. Или опять Бухтеев жаловался? Так он кляузник, этот Бухтеев, он вечно пишет. Он давеча, представляете, какую чушь написал — будто мадам Строкова на него порчу наводит. Вот видели, а?

Безносюк препроводила Виктора в крайнюю комнату от двери; комната оказалась кабинетом, и возле печки здесь была прорублена еще одна дверь, видимо, в гостиную. Хозяйке на вид было лет под сорок; приглаженные пробором ее темные волосы слегка топорщились, черты лица были крупными, и у глаз уже залегли ранние морщины. Тонкая синяя жакетка, не подчеркивающая, впрочем, давно утраченной стройности фигуры, была надета на черное платье.

— Так чем обязана-то я вашим визитом, сударь, простите, как вас величают-то?

— Виктор Сергеевич. Понимаете, я — от Маха.

— И что же? Он прислал вас вернуть два рубля, что он занимал три дни назад?

— Федора Игнатьевна, — деликатно ответил Виктор, — Мах, к сожалению, ничего мне не сказал о своих финансовых делах, он просто порекомендовал вас, как лучший вариант для съема жилья. Очень хвалил.

— «Очень хвалил»! Ах, шельмец! Нет, чтобы деньги вернуть! И какое жилье хотите снять?

— Да пока скромную комнату. Пока. Я здесь недавно, багаж пока не прибыл, так что много места не потребуется.

— Скромную комнату! Да вы меня разорите с Махом! Покойный муж строил этот дом в расчете, что придут господа и снимут квартиры с хорошей меблировкой! Так нет — Глынов приедь да и вложи капитал в доходные дома на Елецкой! Теперь кому я здесь сдаю? Я сдаю комнаты и углы в этих квартирах, сама живу в двух комнатах, — тут голос ее дрогнул, — а ведь какие квартиры! С прислугой! Ну что смотрите, есть у меня комната. Семь рублей в месяц без самовара и прислуги, плата за две недели вперед.

— Семь рублей? — переспросил Виктор, мысленно сопоставив стартовый капитал с ценой.

— А вы как хотели? — Можете за пять найти, но с уборной во дворе. А тут даже ванна имеется! Это ж культура!

— Прекрасно, — без особого энтузиазма согласился Виктор, — я ценю культуру за два рубля в месяц. Но тогда, может, сперва посмотрим комнату?

Он уже ожидал, что ему покажут вонючий клоповник. Но действительность оказалась лучше. Комната была бывшей детской, на втором этаже, с окном в сторону Мининского училища, с голубенькими обоями и довольно чистая. От входа справа стояли деревянная кровать, комод для белья с керосиновой лампой («блин, надо ж спички купить!»), и еще одна кровать, раскладная, была засунута в угол между комодом и окном. По левую руку от входа, у окна, громоздкий шкаф с одной створкой загораживал дверь в смежную комнату, а рядом с дверью выступал угол печки и рядом на стене торчала вешалка. Посреди комнаты стоял черный, довольно лебезный столик с парой стульев, над окном висела длинная, до пола, штора, а на полу от двери до окна протянулся домотканый половик.

— Вы не смотрите, мышей и насекомых всяких нет! — чуть резковатым тоном воскликнула хозяйка. — Продукты и посуду на кухне держите, в шкафчике. Ну, говорите же, согласны, али я более выгодного жильца подожду. На квартеры-то у нас большой спрос, людишек с деревни понаехамши, ежели чего, так и вдвоем полукомнату сымут.

— Ладно, — махнул рукой Виктор, — лучшего, пожалуй, искать уже поздно.

Он отсчитал три с полтиной; Федора Игнатьевна выудила откуда-то из складок одежды связку ключей и отцепила от них три на потертом шнурке: от комнаты, от парадного и от черной лестницы.

— Глядите, не потеряйте! Запомните, вам четыре звонка! — молвила она, уже покидая детскую; шаги ее удалились по коридору и хлопнула входная дверь.

За окном сгущались сумерки. Виктор отдернул штору, затем осторожно взял лампу на комоде и поболтал. Внутри заплескалось.

«Так, керосин пока есть. Спички надо срочно. И пожрать. А, черт, забыл у хозяйки спросить. Ладно, по дороге у кого-нибудь».

Из любопытства он заглянул в ящики комода; в верхних обнаружилось несколько глиняных тарелок, кружка и ложка, в нижних среди постельного белья валялся видимо, кем-то забытый, женский чепчик. Виктор вздохнул, задвинул ящики, и, выйдя в коридор, запер дверь; откуда-то справа доносилось тихое пение, запах дымка и горячего постного масла.

«Кухня. Надо там спросить».

У большой дровяной плиты стояла пышная молодая женщина, каштановые волосы которой были убраны под застиранный голубоватый платок; выливая блинное тесто из глубокой плошки на шкворчащую сковороду, она напевала низким грудным голосом:

Бродяга Байкал переехал,
Навстречу родимая мать:
Ах, здравствуй, ах здравствуй, сыночек!
Здоровы ль отец мой и брат?

— Добрый вечер, — поздоровался Виктор. — Я ваш новый сосед, Виктор Сергеевич… на время остановился в вашем… в Бежице, в общем.

Женщина повернулась, и поставила плошки на стол; круглое лицо ее засияло.

— А я Надя, — улыбнулась она, — так и зовите. Я вон в той комнате живу, дверь у парадной лестницы видите? Как скучно станет, приходите, оладушков поедим, — и она подмигнула, — как соседу, скидку, сделаю.

— Так вы это… — Виктор старался подобрать подходящее слово, — подрабатываете?

— Я обычно у сада работаю, или в пивной, когда холодно. Ну вы знаете, как публичные дома закрыть велели, так и бродим, как бездомные. Вот иной раз и погода плохая, и народу в настроении нет. А свойские, соседские, они даже и лучше. И у дохтура я проверенная.

— Спасибо, но не сейчас.

— Ну, когда душе угодно будет, оно ж дело такое. У нас квартера хорошая. Вон рядом братья Кабановы живут, что из Рогнедино на заработках тута. Они по пьяни только на улице куролесють, а как домой придут, так тихенько, хозяйки страшатся. Они скорей в участке переночуют, чем с пьяной рожей хозяйке на глаза.

— А чего ж так?

— А кто его знает. Небось, приучены отца-матери бояться, и то правильно. А рядом с вами печатник Климов живет, бобыль, ночью в типографии работает, а днем спит. Только он не жилец, ему грудь свинец проел. Кашляет много и кровь идет. Да, а вот еще комнатка прислуги, ее Сенька-вор снимает.

— Сидел, что ли?

— Где сидел?

— Ну, в тюрьме, где там.

— Не, не поймали пока. Вы не бойтесь, он редко захаживает, и своих не трогает. В Брянске промышляет, али еще где, а сюда иногда на ночь захаживает; оттого ему окна не надо.

Надя улыбнулась. «А ведь могла замуж выйти, сейчас бы дети вокруг бегали, смотрели…» — подумалось Виктору.

— Спасибо за информацию…

Каждый из жильцов имел на кухне шкафчик с врезным замком. Открыв свой, Виктор обнаружил жестяной чайник, сковороду, пару кастрюль, простые фаянсовые тарелки и три чашки. Полки для продуктов были пусты.

— Надежда, а где тут спички можно сейчас купить? И из продуктов чего?

— Спичек? Так это у Гунина лавка рядом на Банной, там и всякое по хозяйственному делу есть, и недорого берет.

— Еще раз спасибо…

— Да вы не спасайтесь, вы спрашивайте. Я баба простая, молодая, незамужняя, а то вы уж очень так деликатно, аж прямо до неловкости.

— Понял. А Банная, она где?

— А где Старая Баня. Мимо училища и сразу направо, не доходя.

И она принялась переворачивать поспевшие блины деревянной лопаткой.


Глава 13
Цена покаяния

Улица Банная дважды меняла название. Вначале была Банная, затем, когда здесь, рядом, на краю поймы стал огромный корпус новой больницы — Больничная; но это название показалось кому-то лишенным социального оптимизма, и она пошла под переименование в честь героя, летчика-аса Камозина. Чуть подалее, в окружении сосен, оставшихся от некогда бушевавшего в этих местах леса, Виктор заметил знакомое по бериевскому СССР большое здание, с каменным первым этажом и бревенчатым вторым. Видимо, здесь это было баней.

Лавка Гунина была уже вторым предприятием торговли, которое посетил Виктор в новой реальности, но только здесь он почувствовал, что на дворе действительно начало века. Пахло керосином, деревянные столбы подпирали потолок зала, деревянные прилавки с невысокими, как в музее, квадратными стеклянными витринами окружили Виктора, и за ними до потолка высились стеллажи с разнообразным товаром, кое-где завешенные прямоугольниками рекламы. Виктору бросился в глаза плакат, расхваливавший роскошные автомобили «Нэпир», если верить написанному, очень популярные среди африканских и индийских властелинов; этот креатив был здесь совершенно неуместен, и был видимо из расчета, что кто-то заглянет поглазеть на диковинку. Виктор обнаружил еще один плакат авторекламы: это были «трехколесные феномобили, самые экономные как по цене, так и по содержанию, грузоподъемность до 35 пуд, шофер не нужен» — ну, в общем, что-то вроде советского мотороллера «Муравей». Под потолком уже были зажжены лампы.

Продавец, молодой парень в белом халате поверх красной косоворотки, короткой, как у гимназиста, стрижкой и маленькими прищуренными глазками на круглом лице в это время терпеливо изучал Виктора, видимо, не зная, какое обращение более всего способствует росту продаж. Наконец, продавца осенило, и он учтивым голосом произнес:

— Что будет угодно барину?

«Ого! Даже „барин“… Э нет, не бери в голову, это он на бабло разводит».

— Любезнейший, — невольно вырвалось у Виктора, — а сколько в вашем заведении спички стоят?

— Копейка один коробок.

— Как в старые добрые времена…

— Сколько прикажете?

— Один. Так, мыло у вас имеется?

— Непременно-с. Осмелюсь предложить умывальное мыло «Нестор» от Невского стеаринового товарищества. Золотая медаль выставки в Париже. Без подделок.

«Так мыло у них подделывают? Или дорогие сорта?»

— А какое-нибудь попроще? Я, милейший, стараюсь искать что попроще и поздоровее, как учил граф Толстой. Лев Николаевич.

— Да, — на лице продавца обозначилось участие, — покойный граф, говорят, был большой души человек. Кстати, насчет здоровья: только что поступило целебное мыло «Кил». Радиоактивное. Поразительно действует на кожу и волосы.

— «Kill»? С радиацией?

— Точно так-с. Содержит эманацию Киловой руды.

— Благодарствуем, не надо. Еще какое есть в ассортименте?

— Мраморное Персица, мраморное Жукова, глицериновое… Местный товар для умывания брать не советую. Может, глицериновое? Простое, и вредных примесев не имеет.

— Остановимся на глицериновом. Какие у вас безопасные бритвы?

— «Жиллет»-с?

— Жилет, жилет. Со сменными лезвиями.

— Так это… Прощения просим, но не имеется. Не спрашивают-с. Дорого-с. Сам станок червонец, да дюжина ножиков два с полтиной, и еще кожа от них, извиняюсь, волдырями пойдет. Могу предложить хорошую золингеновскую, на два дня лицо будет, как у младенца. Или — к цирюльнику, тут, на Орловской, обойдется в пятак, с вежеталем и одеколоном гривенник.

— А он нормально за такую цену?

— Конкуренты-с. Простой народ идет в баню-с, тут же и бритье. У базара цирюльня, на Церковной у станции куафер Мишель, господа и дамы там по-модному стригутся. Что еще желаете-с?

«Устраиваться на работу — сходим к брадобрею. Потом придется бороду отпустить, если корпоративная этика не против. Нож, ножницы, шило в трансформере есть. Кастрюли-сковородки… Обождет завтра. Кто знает, сколько тут бегать».

— А пообедать где у вас тут хорошо и недорого?

— Недорого — это, оно, что значит… В дешевый трактир, где за гривенник отобедать, ходить не советую. И продукты бывают подпорчены, и водка разбавлена, и, главное, народец там того… ограбить или зарезать запросто. Ежели на заводе служите, то дешево в Народной столовой. Водки там вообще не подают, начальство запретило-с, но провизия свежая, с завода комиссия следит, чисто. Еда там простая, щи, каша, из техников али анжинеров мало кто туда ходит, начальники цехов иногда чтят присуттвием, но больше показать, что с народом. Для человека вашего круга, верно, было бы лучше столоваться или на станции, а еще лучше — вот у Базара причаховский. Обед там выйдет до полтинника, зато разнообразие, водочка казенная, публика приличная. Ну, а если пожелаете даму пригласить, так это в «Русский Версаль» на Парковой, там просто посидеть отобедать, рубля полтора-два выйдет, если, конечно, не разгуляться. В гостиничном буфете выйдет дешевше «Версаля», но там обычно в нумер заказывают.

— А почему именно в нумер?

— Не могу знать-с. Обычно господа так желают. Сложилось.

Стратификация общества через желудочно-кишечный тракт, подумал Виктор. Маргиналы бухают в рыгаловках, пролетарию жена варит, средний класс, не заморачиваясь, харчится по кафешкам, олигархам готовит прислуга или они снимают кляч и таскают по крутым кабакам. С гостиничным буфетом не все ясно, но наверняка цены кусачие, да и опять выделяться нет смысла. Куды ж айтишнику податься? И вообще время позднее и идти куда-то влом.

— Дайте хлеба и… картошки и сала, — произнес Виктор, забыв об имидже высшего сословия. Он чуть не сказал «колбасы», но вспомнил, что тут нет мясокомбинатов. Черт знает, из чего ее тут делают.

Дальнейший шопинг особых знаний об общественной системе не добавил; правда, когда продавец, пощелкав на счетах, объявил сумму, Виктор сразу заметил, что она расходится с посчитанной им в уме. Пролетарий от прилавка не стал спорить, и тут же признал ошибку; Виктор, рассчитываясь, разменял злополучную купюру со свастикой и тщательно пересчитал сдачу.

«Однако», размышлял он, возвращаясь на квартиру, «тут нарвешься, где и не ждал. По городу ходишь — шпики заметут, в аптеке наркота, в трактире алкаши прирежут, в лавке мыло радиоактивное, от безопаски волдыри. Приключения сами найдут, говоришь? У парикмахера может быть заражение через инструменты. Надо будет проследить. Что дальше? Жратва. Санэпиднадзором тут, похоже, не пахнет. Дома ночью — пожар, в окно могут залезть, угарным газом отравиться, плита-то рядом. Спать надо чутко, с открытой форточкой. Трансформер с выдвинутым лезвием — под подушку. Какой, в малину, шокер, тут „Бульдог“ бы завести, с понтом, от собак бешеных. Мечты, блин, мечты. На этой свободе надо до утра дожить».

Пройдя через калитку во двор, Виктор внимательно обошел вокруг дома. На заднем дворе висело белье, неуклюжим скворешником громоздился дровяной сарай, обшитый горбылем, и запах кухни смешивался с запахом выгребной ямы: канализация, похоже, была местной и вычерпывали ее ассенизаторы. На крыльце черной лестницы сидела рыжая полосатая кошка; заметив Виктора, она открыла глаза, приподнялась и просяще мяукнула. Виктор отрезал небольшой кусочек сала и положил перед животным; кошка внимательно обнюхала и жадно стала есть.

«Зашибись. Чего зря жрать не станет; стало быть, и людям можно. Только прожарить надо».

Дверь отворилась, и на крыльцо вышла незнакомая Виктору женщина со слегка помятым, и в одном месте запаянным медным тазом; Виктор поздоровался, и, воспользовавшись случаем, проскользнул наверх.

В комнате уже сгустились сумерки. Лай собак и вечерняя перекличка петухов из форточки стали уже чем-то привычным, словно бормотание приглушенного телевизора. Виктор снял стекло лампы, чиркнул спичкой; желтый огонек растянулся по щели. Осторожно поставив стекло на место, Виктор подкрутил фитиль, чтобы не коптило, и отправился на кухню жарить картошку.

Печатник, невысокий худой мужчина с прорезанным глубокими морщинами бледным лицом, перед уходом на службу мывший на кухне свою посуду, отнесся к новому жильцу совершенно безразлично, вместе бухануть не предлагал.

«Поели хлеба и колбасы» — в мозгу Виктора всплыла фраза из детской книжки «В стране невыученных уроков». «Тоже альтернативка» — хмыкнул он про себя. Запасливо отложив нетронутую половину провианта за окно на утро, он уже начал стелить постель, внимательно, насколько позволяло скудное освещение, рассматривая чистоту белья и наличие отсутствия посторонней живности, как в дверь робко постучали.

«Это не свои» — подумалось ему. «Из жильцов робких нет».

— Входите, не заперто!

Не успел Виктор закончит фразу, как в комнату влетела девушка и захлопнула за собой дверь. Невысокая (впрочем, все здешние дамы по росту напоминали вьетнамок), с темнорусыми волосами, сплетенными в косу на затылке а-ля Юлия Тимошенко, ямочками на щеках и небольшой родинкой над верхней губой, она имела внешность довольно незаметную и вместе с тем весьма приятную; пухлые губки ее были соблазнительно полураскрыты, она тяжело дышала, откинувшись на дверь за собой, словно желая сдержать ее своим телом, а зрачки в округлившихся глазах были расширены ужасом.

— Спасите, — прошептала она, пытаясь перевести дух, — укройте, меня, пожалуйста!

— Маньяк? — Виктор приблизился к девушке и, слегка подвинув ее трепещущее тело, закрыл кованую задвижку, похожую на сильно перекормленный оконный шпингалет.

— Кто? — не сообразив, спросила она, повернув голову к Виктору, отчего ее губы едва не коснулись его небритой щеки.

— Ну, пристает кто, или дружок гонится, или муж?

— Какой муж? Полиция. Сейчас здесь будет.

— Ого! Хипес, наводчица, мелкая кража?

На хулиганство и разбойные нападения это девица явно не тянула.

— Листовки. Спрячьте меня, сейчас они здесь будут.

Ну, вот и всплыл мертвец, подумал Виктор. Дешевая провокация. Улик нет, так решили взять с поличным.

— Уходите сейчас же. Через кухню черная лестница.

Девушка отчаянно замотала головой.

— Нет, нет, нет… Они знают. Там уже ждут.

— Ага, и куда я вас спрячу? В шкаф? Будут шмонать, найдут.

Откуда-то снизу, с первого этажа, послышался звонок, потом громкий стук и голоса. Девушка рванулась вперед, и схватившись обеими руками за пиджак Виктора, повисла на нем.

— Спрячьте, христом-богом молю, защитите, они сейчас будут…

Она упала на колени и попыталась целовать руки Виктору, который с трудом пытался отстраняться. В ее голосе звучало неподдельное горе, из глаз покатились слезы, но она, не замечая их, пыталась припасть то к руке Виктора, то к его пиджаку.

— С ума сошли, станьте немедленно, хватит вытираться об меня… Они вас запомнили?

— Чего? — спросила она, продолжая всхлипывать.

— В лицо видели, внешность запомнили?

— Нет… Я сразу бежать… Со спины видели.

— Раздевайтесь и лезьте под одеяло.

— Вы что? — ахнула она, и ее красные заплаканные глаза расширились еще более.

— Раздевайся, лезь в кровать, дура! — драматическим шепотом повторил Виктор. — Потом все поймешь. Быстро!

Девушка, все еще всхлипывая, начала расстегивать какие-то крючки на одежде. Виктор метнулся к комоду, дернул неподатливый ящик, и кинул на одеяло полотенце и чепчик.

— Этим вытрешься, это наденешь! Чтобы волос не видели!

В коридоре уже слышались стук и возмущенный грудной голос соседки древней профессии: «Я женщина законная, со шпаной не вожусь!»

«А в дверь стучат, а в дверь стучат, пока не в эту дверь…»

Он сбросил пиджак на стул и спешно начал расстегивать рубашку.

— Звать-то тебя как?

— Фрося…

— Бурлакова?

— У нас бурлаков нет… Шашонковы мы.

В дверь забарабанили так, что щеколда чуть не отскочила.

— Откройте, полиция! — раздался сиплый высокий голос.

— Сейчас! Я одеваюсь!

Виктор скинул носки и сунул ноги прямо в туфли, дернув за шнурки. Затем достал из кармана два презерватива, кинул один на комод, упаковку второго разорвал, распрямил изделие, и, послюнявив, кинул прямо на пол; выдернув ремень из пряжки, он поспешил к дверям, левой рукой пытаясь пристроить конец ремня обратно.

— Прошу прощения, я не один, я с дамой… — забормотал Виктор, пропуская в комнату мужика с буденновскими усами, в фуражке и мундире с двумя рядами начищенных медных пуговиц.

«Блин, вот что значит две полоски на погонах? Сержант полиции?»

— Унтер-офицер Клячкин, — отрекомендовался полицейский чин. — Вы у нас будете господин Еремин, проживающий по данному адресу?

— Еремин Виктор Сергеевич. Въехал только сегодня, извините за некоторый беспорядок. Если что до меня здесь случилось, никакого отношения не имею, и ни о чем не слышал.

— Этот господин, хозяйка? — Клячкин повернулся к Федоре Игнатьевне, выглядывающей в дверной проем меж двух рядовых; позади нее виднелся еще какой-то мужик с длинными волосами и бородой и в фартуке, похоже, дворник.

— Он, он, звался Ереминым, и говорил, что с рекомендацией от господина Маха, музыканта, что на Ливенской сейчас живет.

— А скажите, господин Еремин, не забегала ли сейчас к вам девица лет около двадцати, среднего росту… вот в таком платье? — и он указал на скомканную одежду Фроси, лежащую на стуле.

— Девица? Как можно, мы же… я же не один… ты что-нибудь расслышала? — и он повернулся к Фросе.

Та только помотала головой, выставив из-под простыни одни глаза.

— Да не бойся ты, это же полиция. Ловят кого-то, — продолжил Виктор, стараясь ногой запихнуть презерватив под кровать, что не осталось незамеченным.

— Это и есть ваша дама? — Клячкин кивнул в сторону кровати.

— Ну так… других, сами понимаете, нет.

— И платье ее?

— Ну не мое же. Чье же еще? — ответил Виктор, начиная немного наглеть.

Клячкин перевел глаза с презерватива на Фросю и обратно.

— Черт бы побрал этого Кудрова, — раздраженно произнес он. — Завалил дешевой мануфактурой, половина баб в одном и том же… Вынуждены сделать у вас обыск.

— Да пожалуйста, — Виктор открыл дверцу шкафа, выдвинул ящики комода и подоткнул простыню на кровати, чтобы было видно, что под кроватью никто не прячется, затем отдернул занавеску. — Признаюсь сразу, в печь пока не заглядывал, топить не собирался. Так что если прошлый жилец там чего оставил, лучше сразу посмотреть.

— Прошлый жилец не интересует, — просипел Клячкин. Он заглянул в пустой шкаф, взяв в руки керосиновую лампу, внимательно рассмотрел подоконник, не осталось ли следов, и вернул лампу на комод.

— Идем в следующую, — сказал он в сторону дверей. — Если ты, Ходунов, по пьяни не напутал, ей отсюда не деться. Разве что по воздуху улетит, — и он направился к выходу.

— Минуточку! — Виктор обратился в спину Клячкину. — Можно вас на пару слов между нами?

Клячкин прикрыл дверь и повернулся.

— Говорите.

— Просьба такая. Понимаете, дама не свободна, и можно, чтобы это все осталось между нами? — он порылся в кармане и вытащил наугад несколько бумажек.

Лицо Клячкина начало багроветь.

— Это что же, — произнес он возмущенным тоном, — вы мне взятку предлагаете?

— Что? А, да нет же, что вы, это уже вторая просьба. Понимаете, за свою не совсем безгрешную жизнь мне совестно перед богом, и я хотел бы как-то это искупить, пожертвовать на это, как его, на ремонт храма. Но вот все так получается, что времени нет зайти. И видя вас, честного человека, мне пришло в голову попросить: будете в соборе, не могли бы передать пожертвование от моего имени.

— Так это — на храм?

— Да. Если не затруднит.

— Доверяете, значит?

— Ну, кому в наше время еще можно доверять, как не полиции?

— Хорошо… То, есть, конечно, не совсем хорошо, но, если есть чистосердечное раскаяние, то уже хорошо. — Он взял деньги и начал считать. — Расписку надо?

— Да вы что? Людям надо верить.

— Это оно когда как… Ну, не сумлевайтесь, передадим. Честь имею! — и, козырнув, вышел.

— Ну вот, — громко произнес Виктор, задвинув защелку, — заодно и душу облегчили… Продолжим грешить?

Фрося лежала, как каменная, судорожно вцепившись руками в край одеяла. Тогда Виктор задернул штору, сел на кровать, отвернул нижний край одеяла, и, крепко зажав под мышкой икру правой ноги, принялся щекотать ступню; Фрося громко взвизгнула и задергалась, пружины заскрипели.

— Ай! Не надо, я поняла… — и она завозилась на кровати, из ее полураскрытых губ вырвались ахи и стоны. — Миленький… миленький…

Вскоре брань Клячкина донеслась с улицы; видимо, он корил дворника. Голоса удалялись. Фрося затихла.

— Они ушли, — прошептала она одними губами.

— А если нет? — спросил Виктор. — У тебя здорово получается.

— Ушли, — убежденно повторила она, — я это чувствую, — и, накрывши лицо одеялом, она вновь беззвучно залилась слезами.


Глава 14
Тело рабочего класса

— Ну что же ты, глупая, — ласково, на всякий случай, достаточно громко промолвил Виктор, гладя девушку по чуть растрепанным волосам; чепчик сбился, а коса в поехавшем набок венчике так и осталась нерасплетенной. — Все ведь хорошо, правда?

— Да… Хорошо… Очень хорошо… Вы благородный человек.

— Первый и последний раз. Завязывай с политикой, пока по статье не загремела.

— А вы не боитесь полиции, — промолвила она, успокаиваясь. — Я сразу поняла. Я вас сегодня на улице видела, с музыкантом. Вы не такой, как другие господа.

— И решила, что отмажу? Меня вчера уже охранка раз замела. Подрывную деятельность шили.

— Правда? — восторженно выдохнула она. — И как же вы спаслись?

— Отпустили. Меня ж по ошибке взяли. Попутали. Ни улик, ни свидетелей.

— Везучий вы, значит.

— Подфартило малость. Ну а ты пришла ко мне навеки поселиться?

— Перед рассветом уйду. Когда дворника сморит. Небось, городовой ему в морду дал, он теперь злой, у дома стеречь будет.

«Ага, поруганная большевиками духовность, блин. Чуть что и в морду. Нет, мы наследники не большевиков. Вот чего мы наследники. Хорошо хоть, не из советской власти сюда свалился».

— Вы же меня теперь не выгоните, верно?

— Заметано, — устало буркнул Виктор. Остатки водки в организме придавали ему раздражительность и развязность; он вдруг понял, что дышал на городового сивухой. Ну и черт с ним. Вписывается в легенду. Буханул с творческой интеллигенцией и потянуло на подвиги. Таких меньше подозревают.

Ладно, подумал он, завтра вставать рано, приводить себя в божеский вид, может, инженера-конструктора, рационализатора и изобретателя в радиолавку возьмут.

Покидать постель Фрося, похоже, не собиралась. Виктор отодвинул столик и вытащил из-за комода раскладушку.

— Зачем это вы?

— Не на полу же спать в собственной комнате.

— А я думала… Вы разве не хотите здесь?

— Так ты же там. Как же это раскладывается-то, елки…

— Осерчали на меня?

До Виктора постепенно дошло. Справившись с неподатливой кроватью, он сел на пружинную сетку.

— Мне уже сегодня в этой квартире предлагали. Со скидкой, как соседу.

— Зря вы так, — обиженно ответила Фрося. — я от чистого сердца.

— Любовь с первого взгляда? Без венца и благословения? Или щекотка так действует?

— А хоть бы так. Мне нечем вас больше отблагодарить.

— Без понтов? Так бы взяла и отблагодарила?

— В полиции на дознании мокрыми полотенцами стегают, — голос ее дрогнул, — и головой в лохань окунают, пока не захлебнешься. А вы меня спасли, сами рисковали. Но вас им бить нельзя, вы образованный.

— Уже забирали?

— Нет. Но люди все знают.

— Ладно, — Виктор встал и направился к комоду, — отблагодаришь тем, что больше подставлять не будешь. А себя для жениха побереги.

— Был у меня жених, — вздохнула она, — по осени собирались свадьбу справить. Поехал в Орел на заработки, там его казак лошадью затоптал. Стачка у них была. А я в Бежицу подалась, на паровозный.

— Извини…

— Да ладно, чего уж теперь. А я вот не спросила даже, как вас зовут.

— Виктор.

— А по отчеству?

— Сергеевич. Ты только не вздумай заложить кому, что меня знаешь.

— Могила. Виктор Сергеевич, а вы вор?

— Чего? — Виктор от неожиданности уронил на раскладушку ворох белья и одеяло, нарытое в комоде, чтоб на голой сетке не лежать.

— Да вы говорите иной раз, как воры в кабаках.

Блин, долбаный лексикон реформаторского периода, подумал Виктор. Стоило выжрать, и за базаром следить перестал. Пушкинским слогом хотел тут выражаться, ага.

— А-а… Да это смешная история. Как-то хотел бандитский роман написать. Прославиться, денег заработать. Вот и изучал.

— А почитаете?

— Да я его так и не написал, а слова вот привязались.

— Даже если бы вы были вор, я бы никому не сказала. Вы человек добрый. И симпатичный. А у нас в кружке говорят, что тех, кто помогает рабочему движению, надо поощрять половым способом.

— Это как? Тело за дело рабочего класса?

— Девушки должны оказывать половые предпочтения тем мужчинам, которые сознательные рабочие, идейные борцы или хотя бы попутчики. И отказывать тем, которые не порвали с чуждым классом, у которых которые в голове мысли отсталые и реакционные, элементам всяким деклассированным. Так буржуазия выродится без здоровых кровей.

— Генетическим их оружием, значит? Любите, девушки, простых романтиков, отважных летчиков и моряков?

— Ну! Так еще Энгельс сказал. Книжка такая — «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

— Так прямо и сказал?

— Так это следует. Вот он там так писал: в далекой-далекой древности мужчина уходил на охоту, и усталый, набредал на пещеру, где жил другой мужчина его рода. И тот мужчина должен был ему уступить одну из своих жен. Вот те, кто за рабочих — один род, за попов и капиталистов — другой.

— Хорошо, что мы не в пещерах.

«А тогда говорили — „помещиков и капиталистов“. Из деревни, а насчет помещиков… Или темнит баба, или с помещиками чего-то такое. И с кулаками».

Виктор задул лампу (хорошо хоть в кино показывают, как это делали), разделся и залез под простыню — толстую перину он сложил вдвое и засунул вместо тюфяка.

— Ты еще не заснула?

— Нет. А что?

— Подушку кинь, у тебя две.

На улице дружно на кого-то загавкали собаки, волна лая постепенно удалялась куда-то к Московской, она же теперь Ленинградская (а не Санкт-Петербургская). («Зато нет сирен», подумалось Виктору).

— А точно похоже на пещеру, — прошептала она, — когда-то людей было мало, и они прятались от диких зверей. А потом они победили. И мы тоже победим.

— Будет революция и гражданская война?

— Гражданская война — это пережиток, — ответила Фрося так, словно речь шла о чем-то давно очевидном. Вообще люди очень любят, не задумываясь, произносить слова «это известный факт» или «как может быть иначе?», хотя иначе как раз и может быть.

— Гражданская война — это буржуазные революции, — повторила она, — наша революция будет самой бескровной в мире. Не то, что в Германии.

— Я не был в Германии и не могу сказать.

— Наверное, вы помните Парижскую Коммуну?

Господи, в каком же году она была? Ах да, в семьдесят первом. Обалдеть, на моей памяти должна быть Парижская Коммуна, подумал Виктор. А казалось, совсем не так давно этот восемнадцатый, сколько книг и фильмов…

— Я не был тогда в Париже. Много слышал, разное.

— Вас в детстве напугали эти рассказы. Поэтому вы не хотите знать про берлинских коммунаров.

Вот пристала баба, подумал Виктор. Сейчас еще предложит в подпольную организацию вступить. А если не удастся легализоваться? Тогда придется, как Максиму, жить между небом и землей. И надо прибиваться к кодле. Ладно, послушаем, за укрывательство и так впаяют…

Глаза у Виктора начали слипаться, и он пробормотал уже через полудрему:

— В детстве я жил совсем другим.

— Индейцами? У нас парень из кружка книжку такую читал. Про Чингачгука.

— Не, не индейцами.

— А чем?

— Ну, полетами в космос, например…

А, собственно, почему бы в девятнадцатом веке человеку образованному не мечтать о космосе?

— И «Красную звезду» читали?

— Нет. Я даже «Правду» не выписывал.

— Смеетесь… Тогда еще и «Искры» не было. А вы ведь тайком интересуетесь политикой.

— И что там, в «Красной звезде», пишут?

— Это Богданов сочинил, большевик. Книжку про полеты на Марс. Там тоже люди живут, только общество другое, без бедных и богатых, а фабриками управляют через счетные машины, связанные электрическими проводами по всей планете.

«Проясняется?» — мелькнуло в мозгу у Виктора. «Богданов этот — попаданец. Первый, который тут все изменил. Наверняка из четвертой реальности, из Союза девяностых, раз про компьютеры, сети и коммунизм. Фантастику пишет… ну да, это совсем как я в третьей реальности у фачистов! Интересно, а что дальше? Тайная полиция на вооружение взяла? Или, наоборот — как опасного элемента?»

— И чего он там еще написал?

— Многое, очень интересно. Безработицы не будет, потому что ученые придумают всеобщую науку об управлении…

«Кибернетика!!! Точно попаданец!!!»

Виктор перевернулся на бок, вызвав протестующее ворчание кроватной сетки. Перед его мысленным взором развертывалась стандартная миссия попаданца номер два. Мир изменен, но теперь над страной висит какая-то новая катастрофа. Вот знать бы, какая… Революции не произошло, первой мировой. И чего, теперь надо их делать или обратно предотвратить?

— Фрось, учиться тебе надо. В тебе любознательность есть.

— Правильно. Нам всем учиться надо. Ленин сказал, что пока рабочий класс не овладеет наукой, он не должен пытаться осуществить социализм.

— Это точно Ленин сказал? И за что вы тогда боретесь? Пока наукой не овладели?

— Чтобы овладеть наукой, мы установим диктатуру пролетариата, — спокойно произнесло красивое тело рабочего класса, соблазнительно потянувшись.

— Все-таки диктатуру?

— А сейчас диктатура помещиков и капиталистов. Даже если будут свободные выборы. У кого деньги, тот и власть имеет.

— Будете отбирать деньги?

— Будем отбирать власть. То-есть, богатые, владельцы заводов, фабрик, не будут иметь права голосовать и их нельзя избирать в Советы. Они могут служить государству, но под контролем рабочих, а не решать за них. Тогда мы построим школы и университеты, все выучатся разным наукам, и тогда будет ясно, как социализм строят. А без науки социализм не построят. Даже каменный дом без науки не построить, а социализм — это… это всемирный дворец для всего народа, вот.

— Ну и кто же власть отдаст без наганов?

— Да царь и правительство уже после пятого года поняли, что революция будет! Сейчас что Николашка, что Столыпин, они все говорят о перестройке. Говорят, что плохо, когда меньшинство владеет всеми богатствами, что надо жалование рабочим повысить, больницы строить, школы, а крестьянам — землю и трактора, чтобы никто не жил в нужде.

«После пятого года поняли что революция будет… Так в пятом не было? Или то, что было, революцией не называют?»

— Значит, они сами идут навстречу?

— Без нас они только трындеть будут, но будут решать в пользу богатых.

— Ну, хорошо. А если кто-то при этой вашей диктатуре учиться не захочет?

— Как это не захочет? — Фрося даже приподнялась на локте и едва успела подхватить простыню; в блеклом свете лунного прожектора на мгновение дразнящее мелькнула крепкая, округлая выпуклость ее фигуры. — Это значит, человек откололся, товарищей своих предал. Такой человек враг трудящихся.

— Ясненько. И что вы будете с ними делать? А также с дворянами, попами, чиновниками, банкирами, со всеми, кто эти новые законы не примет, и будет зубами грызть?

— А с такими будут решать кровью.

— А как же бескровная революция?

— Да вы не поняли! Таким будут переливать кровь сознательных рабочих.

— И это их исправит?

— Да! Так ученые открыли. И род людской через это окрепнет и оздоровится. Видели яблоню-дичок? Ни вкуса, ни плода. А с питомника яблонька как на подбор, всех урожаем наградит. Так и человек.

— Я не врач, и спорить не буду, — подумав, ответил Виктор. — Я за то, чтобы все учились. Но в принципе-то те, кто не хотят быть учеными, чем они мешают? Есть много работ, где образования не надо. Улицы мести, тарелки мыть в этих… в трактирах, или чего там принеси-подай. Они ж то же понадобятся. Ну, зарплату им приличную дать, соцпакет, то-есть бесплатную медицину, пенсию…

— Пережитки буржуйского общества, — убежденно ответила Фрося. — При социализме дворников и судомоек не будет, их машины заменят. Вон в Москве на стройке американский кран на электричестве поставили и козоносы не нужны. Вместо водовозов и золотарей будет водопровод и канализация. А при социализме местов для необразованных не должно быть. Они умным завидовать станут, и пойдет опять вражда и подлости друг другу. И видя такой раздел, буржуи социализм порушат и снова сядут нам на шею…

Что было дальше, Виктор уже не слышал — он провалился в сон, прекрасный, волшебный сон о нашей родной реальности. Будто он едет в троллейбусе «десятке» вдоль аэропорта в Бежицу, а перед ним сидят пацанчик лет тринадцати в бейсболке и его отец. И отец показывает на забор из профнастила за окном и говорит:

— А вот здесь построят новый торгово-развлекательный центр.

А пацан ему отвечает.

— У нас уже весь Брянск в этих торгово-развлекательных центрах. Хоть бы завод построили!

Фрося ушла утром, часа, наверное, в четыре — только светать начало. Виктор проснулся, когда уже тихо закрылась дверь. Из вещей ничего не пропало.

«Значит, действительно политическая. А меня приняла за вора».


Глава 15
Генератор чудес и продавец эфира

— И что вы стоите в дверях, заходите, будьте как у себе дома! Сейчас вас будут потрясающе побрить, постричь и сбрызнуть вежеталем. Молодые девушки будут без ума или я верну деньги обратно.

«Генри Хиггинс удавится», подумал Виктор. Парикмахер оказался молодым человеком, лет под двадцать, маленьким, с чаплиновскими кудрявыми волосами и, скажем так, очень неполиткорректными усиками над верхней губой.

Секунду назад Виктор ошарашено смотрел на эти усики на жестяной вывеске с огромными, издали бросающимися в глаза буквами, из которых складывалась фраза «Парикмахер А. Гитлер». На конце обоих слов был замазан твердый знак.

— В кресло попрошу, не бойтесь, я же не зубной врач! Или вас смущает, что я из семьи сапожника? — вопрошал мастер, быстро взбивая помазком в стаканчике мыльную пену.

— Нисколько… — пробормотал Виктор, усаживаясь перед старым зеркалом в деревянной раме, — меня пока только побрить. Я спешу.

— Айн момент! Воля ваша, побреем стремительно, идеально, без единого пореза.

— Нет-нет, можете не торопиться, главное, чтобы без порезов.

— Как пожелаете. Некоторых, знаете, смущает, что мой папа был сапожник. Простой бедный сапожник, когда не было заказов, у нас не было хлеба. И вот однажды папа сказал мне. «Адик!» — сказал он мне. «Адик, запомни мои слова, когда ты вырастешь, все мастеровые будут брить бороды и делать модельные стрижки. И я отдаю тебя в мальчики к парикмахеру». И он отдал меня в мальчики к парикмахеру…

— Простите, а как вас зовут?

— Адам, — ответил парикмахер с ударением на первом слоге. — А что?

— Ничего, все в порядке.

— Тогда попрошу, пожалуйста, минуту посидеть спокойно…

От простыни пахло горячим утюгом, и это на секунду отвлекло Виктора от неизменных запахов, впитавшихся в стены заведения. оклеенные по штукатурке палевыми, в пестрый японский цветочек, обоями, уже кое-где отставшими. Обоняние улавливало амбре горячего волоса, закручиваемого щипцами, адской смеси разных одеколонов и еще чего-то кисловатого и непонятного. Бритвы и другие инструменты мастер держал в стакане с формалином, и это успокаивало.

— Уважаемый господин, верно, собирается устраиваться на службу? Нет-нет, не отвечайте, вы дернете подбородком. Просто некоторые думают, что мужская прическа — личное дело мужчины. Они даже не знают, как заблуждаются. И если вы не против потратить каких-то несколько минут, любой столоначальник, любой владелец заведения будет иметь за большое счастье платить вам жалование…

Все, пошел глумить голову, подумал Виктор. Совсем как в нынешней рыночной экономике, где производство уже давно не удовлетворяет потребности покупателей — оно их изобретает, а потом доказывает покупателям, что без этого они жить не могут. Главное, чтобы человек периодически вспоминал, что его волосы сухие и ломкие, лицо в прыщах, друзья в фейсбуке, а без чудодейственных бифидобактерий его желудок не усвоит пищу.

— Спросите меня, хочу ли я быть банкиром или заводчиком? И я отвечу: нет. Теперь в России стоит завести хотя бы какое крупное дело, как завтра к тебе придут комиссары. Нет, ну до парикмахеров пока не добрались. Но, говорят, есть планы, что в случае войны комиссары придут и к парикмахерам, и к сапожникам, и в каждую лавку, уже не говоря о всеобщей трудовой повинности…

«Комиссары? Какие, к черту, комиссары? Хотя, если у них местные власти называют „Совет“, то почему бы не быть каким-то комиссарам? Вспоминаем, вспоминаем историю, скорее вспоминаем… Вроде как при Петре Великом комиссары управляли казенными заводами… да… ну, тогда логично, над бизнесом ставят каких-то чиновников и они тоже комиссары…»

Виктор осторожно проглотил слюну, пока мастер стряхивал с бритвы мыльную пену со срезанной щетиной.

«Так это чего у них, фюрер-принцип? Гы… Бреюсь у Гитлера, ДНД со свастикой ходит, на деньгах свастика, теперь еще и в экономике тоталитаризм… ни фига себе альтернативочка… да, этак, блин, скоро до концлагерей дойдет. Это они просто не раскачались, либеральничают».

— А, может, все-таки, освежить? Понимаете, кожа после бритья…

— Да-да, не роскошь, а гигиена. Давайте в другой раз.

Вчерашнее богоугодное действо обошлось Виктору в шесть рублей, и он плохо представлял себе, какие траты ему еще предстоят. Было ясно одно: деньги в этой реальности уходят так же быстро, как и приходят.

…Лавка «Аудион» оказалась открытой. Собственно, это была небольшая комната, метра три на четыре, где хозяин, с гордостью владельца компьютерного салона, разложил по полкам выкрашенные темной морилкой ящики с латунными ручками, зажимами, катушками и разными детальками, назначения которых Виктор сразу не уловил, хотя радиолюбительством занимался со школы, мотки медной проволоки для антенн, телефонные наушники, картонные рупоры немыслимых форм и брошюрки о радиостроительстве и радиотелефонии, на которых полудремал большой рыжий кот с наглой физиономией. Запах горячей канифоли щекотал ноздри.

На звон дверного колокольчика хозяин явился не сразу; в глубине дома сперва что-то загремело, кто-то чертыхнулся, послышались шаги, и вот перед Виктором предстал молодой, невысокий, чуть полноватый парень лет двадцати в круглых очках и в черном переднике, заляпанном краской и прожженном в некоторых местах. Он передника шел запах яхтного лака. «Типичный ботаник» — подумал Виктор.

— Добро пожаловать! Собственно, Глебов Вячеслав Федорович, владелец этого, так сказать… Замечательно, что вы зашли! Вы тоже слышали о гиперболоиде?

— Это, о котором писал этот… ну, как его… из головы вылетело…

«Толстой еще не писал о гиперболоиде… А что, тут сделали?»

— Ну, о Московской башне вот такой — и Глебов очертил в воздухе что-то волнообразное, — для телефонной станции Бонч-Бруевича? Это немного попозже, часов в одиннадцать начнут. Знаете, церковь сейчас обсуждает, доносить ли слово божье с помощью радиотелефонной проповеди или нет. И очень влиятельные лица склоняются к мысли, что да, доносить. Так… В общем, если чуть подождете, то непременно убедитесь, что эфир, который есть нечто бесплотное, неосязаемое, и ненаблюдаемое, может быть полезным и его можно купить с помощью наших аппаратов. Вот… Да, мы все доставим на дом и сами обеспечим установку, вам останется только насладиться прогрессом… вот…

— Собственно, Еремин Виктор Сергеевич, — прервал Виктор его сбивчивую речь. — Скажите, вам не нужен работник, имеющий практический опыт в радиоделе?

— Опыт? А кто, о ком вы… простите, это вы работник?

— Ну да. Думали, радио — удел молодых?

— Нет, ну… в общем, но это неважно. Вы хотели бы наняться?

— Радио имеет большое будущее, — Виктор решил перехватить инициативу, и внести в сознание инновационного бизнесмена толику ясности, — с началом радиотрансляций Россию ждет волна спроса на эфирные приемники. Люди приучатся слушать новости и музыку, узнавать погоду, попадут на концерты оперных звезд за тысячи километров отсюда, они не будут мыслить без этого жизни. Это великие перспективы.

— Да! Да! Прекрасно, что вы это понимаете! Введу в курс дела. Сейчас мы сами изготавливаем кристаллические приемники.

— Транзисторы? — вырвалось у Виктора.

— Не слышал, простите, о таких. Мы производим простые частные приемные радиостанции, не предназначенные для коммерческой выгоды, с вариометром и детектором Пикарда, вот, посмотрите…

«А, детекторные… Ну да, это вот надо было в них иголкой тыкать. Жуткая вещь».

— Кристаллы мы тоже делаем сами. Понимаете, радио покупают сейчас больше люди среднего достатка, энтузиасты, богатые могли бы себе и на аудионе позволить, но… как всегда в России, косность, не видят себе выгоды. Телефон понимают, а это пока для них так, баловство. Конечно, на аудионе работать проще, не надо чувствительную точку иголкой искать. Вы понимаете, о чем я.

— А не пробовали делать c постоянной чувствительной точкой? Полагаю, это расширило бы сбыт.

— Простите, не понял. Если вы не имеете в виду катодную лампу, то что? Электролиты? Проще «кошачьего уса» за десять лет наука так ничего и не открыла.

— Знаете, я проводил кое-какие опыты с детекторами… Не уверен, конечно, что сразу получится, но… У вас не найдется халат там или передник?

— Все есть! Прошу в нашу лабораторию…

Лаборатория оказалась довольно просторной комнатой, с белеными, немного покрытыми копотью стенами и верстаками, на которых были разложены части незаконченных аппаратов; все это более напоминало мастерскую столяра и лудильщика в одном флаконе. Огромные паяльники казались медными колунами на ручках из железных прутков, жестяницкие ножницы, куски фольги и белой жести, ножовки, сверла и прочие инструменты, казалось, ожидали, когда умелая рука мастера употребить их для извлечения звуков из неведомого глазу движения материи. Порывшись в ящиках, Виктор нашел то, что искал: кусок медной проволоки толщиной в полторы линии. Отрубив от него конец в пару сантиметров, Виктор зачистил его наждаком, раскалил докрасна на спиртовке и быстро сунул в фарфоровую чашечку с нашатырным спиртом перед открытым окном — чтобы в нос не так шибануло. Когда остыло, он как можно аккуратнее обернул окислившейся конец в спиральку из проволоки потоньше, а другой конец зачистил, и прикрутил к нему второй вывод. Чуть подогнув выводы, он осторожно вставил их в гнезда стоявшего на верстаке наборного ящика для экспериментов и покрутил ручку вариометра. В телефонной трубке стояла тишина. Виктор невозмутимо, словно так и предполагалось, снова зачистил кусочек меди наждаком до блеска и повторил опыт; с третьего раза его ухо уловило треск помех, и где-то далеко, на краю земли, застучала морзянка.

— Вот, — Виктор торжественно протянул наушник Глебову, — это называется купроксный детектор.

Глебов выхватил наушник; через мгновение его лицо буквально излучало.

— Это вы… вы сами изобрели?

«Так, значит и в этой реальности появится в двадцатых. Попаданец не знал или значения не придал. Рассказывал, небось, о процессорах-микроконтроллерах, а простой вещи… Так это ж зашибись!»

— Нравится? Правда, хорошо работает где-то до мегагерца и чуть выше, а на коротких уже хуже галеновых.

— Великолепно! То-есть волны до трехсот метров. Замечательно!

— Может, и до двухсот. Как вы смотрите на то, чтобы вместе оформить патент? Если, конечно, вы готовы взять на себя хлопоты по оформлению и уплату пошлины?

— Вы делаете мне такой подарок?

— Ну, это не подарок, это называется найти спонсора. У меня свой коммерческий расчет.

— Понял… понял… Вы нуждаетесь в деньгах? Вы истратили состояние на опыты?

— Ну… энтузиаст энтузиаста всегда поймет.

— Пойдемте! Пойдемте!

Глебов выволок Виктора в лавку, раскрыл кассу и выгреб оттуда горсть монет.

— Вот… в качестве вознаграждения сразу, так сказать… Четыре рубля, пока больше нет.

— Спасибо. А насчет приема на работу?

— О чем речь! Правда вот…, - и Глебов как-то сразу сник и заговорил извиняющимся тоном. — Вы знаете, у нас доход пока маленький, так что больше тридцати пяти рублей ежемесячно положить не могу. У меня вон по вечерам за половину жалования гимназисты приходят мастерить, это которые по казенной оплате за обучение приняты. Сейчас пытаюсь протащить в волости идею обеспечить все полицейские участки приемными аппаратами, на которые можно принять вызов из городского управления. У тайной полиции радио есть, но их снабжают из столицы, а вот если выгорит с волостной… Только вот когда: вы же знаете, пока обойдешь всех чиновников…

«М-да, совсем как у нас. В передовых отраслях с зарплатой в полной заднице».

— Надо подумать. А не могли бы вы дать мне поручительство в благонадежности и подсказать, кто бы мог стать вторым поручителем?

Глебов задумчиво выпятил нижнюю губу и забарабанил пальцами по прилавку.

— Желаете все-таки служить на паровозном? — наконец вымолвил он.

— Понимаете, я сейчас работаю над другим изобретением. Кристаллический усилитель и генератор сигналов.

— Это как в опытах Икклза? Там у него тоже кристалл генерировал, но про усиление… — в глазах Глебова снова зажглась электрическая искра.

«Господи, какой еще Икклз? Это Лосев откроет в двадцатых. А, ну, да, попаданец… Может быть. Главное, до усилителя не дошли. Вот что значит не знать физики полупроводников».

— Ну, раз есть генерация, значит, есть и усиление, так? Тоже хотелось бы продолжить эту работу с вами, патент оформить, но для завершения работы надо как-то все обеспечивать. Так что речь идет как раз о совместной нашей работе.

— Виктор Сергеевич, да вы просто генератор чудес! У вас, наверное, есть еще идеи?

— Конечно. Например, по передаче изображения по радио. Вы слышали про опыты Розинга?

— Вы работали у Розинга? Они недавно свершили свой грандиозный замысел — показать улицу в дневном свете. Фотография и синематограф обречены.

— Нет, у Розинга, увы, не посчастливилось, но… Так насчет поручительства?

— Господи, какой разговор? Моя подпись вам обеспечена. Шпионы так просто изобретения, — и он кивнул рукой в сторону лаборатории, — не раскидывают. Революционеры — может быть… но кто не заблуждался, верно? Бонч-Бруевич, Скворцов-Степанов… а касательно второй я придумал: мы зайдем к Думенке, он преподаватель физики в нашей гимназии, видели, какую большую построили? Вот Думенко и подпишет ради такого дела. Детектор на окиси меди — здесь нужен теоретик. Вы не против?

«Так, значит, Зворыкина пока из меня не выйдет… Нет, это понятно, что попаданцу само с неба не падает, вкалывать придется, но для старта нужна фирма масштаба сарновской, надо, чтобы кто-то нехилые бабки под это дело дал. Здесь это будет лет через десять… ну, пусть пять, раз трансляцию начинают, но надо же как-то эти пять лет кантоваться? Блин, хорошо было в Союзе всяким чудакам жить на минимуме ради великой идеи, а здесь, небось, и пенсии нема. Ладно, пока у нас есть что-то на самый крайний случай, с голоду не помрем… ну, пока „Аудион“ не обанкротился, а это тоже возможно. Нет, глупо, глупо на завод не попытаться…»

— Не против, конечно. Такое дело в одиночку не вытянуть.

— Тогда я пока прикрою лавочку, Думенко тут недалеко живет, на Мининской. Слыхали про такую?


Глава 16
Сделай, что не сможешь

Конечно, Виктор знал про Мининскую.

В наши дни от этой улицы остался один копчик, фактически, двор «китайской стены», подпертый торцами панельных хрущевок; одна из трех девятиэтажных башен, выстроенных на углу Банной и Кремлевской, как бы ставила на этой улице жирную точку — или восклицательный знак, как кому нравится. Но на заре двадцатого столетия это была вполне приличная сельская улица, без твердого покрытия, но зато с лениво разгуливавшими повсюду курями, которые рылись в земле и, недоуменно квохча, обменивались новостями, бередившими их куриные мозги. Виктор вспомнил, что именно здесь во второй реальности они задержали грабителей.

Дом Думенки выделялся из общего ряда причудливыми, покрытыми белой краской резными наличниками; видно было, что хозяин хоть и небольшого достатка, но в красоте толк ценит и любит мастерить. Над крышей к высокой сосне, чудом уцелевшей со времен расчистки под строительство, протянулась антенна. За забором из необрезного теса басовито залаяла и зарычала псина.

— Полкаша! Полкаша! — крикнул Глебов. — Виктор Сергеевич, может, вы постоите тут у калитки, а то евонный пес чужого не признает. Вот, поверите, щеночком таким подобрали они его с жалости, а такой кабан вырос…

— Кто там? — из открытого настежь окна послышался высокий женский голос, занавеска отдернулась, и круглое румяное лицо выглянуло на свет.

— Серафима Сергеевна! Павел Ефремыч дома?

— А, Слава? Сейчас Пашу позову, он все в «кибинете» своем возится. Павел! До тебя Славик пришел и еще господин француз, дело, верно, какое…

«Француз. Вся деревня уже знает».

— Ты это… проведи их сюда! Пса привяжи, он ведь нового человека не знает! Да, самовар, самовар-то поставь! Ах, прости, господи…

Тут Виктор осмыслил еще одну сторону здешней жизни — неспешность. Знаете, такое состояние, как в детстве, когда еще не заранее продуманных планов, не давит жестокая необходимость искать источники добычи и не напрягает всякая ожидаемая мерзость, вроде роста тарифов на коммунальные услуги — мерзость, которую, как и прочие, просто стараются не замечать, довольствуясь развешенными над их кроватками яркими целлулоидными погремушками в виде боулинга или Интернета. Что делать: все растут физически, но не у всех хватает мужества выбраться из кроватки. Здесь же детское ощущение гармонии мира, в котором все устоялось до нашего рождения и все происходит в надлежащее время, было органично связано с образом жизни. Этот патриархальный мир был обречен, он должен был сдаться под железной поступью ритма конвейера, новостей газет и радио, бурной перестройки жизни в эпоху заводов — гигантов и больших городов, постепенно уходить вглубь, в мелочи быта, где он уже будет выглядеть смешным и нелепым; но пока он переживал свой последний расцвет, и розовые лепестки оконных гераней были здесь символом тишины и умиротворения.

— А чем вы раньше занимались? — спросила Серафима Сергеевна, пока Виктор неторопливо допивал вторую чашку чаю, а Глебов с Думенкой в соседней комнате ставили подпись, что выливалось у них в долгие разговоры о жизни и делах.

— Изобретал, — спокойно ответил Виктор, — особо коловращениями людей и обществом не интересовался, а рассказывать о моих опытах вряд ли будет интересным.

— Но что-то заставило вас все бросить и уехать?

— Ну, в жизни обычно масса причин так делать. Например, деньги кончились и пришлось все распродать.

— Батюшки! Так вы от кредиторов бежали? — Серафима Сергеевна отставила ото рта белое фаянсовое блюдце, которое она только что пыталась остудить своим дыханием.

— Нет, что вы… Я люблю честный расчет и долгов за мной не числится. Так что искать никто не будет, не беспокойтесь. Но — придется начинать с самого начала. А город ваш хороший, перспективный.

К счастью, даже в этом мире время нельзя растянуть до бесконечности. Виктор это понял, вновь очутившись на свежем воздухе, и чувствуя как его бедро морально греет сложенная вчетверо заветная бумажка. Бродившие по небу с утра легкие тучки разошлись, и путь к Голландской Казарме казался ему простым и ясным, как это хрустально-голубое небо, в котором плескались молодые кудри невысоких березок, высаженных у домов хозяевами для возврата привычного деревенского уюта. Тем более, что он прожил в этих местах большую часть своей жизни, да еще и в нескольких реальностях.

Но не тут-то было.

Откуда-то из-за угла послышался свист, и на улицу тут же вылетело человек шесть пацанов с перекошенными лицами, босиком, в расстегнутых рубахах; пара из них была с кольями, один с гирей на цепи, у еще троих Виктор оружия не заметил, но было и коту ясно, что шобло собирается кому-то ввалить конкретно.

«Спокойно», подумал Виктор. «Если местные пацаны те же, что и в начале семидесятых, надо просто уйти в другую плоскость. Никакой реакции, как будто это тут каждый день и тебя не колышет».

Шобло с криками пронеслось мимо.

«Пронесло».

И не успел Виктор это подумать, как из-за угла вылетел поотставший седьмой, с обрезком трубы в руке. Свинцовой — это Виктор понял по характерному серому цвету.

«Блин, древний Рим какой-то».

— А ты че тут ходишь, — заорал пацан на Виктора и рванул на сближение, правда, не замахиваясь.

«Че, завязка?»

Выдергивать доску из забора было поздно. Виктор засунул руки в карманы (кто знает, что в этих карманах, может, кастет, может, нож или револьвер).

Пацан не тормозил.

«На вшивость? Или?»

Их разделяли шага три. Обоим бить еще рано.

— Шуба! Это хранцуз! — раздалось откуда-то сзади.

Пацан резко рванул в сторону, левой рукой приподнял на бегу картуз, крикнул «Звиняйте!» и бросился догонять своих.

«И шо это было? Француз — свой? Потому что тем пацанам жвачку дал? „Шуба!“ Француз-опасно? Или все думают, что вор? Где я еще по эрефовскому ботал?»

— Я вас узнал — лай собак перекрыл чей-то высокий надтреснутый фальцет. — Все батькам скажу… чай, шкуру-то спустят!

Из калитки вышел худощавый старик со всклоченной бородкой клинышком, размахивая суковатой клюкой вслед убежавшему кодлу.

— Вот ить анахристы! — продолжал старик, обращаясь к Виктору, — опять с Базара орловских бить погнали. Давеча-то когось из ихних орловские поймали, так вот таперича на их налетели. Благо родители на заводе, у кого батька, у кого и матка; четырехлетки вон открыли, а они, как учитель отпустит, и пошли. Надоть, как в старину, чтоб от зари и до зари, и с пеленок — на завод, родителям помогать. Вы ж, небось, помните старые времена, вам уж за тридцать давно, а?

— Давно, — согласился Виктор.

— А мне вот сорок, и хозяину я не нужон, одно внуков расти осталось. У вас внуки есть?

— Нет, нет пока.

— Ну так вы ж моложе…

«Хрен их разберет, Фрося вроде возраст верно угадала, с Парижской коммуной… Хотя что: ей все за тридцать дедами кажутся, а этому — молодой… И что делать, если на паровозном, или как там, возраст спросят? А, черт, документов все равно нет. По физическому состоянию можно и скостить. Лет десять».

…До Голландской Казармы приключений не было, если не считать сцены, когда на Церковной городовой отнял какого-то бухарика от фонарного столба, принародно дал ему в морду и отправил просыпаться. Судя по реакции окружающих, рукоприкладство тут было в порядке вещей.

«Стало быть, музыкант типа образованный, надрызгается — за ним присмотреть попросят, а простому мужику сразу рыло начистят. Новое кастовое деление. Хорошо хоть на способности смотрят, а не как у нас — на купленные дипломы».

Впрочем, Виктора проблемы гражданских прав и свобод уже не волновали. Было ясно, что здешний мир в первом приближении делится на тех, кому можно бить морду, кто может бить морду, и с кем можно обойтись без битья морд. По мере приближения к заводу грызло другое: Виктор не знал здешней системы конструкторской документации, почти не знал марок материалов и древней системы допусков и плохо помнил дореволюционные меры длины и веса. А это для конструктора главное. Оставалось лишь надеяться на местное преклонение перед заграницей. «Господа, во Франции давно метрическая система…»

Бахрушева на месте не было, его вызвали в заводоуправлении, и Виктор, чтобы не маячить в чертежном зале, мерил шагами куцый коридорчик второго этажа от большого фикуса в кадке до урны для окурков. Нетерпение достигло предела.

«И никакого прогрессорства», думал он. «Никаких супер-идей из будущего. Ты уже с купроксом свой лимит перебрал. Ну ладно, наткнулся случайно на свойства окисла. Будем держаться легенды обычного изобретателя».


Глава 17
Телефонное право

Деревянные ступени заскрипели; по лестнице подымался парень лет двадцати с черной картонной трубкой для чертежей; Виктор вспомнил, что видел его здесь в прошлый раз за доской во втором ряду. Черные нарукавники на белой рубашке делали его похожим на бухгалтера, и Виктор подумал, что эту деталь одежды надо завести обязательно: хрен его знает, почем тут приличные костюмы.

— День добрый! Виктор Сергеевич? Пришли устраиваться на службу? А я Семин, Геннадий… Михайлович. Конструктор, пока без диплома. Жаль, что в губернии политехнического нет, а лучше, чтоб днем работать, а вечером — на занятия. Да, а время-то для аудиенций не совсем подходящее. Старик придет с дирекции злой, как чума.

— Ладно, — вздохнул Виктор. — Как выйдет.

— Ну, если что… Старик отходчив, через час попробуйте еще подойти.

Бахрушев появился через четверть часа и выглядел очень озабоченным. Рассеянно поздоровавшись с Виктором, он пригласил его в чертежный зал.

— Так, — вымолвил он, вертя в руках поручительство, — очень хорошо… Вот что, Виктор, как по батюшке…

— Сергеевич.

— Вот что, Виктор Сергеевич, в качестве приемного испытания вы должны спроектировать и рассчитать звено гусеничной цепи катерпиллера. На образцы и примеры не рассчитывайте. Все на вашу инженерную сметку.

Он порылся во внутренних карманах и выложил перед Виктором затертую бумажку.

— Тут исходные данные. Метрическую систему знаете?

— Конечно! — обрадовано выдохнул Виктор. — А таблицы Брадиса или что-то вроде того, есть? Ну, чтобы считать проще?

— Что-то вроде того, — буркнул Бахрушев. Порывшись в тумбе своего стола, он протянул логарифмическую линейку — не пластмассовую, как была у Виктора в студенческие годы, и даже не деревянную с целлулоидными пластинками, как у родителей, а из нержавейки, как штангенциркуль, с гравированными шкалами и движком из желтоватого целлулоида.

— Ух ты! — вырвалось у Виктора. — Вечная!

— Умеете хоть?

— Естественно!

— Ну, тогда вот свободное место в третьем ряду, бумагу и инструменты берите.

— Один вопрос можно? Понимаете, я раньше работал с системой конструкторской документации, которая, ну, несколько отличается от принятой здесь. Не найдется книги или справочника по оформлению чертежей? Ну, чтобы на память не полагаться?

— Самоучка, значит… — Бахрушев потеребил бородку, — ладно, сделаете карандашный эскиз от руки, как умеете, только понятно.

— Не расстраивайтесь, — шепнул ему Семин, как только босс вышел на крыльцо покурить. С Семиным они оказались соседями.

— Отчего расстраиваться?

— Задание-то на засыпку. Чтоб не справились. Но вы не отчаивайтесь. Возможно, он увидит ваше упорство и примет.

— А почему вы думаете, что не справлюсь?

— Надеетесь осилить? — на лице Семина отразилось искреннее удивление.

— Надо сначала попробовать.

Семин, ничего не ответив, пожал плечами и вернулся за свою доску.

«Так как же звали того олуха, которому я делал за бабки курсовик по гусеничному движителю? Неважно, как его звали, важно, что было в спецчасти. А в спецчасти был как раз трак гусеницы. Да здравствуют олухи. И помним: никаких инноваций. Проще, проще, самое тупое и примитивное…»

Легкий ветерок доносил из раскрытых окон запах угля и железной окалины, и этот запах казался Виктору каким-то домашним, словно на практике после первого курса; он так увлекся работой, что не заметил, как воротившийся Бахрушев, подойдя, заглядывает в его чертеж через плечо.

— Кхм! Как идет задание? — наконец услышал он за спиной несколько нетерпеливый и, как показалось, раздраженный голос.

— Да пока никаких вопросов. Закачиваю.

— Заканчиваете! Кхм! И, позвольте вас, спросить, на какой же пробег своей конструкции вы рассчитываете до износа цепи?

— Ну, не слишком большой конечно. Тысячи полторы, две… — Виктор повернул голову, увидел на лице Бахрушева странную смесь изумления и возмущения и торопливо закончил фразу — … километров. Ну, может, две с половиной тысячи. Это зависит от режимов нагружения…

Бахрушев тяжело дышал: казалось он хочет что-то сказать, но слов не находит.

— И… и… позвольте! — наконец выдавил из себя он. — Позвольте, а из чего вот это… какой материал вы… вот для этой, так сказать, детали?

— Это, как ее… Сталь Гадфильда, конечно. Ну не делать же с составными звеньями — это же какая гусеница по весу выйдет, а у вас по ТЗ явно не промышленный бульдозер. Звено литое.

Про сталь Виктор знал две главные вещи: она подходит, и раз ее по-старому обозвали в честь какого-то Гадфильда, стало быть, точно дореволюционная.

— Палец с цементацией и закалкой будет…

— Палец! — хмыкнул Бахрушев и погрузился в раздумья. — Говорите, сталь Гадфильда?

— Да. Высокомарганцевая аустенитная. Сильно наклепывается при ударных нагрузках. Состав…

— Кхм… Действительно, сталь Гадфильда известна своей исключительной стойкостью к истиранию, благодаря чему и нашла применение для изготовления сейфовых замков. Недавно для британской и американской армии из нее заказали каски. Но вы предлагаете делать из нее гусеничные цепи! Сколько же этой стали России придется закупать?

«Пролетел… Импортная она тут… Ладно, обратной дороги нет».

— Почему закупать? Надо осваивать выплавку у нас. Может, даже на нашем заводе, это же окупится. Ресурс резко возрастает, опять же возможность выпускать гусеничную технику со скоростями тридцать — сорок километров в час. Ну, если двигатель соответствующий будет.

— Тридцать-сорок? Это вы, простите, серьезно?

— Потери мощности, конечно, растут. С шарнирами на игольчатых подшипниках, конечно, меньше будет, но я, честно, не знаю, как с поставщиками, во сколько это обойдется, и на чем это на заводе делать. А с шарнирами скольжения — реальный вариант, жестких допусков на обработку не надо. И в России есть огромный потенциальный рынок сбыта для железных дорог, это рельсовые крестовины и стрелки. На этом можно делать большие деньги.

— И что, это где-то уже используют? Чем можно подтвердить?

— Так это… Оно же из характеристик стали следует. Пожалуйста, можно на стенде испытания провести.

— То-бишь, вы до этого своим умом дошли? Кому-нибудь еще вы это предлагали?

— Да только что пришло в голову, когда рассчитывал. «А не применить ли сталь Гадфильда?» Догадка такая случайная.

— Случайная, говорите?

— Ну да. Подумал, что завод железоделательный, прикинул, что еще можно из этого…

— Стало быть, смекалкой… это хорошо. Это понадобится. Вот что, давайте мне это ваше творение. На службу вас зачислят с сегодняшнего дня, жалование положат в месяц девяносто два рубля, а дальше — как проявите себя. Я напишу записку в кассу, после оформления зайдете и получите полсотни подъемных. А об этом — и он помахал в воздухе сложенным вчетверо эскизом Виктора, — никому ни слова. Иначе я не смогу поручиться за вашу судьбу здесь. Господа, всех это тоже касается! Устраивают вас такие условия?

Виктор задумчиво почесал голову.

«Девяносто два рубля — это немного повыше младшего конструктора в „Жизни Бережкова“. Правда, то в Москве и тогда первая мировая началась. Берет из-за смекалки… Что-то тут не так. Хотя, как торговаться, тоже неясно, тем более в таком глупом положении. Непризнанные гении здешней команде, похоже, не нужны. Ладно, устроимся, а потом будем искать лучшее».

— А какие возможности роста?

— Так ведь — как проявите. Причем не только, как инженер, но и как подчиненный. Дирекции нужны люди исполнительные, преданные, не замешанные в политике. Усердие у нас не замеченным не остается, можете не беспокоиться.

— Тогда готов приступить немедленно.

— Ну, немедленно не выйдет. Свидетельство о благонадежности и успешное испытание значит, что вас готовы принять на службу. Чтобы вас оформили, нужна паспортная книжка с пропиской в Бежице. А прописку в полиции при временном разрешении гостапо на жительство можно получить только устроившись на службу.

— И как из этого круга выйти?

— Да запросто. Сейчас я пишу записку в полицию о том, что Общество намерено принять Вас на службу, от имени Буховцева, с приложением — прошение Буховцеву от моего имени взять вас на должность под мою ответственность. Вы сразу же идете в дирекцию и у секретаря Буховцева ставите его факсимиле на записке на основании прошения. Из дирекции вы идете на Брянскую за паспортом с пропиской, это сразу на углу Красной. С Брянской возвращаетесь в дирекцию, сдаете паспорт, вам оформляют приказ, идете в кассу, получаете подъемные. Постарайтесь до обеда управиться.

— Понял… а что, паспорт на заводе оставляют?

— Как и везде. Он же вам больше не понадобится, ежели не едете далее уезда.

До этого Виктор был убежден, что паспорта отбирали только в сталинских колхозах. Впрочем, положение его устраивало. Главное, что благодаря стали Гадфильда он срывался с крючка гостапо, а крепостная привязка к фирме пока особо не пугала.

…Брянская улица здесь вела не к Брянску, а на запад, прямо как в песне, стартуя от Церковной у сада Вольнопожарного общества. Вообще здесь ни одна улица не вела к городу со своим названием. Голубой двухэтажный дом полиции можно было принять за купеческий, если бы не огромный орел на вывеске; нижние сводчатые окна, забранные коваными решетками, никак не сочетались с просторными, светлыми проемами второго этажа. Сбоку, нарушая симметрию, и тесня вбок парадный подъезд, здание протыкала арка с раскрытыми воротами, обитыми железом. Проезд во двор был замощен булыжником, а в глубине виднелось что-то вроде депо, из которого был выкачен фордовский грузовичок: двое полицейских чинов мыли служебный транспорт из пожарной кишки, и вода ручейком вытекала на улицу, чтобы найти успокоение в придорожной канаве.

В учреждении стоял запах сургуча, ружейной смазки и керосина. Прямо у входа Виктора встретила надпись с перстом, указующим в первую от входа дверь — «Паспортист тут». Виктор толкнул блестящую, истертую от множества прикосновений ручку и вошел в комнату, перегороженную пополам дубовым барьером.

— Господин Еремин, если не ошибаюсь? — воскликнул из-за барьера молодцеватый полицейский чин с короткими усиками, торчащими в сторону ушами и слегка выпученными глазами. — Подходите сюда. Касательно вас телефонировали. Вас велено быстро и без волокиты. Фотографическую карточку при себе имеете?

«Идиот… Кто же за паспортом без фоток приходит? И какие надо на здешний паспорт — с уголком или без уголка? Попробовать дурачком прикинуться?»

— Не успел. На заводе не сказали, что надо фотографию…

— Книжки английского образца ввели недавно, вот и забывают. Непременно надо.

— Понял. Где можно быстро сняться?

— Сейчас организуем. Пройдемте со мной на второй этаж, там Казимир Михалыч обычно преступников запечатлевает, он сейчас свободен, за отсутствием таковых, и в момент сделает.

Казимир Михалыч оказался толстеньким всклокоченным человеком в халате и фартуке, испачканном химикалиями. Он явно обрадовался работе, долго вертел Виктора на табурете и настраивал камеру — не огромный ящик с мехами, а вполне модерновый «Кодак» девять на двенадцать на штативе, похожий на довоенный «Фотокор», — пока паспортист записывал в книжечку приметы Виктора. Удовлетворившись видом анфас, Казимир Михалыч пыхнул в воздух магнием и ушел проявлять пластинку.

— С вас сборы, ну и для заполнения бланка документы.

— Простите, а какие именно?

— Документы? Ну, как обычно. Нужны подтверждения, где и когда родились, предыдущее место постоянного проживания, что под надзором не состоите, судимы не были, ограничений на проживание в нашем уезде не имеете, и прочее.

— А как же… Дело в том, что в силу непреодолимых обстоятельств требуемые бумаги полностью отсутствуют, восстановление требует много времени, а мне приказали приступить к исполнению служебных обязанностей уже сегодня.

Паспортист почесал в затылке.

— Прискорбно…

Веристов все же все рассчитал, подумал Виктор.

— Прискорбно, — продолжал паспортист, — но из дирекции завода насчет вас телефонировали, а гостапо к вам претензий не имеет. Для афериста или мошенника ваша будущая служба все равно что в пасть тигру голову класть, а на прочее-разное думать нет оснований. Придется взять грех на душу и записать с ваших слов. Вы уж, пожалуйста, не подведите.

— Понял. Как могут быть выражены размеры моей признательности за решение вопроса по существу?

— Что? Нет-нет, даже разговоров никаких быть не может. За вас телефонировали, — многозначительно закончил фразу чиновник.

«О как. Взятки категорически нет, а телефонное право покруче царских указов. И что означает — тигру в пасть? Типа мафия, украдешь-закопают? Ладно, аферы не мой профиль…»


Глава 18
Два последних дюйма

На этот раз Виктор пообедал в трактире Причахова. Двухэтажное деревянное здание с огромными, как на верандах, украшенными резьбой окнами на втором этаже, выкрашенное голубой краской, стояло сразу за Базаром на углу нынешнего Пролетарского сквера и лороги к проходным. Окна трактира выходили на длинные ряды рабочих казарм из красного кирпича, по бокам от входа торчали плакаты: «Обслужим молниеносно» и «На чай не берем». Этакий старорежимный «Макдональдс» с резными украшениями на фасаде под русский теремок.

Впрочем, фастфуда в меню не оказалось, а мигом подлетевший работник дореволюционного общепита предложил Виктору что-то вроде бизнес-ланча: на первое густая уха из ершей, на второе — вареный судак с картофелем и хреном, приправленный постным маслом, салат из квашеной капусты, оладьи с вареньем и кисель, а вместо хлеба — жареные гренки. Все вместе выходило в сорок три копейки. Был предложен также и графинчик, от чего Виктор отказался. Деньги надо было уплатить вперед, после чего перед Виктором моментально появились фаянсовые тарелки с фамилией хозяина заведения, источавшие аппетитный запах.

На столике у окна стоял ореховый ящик полифона; миловидное дамское личико взирало на посетителей с внутренней стороны открытой крышки, медленно вращался диск, перебирая штифты, и из ящика одна за другой выскакивали звенящие ноты, неторопливо складываясь в наполненном ароматами блюд воздухе заведения в мелодию «Хорста Весселя». Впрочем, здесь она звучала как-то умиротворяюще.

«Так, еще один нацистский артефакт. Случайность или нет? Или в этом какая-то зацепка, наводка на характер миссии? А может, все потому, что я просто в нашем мире с этим не сталкиваюсь? Гитлер запоганил целый культурный слой, его у нас убрали от лица подальше, а тут оно есть и замечается? Ну и черт с ним».

Когда у человека не устроен быт, особо философствовать не тянет. Пора было обзаводиться всякой незаметной, но ужасно необходимой мелочью, начиная от галош и зонтика и кончая чемоданом, и начать искать более подходящее статусу и доступное по цене жилье — Виктор отчего-то решил, что оно должно быть с самоваром, но без прислуги. Смущало, правда, то, что Бахрушев не дал ему сразу что-то разрабатывать, а загрузил разбираться с отчетами о поломках колесных тракторов системы Мамина — завод, оказывается, их тоже выпускал, примитивные, с двенадцатисильным прожорливым двигателем на паровозной нефти, градирней вместо радиатора и всего на одной передаче. Тем не менее в этих сотнями выпускаемых брутальных кусках железа что-то ухитрялось ломаться. Странно, почему эти отчеты не дали для анализа самому конструктору трактора.

Подразделение, куда его зачислили, громко называлось инновационным бюро. Над каждым изделием в нем работало до смешного мало народу — от одного до трех человек — но и со сроками никто особо не торопил. С другой стороны, объем конструкторской документации оказался меньше, и не надо было бегать согласовывать ее по разным инстанциям, что в Союзе занимало порой больше времени, чем сам чертеж. Многие детали просто подгонялись по месту, и как раз к приходу Виктора завод должен был перейти на государственный стандарт системы допусков и посадок. Три года назад на заводе ввели метрическую систему и до сих пор путались, «потому как пуд или дюйм легко представить, а метры с килограммами и примерить не к чему». То, что было для Виктора простым и очевидным, здесь вырастало в трудности, соизмеримые разве что с внедрением САПР, и наоборот. Первое, с чем столкнулся Виктор, был недостаток жизненно важных для работы справочников и нормалей. В том, что имелось, разобраться можно было лишь при наличии местной практики; как сопоставить справочник Анурьева со здешним выражением «тщательно нарезанные болты», казалось совершенно неясным.

В «голландскую казарму» было сведено человек двадцать, включая копировщиц, машинисток и разный персонал. Часть конструкторов оставалась в конторе, стоявшей в северной оконечности завода возле нынешней станции «Красный профинтерн», они были организованы в профильные бюро — Виктор успел услышать про паровозное и бюро тяжелых станков. Занимались они в основном тем, что сейчас называют сопровождением выпускаемой продукции и проектированием нестандартного оборудования. Специализации по узлам почти не было. Правда, Виктору успели рассказать про местного патриарха конструкторского дела, которого величали Никодим Петровичем; он мог нарисовать паровозную раму безо всяких расчетов, чуть ли не с закрытыми глазами, и любые проверочные расчеты лишь подтверждали правильность многолетней интуиции. Дирекция разрешала Никодим Петровичу приходить на службу в любое время; он мог днями не появляться, потом заходил на час-другой, моментально накидывал чертеж и шел ловить карасиков в затоне у слияния Десны и Болвы. Кстати, сама дирекция оказалась не на заводе, а в том самом особняке с башенкой, который Виктор заметил в парке на Вокзальной.

В общем, «голландская казарма» была не отделом главного конструктора и даже не отделом перспективных разработок; она представляла собой нечто переходное, что должно было потом перерасти в «КБ при заводе».

— Приятного аппетита! Я смотрю, у Причахова сегодня постный день? Не возражаете?

Не дожидаясь ответа, за столик Виктора плюхнулся Самонов — тот самый конструктор, который вел колесный трактор. Был он грузным, чернобородым и немного страдал одышкой; достав клетчатый синий носовой платок и отерев пот со лба, он подозвал человека, сделал заказ и продолжил разговор.

— А вообще, ершей здесь прекрасно готовят. Тоже заметили? Кстати, насчет замечать: у нас отмечают, что вы не любите рассказывать о себе; кто, откуда, а народу интересно. Ну, я говорю: какое дело? Каждый сам о себе рассказчик, и не надо неволить, захочет человек историю своей жизни развернуть, так и развернет, а не захочет — так то не из какого такого расположения, а есть на то причины. Верно?

«Коллектив послал выяснить? Или не коллектив? Какой у них в этом слое менталитет-то? Похоже, что провинциальный».

Виктор не спеша дожевал кусок судака, приправленного хреном — подготовить фразу.

— Разумеется, — ответил он. — Собственно, тайн у меня нет. Просто, когда человек в одночасье теряет родных и близких, ему обычно не хочется, чтобы ему что-то напоминало о прошлом. Так что вы уж извините.

— Это вы извините… Понимаю… пытались уйти в работу, в изобретения, а потом и вовсе решили в другой город?

— Ну… что об этом говорить… Что свершилось, то свершилось…

— Вы не сочтите за назойливость, я вам один совет дам: вам надо жениться. И скоро все, так сказать, опять… У многих так бывает.

— Надо подумать. Все-таки возраст и…

— Возраст не помеха. Знаете, в Бежице есть матушки, которые не знают, куда пристроить вполне молодых и симпатичных дочерей без приданого. Вы для них достаточно выгодная партия. Впрочем, вас скоро и так будут приглашать на обед или ужин и пытаться сватать. Но мой вам совет — не пожалейте денег на сваху. Они людей знают и подберут, жалеть не будете. Выбирайте из невест, которые после замужества готовы поступить на службу: квартиру приличную снимете, обставите, а там само пойдет.

— И что, можно вот так, молодых найти? И соглашаются?

— Ну, а куда деться-то? С милым, он рай и в шалаше — да проходит все это быстро, а там уже и проза. Да, и верно сделали, что насчет звена с Бахрушевым согласились. Это будут помнить.

— Какого звена?

— Вот-вот, правильно. И еще с Коськиным не ссорьтесь. Директорский фаворит. Постарайтесь обходить.

— Спасибо, что предупредили. А кто такой Коськин?

— Фигаро. Фигаро тут, Фигаро там. Получает назначение, начинает под видом экономии заводских средств урезать зарплаты подчиненным в своей епархии, народ разбегается, Коськин выпрашивает перевод на другой участок, а разваленное хозяйство потом другие подымают.

— А зачем его переводят?

— Умеет показаться. Не знаю уж, чем он угодил, но, меж нами говоря, дурак и дурак опасный. Так что остерегитесь. И не спорьте: Поприщенко центрфорвард от бога! — Самонов внезапно перешел на громкий голос. — Вы видели, как он пробил в верхний левый во втором периоде? Это же пушка! Двенадцатидюймовка!

Виктор скосил глаза и заметил, как в зал вошел человек невысокого роста, с лицом, изборожденным складками и в котелке; поводив глазами по залу, он направился к буфетной стойке и заказал пива.

«Стукач».

Выходя, Виктор подошел к полифону — хотелось рассмотреть, что же написано на диске. На передней стенке ящика он заметил бронзовую табличку «Братья Гримм».

«Готично».

— Что-нибудь хотите? — предупредительно осведомился подлетевший менеджер подноса.

— Вы не знаете, что это за музыка?

— А это уже интересовались. Вон тот господин в котелке-с, что пиво пьют. Это немецкая песенка. Про моряка-с.

— Про моряка-с — это хорошо-с. Спасибо.

— Не на чем-с. Не извольте беспокоиться, к берлинским коммунарам касательства не имеет…

После обеда в заводоуправлении Виктору выдали «пропуск всюду», с печатью, но без фотокарточки. Когда он подписывал бумаги, манагер в каком-то неизвестном Виктору мундире предупредил, что передача кому-либо сведений о происходящем на заводе влечет за собой военно-полевой суд и расстрел, в лучшем случае — пожизненную каторгу. Роман Бека удивительным образом повторялся.

«А заборчик-то у них для такого режима низковат» — подумал Виктор, «и как это берут без паспорта, не проверяют, откуда? И пропуск такой вообще любому можно передать».

Вообще в плане конспирации радовало то, что на местный диалект можно было плюнуть и растереть. За прошедшие пару суток Виктор убедился, что местного диалекта в Бежице не было. Село представляло собой вавилонское смешение русскоязычных; приезжали сюда из разных губерний и селились по улицам, получавшим название ближайшего города, чтобы не выглядеть среди соседей чужаками. Все это сплавлялось на заводе, как шихта в вагранке; тверской говор соседствовал с киевским, житель белорусской деревни должен был понимать напарника-северянина из-под Архангельска, а коломенский потомок татарских казаков — самарского волгаря. Здесь рождался современный русский язык, язык Советского Союза.

В порядке знакомства с делами Виктор решил осмотреть производство тракторов. Территории завода он не узнал. Парка с аллеями, который появился в его реальности только во времена полета Гагарина, конечно, еще не было, и на грязном от угля и ржавого налета песке лишь кое-где пробивалась реденькая трава. Исчезла четкая планировка завода, похожего на город с огромными кварталами цехов, с необозримой, большей, чем перед Дворцом Культуры, центральной площадью-сквером, на которой веером расходились пути с красовавшимися, словно на ярмарке, вагонами и тепловозами. Исчезли широкие, похожие на зеленые бульвары, асфальтированные проезды. Теперь завод чем-то напоминал в плане букву «Т». Верхняя черта этой буквы вытянулась вдоль Риго-Орловской дороги. От станции Болва к заводу отходили пути, обычные и узкоколейки; они распадались в широкую, похожую на растрепанный конский хвост сеть линий. Словно репья, на этом хвосте висело множество цехов, из экономии земли они тесно прижимались друг к другу так, чтобы оставить лишь небольшое пространство для рельсовой колеи; так складывалась вертикальная палочка буквы.

Рельсовые пути были настоящей кровеносной системой завода; здесь по железной колее возили буквально все. На каждом шагу здесь сновали двухосные узкоколейные паровозики, выскакивая из-за ближайшего угла, как черт из коробочки; были они крохотные, будто с детской железной дороги, с непропорционально большими будками, и депо для них показалось Виктору большим пакгаузом. Наиболее длинные из путей дотягивались до края поймы, где вдоль реки выстроились корпуса кирпичного завода, образуя нижнюю, завершающую черточку циклопической буквы.

Поперечные проезды, за неимением автотранспорта, почти не обустраивались; Виктору они показались слишком узкими, немощеные дороги то поднимались для переезда через пути, то вновь опускались, словно пологая зыбь. К тому же поперечные проезды часто упирались в тупики, а возле части цехов, чтобы облегчить погрузку тяжелых деталей, были выложены каменные платформы. Свободные от застройки и путей куски двора делали завод похожим на базу стройматериалов; повсюду лежали штабеля досок, бревен, шпал и разнопрофильного проката. Заводских труб виднелось больше, чем сейчас, но высоко в небо они не уходили; черный и рыжий дым облаками плавал на уровне крыш и оседал на кирпич зданий, придавая им темно-бурую окраску.

На выходе из корпуса Виктор спросил у первого встречного мастера, где тут делают сельхозтехнику; тот махнул рукой куда-то в сторону Болвинского моста, напрямую через скопище разнокалиберных строений и паутину рельсов, и долго объяснял, где куда сворачивать, сыпя незнакомыми названиями цехов и местными прозвищами, вроде «Чудановского столба», «Хилярки» и «Полурегалии». Чтобы не заблудиться, Виктор решил добраться более-меее знакомой дорогой до первых проходных, а от них уже дойти до сельхозцеха, который, как он понял, стоял на отшибе, в сторону Болвы.

По пути попадалось множество незнакомых зданий, по сравнению с нынешними цехами они могли показаться приземистыми и мрачными. Деревянные, широкие, с округлыми крышами корпуса кузницы и бандажного цеха неожиданно напомнили ему нынешние павильоны Бежицкого рынка, к которым, по чьей-то странной фантазии, пристроили пароходные трубы. Неподалеку от ремесленной школы в землю был вбит частокол из деревянных столбов, на которые поперек были уложены деревянные рельсы; здесь собирались конструкции мостов. Длиннющий мостовой корпус, похожий на палатку, вытянулся неподалеку. Среди этого странного семейства только электростанция выделялась своею пряничной аккуратностью, напоминая старинный немецкий замок. Мы часто судим об эпохе по тем вещам, которые дошли до нас в целости; это именно то, что было сделано на совесть и было ценным для наших предков, в то время как предыдущее поколение окружала масса ненадежного, временного, что давно пришло в ветхость и было без сожаления отправлено на помойку.

Возле здоровенного даже по нынешним временам цеха сельхозтехники стояла всякую всячина для конной и машинной тяги; красные мотовила лобогреек напоминали о каком-то советском фильме, у плугов бросались в глаза ржавые, не отполированные землей лемеха, у коробов небольших конных сеялок — заклепки на бункерах вместо привычной сварки, а вот самой тяги, то-бишь, чего-нибудь с трубой и большими колесами, не замечалось. Виктор заподозрил неладное.

— Фордзоны, что ли? Да оно ж не здесь, — удовлетворил его любопытство первый встретившийся мастеровой, худощавый, без бороды, в кепке, и, судя по радужному халату, из маляров, — оно ж на Химии, что за гвоздильным. Вон за складами железка, идите прямо к кирпичному, и не доходя он и будет.

Виктор последовал совету, и вскоре ему прямо на дороге попался танк, свеженький, в краске и безо всякой охраны. Грозная боевая машина, которую на станции дорисовало воображение, оказалась жалким карапузом, чуть выше человеческого роста; позади клиновидного передка возвышался люк водителя со смотровой щелью, а дальше — чуть вытянутая башня с торчащим из нее прутиком ручного пулемета. Лист брони в треть дюйма толщиной был откинут, как капот какого-нибудь грузовика, во внутренностях бронированного монстрика по очереди возились два механика, а под днищем предка «Тигров» и «Пантер», словно под шкодливым котенком, виднелась большая масляная лужа.

— Санька, подлец, ты какой ключ принес!

Подбежавший пацан-ученик получил затрещину и пулей помчался обратно.

Как и ожидал Виктор, цех по производству тракторов оказался также и цехом по производству танков.

А вот чего он совсем не ожидал, так это то, что оба эти продвинутых производства окажутся в большом грязном сарае, который только по недоразумению можно было назвать цехом. Скорее всего, вначале здесь был какой-то склад с невысокой крышей, надстроенный на скорую руку; то ли от слабости фундамента, то ли из-за работы парового молота, удары которого доносились через узкие, как у конюшни, окна с закопченными, разбитыми стеклами, здание разлезлось, как прелая фуфайка, пошло трещинами, и было схвачено поперечными железными тяжами, чтобы не рассыпаться в прах с минуты на минуту. Тяжи пересекали и арку ворот, которые по сей причине пришлось урезать и верх зашить потемневшим тесом, возле замковых кирпичей арку пересекала большая трещина, а рядом…

Виктор обмер.

Рядом с проемом ворот стоял мужик на приставной лестнице, и мерными, звенящими ударами перерубал зубилом стальной прут, стягивавший кирпичи кладки.

— Стой! Стой, твою мать!

Мужик неторопливо и флегматично повернул голову.

— Чего-й то?

— Ты чего делаешь? Ты что, офонарел? Оно ж рухнет на хрен!

— А че? Че такого?

— Что «че такого»? Слезай на хрен оттуда, «че такого»! Это весь цех ща как…

Мужик, бормоча что-то под нос, спустился и виновато снял шапку.

— А че… Оно ж приказано было. «Руби!» сказали. А я чо? Это оне грамотные, оне решають… Мы как прикажуть…

— Какой, к черту, приказ? Хотите, чтоб цех накрылся? С людьми? Убить людей приказали?

— А я че… Вона дура не пролезает — оне и кажут рубить. Наше дело сполнять приказание. Ото ж уволят, сердитые оне больно…

Из проема виднелся танчик, похожий на тот, что Виктор увидал по дороге, только с карикатурно большой башней, похожей на гриб и с дыркой для пушки. По высоте агрегат был примерно вровень с воротами.

— И много не проходит?

— Да вот одну перерубил, еще пару дюймов надоть… Счас дорублю и пройдеть.

— Отставить! Нельзя рубить! Понятно!

— Почему прекратил работу! Почему прекратил работу, сволочь!

Откуда-то со стороны подлетел тщедушный человек в распахнутом пиджаке, со съехавшим на сторону мятым галстуком и встрепанными волосами.

— Негодяй! Подлец! — и он размахнулся, съездить мастерового по морде, но Виктор перехватил его руку.

— Это я сказал остановить работу, — спокойно произнес Виктор. — Рубить тяжи нельзя. Здание обвалится, будут жертвы.

— Вы кто… вы кто такой? — чуть, не задохнувшись, выпалил прибежавший.

— Еремин, Виктор Сергеевич. А вас, простите?

— Я? Я Коськин! Вы… вы кто? Вы что позволяете?

«Тьфу, черт, нарвался. А что делать?»

— Послушайте внимательно, господин Коськин. Если перерубить этот тяж, все обрушится. И изделие ваше завалит, и люди погибнут. Это подсудное дело. Зачем это надо? Давайте посмотрим, что можно сделать.

— Что? Что смотреть? Сейчас здесь будет представитель губкомиссара! Вы представляете, что будет, если машина еще в цеху? — и, повернувшись к мастеровому, крикнул: — Руби!

— Он не будет рубить.

— Что? Что вы себе позволяете? Да я… Под трибунал пойдете!

— Тогда мне придется доложить господину Веристову, что на заводе планировался акт намеренного вредительства, уничтожения цеха, оборудования для производства военной продукции и самой продукции. Я вчера с ним беседовал, и он как раз направил меня на ваш завод.

— Вы… Вы мне угрожаете? Вы…

— Господа, что происходит? — над ухом Виктора загремел четкий командный голос. Виктор обернулся: через игрушечные рельсы узкоколейки перешагивал человек немногим его ниже, лет, наверное, тридцати пяти-сорока, в черном мундире с малиновыми, шитыми золотом двухпросветными погонами, на которых, как на коньяке, красовались три крупных звезды. Полковник был крепок телосложением, с круглым лицом, украшенным аккуратными треугольными усами, гладко выбритой головой, на щеке, чуть пониже уха, розовел неровный шрам. Серо-стальные глаза буравили собеседника холодным взглядом, в котором отражалось чуть заметное презрение. Шел он слегка прихрамывая.

— Были бы вы офицерами, вам бы надлежало выяснить отношения на дуэли, — продолжил он приблизившись, — но штатским такой способ не дозволен. Господин Коськин! Что с вашим баяном? Почему я его не вижу?

«Что за баян?» — мелькнуло в голове у Виктора.

— Это вон он! — закричал Коськин, указывая на Виктора. — Он помешал выпуску продукции по высочайшему повелению!

Полковник исподлобья взглянул на Виктора.

— Он? И кто он такой?

— Чести знать не имею… Назвался Ереминым, грозился донести господину Веристову.

— Ну, коль обязан донести, стало быть, донесет, — констатировал полковник, и, повернувшись к Виктору, продолжил: — Господин Еремин, может, вы сперва мне доложите, что здесь происходит?

— Докладываю. Я подошел к цеху, и увидел, что рабочий перерубает тяжи. Этого делать нельзя. Здание рухнет, задавит рабочих производства оборонного заказа, повредит оборудование и готовый… — Виктор замялся, не будучи уверен, что английское слово «танк» здесь в ходу, — готовый броневик.

— Бронеход, — поправил полковник, — к броневикам отнесены блиндированные самоходы на колесном ходу. Кто распорядился рубить тяжи? Господин Коськин, это вы отдали команду, или мне допросить рабочих?

— А… а как же еще… не проходит он через ворота! — в голосе Коськина зазвучало отчаяние. Дело военное, а на войне и на смерть приходится посылать, а как иначе? Вот и пришлось, скрепя сердце.

— На войне! — недовольно буркнул полковник. — Господин Еремин, у вас есть соображения, как вывести бронеход из цеха иным путем?

— А нельзя без башни, а башню накатить на улице?

— Никак нет. К вечеру бронеход должен быть на полигоне. За неисполнение — расстрел. Другие предложения имеете?

— Так точно. На уровне ворот из цеха выступает торцовый пол. Это значит, что фундамент немного ниже проема. Сейчас для прохода не хватает буквально сантиметров. Предлагаю разобрать торцы возле ворот, чтобы сделать выемку.

— Что скажете? — полковник обернулся к Коськину.

— Так… если бы он сразу сказал, а то — «Нельзя! Нельзя!» А кто ж приказ отменял? Кто отменял? — с надрывом завопил Коськин, уставившись на Виктора.

— Я, наверное, тоже погорячился, — Виктор подозревал, что в этой ситуации безопаснее выглядеть туповатым ретивым службистом, чем дать понять некоторым окружающим, какие они идиоты. — Проявил излишне рвение. Дело-то чрезвычайной важности!

— Стало быть, возражений нет. Господин Коськин, вы уяснили задачу? Приступайте к исполнению.

Коськин моментально, как в китайском кино, перенесся к собравшейся у ворот толпе рабочих, замахал руками и что-то заорал. Его неудержимо рвало руководящей деятельностью.

— Господин Еремин, — продолжил полковник, — так что вы там хотели сообщать Веристову?

— За отсутствием факта нанесения ущерба военному ведомству, — ответил Виктор, — предмет сообщения отсутствует.

— Вас Бахрушев утром взял на службу?

— Так точно.

— Вы предложили применить сталь Гадфильда для гусеничного хода?

Виктор замялся.

— Господин полковник, как бы вы отнеслись к человеку, который обязался хранить служебную тайну, но не сдержал слова?

— Хранить служебную тайну — священный долг. А вам известно, что Бахрушев доложил дирекции об этом предложении, как о своем?

— Раз начальство вышло с таким предложением, значит, оно имело на то соображение и действует согласно ответственности и полномочиям.

— Уклончиво.

— Я на службе, — смущенно улыбнулся Виктор.

— Не буду ставить вас в двусмысленное положение. Но вечером приглашаю вас отужинать со мной в «Русском Версале».

— Большое спасибо… Вообще-то сейчас планировал обустраиваться, прикупить необходимых вещей… Ресторан как-то не вошел в расчеты.

— Вы о деньгах? Бросьте, здесь не Америка, где каждый платит за себя. Считайте, что это лишь скромная благодарность за спасение баяна.

«Опять баян. Наверное, кодовое название. Тульский самовар, баян, бутылка водки и гармошка… Нет, последнее вроде не код».

— Короче, в семь. А то пропустите выступление мадемуазель Суон.


Глава 19
Эра малосердия

Отказаться, похоже, было бы невежливым. Распрощавшись с полковником, Виктор осторожно заглянул в цех, все еще опасаясь, что на его голову начнут падать балки.

Цех встретил его дымом и грохотом. Под низким потолком, как в курной избе, стоял густой сизый туман от кузнечных горнов, и его, словно шпаги, протыкали острые лучи солнца из разбитых стекол шедовых фонарей. Частые удары кувалд по раскаленным головкам заклепок, крепивших листы брони к толстым и грубым уголкам каркаса, отдавались в мозгу; можно было только представить, что испытывали те люди, что прижимали заклепки изнутри бронекорпуса. От клепки рам тракторов шума было меньше, но в дальнем конце цеха опробовали двигатель, и удушливая нефтяная гарь летела прямо в воздух, как в душегубке; вместе с нею из трубы чуть ли не фонтаном выплескивалось масло. Вместо радиатора на испытуемом девайсе парила градирня.

Что интересно, в этой душегубке была механизация. Под потолком крутились трансмиссионные валы, приводимые от одного мотора в углу цеха и широкие черные ремни анакондами спускались вдоль стен, колыхаясь, словно в такт звукам флейты невидимого факира; их то накидывали, то сбрасывали со шкивов, что, при отсутствии ограждений, было не менее опасно, чем играть с живой змеей. Почти вся площадь цеха, за исключением неширокого центрального прохода была завалена деталями танков и тракторов; пол, похоже, мели ежедневно, хотя ежедневно же и заваливали грязной ветошью, стружкой и обрубками металла. На некоторых верстаках Виктор заметил рабочих, которые спали, как бомжи, натянув на голову измятые, засаленные куртки. То ли у них не было сил после смены дойти домой, то ли не было денег снять или построить жилье, и они устраивались на ночлег прямо в цехе, не обращая внимания на гарь и звон металла. Из тех рабочих, которые бодрствовали и возились с металлом у верстаков или полусобранных машин, некоторые были подростки, почти дети.

«Прям подпольный цех какой-то для гастарбайтеров».

На боку танчика, который хотели отсюда выкатить, старославянскими буквами было написано «Баян». Одной тайной меньше.

«Его бы сфоткать и на ресурс Удава… Ага, щазз. За это точно повесят. Или расстреляют».

Виктора вдруг что-то толкнуло, какое-то неясное чутье подсказало ему опасность сзади, и он бросился в сторону, между остовов собираемых тракторов. Прямо над тем местом, где он только что стоял, на изогнутой дугой стреле поворотного крана проплыло заднее колесо с блестящими стальными шпорами. Виктор обернулся: рабочие поглядывали на него, пряча ухмылки. Оно, конечно, понятно: народ ишачит, а он, Виктор, расхаживает тут в приличном костюме, как господин.

«А ты думал, они сейчас с благодарностями за спасение кинутся. Они, небось, и не поняли, чего произошло. Да и фиг с ним».

— Работать, чего раззявились!

По проходу, переваливаясь сбоку на бок, пробирался мастер в тройке и темной фуражке. На боку у него болталась черная резиновая дубинка.

— Не задело? — услужливо он спросил Виктора, чувствуя в нем старшего по должности. Ишь, дармоеды, даже не крикнули… в России, видать, без кнута никак!

— Раз военная продукция, оружие выдали? — спросил Виктор, кивнув на дубинку.

— Это все от них, сукиных детей… При немцах бунтовать начали, морду за штрафы бить, так до сих пор не успокоились. Вяткину давеча чуть молотком в висок не заехали, как вычет за брак определил. Пришлось увольнять. Не Вяткина, того, что замахнулся. Вот, теперь для защиты выдали. Жалуются, будто их бьют. А вы не верьте, все наговоры. А без штрафов никак нельзя, на мастерах материальная ответственность за детали и оборудование, что поломают, попортят — либо штраф назначай, либо сам плати.

— А «при немцах» — это что тут, немцы были?

— Да одно время немцев стали ставить цехами заведовать. Ну а они мастеров немцев приезжих стал нанимать, русские, говорит, шлехт, плохо. Те пошли уже рабочих сживать, чтоб на выгодные работы обратно своих, из Германии. Вот и сповадилась местная шантрапа им темную делать. Заводила у них Степка Жердяй с Кладбища, он там первым хулиганом завсегда был. Как бронеходы начали делать, немцев-то с завода частью повыставили, ненадежный они на случай войны народ, а хулигайничать — эту заразу так не изведешь. Я вас провожу, чего вам показать-то?

— Спасибо. Я сам. Этот завод мне не чужой.

— Ну, воля ваша, если что, крикните, да погромче… Я тут неподалеку буду.

«Культура производства тут, однако…» — размышлял Виктор, идя по проходу.

— Господин хороший, папиросок, случаем, у вас не будет? — на Виктора уставился молодой парень, в черной, такой же замасленной как у всех, прозодежде и с шабером в руках: он подгонял по прилеганию стыки картера тракторного двигателя. — Своя махорка кончилась.

Шабер был трехгранный, и проткнуть им можно было не хуже финки. Виктор сгруппировался, слегка разводя ладони, словно показывая сожаление.

— Рад бы, да сроду не курил. Да и куда дымить — тут дыму уже втиснуться некуда!

— Это у нас так! — осклабился парень. — А что ж вы совету мастера не послушались, один ходите? Неровен час, чего случится.

— А я всю жизнь по цеху без провожатых ходил. Когда-то в сборочном доводилось работать, в ремонтном, на высоковольтном монтаже.

— А-а… То-то я гляжу, анжинер вроде, а мозоли-то вон с рук не сошли. Из низов, чай, будете, али все же из благородных?

— А перед богом, они все равны. Что в жизни сделаем, так люди и запомнят, а не по родству.

— Оно верно, только я пока на небеса обожду. И вы не спешите. Ладно, мне тут болтать некогда…

Обратно Виктор рванул напрямую, через густую, как на сортировочной станции, паутину путей у вагонных цехов и сортировочного, постоянно вертя головой, перешагивая через рельсы и обходя пыхтящие клубки пара, которые деловито таскали доски с обделочного, пустые платформы и готовую продукцию с отстоя. Перед его взором степенно дефилировали коричневые пиджаки работяг-теплушек, черные фраки «эшаков» со снятыми дышлами и сосновыми щитами на окнах полуоткрытытх будок, и один неведомый франт — темно-пурпурный пассажирский вагон с двустворчатыми дверями и деревянными сиденьями за широкими прямоугольниками окон, похожий на прицепной от электрички, буквально умоляя своим экстравагантным видом поближе познакомиться.

«Это все потом», решил Виктор, «а то опять во что-нибудь вляпаюсь».

На лестнице «голландской казармы» он буквально натолкнулся на шефа, который, бурча что-то под нос, неторопливо спускался со второго этажа, похлопывая ладонью по широкому поручню дубовых перил.

— Вы уж извините, Иван Семенович, подвел я вас…

Бахрушев удивленно посмотрел на него.

— Что еще случилось?

— Да с Коськиным спор вышел.

— Это по поводу цеха?

— Да. Не выдержал, ввязался.

— Что вы извиняетесь? — рассерженно воскликнул Бахрушев.

— Я, конечно, понимаю, что исправить ничего нельзя, а вы за меня…

— Что вы извиняетесь? — закричал Бахрушев. — Вы правильно поступили! Никогда, слышите, никогда не извиняйтесь за это! Что, лучше если бы люди погибли? Моду взяли на толстовщину! Еще раз услышу от вас такое — сам выставлю за ворота!

— Да собственно… — промолвил растерявшийся Виктор, — вы-то за меня отвечаете.

— Отвечаю! И вижу, что в вас не ошибся! Пока вижу.

Бахрушев перевел дух, достал платок и утер красное, вспотевшее лицо.

— Между прочим, — продолжил он уже более дружелюбным тоном, — похоже, что у вас появился покровитель. Чем закончилась ваша беседа с Аристарх Петровичем?

— Простите, кем?

— Ну, полковник Добруйский, из губкомиссариата. Вы же на него нарвались.

— Да вроде мирно. На ужин пригласил в «Русский Версаль».

Бахрушев удивленно крякнул.

— Однако! Вы, похоже, у нас баловень судьбы. Только теперь будьте осторожны.

— Понятно. Коськин мстить будет?

— Коротки руки… Он в друзья набиваться будет — мой совет, не доверяйте. Остерегайтесь также, если господин Добруйский будет приглашать в какую-нибудь секретную лабораторию. Вокруг него вьется куча прохвостов… вернее, не вокруг него, а вокруг казенных денег. Вы меня понимаете?

— Да уж куда понятней. Может, вежливо отказаться от ужина, срочные дела?

— Ни в коем случае! — воскликнул Бахрушев. — Лучше дела отложите, если таковые появятся! Да, должен вас сказать, вы все равно узнаете: я доложил о вашем предложении дирекции. Доложил от своего имени. У нас не смотрят на то, что предлагают, у нас смотрят, кто. А тут дело на многие миллионы, добыча марганцевых руд… да что я вам объясняю, сами прекрасно понимаете. Я уже начал хлопотать вам премию. Одобрят идею — поедете с делегацией в Англию, изучать процесс выплавки. Вас это устраивает?

— Вполне. Я не ищу славы, а деньги, честно говоря, в моем положении не помешают.

— Хотите продолжать исследования радио? Я уже заходил к вашим поручителям.

— Ну… не в ущерб делу конечно, а наоборот. Техника слабых токов имеет большое значение для автоматизации производства… Скажите, а на заводе все цеха такие?

— А вы не смотрели? Не любопытствовали?

— Да при такой серьезной продукции любопытствовать…

— И то верно. Нет, в других получше. Здание хотели сносить, но тут заказ, а все другие цеха загружены… Вам похоже, не понравилось?

— Раз хотите честно… Каторжная тюрьма это, а не производство.

— У, голубчик, это вы лет пятнадцать назад не видели, какая в России промышленность была, — печально усмехнулся Бахрушев. Мне-то поездить довелось. Вон в Витебске на фабрике «Двина» был такой мастер-француз, фамилии сейчас не припомню, бил рабочих, особенно девушек. Одна шестнадцатилетняя девица и подговори рабочих облить этого мастера маслом и на тачке из цеха вывезти. Ну, зачинщиков сразу в полицию, а там им спину и другие части тела резали, в разрезы соль засыпали. Короче, девица эта из полиции старухой вернулась. А вы говорите.

— Так это же фашисты прямо какие-то! — вырвалось у Виктора.

Бахрушев внимательно посмотрел на него.

— Фашисты? Это что-то вроде полового извращения?

— Ну, это… Это научный термин такой, чтобы по черному не ругнуться.

— Я понимаю. Сейчас-то времена куда лучше настали. Заработки выше, рабочий день ограничили, санитарию требуют, комиссия по охране труда ходит… Правда взятки этой комиссии всучит норовят, вот и на что-то глаза закрывают. И не только комиссии вон, детали сдают контролеру, за взятки брак принимают. Пока что с этим делом воюют больше в казенных ведомствах. Господин Столыпин сказал — за эрой жестокости в России грядет эра милосердия.

— Эра милосердия? — переспросил Виктор.

«Так, попаданец читал Вайнеров. И вообще, похоже, советский».

— Ну, злые языки переиначили в «эру малосердия», но вот сами смотрите. В больнице теперь не только бесплатно лечат, но и больных содержат за счет завода. Почти все рабочие в ведомостях подпись ставят, а не крестик. И травм у нас меньше среднеотраслевой цифры в десять процентов. Разве нельзя не видеть таких вот подвижек? А школы, гимназия, училища? А восьмичасовой рабочий день? Нормальные рабочие столовые? Отдельные дома вместо казарм? Детские сады, приют для сирот, дом инвалидов? Это, по-вашему, не успехи? А что вы знаете о планах Общества дать электричество в каждый дом?

Виктор развел руками.

— Наши успехи неоспоримы. Простите, а десять процентов — это от чего?

— Как от чего? — недоуменно вскинул брови Бахрушев. — Травму или увечье получает каждый десятый. Нашему б рабочему внимания и аккуратности побольше…

— А, ну, господи… Я просто растерялся, потому что, это ж, действительно, процесс пошел. Ну, за исключением.

— Будет вам дипломатничать! Так говорите — каторжная тюрьма? Вот что, Виктор Сергеевич, к завтрашнему вечеру вы составите мне записку, почему надо строить новый тракторный цех. Постарайтесь подобрать убедительные доводы. А то, знаете, у нас привыкли все на ошибки конструктора пенять. Займетесь только запиской.


Глава 20
Двести пятьдесят шесть оттенков серого

— А вы раньше были журналистом?

Новенькая, отливающая черным лаком машинка «Ундервуд» чем-то напоминала старый комп с монохромным монитором. На белой оштукатуренной стене висел лубочный плакатик: «Русские воздухоплаватели бросают зажигательные снаряды на Саппоро».

Как только до Виктора дошло, что записку придется корябать пером, похожим на ученическое, макая его поминутно в чернильницу, он тут же спросил, нельзя ли воспользоваться машинкой. Слишком большое количество клякс и неверный нажим руки, привыкшей к шариковым стержням, могли вызвать подозрение. В охранке это еще можно списать на волнение, но здесь…

Пишбарышни располагались в маленькой комнатке на первом этаже. Точнее, в данный момент здесь были две машинки и одна пишбарышня, худощавая шатенка с ямочками на щеках лет двадцати-двадцати пяти, в темно-синем платье с белым воротником, похожим на наброшенную на плечи узкую косынку. Она бойко шлепала по клавишам и разговаривала, не выпуская дамской папироски из уголка рта.

— Знаете, Клавдия Викторовна, постоянно работать не доводилось. Статьи — да, пришлось как-то подрабатывать в «Губернском вестнике».

— Вы жили в губцентре?

— Ну… в общем, я посылал туда статьи, их печатали. Клавдия Викторовна, а вы не знаете, местную прессу фантастика интересует?

— Ну что же вы так официально? Зовите меня просто Клава. Меня вообще все зовут Клавочкой. Вы не курите?

«Клава. Потрясающее имя для машинистки».

— Нет, никогда.

— Я тоже только для вида. Чтобы кавалеры от работы не слишком отрывали. Кажется, она потухла… Я не затягиваюсь, просто теперь это уже что-то вроде привычки. А вы печатаете бегло, не глядя, но невнимательно. Верно, не при штабе служили.

— Ну, это черновик, его все равно выправлять.

«Ага, попробуй тут не делать ошибок, если вместо „А“ твердый знак. Орфографию сменили, раскладку оставили…»

— Я вам не мешаю своей болтовней? Здесь Лидия Михайловна работала, она вышла замуж и уехала в Кинешму, а нового человека на службу еще не приняли.

— Ничего, все нормально. Просто, если можно, вы лучше говорите, а я слушаю.

— Вот я хотела спросить, раз вы инженер, вы не только печатать можете, но и в устройстве разбираетесь?

— А что, надо починить?

— Нет, одна подруга просила разобраться, какие машинки лучше закупать. У нее муж имеет дело по торговой части, спрос на такие вещи растет, а опыта нет. Не поможете?

— Ну… посмотреть надо, каталоги изучить… Можно попробовать.

— Сегодня вечером не зайдете?

— К подруге? Нет, сегодня я занят. Завтра, если можно.

— Так я ей скажу. Зовут ее Глафира Матвеевна, я вам потом адрес ее черкну. А то она торопит, сделка какая-то. А газеты у нас мало кто читает, хоть и грамотные. Вот радио появится, другое дело: там, говорят, как на граммофоне, музыка играет. Вот так сидишь, печатаешь, и музыку, чтоб настроение было.

— И мир представал в розовом цвете?

— Мир не может быть только черным или белым.

— Между черным и белым двести пятьдесят шесть оттенков серого.

Машинки дуэтом отбивали кейк-уок. Словно состязание двух пианистов, подумал Виктор.

Дзынь! — звякнула машинка.

Жжик! — перевод каретки (на машинках Ундервуда еще не было клавиши Enter — прим. Авт.)

Может, поднажать? — подумал Виктор. Нет, не надо, Клавочка еще ошибок наделает и уволят.

Дзынь! Жжик!

— Виктор Сергеевич, а как вы относитесь к футуристам?

— Мне стыдно признаться, но я латентный футурист.

— Ой, правда! Почитайте что нибудь!

«М-да, и зачем я это сказал».

— Понимаете, у меня любительские, так себе…

— Ну все-таки. Интересно.

«Похоже, она теперь не отстанет. Придется импровизировать. Как у Андрея Некрасова — сидела птичка на лугу, подкралась к ней корова…»

— Ну, если вы согласны терпеть это…

— Согласна, согласна. Я слушаю.

В когтях маршруток утомленных
Струят айфоны бледный свет,
И россыпь взглядов отрешенных
Мобильный грузит Интернет.
Пусть не зачеркнут, не забанен —
К чему букет извечных слов?
Я для тебя всего лишь спамер
В безмерном списке адресов.
И бесполезно ждать ответа
На необдуманный вопрос.
Мы просто выдумали лето,
Ты — понарошку. Я — всерьез.

Клавочка задумчиво взглянула в потолок, продолжая печатать.

— Похоже на Эдуарда Фьюжен. А что такое маршрутка?

— Н-ну, как бы это объяснить… Маршрутка — это образ жизни, айфон — образ мыслей, спамер — это профессия, а лузер — это судьба.

— А, понятно! Символизм.

— Клава, а кто такой Эдуард Фьюжен?

— Он иногда пишет в «Брянские ведомости». Псевдоним, на самом деле его зовут Евлампий Бовинский. Заинтересовались картинкой?

«А картинка и в самом деле занятная. Не было в русско-японскую дирижаблей. Значит, что? Значит, война с японцами позже».

— Да вот… Давно ли отгремели последние залпы?

Клавочка состроила гримаску удивления.

— Не знаю… Для меня тринадцать лет — это больше полжизни. Вам это кажется странным?

— Вы просто выглядите моложе.

— Ай, бросьте… А дирижабли тогда еще паровые были.

— Ух ты! Настоящий стимпанк.

— А критик Ходасевич считает, что введение неологизмов не является признаком никакой новой школы.

— Значит, не будем вводить.

— Ну почему же… Просто не знаю… Просто это можно как-то иначе выразить. Вот.

И она начала неспешно декламировать с глубоким придыханием — «О, бездна тайны! О, тайна бездны!»

— Северянин?

— Да, он. В нем какая-то другая, красивая жизнь.

Стукнула форточка от сквозняка. Виктор поднялся и запер ее на крючок: за окном шальной ветер взвихривал рыжую, кисловатую пыль, сбивал картузы с людей и гнал по небу низкие, рваные, налитые водой облака. Где-то неподалеку послышались ленивые раскаты грома. Первая капля упала на квадратик стекла чертежного формата А4, на которые окно поделил переплет, хранивший легкий запах льняного масла. Да, это все только первые дни все ново и интересно… хотя перенеси эту Клаву в наше время, и ей тоже скоро все приестся.

Перед концом смены Виктор снова прошелся по заводу — оценить обстановку, возможности, заглянул в паровозный. То, что он увидел внутри, немного успокоило: цех был высокий, почти как ЦТП-2, в котором он работал на практике, с большими вымытыми окнами. Где-то под небесами, ползали, наполняя пространство гулким воем, тяжелые мостовые краны, и цепи, вместо стальных тросов, грохотали, подымая огромные, склепанные из толстых листов, узлы. Привычной череды сцепленных друг с другом машин, передвигающихся по внутрицеховому пути, как по конвейеру, от одного участка к другому, не было; рельсы к большим воротам пролегали поперек цеха, и на них стояла недостроенная «Эшка», без будки и трубы, синея окалиной заклепок. Рядом в боевой готовности разлеглась листовая рама, ожидая, когда на нее водрузят котел. Молочно — белые бочки электрических светильников висели между колонн, грохот заклепочных молотков уже не так бил по мозгам, перемежаясь с визгом и скрипом металла, от которого, как от будущей скульптуры, отсекали лишнее резцы, усиливавшие точные движения руки станочника.

«Уже получше. А конвейер бы надо сварганить».

И, вообще, подумал он, пока все складывается необычайно удачно. Под машину не попал. Из охранки выпустили. В полицию не замели. Нашел средства на жизнь. Спел песню. Обнаружил следы предыдущего попаданца. Предложил сталь Гадфильда. Выкрутился из стычки с хозяйским холуем. Появилась возможность потихоньку прогрессорствовать. В первую же ночь на свободе женщины тянут в кровать. Интересно, как долго это будет продолжаться? Как в картах, везет дуракам и пьяным, потому что нельзя угадать их логику. Когда человек втягивается в игру, он неминуемо начнет проигрывать.

Длинный, басовитый гудок повис над Бежицей — Виктор заметил, что он все же не совсем такой, как вновь ввели в восьмидесятые, чуть больше в нем хрипоты и усталости, и звучит он гораздо громче, пару не жалеют. А, может быть, ему так казалось.

До встречи в «Версале» оставалось время, и Виктор решил по пути домой заскочить в местный торг и взять на полученные бабки зонтик и галоши, которые в этой локации были так же важны, как броник на Кордоне в «Тени Чернобыля». Ничто не предвещало неожиданностей…

Началось с того, что Старый Базар здесь назывался Новым Базаром, а на вопрос, где же был Старый Базар, прохожие махали рукой куда-то в сторону поймы. В сравнении с тем, что Виктор помнил по временам фачистов, Базарная площадь скукожилась, свернулась, будто кошка в коробке из-под обуви, аккурат между продолжением Институтской и нынешней дорогой к Третьим проходным, там, где позднее воздвигнут большой бетонный памятник в честь революции. На здании бывшего отдела кадров БМЗ висела вывеска «Дом приезжих»; похоже, что здесь, в отличии от гостиницы на Вокзальной, останавливались заезжие торговцы.

Этот Новый Старый Базар напоминал Виктору один из нынешних мини-рынков, только с тесовыми, ностальгическими прилавками и навесами, свежими, еще не успевшими почернеть от осадков, сараями и какими-то одноэтажными складами. Торговки, словно автоматические двери в гипермаркете, включались по приближению покупателя.

— А вот яичеков кому, яичеков! Свежаи, крупнаи яичеки! Кому яичеков!

— Капустка-хрустка! Сама б хрустела, дай с людями поделюся! Капустки берем, дешево!

— Бульба, бульба. Бульба буйная, бульбу купляйце. Што гарбузы гэтая бульба, чыстая. Гаспадар, купи бульбачки.

— Мил человек, не проходи мимо. Погляди, яки свистульки хороши. Детям-внукам забава. Даром отдам, не жалко.

— Лук выгоничскый, кращого немае. Солодкый лук, як яблучко налывне. Лычыте, выбырайте лука мого.

— Эй, погодь, погодь, спробуй медку-то мово, спробуй!

Прилавки этого мини-базара дотягивались где-то на две трети длины нынешнего Инженерного корпуса. За ними виднелось нечто вроде автостоянки, где вместо «тойот» и «хюндаев» в живописном беспорядке скучились куцые крестьянские телеги, столь же разнообразные, как иномарки у нынешних гипермаркетов; часть лошадей были выпряжены и лениво жевали привезенное сено. Похоже, что с возов торговать запрещалось по причине антисанитарии; впрочем, запах конюшни, с лихвой заменивший запах бензина, прекрасно долетал до торговых рядов.

«Вообще странно, что в восемнадцатом всякие экзотические вещи уже не так лезут в глаза, как в тридцать восьмом. С чего бы это? Привычка к попаданчеству? Как у человека, который вырвался из привычного круга своего городка и разъезжает по всему миру? Или оттого, что в тридцатых быт более разнообразен, чем в десятых, но не похож на то, к чему привыкло мое поколение? Или я просто привык в свое время к фильмам про революцию и доревоюцию? Так здесь непохоже. В третьей реальности советские пятилетки словно украсили дореволюционным ретро, здесь будто втиснули куски нэпа и индустриализации в царские времена. Переходный период. Революция идет, но тихо и незаметно. И куда она идет? К сталинскому СССР? Или вообще к тому, чего никто еще не может представить?»

В длинной одноэтажной деревянной лавке, где продавались вещи домашнего обихода, на видном месте красовалась грамота «Российского союза закона и порядка», из которой следовало, что хозяин заведения, некто Захар Федорович Белокодов, имеет перед этим союзом большие заслуги. Грамоту венчала свастика в лавровом венке.

«Белокодов? Тот самый фюрер из третьей реальности, а во второй — автор книги „Русский фашизм“? Стало быть, он тут живьем? Из лавочников? Или он только здесь из лавочников?»

Размышления Виктора быстро прервал сам хозяин, который явился на звонок колокольчика и отогнал мальчишку-продавца, который застыл за прилавком, разинув рот на невиданного гостя.

— Милости прошу Виктор Сергеевич! Чего пожелаете у нас приобрести? Торгуем с гарантией, завсегдатаям скидки.

Будущий лидер бежицких фачистов (а, может, здесь и не будущий) напоминал большого хомяка — если, конечно, предположить, что у хомяков бывают квадратные плечи — или провинциального братка из девяностых. Голова с прижатыми ушами походила на яйцо тупым концом вниз, шея, перераставшая в щеки, почти не выступала из расстегнутого воротника рубашки, а над прямой челкой красовалась залысина, с трудом прикрываемая остатками шевелюры. Широкая улыбка была, по-видимому дежурной, так как оставляла впечатление какой-то слащавости, а глубоко посаженные глаза, казалось, таили в себе тень какой-то обиды.

— Скажите, вот это у вас можно купить и почем? — Виктор подал краткий список, включавший и нарукавники, как элемент прозодежды человека умственного труда.

Захар Федорович приблизил список к глазам. «Бухгалтерию, видать, сам ведет, оттого и близорукость…»

— Прошу прощения, Виктор Сергеевич… А вам кто стирает?

— В смысле, кто?

— Ну, у вас тут в списке полоскательница и мыло хозяйственное. Это для себя? Извините, если вопрос неуместный…

— Уместный. Я часто путешествую…

«Каждому второму объясняю, что часто путешествую. Шел, поскользнулся, упал… очнулся — другая реальность».

— А зачем?

— Что зачем?

— Так ведь тогда утюг бы был… то-есть, утюг тогда нужен. У вас плита есть?

— Плита?

— Предпочитаете угольным?.. Вы извините, я к тому, что на первый взгляд ткань на рубашке уж больно деликатная… у меня-то глаз наметан. Осторожности требует. Не проще ли вам к прачке отнести? Они за стирку недорого берут и выгладят бережно, через тряпицу и не горячим.

— Ну, если бережно… А то, вы правы, ткань деликатная. Хлопок с примесью искусственного шелка.

— А-а… Давеча читал. Американский товар?

— От вас ничего не скроется. Уговорили. Таз и хозяйственное мыло не надо. Главное, в первую очередь зонтик и галоши…

Следующим открытием для Виктора оказались любезно предложенные Белокодовым шелковые подвязки для носков, которые носили ниже колена. В смысле, подвязки носили ниже колена, носки уж само собой.

«А в тридцать восьмом я такого не брал. Вот носки ихние брал, это точно. Еще тесноваты оказались, потому что не по номеру брал, а на вид, как эластик, а они плохо тянулись. Но не спадали. Ну да, не спадали, потому что тесные. Насчет размера надо учесть…»

— Что-то еще хотели взять?

— Да вот, подсчитываю, сколько с этими штуками выйдет, а то я сегодня еще кое-куда хотел зайти прибарахлиться, смотрю, хватит ли наличности.

— А не извольте беспокоиться. Приличному человеку я всегда в долг отпущу… Да вы же у меня первый раз, так я и скидку сделаю, пять процентов с суммы.

— Заманчиво. Знаете, я еще похожу, посмотрю, если вы еще не закрываетесь, возьму у вас, — Виктор почувствовал, что в данном случае торг не просто уместен, а приличному человеку необходим, иначе сочтут за мота или транжиру.

— Зачем ходить, ноги бить? Десять процентов с суммы, дешевле такой товар никто не предложит. Или всучат с изъяном каким, негодный, знаете, какой народ бывает — иные видят приличного человека и обмануть норовят. А у меня сами посмотрите, какая выделка, — и он раскрыл и закрыл зонтик, — лично все смотрю и принимаю. Берите у меня, мы же всегда о цене сговоримся, что ж зря туфли стаптывать?

«Десять процентов. Как это оценивается в местном рейтинге? Мягкость характера, прижимистость, настроение… боже, сколько тут надо учитывать. Почему нет справочников для мигрантов — как правильно ходить в магазин?»

Виктор огляделся, как бы раздумывая; мир лавки окружил его каким-то умиротворяющим обаянием. Пылинки тихо танцевали в струящихся из окон лучах вечернего солнца, что очертили теплые, отдававшие далеким детством пятна на недавно покрытом масляной краской полу. Из приоткрытой форточки снаружи долетал говор и ржание лошадей.

«Вот чего здесь не хватает. Динамика. Везде в реальностях в такой лавке музыка была. Даже в нашей иногда ставят приемник или CD-плейер… Какая ерунда».

— Ну что ж, дороговато, конечно, но бегать по магазинам, честно говоря, мне уже некогда. Ладно, деньги дело наживное, беру.

— Не пожалеете! Сами видите, какой товар. Я лучше себе в убыток сторгуюсь, чем… А погодите, я в пакет вам заверну, чтоб носить удобнее.

«М-да, обычный купчик. Культурный даже. Никакого стремления к лидерству. Может, здесь он таким и будет? Почему он стал местным вождем? Кризис власти, системы, ну и лично разорился наверное… А ведь не будь Версаля и жадности союзничков, может быть, и Гитлера бы не было. Нормальная буржуйская республика Германия, интеграционный центр европейского общего рынка. И десятки миллионов живы. Так кто же виноват в их гибели? Кто должен бы сидеть на скамье Нюрнбергского процесса вместе с нацистскими главарями? Не магнаты ли Антанты?»

С этими мыслями Виктор покинул лавку несостоявшегося вождя.


Глава 21
«А может, и не было, ее, этой страны?»

— А, Виктор Сергеевич! Доброго дня вам. Судя по покупкам, уже устроились на паровозном?

Перед Виктором стоял Веристов собственной персоной. В руке он держал плетеную корзину, накрытую куском полотна.

— И вам, Николай Семенович, доброго дня. Вы правы, обживаюсь понемногу. А вы решили, никак, за продуктами?

— Да, иногда доводится. Супруга с детьми сидит, сегодня оставить не на кого. Младшенький чего-то подстыл… Вот, кстати, увидел вас и вспомнил про часы ваши. Они у вас с собой?

— Ну где ж им быть? Вот, пожалуйста…

— Нет-нет, доставать не надо, особенно здесь. Если не возражаете, отойдем в сторонку, поговорим.

Они подошли к углу Дома Приезжих. Откуда-то из окна второго этажа доносилось нестройное пение подгулявших людей. «Одна возлюбленная пара-а…» Похоже, здесь это был хит.

— Знаете, Виктор Сергеевич, у меня никак не идет из головы вот эта надпись «Сделано в СССР», — продолжил разговор Веристов. — Не кем-то сделано, а где-то. Знаете, такое впечатление производит, будто фирма «Молния» имеет отделения в разных странах и пишет: «Сделано в Сиаме», «Сделано в Батавии», «Сделано в СССР». Вот только страны такой нет. Что скажете?

— Да, страны такой нет, к сожалению.

— Почему к сожалению?

— Вопрос бы перестал мучить.

— Может, она была и исчезла?

— А может, и не было ее, это страны?

— Простите, не уловлю ход вашей мысли. Вам не составило бы труда пояснить?

— Если это вообще не страна? Что-то вроде экономической зоны, ну, вольного города, и по местным законам надо писать «Сделано в СССР»? А может, и вообще просто фирму там зарегистрировали, делают в другом месте, а пишут, что там сделано.

— Интересная мысль. И для чего им так делать?

— Например, налоги какие-нибудь не платить, пошлины, или другое чего.

— Хм, об этом я не подумал. Вы знаете, когда-то в Одессе некоторые иудеи, чтобы обойти некоторые установленные правительством ограничения, принимали турецкое подданство. И во втором поколении уже отвечают «Мой папа был турецко-подданный».

— Серьезно? Так, выходит, Остап Бендер…

— Вы его знаете?

«Паниковский, теперь и Бендер тут? Реально? А это вообще не глюки вся эта параллельность?»

— Никогда не был знаком. Как-то от попутчика слышал смешную историю, запомнилось вот тут, что Бендер и насчет турецко-подданного только. Папа был турецко-подданный, папа был турецко-подданный… Ясно теперь, в чем юмор.

— Но это не самое главное. Дионисий Павлович, он человек пунктуальный, послал машину в Брянск за Фиольковским, старичок такой, прекрасный часовых дел мастер, показать ему часы ваши. Знаете, что там нашли?

— Неужели бомбу? Вы меня тогда просветили насчет соседа по камере, тут уж извините, в каждом предмете мерещится.

— Нет, будьте покойны, ничего такого. Знаете, ваши часы…

Веристов сделал паузу, наблюдая за реакцией Виктора.

— Краденые? Боже мой…

— Нет же, говорю, ничего такого. Они… Они странные.

— В самом деле?

— Да. Оказывается, таких часов было много изготовлено.

— Еще у кого-то нашли? Так это теперь можно узнать, что такое этот загадочный СССР.

— Думаете, это «он», а не «она»?

— Не думаю, просто кончается на «эр».

— Нет, не нашли. Но есть одна интересна вещь. Фиольковский, изучив механизм, обнаружил на деталях надписи на русском языке и шестизначный номер. Сие означает, что таких часов кем-то изготовлено чуть ли не столько, сколько фирмой Буре с одна тысяча восемьсот восьмидесятого года. Однако Буре закупает швейцарские механизмы или изготавливает из швейцарских деталей. Сам механизм качественный, точный и надежный, настоящая находка для морского офицера. Только вот совершенно незнакомый, да и в России таких выпускать некому, это же не ходики для крестьянской избы. Понимаете, это вообще не кустарная мастерская, это крупный завод, о котором никто ничего не слышал. Что вы об этом думаете?

— Полагаете, кто-то хочет разорить фирму Буре дешевыми часами с хорошим механизмом и избавиться от конкурента? И для этого создает подставную контору? Но тогда где же остальные часы? И почему бы не торговать ими на законных основаниях?

— Я бы тоже хотел задать эти вопросы. Только вот кому? Кроме вас, других владельцев на горизонте не замечалось. Вообще было бы интересно расспросить вас о подробностях, как эти часы у вас появились. Кто подарил, почему без дарственной надписи, вообще расспросить вас о вашей семье, о прошлом, о связях… Есть повод к тому не так ли?

— Так что мешает расспросить? Если человек, облеченный такой значительной властью, говорить об этом в сослагательном наклонении — значит, что-то мешает? Я правильно понял?

Веристов усмехнулся.

— Вы желаете этого?.. Да, я бы мог снова пригласить вас в отделение для дачи показаний. Но у меня есть предчувствие. Вы не хотели бы узнать, какое?

— Жизнь приучила меня не быть слишком любопытным. Впрочем, если в предчувствии нет государственной тайны…

— Никакой тайны… У меня предчувствие, что такой допрос сейчас преждевременен и никакой пользы не принесет. Почему-то кажется, что однажды вы сами захотите сказать, что нашли ответ. Не знаю, с чего бы, но — вот так… Простите, я вас, кажется, заболтал, а вас ведь приглашал на встречу полковник, верно?

— Приглашал. Я не делал из этого тайны.

— Тогда позвольте откланяться и прошу извинить за разговорчивость. Сами понимаете, с кем еще можно поделиться этими мыслями…

«Прицепился все-таки», думал Виктор, распрощавшись с начальником отделения охранки. «И что должно означать, если он не попер меня обратно на Кладбище? Что за намеки, что пока не хочет копаться в прошлом? Полковник типа крут и я его дружбан? Или этому другу надо через меня обработать полковника? Или от этого полковника придется в охранку бежать спасаться? Кто их тут разберет, их подковерные? Да, похоже, он хотел видеть реакцию на часы. И что увидел? Что я, черт возьми, могу сказать здесь насчет часов? Кто вообще смотрит на эти фирменные знаки? У нас так все они в Китае теперь деланы, смотри не смотри».

Перед уходом из дому Виктор просветился у Нади насчет тонкостей местной индустрии расслабона и энтертаймента.

— Барышню никак решили пригласить? — спросила она.

— Нет. Деловая встреча, можно сказать. Приглашен полковником отужинать по случаю решения производственного вопроса.

— А, ну тут нельзя отказываться. А если захотите кого пригласить, так знайте, мы, женщины, потом все одинаковы. Зачем лишний раз в трату входить?

Надю, как выяснилось, в ресторан клиенты обычно не водили, но кое-что интересное она рассказала. Например, оказалось, что швейцару и официантам вообще не платили никакой зарплаты, а работали они за чаевые. В гостиницах с ресторанами за чаевые работали и лакеи.

Другой ценной информацией, полученной у Нади, оказалось значение слова «шестерка». Шестерками, как оказалось, звали половых, официантов в дешевых трактирах или чайных, за рубахи из шестерика — льна третьего разбора.

«Отлично. Хоть с этим не вляпаюсь».


Глава 22
«С братьями Карамазовыми контактов не имеет»

«Русский Версаль» на Парковой оказался тем самым рестораном на месте двухэтажной казармы кулинарного училища. Его здание, выкрашенное в белый и светло-голубой цвета, чем-то напоминало надстройку парохода, стоящего носом к улице: двухэтажное, кирпичное внизу и бревенчатое, обшитое досками вверху, с длинным балкончиком-галереей под навесом, на который тоже вынесли столики для посетителей, предпочитавших эстраде свежий воздух. Из непривычно огромных для деревянного этажа плоскостей окон, разделенных переплетами на девять неравных частей, доносились звуки скрипки.

Внутри «Русский Версаль» еще более походил на пароход: деревянный кессонный потолок, панели на стенах, покрытые чистым яхтенным лаком, до блеска натертая медь дверных ручек, поручней и электрических люстр под потолком создавали впечатление, что ресторан плывет по тропической реке через зелень окружающих джунглей. В дополнение к иллюзии к Виктору тут же подрулил метрдотель в белоснежном кителе с сияющими пуговицами; своим волевым профилем он напоминал Виктору главного героя фильма «Адмирал», только без погон и фуражки.

— Милости просим, милости просим! Не будет ли угодно вашему степенству проследовать в ложу? Их сиятельство уже на месте-с и просили встретить, — спросил «адмирал», учтиво склонив голову. Судя по тону обращения, просьба была подкреплена соответствующей ассигнацией.

«Их сиятельство? Граф или князь, что ли? Или это типа как я — „степенство“? Шестерить — дело тонкое…»

Зал варьете встретил Виктора запахом вина и дыма от крепких сигар; где-то вверху слышался гул вентиляторов, обновлявших воздух, и синтетический ветер качал играл с хрустальными подвесками огромной люстры. Состоятельная публика заполнила зал почти до отказа; за столиками шутили, переговаривались с дамами, подзывали официантов, на которых тоже были белые кители пароходных стюардов. На сцене одинокий скрипач заполнял время до начала основного действа. Казалось, что каждого попавшего сюда человека еще до первой опрокинутой рюмки охватывало легкое желание изящно переступить грань морали и общественных запретов; собственно, за этим сюда и приходили.

В ложе за столиком действительно оказались два «их высокоблагородия», то-есть, уже знакомый Виктору полковник и совершенно незнакомый капитан. Дам в ложе не наблюдалось, а сервировано было на троих. Чутье подсказывало Виктору, что встреча пахнет деловыми контактами в теплой, дружественной и совершенно неофициальной обстановке, но без бассейна и проституток, по крайней мере, на этом этапе. «Как же к ним обращаться-то?»

— Добрый вечер, господа! — выдал он первую пришедшую на ум фразу из советских фильмов.

— А, Виктор Сергеевич! Прошу к нашему шалашу, присаживайтесь. Вот, познакомьтесь, наши, так сказать, боевые товарищи.

— Брусникин, Георгий Андреевич, военная контрразведка, — отрекомендовался капитан, — можно сказать, мы уже заочно знакомы.

— Весьма рад. Раз знакомы, наверное, второй раз уже не имеет смысла представляться? Но на всякий случай: Еремин Виктор Сергеевич, из мещан.

— Ну какие нынче сословия? — улыбнулся Добруйский. — Сейчас на Руси два сословия: ученые и неученые. Кстати, вы удивитесь, но нынешнему вечеру мы во многом как раз Георгию Андреевичу обязаны. Но об этом как-нибудь после. Человек! — и он подозвал официанта.

«И что это значит — „обязаны“? То, что это капитан доложил Добруйскому соображения насчет стали Гадфильда? Или другое? Что-то это напоминает начало вербовочных мероприятий. Примитивно, конечно, даже очень примитивно, но это же восемнадцатый год. Тогда что они хотят? Контрразведка считает меня агентом охранки и хочет перевербовать? Сделать двойным агентом? Может, это и паранойя, но исключать не стоит. А на чем они меня могут взять? Фрося? Укрывательство врагов престола? А почему они сразу меня в участок не потащили? Там же проще давить. Если Фрося их агент — как-то очень суперски для контрразведки, не успел сунуться на завод и уже провокация. Тогда с тупым характером вербовки не стыкуется. Если это точно вербовка. Если я это все не выдумал».

Тем временем на столе появились кавказский шашлык ломтями с полкило каждый, салат из фасоли с огурцом и луком и пузатые бутылки с полусухим красным вином и коньяком. В воздухе разлился аромат ялтинской набережной. Не хватало только моря, чаек и девушек в купальниках.

«Предположим самое бредовое: это вербовка и Фрося — агент. И чего делать? Сказать, что действовал по заданию Веристова и требовать сообщить, что у меня есть интересующая его информация? А потом сказать Веристову про часы из СССР и деньги из РФ? А если он не поверит? Если он решит, что все это только для того чтобы запутать? Вон на Урале в пятьдесят девятом группа туристов погибла, так некоторые думают, что это испытание таинственного оружия, и черта с два их переубедишь. И этот, может, на шпионах или террористах зациклен. Ладно. Не будем себя накручивать и опережать события. Нельзя сдаваться раньше времени».

— Для аппетита коньячку? Сараджевский, из Тифлиса.

— Благодарствую, только завтра срочная работа, хотелось бы свежую голову иметь.

— Так от сараджевского не будет. Это ж не водка, он не для питья, а для наслаждения. Его в бочках из горного дуба держат.

«Настаивает. Чем ответим? Паузы в ответах на вопросы спишем на легкую степень опьянения. Будем переспрашивать. Подумаем, что разумное проболтаться. Если будет сильно накачивать, мычать нечленораздельно, моя твоя не понимай. С вином не мешать. Вспоминаем русские народные. В голову только „Вечерний звон“ лезет… ладно, песня интеллигентская, пару куплетов, потом по пьяни начинаем снова».

На сцене для разогрева публики местный кордебалет танцевал канкан. Четыре танцовщицы в разноцветных платьях — черное, красное, серое и лиловое — больше размахивали пышными накрахмаленными кружевами, чем что-то показывали, однако публика смотрела на это «что-то» с такой жадностью, словно бы взрослые люди никогда ничего подобного ранее не наблюдали. Очевидно, дело было не в домысливании скрытых прелестей, а в том, что можно было вот так, при людях, взять и легонько нарушить моральные запреты.

Слег, подумал Виктор. У Стругацких в «Хищных вещах века» была такая штука — слег. Давала людям в галлюцинациях реализовать самые грязные помыслы, но — внешне оставаться приличными. Здесь тот же принцип, только послабее. Игра на грани приличия и низменных инстинктов.

— Мадемуазель Суон будет во втором отделении, — заметил полковник, — пока есть время обсудить дела.

«О как. Значит, нужен на трезвую голову? А мадемуазель смотреть — как дела обсудим? Ибо будет отвлекать? Это как-то успокаивает. Значит, рассчитывают на расширение сосудов головного мозга после сараджевского. Может, у них вообще такой обычай, дела в Версале обтяпывать?»

— Обсуждать дела за таким прекрасным шашлыком, — ответил Виктор, — одно удовольствие. Настоящий армянский.

— Доводилось бывать на Кавказе? Человек вы прижимистый и по ресторанам не ходок. Армяне, они не бусурмане, и, как и мы, свинину не отвергают.

— Давно доводилось. Там бы здравницы строить, серными водами раненых лечить.

— Построим! Вот увидите, будут там госпитали. А пока вернемся к нашим поросятам. Я уже говорил вам, что этим вечером мы во многом обязаны Георгию Андреевичу; теперь прошу его пояснить сказанное.

Брусникин слегка поправил усы и начал.

— Речь идет о вашем появлении в Бежице и на нашем заводе. Согласитесь, оно ведь не совсем обычно?

— Ну, как получилось, так получилось. Это вызвало у контрразведки подозрения?

— Скажем так: это могло вызвать подозрения. На первый взгляд, можно было подумать, что охранка решила сделать вас своим осведомителем на заводе, для чего и произвела ваше задержание. Но осведомитель не стал бы открыто заявлять господину Коськину о намерениях на него донести. Он дождался бы последствий, а потом изложил свои наблюдения.

Капитан аккуратно отрезал кусок шашлыка и окунул его в соус на тарелке.

— Можно было также подумать, что вы шпион, тем более, что имеются данные, что в уезде действует германская агентура. Предположим, вы спровоцировали свое задержание, чтобы в охранке за неимением улик вас отпустили и дали указание филерам не обращать на вас внимание. Однако любой шпион имеет хорошо продуманную легенду. Он имеет отменно сфабрикованные документы и всегда готов рассказать, где жил, где родился, как звали соседей, где стоял ближайший колодец возле дома — в общем, все, что обязан знать обычный человек. Вы же о себе почти ничего никому не рассказали. Сведения, сообщенные вами, ни один шпион не скажет. За такими вещами охотилась бы не одна разведка — и вдруг такой королевский подарок.

Капитан отправил шашлык в рот и не спеша начал жевать.

— Господа, Конан-Дойль много потерял оттого, что не был с вами знаком, — произнес Виктор. — Догадываюсь, что, в этом и была цель моего приглашения?

— Насчет цели мы поговорим немного позже, — возразил Добруйский, — Георгий Андреевич, продолжайте.

— Еще одна интересная деталь: несомненно, вы имеете опыт проектирования катерпиллеров, о чем говорят сделанные вами расчеты, но, похоже, не имели представления о нынешнем состоянии дел в их производстве.

— Разумеется. Я изобретатель. Хотел запатентовать катерпиллер, некоторые улучшения конструкции, делал расчеты для постройки опытного образца. Но до этого не дошло, осталось на бумаге. Финансовые проблемы. Так что о производстве вопрос не стоял, и состояние дел не изучалось.

— Растратились на изобретательство? Увы, случается. Многие светлые умы в России умерли в нищете… Патент-то получили?

— Что? А, патент? Нет, тоже на пошлину не хватило, потом сомнения взяли в идее… Может, будет новая работа как-то пересекаться, что-то и удастся проверить. Техника-то на весь двадцатый век перспективная.

Виктор ждал следующего вопроса, но вместо этого полковник предложил еще раз по коньячку. Подняли за государя; отказаться в этой компании было явно нереально. Кстати, государем был Николай Романов, очевидно, Второй, что Виктору особого энтузиазма не придало. Наступила мучительно долгая пауза для пережевывания; кордебалет уже ускакал за кулисы и на эстраде баритон выводил романс Шишкина: «Мне так отрадно с вами носиться над волнами…». Табачный дым сгущался.

«А может, они знают? Раз здесь АИ, значит, попаданец уже был, и они, как во второй и третьей реальности, его ищут. Собственно, искали и в четвертой — случайность помешала. Капитан по долгу службы побывал у Веристова, тот дал инфу про деньги и часы… А если не дал? Если у них конкуренция? Почему Веристов сам не догадался? Какой смысл бродить вокруг да около? Проверочные мероприятия? Ну да, на моем месте может быть дезинформатор. Но опять-таки: будет ли охранка делиться с военной контрразведкой?»

Капитан молча наполнил бокалы.

Странно, что он не курит, подумал Виктор. И ведь Веристов, похоже, специально сунул подозрительного человека на паровозный. Скормил, так сказать, военной контрразведке. Зачем? Зачем отдавать лавры в чужие руки, изображая Шерлока Холмса, разгадывающего значения слова «СССР»? Или наоборот — чтоб обломились? Высокий шатен в светлом костюме, ловушка для дураков? Чем дальше, тем все меньше это нравится.

— Господа, настает печальная минута… — Добруйский взял в руки рюмку и задумчиво поглядел на нее, — можно было бы попросить музыкантов на время остановить игру, но… пусть это останется незаметным для публики.

«О чем это он? Или о ком? Ах, да. Это я затупил. Историю надо учить, историю».

Третий тост был за павших товарищей, и отказаться снова было нельзя. Зато Виктор узнал, что Добруйский участвовал в японской кампании, где командовал Первым императорским бронедивизионом, единственным на тот момент, был дважды ранен и получил звание майора.

— Это же были те самые паровые броневики на шасси, что у фирмы Мюррея купили! — воскликнул Брусникин. — Их еще в Питере блиндировали, на Путиловском. Помните, Виктор Сергеевич?

«Помните что? Хочет узнать, насколько я интересуюсь бронетехникой? А может, не было никаких броневиков Мюррея?»

— Господа, я человек штатский и могу ошибаться, — задумчиво произнес Виктор, сделав паузу, — но мне всегда казалось, что паровая машина плохо подходит для армии. Там нужна высокая готовность, а пары разводить долго.

— Вы попали в точку, — заметил Добруйский, — даром, что не военный. России, как воздух, нужны свои двигатели внутреннего сгорания, свои инженеры и изобретатели. И что, как вы думаете, Виктор Сергеевич, мешает России поднять это производство до уровня той же Германии?

— Революционеры?

— Революционеры-мелочь. При том рвении, с которым взялся за дело господин Веристов, маевки в роще у Болвы скоро станут невинными пикниками, на которых осторожно поругивают начальство. Все эти революционеры-подпольщики будут бояться друг друга, видеть в друг друге доносчиков, погрязнут в сварах и разоблачениях. Они поедят сами себя. В России опаснее другое — смердяковщина. Господин Брусникин не даст соврать.

— Мне кажется, — осторожно начал капитан, — что Виктор Сергеевич не совсем понимает этого слова.

— Господа, ну что же вы хотите от человека, погрязшего в интегралах, — полушутя ответил Виктор, — буду чрезвычайно признателен, если бы вы смогли просветить меня в этом вопросе.

— С удовольствием, тем более, что вопрос не будет для вас труден. Вы помните «Братьев Карамазовых»?

Эту вещь Достоевского Виктор проходил в школе и даже фильм смотрел, но сейчас даже под дулом нагана не смог бы ничего вспомнить, кроме того, что там была Грушенька, и тот самый Смердяков, которого играл Валентин Никулин. Он еще в больничке кому-то какие-то деньги показывал и что-то говорил, типа, по понятиям убрал кого-то, примерно так. Ну и фраза насчет цены мира познания и слезы ребенка, она вроде тоже оттуда.

— Знаете, читал еще в молодые годы и роман произвел на меня очень тяжелое впечатление, так что с тех пор в руки, увы, не брал. Нет, написано, конечно, гениально, и, возможно, тогда я еще не дорос до понимания, но как-то сердце не лежало. Если не ошибаюсь, Смердяков кого-то убил, и тот, кого он убил, тоже хорош. Так что у меня пробел в культуре.

— Ну, это хорошо, что вас не мучает вечная проблема нашей интеллигенции, — вставил полковник, пережевывая шашлык, — проблема «кто виноват и что делать». Кто виноват и что делать — это не проблема, это два вопроса, которые надлежит решать в оперативном порядке. Но у господина Достоевского там есть некоторые интересные мысли. Продолжайте Семен Георгиевич.

— Ну, раз Виктор Сергеевич знает Смердякова…

— Личных контактов не имел, — осторожно пояснил Виктор.

— И с самими братьями тоже? — оценил шутку капитан. — Так вот, этот литературный герой высказывался за то, чтобы гусариков, то-есть, военного сословия, в России вообще не было. Как любят говорить ученые и юристы, цитирую: «В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе». Что скажете?

— Русофоб и потенциальный предатель, Смердяков этот.

— А немецкий философ Маркс говорил, что бытие определяет сознание.

— Господин капитан цитирует большевистских философов?

— Нам можно. В интересах нашего общего дела. Так вот, Смердяков — это бытие лакея и сознание лакея. Лакеи находят пропитание угождением, ибо землю пахать не способны. Француз щедрее, значит, угождать французу. А ведь лакеи в России есть не просто по службе. Угождением продвигаются чиновники, угождением продвигаются приказчики, служащие у купцов и заводчиков. Вы, Виктор Сергеевич, просто счастливый человек, что не служите в контрразведке и не знаете, сколько в России холуев, готовых встречать хлебом-солью иноземного солдата. Из века в век иноземный солдат придет, ограбит этого холуя и силой возьмет его жену, а холуи все не переводятся и мечтают об умном завоевателе, как простой мужик о добром царе. Бытие определяет сознание. Вот это и есть смердяковщина, и она куда опаснее кучки подпольщиков, потому что она везде. Везде, где человек получает по милости хозяина.

Зашибись, подумал Виктор. И что же теперь будет в нашей реальности, если во многих фирмах хозяева платят персоналу, как лакеям чаевые, по степени угождения? Это сколько же лакеев растят? Сколько людей, готовых продать Россию и взамен купить мелкий бизнес, ибо ни к инженерному труду, ни к рабочему не способны, а умеют только угождать?

— Я гляжу, вас это несколько опечалило? — заметил капитан.

— Даже не несколько. Неужели все так серьезно?

— Серьезней, чем вы думаете. Вот этой смердяковской плесенью, которая пронизала государство российское сверху донизу, пользуются зарубежные эмиссары. Находят в ней защиту и содействие. И не только те, кто служат, скажем, британской или германской разведке, но и представители фирм, различных политических кругов, словом, все, у кого есть свои интересы в Российской империи. Вы, наверное, слышали про изобретателя Корейво?

— Это который муфту изобрел? С Коломенского паровозостроительного?

— Он еще и новый двигатель Дизеля изобрел. Никаких клапанов, встречно движущиеся поршни управляют сгоранием. Так вот, его дизель скопировали и стали выпускать на заводах Юнкерса без лицензии. А немцы скандал замяли, имея влияние на директор-распорядителя. Улавливаете связь?

— Не совсем.

— Виктор Сергеевич, вы не задумывались над тем, почему в России так много талантливых изобретений не имеют хода? И, как только изобретатель оказывается за рубежом, тут ему почет и уважение?

— Ну, наверное, косность, бюрократизм.

— Не только. Как только где-то появляется новый талант, заграница, через разветвленную смердяковскую среду, начинает вредить. Через вторых, третьих людей устраивает интриги, выставляет умного и преданного России человека скандалистом, отвращает от него начальство, лишает поддержки. Ведь столько людей кругом, готовых из ненависти к России любой росток разума в ней затоптать, ибо он продляет дни ненавистного им российского правительства, которое они видят глупым и бездарным. А потом, когда изобретатель остается один, он либо погибает, либо соглашается покинуть родину и работать за границей. Именно этого они и добиваются.

«У, да у них тут шпиономания начинается… А скандальный поступок у тракторного свидетельствовал о благонадежности? В смысле, что не лакей?»

— Вы правы. Но у меня нет доказательств, была ли команда рубить тяжи попыткой диверсии или же обычной глупостью. Просто надо было как-то остановить.

— Я не совсем об этом. Виктор Сергеевич, вам никогда не приходило в голову, что ваши, давайте прямо говорить, неудачи — ведь вы из-за них приехали в здешние места, чтобы начать все сначала — ваши неудачи были организованы кем-то из-за рубежа?

«Так. Располагают к себе, играют на самолюбии. И что же хотят предложить? Стучать на контрразведку? Слишком сложно обрабатывают. Да и где гарантия, что я не агент Веристова? Играющий этакого простака?»

— Я не верю в злой рок. Значит, дело либо в моих ошибках, либо…

— Либо. Вам никогда не хотелось рассчитаться с теми, кто превратил в прах годы вашей работы и поломал вам жизнь? И многим таким, как вы? И помешать им уничтожать цвет российского народа?

До чего же заманчивая мысль, подумал Виктор. Господа офицеры вламываются в нашу реальность и хватают за шкибан всех, кто разворовал страну, уничтожал заводы и сплавлял капиталы за рубеж. А заодно и ту часть совести нации, которая этот грабеж благословляла, как освобождение от тоталитарного прошлого. Только не надо быть идеалистом, подумал Виктор. Скорее всего, эти предложат подписать бумагу, где такие-то и такие-то — вредители и враги престола. Интересно, а что тут положено делать с отказниками? Может, Веристов это и имел в виду? Терпение, главное — терпение…

— Отомстить — это соблазнительно. Но я никогда не вынашивал планов мести.

— И презираете доносчиков? Это отрадно. России такие люди понадобятся. У меня и в мыслях не было предложить вам стать нашим осведомителем или подписать лжесвидетельство. Это дело лакеев. А вы, Виктор Сергеевич, не лакей. Поэтому наш разговор имеет столь доверительный характер.

Разговор стал казаться Виктору бесконечным. У полковника с капитаном какая-то разыгранная партия, но они ходят вокруг да около. Ждут, чтобы сам предложил? Что я должен предложить? Что, что должен знать разорившийся изобретатель?

— Чем же я могу быть полезен Отечеству?

— Многим, — ответил Добруйский, — очень многим. Но давайте сперва насладимся искусством несравненной мадемуазель Суон. В конце концов, мы для этого здесь и собрались, не так ли?


Глава 23
Первый знак

Это был слоуфокс. Самый настоящий слоуфокс, который будет в моде лет через десять. На миг Виктору почудилось, что он его слышал раньше, но где? В кино? В третьей реальности, там много чего звучало? Он был объявлен, как романс; но ритм, неторопливый, ритм шагового танца, как бы гладкий и скользящий, был преждевременен для восемнадцатого года, с его судорожной рысцой на сто шестьдесят ударов в минуту. Что это было? Находка композитора, которую еще невозможно здесь оценить? Или…

«Неужели это контакт? Возможность выйти на попаданца? В конце концов, Богданов мог быть посредником, кто-то кинул ему идею, надиктовал… Он же не проявился, как ученый, как инженер… Первый знак… О чем я? Ну да, первый знак попаданца здесь, в Бежице».

В электрической люстре был плавно убавлен свет, и невидимый прожектор очертил круг на пунцовом бархате занавеса; внезапно, в этом круге света, отделившего часть сцены от неторопливо затихающего зала, появилась женщина с золотыми волосами, над вершиной которых, перехваченной серебряным обручем, белели и колыхались в такт шагам страусовые перья. Ее стан охватывали расшитые тонкой гладью шелка абрикосового, песочного и сиреневого цвета, оставляя обнаженными руки и плечи и спадая вплоть до щиколоток, открывая белые чулки и узкие золотистые туфли с бантиками на носах. Легкая шелковая шаль цвета спелой владимирской вишни, с длинной бахромой, крепилась тонкой тесьмой к запястьям и локтям, так, что создавала впечатление крыльев. Лицо ее… Лицо было закрыто усыпанной серебристыми блестками полумаской, от которой на нижнюю часть лица опускалась тонкая темная вуаль, так что характерных черт уловить было невозможно.

— Злые языки говорят, — шепнул капитан, наклонясь к Виктору, — что она скрывает на лице ужасный шрам. Это не так. Она просто не хочет, чтобы ее все узнавали на улице.

Оркестр завершил долгое, в пару куплетов, вступление, и по притихшему залу словно проскочила электрическая искра; голос певицы, высокий, вибрирующий, словно пронзил публику, дробясь в хрустале посуды и подвесок люстры. Если бы выложить этот голос на ютубе, современному зрителю он бы показался чуть неестественным, с оттенком кукольности, как и нарочито грассирующее «Р», но здесь, в этом мире, где город только врастал в человека, он производил какое — то магическое впечатление, и в душе Виктора, человека, которого было трудно в век аудио и видео удивить примадоннами, что-то тоже слегка вздрогнуло. Женщина раскачивалась в такт песни; руки ее делали какие-то круговые движения, похожие на гипнотические пассы, и крылья шали следовали за ними, усиливая действие.

«Гипнотехника. Ну да, гипнотехника, усиленная массовой реакцией. Секрет успеха. Может быть, поэтому на нашей эстраде до шестидесятых от певиц требовали скромно держаться на сцене?»

Актриса пела по-французски, и Виктор смог разобрать лишь несколько знакомых слов; среди публики тоже далеко не все были полиглоты, но люди, словно завороженные, не могли оторвать глаз от овального пятна света на занавесе, шум совершенно умолк, и даже, казалось, сигарный дым стал реже. Едва последние звуки голоса, отразившись от стен ложи, замолкли, как зал взорвался аплодисментами и криками «Браво! Браво!»; часть господ аплодировала стоя, к эстраде между столиками, едва не сшибая официантов, пробивались какие-то мужчины с букетами цветов. Женщина изящно раскланялась, послав публике несколько воздушных поцелуев, и исчезла с цветами за занавесом, но тут же появилась вновь, вызвав еще большую бурю восторга публики. Теперь на ней было изящное сине-белое платье с длинными рукавами и двумя линиями талии: завышенной и заниженной на бедрах, и эта мгновенная смена одеяния для эпохи пуговиц и крючков казалась настоящим волшебством. Из темноты к ней подошел партнер, высокий худощавый танцовщик со слегка вытянутым холодным лицом, бледным от слоя пудры, с подведенными линиями бровей и страдальческими тенями вокруг глаз, в иссиня — черном фраке с белой жилеткой и лакированными туфлями, чем-то напоминающий манекен, и пара слилась в движениях аргентинского танго. Нарочитая, искусственная холодность партнера, граничащая с клоунской маской, казалось, лишь оттеняла живое, страстное тело мадемуазель Суон. Оркестр начал вступления, и вышедший из-за кулис баритон на втором плане затянул «Танго смерти» Долуар на слова Изы Кремер, ту самую песенку «Под знойным небом Аргентины», под которую танцевал великий комбинатор в «Двенадцати стульях».

«Потрясающий раритет. Еще лет десять пожить здесь, и я узнаю секрет фокстрота „У моей девочки есть одна маленькая штучка“. И пойму, что ничего особенного без него не потерял. И что в Рио-де-Жанейро не все ходят в белых штанах, а масса людей живет в фавелах по понятиям, и там европейцы превращаются в тех людей, которых в Северной Америке называют „латинос“. И, возможно, там мечтают поехать в Одессу, где все ходят в белых штанах».

Сам танец вряд ли мог удивить бы человека современного, избалованного телевизионными шоу и изысканными постановками; однако не особо выдающаяся техника с лихвой компенсировалась великолепным артистизмом. Суон играла сцену; ее героиня на глазах публики из вульгарной, дразнящей танцовщицы превращалась в светскую даму и погибала, сраженная рукой ревнивца. Финал номера вновь утонул в буре аплодисментов; раскланявшись и приняв букеты, Суон на мгновение исчезла за кулисами и снова тут же вновь появилась в новом платье, на этот раз оно было серым и кружевным с яркой малиновой шелковой деталью спереди — Виктор не знал, как это называется, но выглядело красиво. Так повторилось несколько раз — казалось, актриса не знала усталости. Виктор узнал еще одну из мелодий, это было «El choclo», первое попавшее в Россию танго, которое в брежневские времена нередко распевали под гитару как песенку «На Дерибасовской открылася пивная». Слоуфоксов больше не прозвучало.

— Чудесно, господа, — промолвил Добруйский, когда актриса закончила программу, — уход старого мира, это незабываемое зрелище. Не правда ли, Виктор Сергеевич?

— Наверное, я все еще под впечатлением номера, — ответил Виктор, — или коньяка, или того и другого, потому что, к сожалению, не уловил смысла.

— Ну, смысл прост. Я говорю о грядущей Великой Отечественной войне. Вы же понимаете, что она будет?

«Оба-на. Что, уже? Меня военная контрразведка расколола? Но в ресторане — это, конечно, оригинально. Наверное, первый попаданец понравился. Нет-нет, иллюзий строить не будем».

— Господа, я рад, что вот все так честно и напрямую… Но не рановато ли о Великой Отечественной?

— Отнюдь, отнюдь. У Германии нет другого выхода из нынешнего экономического и политического кризиса, кроме как начать войну еще до сентября. И если в восемьсот двенадцатом была Отечественная война, то нынешняя станет Великой Отечественной, ибо для победы потребуется напряжение всей нации. Вы согласны?

Электрический свет играл во вновь наполненной рюмке коньяка, табачный дым продолжал неспешно подыматься к вентиляционным решеткам в потолке вокруг люстры, в нестройном шуме зала тихо плакала скрипка. Виктор отрезал еще кусок шашлыка, и только тут обратил внимание, что ложки, вилки и ножи — это столовое серебро.

«Как же им объяснить-то?»

— Следующая война… Она станет самой большой трагедией в истории России, и хотелось бы, чтобы последней трагедией. При неблагоприятном ее ходе погибнут десять миллионов человек, а учитывая последствия — голод, эпидемии, разруху, — может быть, вдвое больше. Хотя я вижу, что Россия к ней готовится, может, это как-то сократит число жертв. Не то, чтобы это вызывало страх — просто такое ощущение, когда видишь машину… машину, паровоз в смысле, поезд, и вот он несется к крушению и не знаешь, как его предотвратить. Извините, я наверное, слишком много выпил, мысли путаются.

— Ну, пожалуй, вы в этом зале один из самых здравомыслящих. Здесь никто, кроме нас с вами, что такое будущая война, толком не представляет — думают, так, мобилизация будет, с оркестром солдатиков проводят, сестры милосердия в халатах, сборы на помощь увечным… А будет кровь, смрад, пепелища, и смерть не будет щадить ни детей, ни стариков. Вы правы, Россия пройдет через полосу небывалой мерзости и небывалых жертв. Кровавых жертв. Но эта война принесет России и небывалый прогресс! Россия выйдет из Великой Отечественной победительницей и из страны с крестьянской сохой превратится в величайшую державу мира! Англия, Франция, Германия, Япония склонятся пред русским духом, который утвердится на океанах, в воздухе и даже в межпланетном пространстве. И вы на склоне лет сами увидите эту великую страну, которая станет мечтой для народов от Северного полюса до Южного. Не верите?

— Вы удивитесь, но верю. Не понимаю только, каким образом это произойдет.

— Потому что это Великая Отечественная война. Хотите сигарету?

— Спасибо, я не курю.

— Тогда я, если не возражаете…

Полковник не спеша достал серебряный портсигар, выбрал сигарету без фабричной марки. «Видимо, сам набивает», подумал Виктор. Огонек золоченой бензиновой зажигалки на миг воспламенил бумагу и тут же перешел в неторопливое тление табачных листьев. Полковник затянулся и медленно выпустил струю дыма в потолок.

Опять тянет время, подумал Виктор. Тянет время, и оба наблюдают за реакцией. Что-то хотят узнать или проверить. Будем ждать. Пусть сами скажут.

— Война двенадцатого года, — продолжил полковник, — превратила тысячи крепостных холопов и лакеев в единое воинство, в служивых людей, уничтожила в них мелкое рабское нутро. Человека нельзя заставить жертвовать собой из страха перед барским гневом или из желания угодить. Тысячи людей стали понимать, что защитить себя, детей своих, жену, родителей от грабежа и глумления захватчиков можно только объединившись в великую народную армию, под командованием своих вождей, беспрекословно выполняя их приказы, преодолевая походные тяготы и лишения, если надо — идя на смерть. Новая война перекует миллионы. Появятся миллионы людей, готовых служить России верой и правдой, трудиться до седьмого пота ради его могущества и процветания, если надо — совершать подвиги ради него на поле боя, у станков, на полях и стройках. Вот их героический труд и выведет нашу страну из вековой нищеты и отсталости. Для них не будет господ и хозяев — будет Отечество, ради которого они живут, и которому служат до самой смерти. Руками этих людей на благо России будут проложены дороги и великие каналы, отстроены тысячи заводов и фабрик, новые города на Урале и в Сибири. Счастье будущих поколений окупит понесенные жертвы сторицей, и люди будут веками поклоняться могилам тех, кто отдал жизнь за это светлое будущее. Теперь вам понятно?

— Да. Вы… вы просто не подозреваете, как близки к истине. Все это будет, и поколение, прошедшее через войну, и трудовой подвиг, и великая страна будет, да, вы просто гениально это все описали, только…

— Только что?

— Ну неужели нельзя, ну, не знаю, мирным путем как-то? Великая Отечественная — это великая история… ну неужели нельзя без гибели миллионов людей? Это же не патроны, не горючее, это люди, каждый человек — это целый мир, ну неужели по-другому нельзя?

— А говорите — не доросли до понимания Достоевского. Можете предложить лучший вариант?

— Ну, так с ходу… Подумать надо.

— Виктор Сергеевич, добрая вы душа. Правы вы, совершенно правы. Только ведь война все равно будет и будет страшной и кровавой. Не мы ее начнем. Начнут ее колониальные державы, тесно им на одном земном шаре. И единственное, что мы с вами можем — это воспользоваться положением, чтобы искупить перед будущими поколениями грядущие неисчислимые жертвы и страдания.

— В смысле — воспользоваться?

(О боже, опять ляпнул современный оборот, подумал Виктор, надо чем-то забить, чтобы не запомнили.)

— Я ведь вот о чем. После войны двенадцатого года было это, восстание декабристов, крестьянские волнения. И чем кончилось? Ничем, повесили их. Вон, был как-то в Петропавловке, там Алексеевский равелин.

— В Петропавловской крепости бывали? — негромко, без нажима вдруг спросил молчавший до этого Брусникин.

— Было в Петропавловке, — поспешно поправился Виктор, чувствуя подвох. — Декабристов там держали, казнь. На Пушкина произвело большое потрясение.

— Ваши опасения, Виктор Сергеевич, понятны и естественны, — возразил Добруйский. — Декабристы были обречены. Они хотели дать народу свободы и конституции. А народ хотел порядка. Чтобы подчиняться не барской прихоти, а единому уставу. Дворяне хотели мудрой власти, купцы хотели на место дворян, а мужик хотел всеобщего равенства, и оно достигается, когда все люди казенные.

«Царские офицеры хотят военный коммунизм? А почему нет? Это же идеал Угрюм-Бурчеева. И вообще, кто сказал, что это военный коммунизм придумали большевики, а не офицеры на их стороне? Сначала к Временному, потом Керенский продулся — и к Ленину, свои планы реализовывать. Так, а первую мировую Россия вообще-то продула».

— А сейчас они захотят этого порядка? Господа, ведь тогда другая Россия была. Патриотизм был. А сейчас в России торгашество, каждый сам за себя. Пойдет крестьянин на фронт, а в тылу кто-то будет вот так же по ресторанам кутить, а дома поле не сеяно, детишки с голоду пухнут. Так и начнут брататься с неприятелем — вон те же чехи, тоже — «на войну мы не пойдем, на нее мы…», а то и, не дай бог, против власти штыки повернут.

В воздухе опять повисла пауза. Полковник откинулся на спинку стула и сделал еще одну неспешную затяжку; по его позе можно было подумать, что он вслушивается в слова звучавшего в зале протяжного таборного романса. Он явно пережевывал информацию, чтобы принять какое-то решение.

— А вы говорите, мысли путаются, — наконец, продолжил он. — Войну нельзя выиграть, когда кругом либо воры, либо трусы, либо невежи. Особенно, если они имеют влияние на власть, которая командует нами. Она еще не началась, эта война, а частные подрядчики заламывают цены, торгуют через посредников, поставляют гниль и негодное оружие. Заводские управляющие дают взятки чинам с железной дороги, чтобы те принимали негодные, больные паровозы. Да что там говорить, господа! Сила денег — это тля, которая поедает Россию. Но, знаете, именно грядущая война и должна положить этому конец. Высокое мобилизационное напряжение приведет к истощению казны и расстройству денежного обращения, спекулянты обвалят биржу, деньги превратятся в пыль, в бумажки, а с ними и сила банкиров и торгашей. И тогда Россия либо погибнет, либо в ней найдутся твердые и решительные люди, которые утвердят в ней новую власть, опорой которой станут не деньги, а приказ, подкрепленный вооруженной силой. Экономика станет организованной и будет приведена в механическое состояние: примером тому ныне служат казенные железные дороги, которые работают лучше и дешевле частных. Вся страна будет работать по единому плану действий; благодаря этому мы за какое-то десятилетие полностью электрифицируем Россию и покончим с нищетой и отсталостью. Есть ученые, которые могут разработать такой план, найти места возведения электрических станций и линий доставки электричество на заводы, крупные аграрные хозяйства, на шахты и транспорт. Надеюсь, вы не сочтете их изыскания утопией?

— Ничуть, — ответил Виктор, слегка ошарашенный царскими планами строительства социализма в одной стране, — все это научно обосновано и вполне возможно. Давно пора что-то делать. Без своего производства Россию сожрут.

— Вот. Вот поэтому, Виктор Сергеевич, в решающий для нашего Отечества час мы на вас рассчитываем.

Вот это влип, подумал Виктор. Пахнет заговором с целью насильственного свержения. И что делать? Согласиться — охранка шлепнет, как врага государя, в отказ пойти — господа офицеры уберут. Тем более, что военная разведка замешана. А может, это проверка? Черт дернул влезть с этой сталью Гадфильда из лучших побуждений. Чего должен бояться попаданец со своими знаниями? Попасть в дурдом? Быть принятым за шпиона? Оказывается, есть еще и третий вариант, и он ничуть не лучше. И теперь что? Попробуем запустить дурочку, может, прокатит.

— Господа, огромное спасибо за доверие, но я ведь человек не военный. Конечно, если немцы нападут, я готов защищать Родину с оружием в руках, но на это способен каждый, у кого есть совесть. На многих точно так же можно рассчитывать.

Добруйский улыбнулся.

— Мне в вас нравится, Виктор Сергеевич, что вы можете, если надо, изображать простого человека. Это хорошо. Нет, речь идет вовсе не о наборе в ополчение. Я имею на вас, скажем так, особые виды. Вы, как человек грамотный, верный службе и готовый поступиться для нее карьерой и своей судьбой, могли бы…

Снова пауза. Как замахали эти паузы и недомолвки, подумал Виктор.

«Ну рожай же, рожай скорее».

— …Могли бы возглавить на заводе единую казенную приемку. Пока таковой нет, но в решающий для нашего отечества час… Вы понимаете?

«Это что же, как у Бендера с „Союзом меча и орала“? Типа, детям помогали, и все такое… Конспираторы хреновы. А с другой стороны, с этой конспирацией тут могут из ничего, из фуфла какого-то дело о государственной измене высосать. Ладно, экшн у них намечен, когда война начнется, ну и года три-то наверняка до кризиса не доведут. Хроноаборигены тут не глупее, чем в нашей реальности, вон, танки клепают. Так что время опять есть. Но почему я? Почему я?»

— Господи, какие разговоры? Если Родина прикажет, тем более в военное время… Да меня и спрашивать не будут.

— Нам важно, чтобы на ответственном посту стоял человек, который работает из чувства долга службы, а не страха ради иудейска… Георгий Андреевич, а что же у нас рюмашки-то пустые?


Глава 24
«Фантастика-то, под чего не дали денег»

Тишина. Здесь по ночам мертвая тишина по сравнению с нынешней Бежицей. Не шумит холодильник, не ездят машины под окном, и даже лай собак то в одном, то в другом конце этого огромного промышленного села эту тишину оттеняет. Иногда слышно, как от легкого ветра шелестит листва.

После прокуренного и проспиртованного зала «Русского Версаля» воздух, где в благоухание сосен Мининского училища вплетается заводской горчинкой привкус горелого железа, кажется чистым, как на озере Рица. Сараджевский почти выветрился из мозгов, но все равно не спалось. В голове вертелся лейтмотив из «Иронии судьбы».

Каждый день здесь удается во что-то вляпаться. Угодил в обезьянник охранки, засветится с баблом из будущего и советскими часами. Укрывал юную революционерку, дал на лапу блюстителю порядка. Поцапался с топменеджерским холуем, от которого отмазали путчисты.

Правда, вечер закончился вполне прилично. Ни к каким девицам они не пошли, полковник подвез Виктора домой на машине с большими плоскими хромированными блюдцами колесных дисков; на спинках передних кресел были смонтированы откидные столики и карманы для бумаг. Машина бизнес-класса. И еще прожектор-искатель возле шефа.

Почему же они все-таки выбрали его, думал Виктор. Новый человек, с неизвестным прошлым… мало ли кем может оказаться. Или пролетарское чутье? Или, как его там, командирское? Что-то такое в нем этот полковник увидел, о чем он, Виктор, сам и не подозревает.

Ну, во-первых, неизвестное прошлое. С одной стороны, подозрительно, а с другой… Если человек имеет причины скрывать свое прошлое, на этом можно играть, сделать зависимым шантажировать. Может быть. Плюс крыша нужна. От холуя. От охранки господа офицеры крышевать не станут, скорее сами замочат.

Второе. Игра на самолюбии непризнанного гения. Почему непризнанного гения? Ну, а кем может быть человек, который с ходу предлагает купрокс и сталь Гадфильда? То, что это разные отрасли, никого не смущает, сейчас эпоха людей энциклопедического ума, которые «изобретают решительно все». Это потом специалист по радио будет считаться профаном в механике и наоборот. Допустим.

Ну и наконец, вспомним, о чем был разговор. Господин полковник ненавидит лакеев и любит службистов. Но ведь он, Виктор, не военный. Хотя… А разве здесь все советские люди не будут выглядеть сродни службистам? Советские люди, для которых угождать — низость, которые служат не хозяину, а Родине и готовы идти работать, куда она позовет, чтобы не дать США и НАТО безнаказанно долбить нас бомбами и ракетами как Югославию и прочих? Сейчас в России это выглядит наивно, но… Но ведь мы так выросли, нас так воспитали, в нас это осталось. Может быть, полковнику нужен именно советский человек?

…Записка по танкам была готова во второй половине дня. Бахрушев, взяв документ, не отпустил Виктора, а предложил ему сесть на рядом стоящий стул; быстро пробежав напечатанное глазами, он почему-то спросил Виктора:

— Вы не курите?

— Нет. Я разве раньше не говорил об этом?

— Может быть, может быть. А я, пожалуй, не удержусь. Не составите компанию на свежем воздухе? Нет, не курить, просто, чтобы не терять времени — и он помахал в воздухе листами бумаги.

«Ясно. Разговор без свидетелей».

— Хотите знать мнение? — спросил он Виктора, когда они стояли уже возле крыльца «голландской казармы» со стороны завода.

— Много придется поправлять?

— Много. Только не в вашей записке. Хотя ее придется перепечатать.

— Слишком странная?

— Вы еще спрашиваете. Вы, случайно не входили в Орфографическую подкомиссию Шахматова?

— Не был, не состоял, не участвовал. С Шахматовым связей не имел.

— Странно. Вы, Виктор Сергеевич, вне всяких сомнений, человек грамотный и образованный. Но такое впечатление, что вы забыли все правила, которые в вас вдалбливали в гимназии, и пишете даже не по новой орфографии, а по радикальному проекту, настолько радикальному, что его приняли с поправками. Впрочем, слышал, что государь к осени волюнтаристски утвердит весь проект. Это что, такая позиция, что ли, несогласие с волной консерватизма, которую Бунин возглавляет?

Виктор вздохнул. Хорошо было попадаться после революции.

— Виноват, Иван Семенович, отчасти вы правы. Я уж слишком усердно начал переучивать правописание по новому проекту… понимаете, за ним будущее, ну, а вчера торопился, увлекся сутью… Вот и перескочил. Обещаю быть внимательнее.

— Спешили, — хмыкнул Бахрушев, — не сделав ни одной ошибки с точки зрения авторов проекта. Вы не смогли бы рассказать о методике обучения? Нам надо переучить кучу людей. Или по наитию вышло?

— По наитию.

— Четырехзначные числа в уме не умножаете?

— Нет, а что?

— Знал я человека, который это делал, и не понимал, как… Ладно, бог с ним. Теперь, собственно, о той самой сути. То, что вы пишете — фантастика. Но она опирается на целую систему со своей железной логикой. Вы сконструировали мир, который живет по своим законам. И, самое главное, она, эта логика, выглядит как выход из целой кучи нынешних проблем армии и промышленного мира. Под это можно привлекать капитал, делать займы, продавать акции. Вы помогли понять, чего не хватало нашему Обществу.

— Обществу? — Виктор насторожился. Еще и тут не хватало в политику вляпаться.

— Обществу рельсопрокатного, железоделательного и механического завода, которому мы с вами изволим служить. Нашему Обществу не хватало широты мысли. А члены правления акционеров живут ожиданиями чуда, великого рывка. И составленная вами бумага как раз то, что эти ожидания оправдает.

— Но вы же сами сказали, что это фантастика.

— Дорогой мой Виктор Сергеевич, сейчас в России фантастика — это то, под чего не дали денег. Золото и ассигнации дадут нам оборудование и корпуса, мы наймем иностранцев и построим все, что нам закажут, не хуже, чем в Америке. Сегодня в России мало быть инженером, надо быть дельцом.

Похоже, что и здесь втягивают в какую-то аферу, подумал Виктор. Странно, что Бахрушева сейчас не интересует реализуемость проекта. Слепая вера в технический прогресс? Или просто нужно развести на большое бабло, а потом как-то оправдаются? Или кто-то просто смотает с этим баблом, а его, Виктора, оставят крайним?

Откуда-то из-за цехов послышался негромкий хрипловатый сигнал узкоколейного паровозика. Два длинных. «Ку-у — ку-у…» Кукушка. Паровоз следует задним ходом. При переднем на маневрах один гудок. Разодранная вата пара, перепачканная угольной копотью, неторопливо всплывала над крышами корпусов.

— Но должен быть хотя бы крупный военный заказ, — неторопливо, словно раздумывая, возразил Виктор. — Как иначе обеспечить возвратность кредитов?

— Верно, — поспешил ответить Бахрушев, — вы правильно уловили ход моей мысли. Поливановскому ведомству нужно дать понять, что Общество может разрубать гордиевы узлы русской армии. И вот об одном таком узле я хотел бы с вами поговорить здесь, без посторонних.

— Спасибо за доверие. А что за проблема?

— Опять бронеходы. Вернее, то, что они есть и у других великих держав. Вы, верно, в курсе?

— Честно, говоря, не совсем.

— Странно, я полагал обратное… Тогда слушайте: господин Крупп в Германии начал делать для армии свои лейхткампфагены, и по секретным данным, их изготовлено уже более пятисот. Все вооружены пушкой в два с четвертью дюйма и пулеметами. Полагают, что кайзер доведет их число до четырех-пяти тысяч, и с учетом налаживания производства в Италии и Австро-Венгрии эта цифра может быть удвоена. А у нас выпуск бронеходов едва дотягивал до девяноста в год и в случае войны может быть доведен до трехсот. Вы понимаете, что это значит?

— Постойте, а как же… Россия, что, одна воевать будет? А как же Антанта? Англия, Франция, наконец, США или САСШ, или как ее там? Они куда смотрят? У них же этот, производственный потенциал! Они же могут их тысячи делать.

— Виктор Сергеевич, у них демократия. И после германской и венгерской революций — ну, венгерская была недолго, ее считать не будем — их парламенты своих пролетариев боялись больше, чем Вильгельма с Франц-Иосифом. Теперь, когда Германия создает свои сухопутные армады — да, подвижки пошли. Во Франции Луи Рено получил заказы на сотни шеститонных боевых повозок с пулеметным и пушечным вооружением. В Америке за заказы борются заводы Холта и Форда, Британия по инициативе полковника Фуллера заказала на заводах Фостера несколько сот быстроходных машин, способных совершать рейды по тылам противника. Но время, время упущено. Наши машины вы видели. Очередная попытка оснастить бронеход пушкой очередной раз провалилась. Это я вам говорю первому.

— Полковник мне еще вчера сообщил. В общем, ситуация понятна. Хотите сыграть на панике в военных кругах?

— Какая паника? — Бахрушев понизил голос до полушепота. — Война, сударь, на носу, война! Может, даже этим летом начнется. И эти два с четвертью дюйма могут стать последними для наших броневых частей. Только чудо может спасти Россию. Только чудо.

— Простите. Я действительно привык к мирному времени… Что я могу сделать?

— Считается, что лучшим средством против бронемашин в будущей войне станут скорострельные орудия небольшого калибра, вроде траншейной пушки. Военное министерство уже заказало их заводам, более того, заказало сразу после японской, но тут и русская волокита, и, говорят, германская агентура руки приложила… Раскрою тайну: острую нехватку самое меньшее до следующего года погасить не удастся. Нужно средство борьбы с неприятельскими бронеходами в войсках, простое, дешевое, которое мы могли бы наделать к началу кампании, как блинов к масленице. Вы могли бы дать идею такого средства?

— Противотанковое ружье.

— Слышали про генерал-майора Федорова?

— Ну, кто же о нем не слышал. Изобретатель автомата?

— Неистовый человек. Так вот, он забросил на время свою идею ружья пулемета и изобрел самозарядное бронебойное ружье под шестилинейный патрон, им же созданный. В отличие от новейшего немецкого бронебойного пулемета, ружье могут обслуживать два стрелка, как и бронебойное ружье Маузера, но скорострельность его втрое выше, чем у Маузера. Загвоздка пока в массовом производстве шестилинейного патрона. Надо проще. То, что можно изготовлять в любой механической мастерской.

— Тогда — бутылка с горючей смесью. Проще не придумать.

— Пробовали. Рвать гусеницы пятифунтовкой Новицкого, бросать на броню бутылки с автомобильным топливом. Для этого надо подобраться очень близко к машине, которую атакующая пехота защищает, как собственную жизнь. Вот если бы научиться метать заряд саженей на пятьдесят, то-есть, на сотню метров, чем-то простым, вроде механической пращи… Подумайте.

— Я подумаю.

— Да, и еще. Работа секретная, и от чужих глаз ее надо бы скрыть… А, вот: у Прунса в комнате есть чертежный стол, там пока и поработаете. Сам Прунс никому не скажет, он как раз ведет те самые бронеходы, которые вы вчера изволили видеть. Все, забирайте свои инструменты и начните работать немедленно.

Комната Прунса оказалась в служебной пристройке одного из цехов вагонного производства, между «голландской казармой» и танковым сараем. Виктора с порога встретил запах горячего сургуча, остывавшего на подоконнике, в банке, стоявшей на проволочных рогах стеклянной спиртовки. Что-то странное: секретка не секретка, на конструкторский сектор тоже не похоже — один конторский однотумбовый стол, мощный, с вытертым зеленым сукном, на котором удобно раскладывать кальки и бумаги, один чертежный у окна, с неизменным высоким табуретом, несколько шкафов с висячими замками и массивный несгораемый шкаф. Снаружи, подле дверей, при тумбочке из грубо строганых, покрытых потемневшими от времени свинцовыми белилами, досок, сидел бородатый сторож с наганом на поясе и в штанах с лампасами, нечто вроде вохровца: при виде Бахрушева он встал, учтиво приподнял фуражку и разрешил Виктору пройти в помещение без всякого пропуска, а по устному приказу. Пассивный вид защиты информации от несанционированного доступа был представлен решетками на окнах из квадратного кованого прутка. Самого хозяина помещения не было видно.

«Однако, с режимностью тут… Как еще только германская разведка ползавода не сперла».

— Валерьян Игнатьевич, верно, в цеху, — пояснил Бахрушев, — с утра собирался чертежи поправить. Вы тут пока располагайтесь.

Но не успел Виктор положить на стол свою готовальню, как дверь распахнулась, и в нее вихрем влетел капитан Брусникин.

— Господа, — выпалил он, тяжело дыша, — неприятное известие. Убит инженер Прунс.


Глава 25
Волнения на расовой почве

— Как, убит? — воскликнул Бахрушев.

Виктор предпочел задать этот вопрос мысленно. Оно понятно, после стольких диалогов о заклепках и политике читатель заслуживает, чтобы в повествовании появился покойник, но в жизни… Поставьте себя в положение главного героя. Ему жмуриков сейчас только и не хватало для полного счастья. А тем более, подробностей.

— Убит машиной, — сказал капитан. — Точнее, сейчас живой, но без памяти. Я тотчас распорядился доставить его служебным авто в больницу. Доктор считает, что он скоро отдаст богу душу.

— Кто отдаст? — растерянным голосом спросил Бахрушев, нервно вытирая платком стекла очков.

— Ну, не доктор, конечно. С доктором все в порядке. Мне только что телефонировали.

«Капитан, похоже, хотел посмотреть на реакцию. Тоже мне, метод Крекера».

— И как это все случилось?

— Ходил по цеху, поскользнулся на разлитом машинном масле, ремни затянули в машину. Искалечена левая рука и пробита голова при ударе о железо. Рабочие рассказали, на этом месте он нередко останавливался. Масло пролил парень, из недавно принятых, сейчас разыскивают, говорят, будто испугался и сбежал. Иван Семенович, будет время, зайдете ко мне в кабинет в конторе, есть разговор по поводу потерпевшего.

— Вы подозреваете, что кто-то подстроил?..

— Иван Семенович, если Вас не затруднит, то бремя догадок и вопросов возьмет на себя контрразведка. Вы кого собираетесь поставить сейчас на это место?

— Ну, вы так сразу… Я еще и подумать не успел… скорее, пока поручу эти вопросы Павлу Ильичу. Он хорошо знает производство, рабочих, ему будет проще. Виктор Сергеевич еще не вошел во все наши дела, да и сейчас для него срочное поручение.

— Секретное?

— Да. Поэтому он здесь.

— Хорошо. А к вам, Виктор Сергеевич, есть просьба совсем простая. Вы с потерпевшим не знакомы, в глаза его не видели, на месте случившегося не были. Посему в разговорах на заводе или за пределами прошу воздержаться от догадок и игры фантазии.

…Ближнее знакомство с бумагами из холщового портфеля, оставленного Бахрушевым, оптимизма не прибавило. Обычно в таких случаях попаданец проектирует гранатомет, но о прогрессорах, выпускавший сей продвинутый девайс на паровозном заводе, Виктору слышать не доводилось. Самое паршивое, что слепить это чудо надо было на том, что есть, до закупок нового оборудования, и быстренько показать военпредам, и не макет, а чтобы можно было пострелять.

Самым простым и тупым из подобных устройств, выпущенных во вторую мировую, был советский ампуломет — труба из двухмиллиметрового листа, из которой метали стеклянные или жестяные ампулы воспламенением ружейного двенадцатимиллиметрового патрона… остальное читатель может нагуглить сам. Но расчет в три человека, как и то, что первые два образца сгорели на приемке, Виктора явно не устраивало. Потом, судя по устройству, ствол после нескольких выстрелов надо чистить от нагара, а это в полевых условиях при будущем личном составе из мобилизованных деревенских мужиков могли и забыть.

«И что у нас дальше?» — подумал Виктор. Ружейная мортирка, бутылкомет, насаживается на ствол винтовки Мосина, которую заряжают холостым патроном. Изготовить ее на заводе было вполне возможно. Однако в горячке боя вместо холостого патрона могли сдуру засунуть боевой, а на морозе стекло бутылки могло запросто лопнуть при выстреле от горячих газов.

«Не катит».

РПГ-2 и зарубежные хитроумные решения вроде PIAT (что это такое, читатель может узнать на любом военно-историческом форуме, там все время спорят, на пружине он или пороховых газах) отпадали по причине хай-технологичности и требования кумулятивной боевой части, которую прогрессор родить может, но долгими опытами. По сходной причине отпадали всякие панцершреки и базуки: готовая база для ракетного двигателя твердого топлива на заводе отсутствовала.

К концу дня в каморке появился Самонов.

— Печально, печально… пробормотал он, разбирая бумаги. — Телефонировали из лечебницы, передали — скончался. Тут, как на грех, и неурядицы у него были с Иван Семеновичем…

— А что за неурядицы?

— Да непонятно что за неурядицы, на пустом месте, можно сказать. Самолюбие задетое. Прунс решил, что его затирают, и что он может руководить бюро не хуже Ивана Семеновича, того раздражало, что покойный начал выходить на начальство через его голову. Скандалы меж ними последнее время выходили, и Иван Семенович не знал, как от своего подчиненного избавиться — доступ к этим бумагам, знаете ли, не каждому…

«Намекает, что у Бахрушева был мотив устранить Прунса… А сам? Сам попадает на место Прунса. Интересно, выгодное ли оно было? Допуск… В руках Самонова оказывается секретная документация по изделиям. Значит, и капитан не просто так темнил, проверяет. Нет, нет, хватит. Усилим бдительность, но… А то так в каждом столбе начнешь шпиона видеть. Не хотел бы я работать в контрразведке, крепкие там нервы нужны».

— Может, с рабочими были нелады? Недаром в цеху низшее звено с дрынами ходит.

— Нет, ну какие у Прунса нелады? Да и рабочий живет сейчас просто сказочной жизнью. Вы вспомните лет десять-двадцать тому назад! Приспособление наших рабочих к условиям, ухудшающим физические качества организма, и сокращающем жизнь, вело к производству поколений все более и более слабых. Шло мельчание и вырождение расы, что подтверждали врачи и ученые. И, не сочтите, сударь, мои слова крамолой, но те дикие эксцессы, которые происходили тогда в России между рабочим классом, с одной стороны, и чиновничеством и заводчиками, с другой, были не чем иным, как дикой, стихийной борьбой человеческой расы за жизнь. Русский народ вымирал! Вымирал в городе, вымирал и в деревне, где хорошее зерно продавали за границу, а крестьянин пек хлеб с лебедой, от которого нормального человека сразу вырвет. И только сейчас, благодаря мудрой политике государя нашего и правительства, Россия в прямом смысле избавляется от медленной смерти, от гниения заживо. Мы переживаем только последствия этого гниения.

«Ничего себе! Это получается, в России была не классовая борьба, а борьба за выживание расы? Революция на расовой почве? Или это так понимают здесь?»

— Нет, ну конечно… Огромные подвижки.

— Вот! Вы же образованный человек, наверняка читали Толстого, Короленко, других мыслителей о том, что творилось в России. Да и сами сколько раз в жизни видели. А как утверждает Вейсман, рабочие, умирающие в сорок лет, с ухудшенными качествами тела, дают жизнь поколению более слабому. Это слабое поколение еще более расположено к физическим порокам, и в результате, уважаемый Виктор Сергеевич, мы имели то самое быстрое вырождение русского народа.

— Подождите, Вейсман — это какой? Тот, что вместе с Морганом про генетику писал?

— Тот, что профессор Фрайбургского университета. Есть у нас вот портной Вейсман, я шью у него, и, кстати, недорого. Рекомендую. Но это другой.

— Ну, естественно.

— Но это все, можно сказать, прошлое. Понимаете, пройдет какая-то пара десятков лет, и мы вырастим в России основу новой расы. Расы сильных, гордых людей, тело которых будет закалено спортом, разум просвещен гимназическим образованием, а дух возвышен великой верой в новую, честную и справедливую жизнь. Такая раса одолеет любое, самое страшное в мировой истории нашествие на Русь, сокрушит завоевателей, перед которыми падали на колени народы других государств. Я понимаю, что вам трудно в это поверить…

— Ну, почему же? — воскликнул Виктор, и тут же подумал, не выдал ли он этим себя. — Наука вполне подтверждает.

— Вот видите! Конечно, Россия только начинает пробуждение, и накопившуюся за прошлые годы ненависть в людях сразу изжить нельзя, но я не склонен думать, что кто-то так, из пережитков, к первому попавшемуся… Да и сложно так подстроить для темного, бессознательного человека. Если вы полагаете, что это не случайность, то за этим стоит тонкий и расчетливый ум.

— Я ничего не полагаю. Я не знал покойного, не знал его отношений, просто спросил. Да и, честно, сказать, некогда предполагать, вот срочное задание дали. Но, конечно, ужасно. Давно пора ставить ограждения вращающихся деталей…

И Виктор вернулся к своим заклепкам. Т. е. к тому, что, по мнению АИ-авторов, делает их произведения правдоподобными, независимо от доли исторической логики, и о чем рассуждать куда проще, чем о влиянии генетики на умонастроения масс. Тем более, что в увиденном им альтернативном СССР 1958 года на тему вейсманизма и морганизма ученые нафлудили целые тома.


Глава 26
Бизнес — опиум для народа

Глафира Матвеевна жила в том самой силикатной доходной пятиэтажке, что здесь стояла на месте послевоенного сталинского дома. В руках у Виктора был большой бумажный пакет — Клавочка утром дала вводную, что ее подруга хотела бы заодно и пригласить гостя отужинать, а в этом случае с пустыми руками идти неудобно.

Внутри доходный дом мало чем отличался от сталинских начала 50-х. Консьержа на входе не наблюдалось; наверх шла неширокая лестница, и на каждом этаже была только одна дверь — справа. Нужная квартира оказалась на четвертом этаже: Виктор мысленно оглядел себя, вытер ноги на домотканом половичке и нажал кнопку электрического звонка, которая здесь была из синего стекла.

— Минуточку, сейчас открою! — раздался негромкий, и, как показалось Виктору, чуть игривый голос из-за двери.

«Странно, не спрашивает кто. Налетов на квартиры не бывает? Или просто беспечность?»

Щелкнул замок, створка двери распахнулась, и перед Виктором предстала невысокая женщина с темными волосами, уложенными сбоку на пробор, с мелкими кудряшками, завитыми плойкой; на ее овальном лице с чуть пухлыми щечками и губками и прямым, как у греческий статуй, носиком, под густыми низко посаженными и открывавшими высокий лоб бровями, выделялись крупные, выразительные глаза, которые смотрели на Виктора так, словно ожидали от него некоей потрясающей новости. Похоже, это была девушка, несколько лет назад вышедшая замуж; ее фигура, обтянутая кирпично-розоватого цвета успела лишь слегка округлиться, что лишь добавляло в ее образ чувственности. Нежно-белые кружева окаймляли вырез декольте, которое в целом было достаточно скромным, однако сходившиеся внизу углом края материи давали достаточно информации, чтобы по достоинству оценить остальное.

— Проходите, проходите! Я вас из окна увидела, но вы так быстро поднялись? Что же вы туфли снимаете? Прямо как в деревне. Ой, простите, я, наверное, не то сказала…

— Все правильно. Я действительно долго жил в деревне, и привык к тамошним обычаям.

— Однако непохоже, чтобы вы жили где-нибудь в глуши, — удивилась Глафира. — В маленьком городе жизнь держится на визитах. А вы прибыли в Бежицу и не наносили визитов.

Еще один прокол, подумал Виктор. И ведь читал же «Мертвые души»… хотя из них особо не догадаешься, для всех это принято или как. Хуже другое. Если Клавочка с Глашей это расшифровали, то охранка с военной контрразведкой стопудово. Заметили, но не сказали, не удивились. Может, это какая-то игра? Смотрят, с кем будут контакты? Или что-то другое?

— Довелось жить и в большом городе, и в деревне. У вас тут идеальная чистота, просто побоялся наследить.

— У нас Хина убирает, вот, недавно отпустила, произнесла Глафира с некоторой гордостью.

— Хина Члек? — спросил Виктор, привыкший к тому, что в этой реальности герои Ильфа и Петрова обретают плоть.

— Хиония Евлампиевна. Женщина простая, но очень порядочная, сегодня, знаете, все сложнее таких нанять.

— Вы правы. Как только немного обустроюсь, по поводу найма прислуги обязательно посоветуюсь с вами.

— Вот сюда, направо, в кабинет. У нас тут четыре комнаты, — продолжала щебетать Глафира, — столовая, спальня, кабинет и детская. Детей пока нет, они на неделю в деревне, пусть дышат воздухом без этой железной гари, муж поехал по уездным центрам по делам коммерции, а я в его отсутствие помогаю вести дела — Клавочка, наверное вам уже рассказала, да?

Обстановка кабинета была по тамошним временам солидной, по нынешним — скромной; основу его составлял дубовый стол о двух тумбах, похожий на биллиард зеленым сукном столешницы, и массивный черный куб кожаного кресла с невысокой спинкой. У стены вытянулся во фрунт сухощавый высоченный шкаф, стекла которого были изнутри завешены зелеными шторами; рядом с ним, в простенке, темнел футляр столь же сухощавых настенных часов с изящными римскими цифрами на циферблате, еще не пожелтевшем от времени. Пара гнутых стульев с жесткими спинками сиротливо стояла у стены, украшенной несколькими портретами и фотографиями в рамках, окружавших круглую, сиявшую начищенной медью, коробку анероида. На столе Виктор увидел скромный письменный прибор из серого мрамора, однеровский арифмометр и электрическую лампу под зеленым стеклянным абажюром, которая смотрелась довольно современно. С потолка чуть ли не на метр опускался подвес в виде большой эмалированной тарелки, в которую была вкручена лампочка — солидная, похожая на радиолампу середины века. Виктор понял, что подвес опущен так низко из-за слабости освещения.

— Аристарх мечтает поставить телефонный аппарат, — сказала Глафира, доставая из ящика стола желтый ключ от шкафа, — но он не уверен, оправданы ли расходы, если уезды еще не охвачены линиями и коммутаторами. Скорей бы уж карманные беспроволочные телефоны начали продавать!

— Думаете, это будет при нашей жизни? — растерянно произнес Виктор.

— Разве вы не слышали? — удивилась Глаша. — В газетах писали, что опыты фирмы Маркони оказались успешными.

— Они… — Виктор от волнения проглотил слюну, — они его создали?

— Еще нет, но это дело времени. Господин Исаакс, который управляет фирмой Маркони, сказал, что опыты заставили его поверить в идею. Вот идете вы по Базарной, а в кармане у вас звонок. Достаете трубку и можете слышать компаньона, который летит где-нибудь на аэроплане из Москвы в Берлин. Об этом все уже говорят всерьез!

«Так, еще один попаданец у Маркони. К ним ведь тоже засылают… Хотя нет, в четвертой реальности не было. А кто сказал, что не было? ЦРУ же сразу поверило, сразу, стоило Шольцу слить им файл не той версии… Все равно не проверить. А Аристарх, надо полагать, ее муж».

Аристарх тут же представился ему чем-то вроде Ипполита из «Иронии судьбы». Однако наиболее вероятным кандидатом на роль Аристарха на фотках оказался мужчина с пробором и узкой бородкой, как у Генриха Сенкевича. Тем временем Глафира отворила шкаф, который оказался доверху завален каким-то папками и просто разными бумагами; видимо, она неплохо ориентировалась в этом хозяйстве, потому что вытащила нетолстую синюю картонную папку с завязками, похожими на шнурки от ботинок. Спустя пару секунд на столе перед Виктором оказалась куча проспектов с самыми разнообразными видами пишущих машинок. Были среди них похожие на те, что Виктору еще довелось, застать, но были и вовсе удивительные: с клавой, расположенной по дуге, а то и вовсе похожие на какие-то странные регуляторы или измерительные приборы.

«Боже мой» — подумал Виктор, «и ты влез в эту область консультировать. Через семьдесят лет из всего этого барахла останутся три вида — конторские, портативные, и, эта, „Ромашка“. А в Союзе в основном „Ятрань“ и „Роботрон“. Тоже мне, специалист».

— Вы чем-то смущены? — медовым голосом спросила Глафира.

— Нисколько. Я бы сделал ставку прежде всего на офисные машины, то-есть конторские. Спрос на них гарантированно будет расти как в госучреждениях, так и в частном бизнесе. Гоняться за функциями не надо, основные я запишу вам на бумажке, гдавное — неприхотливость, простота и надежность. Из возможных фирм-поставщиков могу рекомендовать два бренда, то-есть фирмы с именем — это «Ундервуд» и «Ремингтон». Потребители портативных машинок тех же фирм — это надо поискать среди журналистов, писателей и представителей малого и среднего бизнеса. Состоятельные дельцы, скорее всего, поставят себе на стол большую конторскую машинку, имея кабинет больших размеров, или вообще наймут машинистку. Вообще для малого и среднего бизнеса нужна реклама, надо показать, что пишущая машинка — это экономия денег. Тратя время на переписывание документов, мы теряем деньги, вместо того, чтобы напечатать бумаги под копирку.

— Как вы здорово рассуждаете, — вздохнула Глаша, — в вас есть прямо американская хватка.

Она немного наклонилась к Виктору, и он уловил тончайший, как дуновение утреннего ветерка, аромат духов… Нет, так бы написали в начале прошлого века. На самом деле Виктора окатила волна «Ландыша серебристого».

«Откуда здесь этот послевоенный совковый парфюм?» — подумал он. «Неужели… Неужели это подарил попаданец? Чего-то слабовато для прогрессорства». Однако уже тот факт, что местные дамы ради встречи с ним употребляют предмет роскоши, тронул его душу. Слова Глаши об американской хватке, упав в глубины памяти, барахтались там и требовали немедленного подтверждения.

— Вообще-то, — продолжил он, — если мы будем насыщать офисной техникой местный рынок, надо сразу же подумать о системе гарантийного и сервисного обслуживания, как неотъемлемой части маркетинговой политики. Зачем ждать, когда покупатель будет искать мастера, чтобы настроить или починить машинку? Пусть он идет к нам, мастера будут у нас, снабжение запчастями у нас, и мы же предложим сразу продавать пакет услуг по плановому обслуживанию машинок — замену расходников, чистку, смазку, регулировку, вплоть до обучения персонала. Плюс предоставляем покупателю гарантии бесплатного ремонта, гарантии при постгарантийном ремонте, а также такую услугу, как предоставление другой машинки на время ремонта. Покупатель должен будет знать две вещи — как вставлять бумагу и имя вашей фирмы.

Во время произнесения этой фразы Глашины глаза становились все более и более округлыми, а пространство между кружевами в вырезе декольте начало расти, словно на сдобном тесте, которое подымаясь, рвется на свет из тесного пространства формы.

— Вы просто чудо, — выдохнула она, — представляете, Аристарх уже почти договорился поставить партию ундервудов в одно казенное учреждение, а начальник сказал — «А кто с ними у нас возиться будет?»

— Так их можно брать на аутсорсинг.

— На что брать? — лицо Глаши внезапно выразило искреннее удивление с оттенком легкого испуга, как будто на письменный стол внезапно выбежал крупный таракан.

— Это не по фене.

«А вдруг Глафира — человек Веристова? Но что она должна узнать? Что я фонтанирую идеями? А что в этом нового? Хотя… Тут же потом вроде как ужин намечен. Ладно, посмотрим…»

— Это по-иностранному, — продолжил Виктор. — Вместо того, чтобы они держали человека для обслуживания, они подписывают договор с вами, и от вас приходит обученный человек, по телефону звонят… или нет, не у всех пока телефоны, человек будет числиться у вас, а сидеть у них и обслуживать их департамент или как там, а заодно и в соседних зданиях. Они все за это вам платят, а вы платите работнику… Послушайте, а так же можно машинисток обучать и сдавать в аутсорсинг с машинкой. А машинку можно сдавать в лизинг, ну, как бы в аренду, с обязанностью лизингополучателя выкупить поэтапно эту машинку. То-есть, вначале можно даже не иметь денег, чтобы заполучить машинку, машинистку и обслуживание.

— Блеск! — Глафира от волнения выпалила выражение из словаря Эллочки Щукиной, — Это же… Это же вы, Виктор Сергеевич, целую новую философию пишмашинного дела передо мной нарисовали. Даже сразу в голове не помещается.

— Да философия, Глафира Матвеевна, тут очень простая. Вот покупатель думает что? Он думает, мы предлагаем товар для того, чтобы его насущную потребность удовлетворить. В современной торговле совсем не так. Мы продаем товар и услуги для того, чтобы покупателя к себе привязать, сделать его зависимым. Вот что машинка? Человек привыкнет печатать, или к тому, что секретарша ему печатает — завтра без этого он уже не сможет. Не просто долго будет от руки переписывать, он и отвыкнет хорошо писать, и время свое так распределит, что некогда от руки-то. Все, и он уже наш. Он нам платить будет не за то, что мы ему можем продать машинку, а за то, что плохо ему без машинки, без машинистки, без обслуживания. Мы его подсадили на эту машинку. И так вообще в жизни — вот человек работает в фирме, ему платят не столько за то, что он хорошо работает, сколько за то, что он смог себя поставить, что без него не обойдутся. А будь он хоть трижды добросовестным работником, но если фирма от него не зависит, об него будут ноги вытирать. Такая вот жизнь.

— Знаете, теперь я чувствую себя чуть ли не торговцем опиума, — задумчиво произнесла Глафира, — но, если с другой стороны глянуть, это же прибыль… и не запрещается, и все равно все станут так делать ради лишней копейки, почему бы не начать первыми?

Виктор вдруг почувствовал, что он разрушает местную этику бизнеса. Но было уже поздно.

— Понимаете, Глафира Матвеевна, это все следует из самой модели конвейерного производства Форда. Одна фабрика, где труд разделен на операции, а машины приводятся в действие силой электричества, может иметь неограниченные мощности. Она способна наделать продукции на целый свет, и если мы не придумаем, как удержать свое место на рынке…

«Ладно, они хоть здесь вменяемые, сначала думают, потом делают…» Виктор вспомнил, как он подхалтуривал на презентационном оборудовании и довелось ему обслуживать какую-то российскую конференцию молодых бизнесменов. Стоило ему на пять минут отлучиться от аппаратуры, как новые хозяева земли русской тут же без спроса полезли в презентационный комлекс, желая подключить еще и чей-то ноутбук, и погнули разъем клавы, который они выдернули и потом упорно совали в гнездо S-Video. В довершении шоу какой-то пацан, натянувший на себя имидж успешного предпринимателя, неожиданно вырубил со щита питание лазерных прожекторов, не дав им охладиться, и убил лампы. «Я хотел сэкономить электроэнергию» — объяснил он это изумленным хозяевам аппаратуры.

Попытка быстро испечь в России слой новых хозяев обернулась катастрофой как для самого слоя, так и для российского менеджмента. Масса людей возжелала немедленно стать успешными акулами бизнеса и президентами фирм, и другая масса людей поняла, что это — спрос, на котором можно без труда срубить нехилые бабки. Курсы начинающих предпринимателей, курсы управленцев, пошаговые руководства достижения успеха в карьерном росте, тренинг-интенсивы по продаже имиджа предпринимателя… Как оказалось, в основу этих услуг проще всего положить те же технологии, что и в сектах, чем и воспользовались. Обучить первого встречного тонкостям ведения дел и управления сложно и хлопотно. Гораздо проще промыть мозги так, что человек на самом деле начнет верить, что он в жизни что-то из себя представляет и что-то умеет, и вот за это ощущение собственной значимости он и заплатит. Если это применяется к нормальному специалисту для повышения уверенности в собственных силах, то это не страшно, в худшем случае это лишь обычный развод на бабки. Беда в том, что через подобные услуги пропускается армия безруких и безмозглых офисных тараканов, и вся эта накачка ложится на мозги, не отягощенные даже малой долей здоровой самокритики. Поскольку такой обращаемый в бизнес-веру платит деньги единственно из желания хоть чего-то достичь то он изо всех сил рад поверить тому, в чем его убеждают, а убеждают его в безграничной вере в собственную значимость и мнимые возможности: «Получите огромный заряд энергии и веры в себя». Круг замыкается. В итоге у бедняги самомнение входит едва ли не в процесс обмена веществ, а продукты этого обмена разгребают сотрудники фирм, не имея возможности послать источник продуктов в пешее эротическое путешествие.


Глава 27
Тайны дома № 5

— А вы, Виктор Сергеевич, у нас не только в ремингтонах специалист, а и в винах тоже. Признайтесь, небось и по женской части университет с отличием?

Стол для ужина был накрыт в столовой. Если бы автора звали Ян Флеминг, то читателя на половину этой главы ждало перечисление яств редкостных и простому английскому обывателю недоступных. Но автора зовут иначе, а обед проходит не под пальмами., и поэтому воображение читателя будет волновать всего лишь утка с овощами, тушеная в судке и легкое белое вино из все тех же массандровских подвалов. Сквозь приоткрытое окно доносились свистки паровозов, крики извозчиков, цокот копыт по брусчатке, отдаленные звуки духового оркестра из сада Общества Трезвости и близкий хрип граммофона, который соседи выставили на балкон. «Зацелуй меня до смерти, и я смерть благословлю» — с придыханием выводил цыганский голос певицы. У Виктора теплилась надежда, что здесь это воспринимают не слишком буквально.

— Да что вы, Глафира Матвеевна. Просто повезло, продавец в лавке оказался порядочным, а то знаете, как сейчас развести могут… местным каким-нибудь.

Стены столовой были оклеены зелеными обоями в золотую полоску; странная привычка отделывать комнаты в разные цвета, подумал Виктор. Так же, как и в кабинете, здесь над интерьером главенствовал массивный стол; правда, здесь он был круглым, с массивной, толщиной с советский электросамовар резной дубовой ножкой, стеснительно выглядывавшей из-под свежей, вышитой по краям скатерти. Вместо вазы с цветами, для которых время еще не наступило, посреди стола, совершенно неожиданно для Виктора, возвышался сифон с сельтерской водой: культовая вещь для советского обывателя конца 70-х, как, впрочем, и совершенно ненужная для последнего. Стол окружали четыре легких стула с жесткими спинками и плетеными сиденьями; если за письменным столом человек ценит незыблемость опоры и удобство, то за обеденным — возможность без труда отставить и задвинуть. Высокий худощавый буфет темно-вишневого цвета со стопками посуды дулевского фарфора за зеркальными стеклами дверец и точеными шпилями, придававшими ему некоторое сходство с готическим собором, не устранял некоторого ощущения пустоты. Ровные плоскости стен оживляла пара пейзажей в массивных рамах и лимоны в глиняных горшках; один, самый большой, стоял на хлипкой деревянной цветочнице, и два поменьше — на подоконнике. Сквозняк из кухни беззаботно флиртовал с легкими шелковыми занавесками, нарушая установленную здесь атмосферу строгости и покоя. Люди в этом мире еще были хозяевами вещей и лишь недостаток средств ограничивал их возможность обустроить окружающий мир по своему вкусу.

— Смотреть, смотреть теперь за всем надо! Теперь многие зажились, на дело свое скопили, а в душу каждому не заглянешь, потемки душа-то, один бог в ней видит. Вот и мы тоже с Аристашей, оба крестьянского роду: он из крепких, в городе сперва зерном торговал, а потом уму-разуму понабрался, новый товар приметил, теперь и в столицу ездит, и по губернии, а я вообще из простых, в горничных тут служила, пока Аристашу не встретила. Теперь, слава царю-батюшке, как господа живем…

Щеки Глаши слегка раскраснелись от бокала десертного вина, и она щебетала без умолку.

— Вы кушайте, кушайте, кушайте, давайте я еще тот кусочек подложу!

— Большое спасибо, Глафира Матвеевна, я сам возьму… Очень все вкусно и сытно.

— Сама выбирала. А вы, Виктор Сергеевич, сами из дворян, верно будете? Не обижайтесь на вопрос, мы женщины, народ ох как любопытный. Вот прибыл новый человек, а нам уж и все про него узнать охота, кто он да что он.

— На что же обижаться? Прадед тоже был из крестьян, в город подался путевым мастером… ну, пути сообщения тоже в то время были, без паровозов, конечно.

— Из отпущенных наверное?

— Это кто из опущенных? — настороженно переспросил Виктор.

— Ну, прадеда-то помещик отпустил?

«Господи, это ж тогда еще и крепостное право было».

— Да вроде как из вольных. Ну, не беглый, это точно.

— Да хоть бы из беглых, вон у нас в Бежицах, чай, половину народу беглых, когда дорогу строили. Так вы, стало быть, из разночинцев выходите?

«Так, разночинцы у нас кто? Декабристы разбудили Герцена, Герцен разбудил Ельцина… нет, не то, это из КВН… в мещане вроде как записывались, а вот если получил образование, то исключали из податного сословия. Ну, в общем, интеллигенция».

— Выходит, так… А я смотрю, у вас хороший вкус, обстановка со стилем подобрана.

— Да это нам сразу предложили с мебелью, со скидкой. Художник ходил, советовал. А старое все распродали, оно ж тоже денег стоит. Вот поверите, к иным зайдешь, и не понимаешь, то ли во дворце, то ли в избе: тут тебе и аппарат фотографический, и гармошка, и часы с боем заграничные, а на полу — дерюжки. Хомуты, оно и так продать можно, а у нас, сами видите, товар образованная публика смотрит. Вот вы же ведь прогрессивных взглядов придерживаетесь? — неожиданно перевела она тему разговора.

«Так, заводит о политике…»

— Я человек техники, и в ней, конечно, не прогрессивным быть нельзя.

— А не только в технике? Вот как человек образованный, вы за эмансипацию? — и Глаша стрельнула глазами в его сторону.

— Это насчет избирательных прав женщин? Ну, этот вопрос надо рассматривать в контексте самой проблемы выборности и ее места в государственной системе…

— Да я не о праве голоса, этот вопрос теперь в столице обсуждают и государь сам объявил, что вопрос разрешен будет. Я о бытовом уравнении мужчины и женщины…

«Так, еще одну причину революции начинают снимать сверху. Интересно, кто же это царя надоумил? Попаданец есть при дворе? А может… Может, Николашка-то и есть попаданец? То-есть, он вселенец? То-то он у нас весь из себя альтернативный. А я тогда на кой тут? Помешать? Или тут типа конкурирующих разведок? Может, бериевскому СССР невыгодно, чтобы революции не было? Хотя МГБ же фачистам, наоборот, помогали. Хотя там при императоре Владиславе и Сталин и Берия, а… А, черт, про личное я и забыл. Вдруг в этой реальности царь Берию повесит? Мотив, однако. Вон у Звягинцева, вселенец в Сталина, Лаврентия то Палыча нашего первым делом чик! и нету… А может, вся моя великая миссия в том, чтобы не мир спасти, а вип-персону? Для вип-персоны оно-то как раз однозначно. Тьфу, совсем как в попаданческой литературе — спасти Колчака, спасти Каппеля, теперь спасти Берию…»

— То-есть, возможность женщины получать образование, зарабатывать, занимать должности? Я-за, просто есть профессии, вредные для женщин или просто неудобные. Вы же участвуете в управлении семейным бизнесом, готовите решения вопросов, ну а мотаться по покупателям в разных городах вдали от семьи — это, вообще говоря, утомительно.

— Ну, это, Виктор Сергеевич, уж как посмотреть. Для мужчин, оно с одной стороны, и утомительно, а с другой — всегда найдутся развлечения, которым лучше в удалении от семейного очага предаваться.

— Карты, вино?

— Ну, карты, вино — это для расчетливого человека пустое: он и от стола знает, когда встать, и сверх меры не выпьет. Вот что в другом городе всегда найдется кому тоску дорожную скрасить…

— Полагаете?

— А что полагать? Вы, как ученый человек, за науками, может, и не особо примечали, а так ведь в любом селе найдутся на все услуги готовые. И недорого — платок там подарить, али материи на платье. Тем паче теперь и солдаток больше стало, а солдатки, в народе ж недаром говорят, что они затылком белье стирают.

Информация о дореволюционной российской глубинке, как о сексуальном курорте, оказалась для Виктора новой и неожиданной, особенно в свете массового пребывания местного населения в лоне церкви, которая, как известно, подобные развлечения осуждает.

— Да, вы правы, упадок нравов в обществе… — Виктор попытался выкрутиться и сыграть старого резонера, — неужели бога не боятся?

— А разве вы, Виктор Сергеевич, его боитесь? — удивленно-кокетливо произнесла Глаша. — Да и свободно оно теперь: кто носит крестик, а кто и нет.

«Она что, знает, что некрещеный? Кто мог видеть? Фрося и Веристов, если и первая не на Веристова работает. Значит, и Глафира тоже? Или Фрося разболтала? Или утечка информации у Веристова? А почему бы и нет? Это даже вероятнее: персональные сведения не защищены, кто-то мог растрепать, что забранный „хранцуз“ креста не носит. Ну и ладно. Не надо думать, как крест доставать, все равно придется идти в баню или на реку купаться».

— Не в крестике-то дело, Глафира Матвеевна, в совести. Семьи разбивают.

Глаша вдруг заливисто расхохоталась, прикрывая рот кружевным платочком.

— Шутник… Ой, шутник вы, Виктор Сергеевич. Да нечто этим разбивают? Вот у Толстого барынька в военного влюбилась, так хоть образованная, а круглая дура. Мучилась, мужа приличного мучила, развода добивалась. А так любилась бы она с ним втихую, да и успокоились оба, надоели друг другу. Так и здесь. Поездит, погуляет, и опять в семью, оно ж от приключений к спокойной жизни тянет.

«Так. Намекнула, что муж ей изменяет, разговор насчет равенства в быту завела… Подводит к тому, что и сама налево не прочь?»

— А вы оптимистка, Глафира Матвеевна. Общаться с вами легко.

— А это вы верно заметили, Виктор Сергеевич! Мы ведь друг друга понимаем, просто вы по своей образованности человек деликатный, стеснительный. Вы запивайте-то утку, запивайте, а то что ж всухую идет.

«Мужик в отъезде, дети в деревне, прислугу отпустила. Пригласила через подругу, стало быть, легендировала. М-да, не Бежица, а просто сайт знакомств. Как-то много сексуально раскрепощенных представительниц слабого пола на единицу времени и пространства. Везде много. Зина, Наташа, Лена, Джейн, Инга, кто там еще… и всегда неспроста. И кто же здесь? Веристов?»

Веристов, Веристов, думал Виктор, кто же все-таки такой Веристов, и что в нем искренне, а что — маска? Глафира вроде бы естественна, хотя… В таких случаях все естественно, потому что работает не приказ, не принуждение, а воспитание агента, умение играть на убеждениях и интересах. Ковальчук наверняка даже не намекал Зине на близость с объектом, он просто знал, что она так и сделает. Он специально выбирал. Игра на страсти к науке. Мужчина из другого мира в полное распоряжение… И от Наташи наверняка не требовали. Подбор кандидатур, игра на мотивах, на желании сделать что-то назло всему этому жадному, поглощающему европейские культуры орднунгу, женская месть за измену Пауля. Лена — муж ушел к богатой дуре, а тут деньги слава в одном флаконе, то бишь в нем, Викторе. Джейн… кто его знает, какие там мотивы у Джейн. Подсовывают женщин, в общем, порядочных, но внутренне готовых к близости. Что же теперь не нашли свободной? Или по здешним нравам жен соблазнять как раз норма? Грубовато, грубовато работаем, господа…

— Вы о чем-то задумались?

— Что?

— Мне показалось, вы меня не слушаете.

— Да что вы? Я просто восхищен вами, вашим гостеприимством… Вы, Глафира Матвеевна, просто прекрасный цветок в Гефсиманском саду.

Про Гефсиманский сад у Виктора вылетело само собой, хотя толком он сам не понимал, к месту оно или нет. Просто слова привязались.

— Да вы, однако, поэт! Клавочка рассказывала, вы ей свои стихи читали. У вас нет что-нибудь такого романтического? Ну, вроде «На закат ты розовый похожа, и как снег, лучиста и светла»?

— О, вы тоже любите Есенина?

— Обожаю! Знаете, все эти футуристы-имажинисты какие-то заумные, а у него живое и понятное.

«Позднего Есенина ей почитать? „Шаганэ ты моя, Шаганэ“? Нет. Дудки. Чужим талантом тут любой хомячок проживет».

— Ну, я, конечно, не Есенин. А вот скромные любительские строки, с вашего позволения… Если смеяться не будете.

— Да что вы, Виктор Сергеевич! С удовольствием послушаю, лишь бы от сердца.

— Ну, тогда есть у меня одно, и, можно сказать, про наши места…

Опрокинулось в речку небо,
Опрокинулось на рассвете!
Искры солнца за волнами следом
Раздувает проснувшийся ветер.
От тех искр молодая ива
До вершины самой раскраснелась,
И, зеленой качая гривой,
В небо с берега засмотрелась.
И припомнилось давнее лето,
Облаков озорных переливы,
Твои волосы плыли в рассвете,
Словно ветви плакучей ивы.
Точно так же осколками неба
В полудреме река играла,
Песня жаворонка звенела
Над примятым травы одеялом…

Виктор вдруг заметил, что глаза Глафиры словно подернулись дымкой. Она тихо, стараясь не спугнуть рифмованные строки нежданным шумом, положила вилку на стол и поправила шаль. Остановиться и спросить было немыслимо: Виктор почувствовал, с каким нетерпением она предвкушает новые строки.

…Что пришло — уходило нежданно,
Что пригрезилось — не сбывалось;
Отчего же так остро и пряно
Сердце эхом тех дней отозвалось?
Разнесло по бескрайнему полю
Одуванчики ранней надежды,
Утекла расставанья горечь,
Только ива стоит, как прежде.
Листья тихие сказки шепчут
Волнам давней тоски щемящей,
Не печальтесь, друзья, о прошедшем,
Если было оно — настоящим…
Для кого-то напевом счастливым
Зазвенит усталое лето,
И укроет косами ива
Заблудившихся в дебрях рассвета.

— «Не печальтесь, друзья, о прошедшем, если было оно настоящим…» — тихо и неторопливо повторила Глафира. — Для вас настоящее — это ваше прошлое?

— Скорее, прошлое — это мое настоящее.

— Вы счастливый… А у меня настоящее — в будущем. Если вообще когда-то будет.

— Выходили по расчету?

— Да… Знаете, я ведь играть вами хотела. Раздразнить, потом отказать, потом дать надежду… Не спрашивайте, зачем.

— Не спрашиваю.

— Я, наверное, вас обидела?

— Ничуть. Я не собирался поддаваться на игру.

Некоторое время они ужинали молча. В форточку доносился шелест листвы; со стороны собора долетел басовитый гудок, за которым последовал глухой, непривычно редкий перестук колес. «Двухосные» — машинально отметил Виктор. Заговаривать первым он не решался. Первой нарушила молчание Глафира.

— Задумались?

«А она как-то сразу стала естественнее», подумал Виктор. «Не манерничает. А может, это так вино действует. Хотя градусов почти нет, так, для мужика что сок».

— Вы великолепно готовите… Может быть. у вас настоящее — это настоящее? Каждый день, каждую минуту? Дом, супруг, дети, дела идут неплохо? Кто знает, что будет со всеми нами хотя бы через полгода — может быть, этот майский вечер мы будем вспоминать, как лучшие минуты жизни. Просто вечер, шум листвы, запах цветущей липы, угля и литейки, цокот лошадей по булыжнику, эту прелестную стильную комнату и любимые вещи.

— Да, вздохнула она, — но все на свете кончается, даже эта утка. Мне очень приятно, что она вам понравилась. Может, что-нибудь еще подать?

— Огромное спасибо, но я просто больше не могу… Необычайно вкусно и сытно.

Виктор вдруг понял, что первым должен стать из-за стола именно он.

— Да… вы потрясающая хозяйка. Кстати, где у вас фартук? Я сейчас помогу посуду помыть.

— Фартук? — переспросила Глаша, поднимаясь. — Виктор Сергеевич, это вы у нас необыкновенный человек. Держитесь, как дворянин, в науки ударяетесь, как разночинец, в делах задатки купеческие, но у вас, похоже, никогда не было прислуги, и вы… для вас привычно, что мужчина и женщина в доме равны… вы так сказали, что посуду помоете, ну, без желания угодить, а словно все вокруг так и делают…

— Правильно. У нас на Марсе женщины давно равны мужчинам и вместе ведут хозяйство безо всякой прислуги. У нас вместо прислуги машины и убирают, и белье стирают, и почту относят, и готовят. Ну, не так вкусно, как вы.

— Вы, верно, смеетесь надо мной?

— Ничуть, Глафира Матвеевна… Просто не знаю, как объяснить то, что для меня естественно. Разве что Марсом.

— Тогда зачем объяснять? — улыбнулась она. — Идемте со мной на кухню, пока не передумали.

В светло-голубом небе розовым неоном горели перистые облака; скоро их сиянье померкнет, и бледные сиреневые отблески начнут медленно погружаться в серо-лиловую темнеющую чашу небосвода. Через распахнутое окно начала проникать свежесть.

Виктору было доверено лишь протирать тарелки и чашки, которые Глаша мыла в большом, сияющем медном тазу, поливая горячей водой из столь же сияющего, надраенного прислугой медного чайника, и попутно рассказывая новости сарафанного радио.

— Вы, наверное, уже слышали о новой коллекции моделей Надежды Ламановой? Ну та, которая совершила в России освободительную революцию?

— Не слышал. Даже про освободительную революцию не слышал. Хотя буквально с первых шагов по Бежице мне рассказывают про разные революции. Надеюсь, обошлось без жертв?

— Какие жертвы? Это мы, женщины, раньше были жертвами, жертвами моды. Ламанова совершила революцию, провозгласив «Долой корсеты»! И мы, наконец, почувствовали, что такое свобода.

— В прямом смысле.

— Прямее не бывает. Так теперь у нее, представляете, авангардные женские фасоны для грядущей войны, на случай, если торговля мануфактурой придет в упадок. Блузка из старого платка, юбка из занавески, пальто из стеганого одеяла, никаких украшений, только прямые силуэты. Все в ужасе, но если Ламанова это пошила, завтра это будут носить!

В разделе местных новостей, естественно, первым шло известие о трагической судьбе Прунса.

— Да, жаль беднягу… Куда только смотрит охрана труда?

— А вы полагаете — убийство по политическим?

— Каким политическим?

— Ну вы же сами сказали — куда смотрит охранка?

— Я не про нее, я про ограждения.

— Все теперь так, — вздохнула Глаша, — начнут про охранку, а кончат про оградку. Давайте свой фартук.

Она повесила оба фартука на гвоздик, и вдруг схватилась левой рукой за бок.

— Ой, боженьки…

— Что с вами? — Виктор подхватил ее под руки и усадил на стул. — Вам плохо? Валерьянки? Может, доктора?

— Не надо… ничего не надо… оно пройдет… схватило и дышать трудно…

— Так я за доктором… больница-то рядом…

— Не надо… Вы мне лучше до кровати помогите дойти…

Она оперлась рукой на плечи Виктора, тот подхватил ее за талию, и оба осторожно добрались до спальни, где Виктор, стянув с кровати покрывало, осторожно уложил даму на белоснежные крахмальные простыни, подложив под голову толстую взбитую подушку.

— Спасибо… дыхание стесняет… платье помогите сзади расстегнуть…

Виктор снова приподнял Глафиру под руки и осторожно расстегнул сзади крючки; скользкий шелк пополз вниз, и перед Виктором предстали белые, соблазнительные округлости.

— Простите, я сейчас поправлю…

— Не надо… так легче… опустите меня…

Виктор осторожно положил голову Глаши обратно на подушку, и в этот момент почувствовал, что его обняла мягкая и горячая, будто свежевыпеченая сдоба, трепетная женская рука.

— Сударыня, — произнес он деликатно, — мне кажется, вам уже лучше.

Глаша непроизвольно и коротко рассмеялась, словно от щекотки; ее вторая рука уже более уверенно скользнула сзади по лопаткам Виктора и прижала его к груди.

— Мне хорошо… мне так хорошо с вами… не уходите сегодня.

— Но подождите… как же… как это сказать-то?

— Вас останавливает то, что я из горничных?

— Нет, нет, при чем тут… но у вас же семья…

— Какой вы добрый и смешной, Виктор Сергеевич… оглянитесь же, да сколько честного народу так живет, и не видит в том ничего дурного… если, конечно, не открываться обществу…

Чем бы закончилась эта сцена, автор предсказать не берется. Но именно в этот момент под окном зацокали копыта и хрипло крякнул автомобильный рожок; инновации здесь проникали в транспортную отрасль иногда самым причудливым способом.

Глаша мгновенно переменилась в лице, оттолкнула от себя Виктора и стала обратно натягивать на себя частично сброшенные одеяния.

— Боже! Это Аристарх. Он застрелит нас обоих из револьвера.

— Нормальная мужская реакция, — пожал плечами Виктор, — где у вас тут второй выход?

— Там! Там!

— Глаша подтолкнула его в спину в нужном направлении, попутно сунув в руки недопитую бутылку — от улик надо было избавляться.

«Как хорошо и дальновидно предложить даме помочь помыть посуду», подумал Виктор. Бутылку он на всякий случай взял за горлышко, опасаясь, не поджидают ли его на черной лестнице.

«Возможно, попытка скомпроментировать. Хотя… рановато тогда муж приехал. Если это вообще муж».

За дверью никого не оказалось. Виктор, продолжая держать пузырь, как потенциальное оружие, осторожно поднялся на этаж выше, слушая, нет ли шума внизу. Но было тихо, лишь в квартире соседей лилась вода в чугунную ванну.

Теперь надо было попытаться смотать отсюда без свидетелей. Виктор стал медленно спускаться; лестница была деревянной, отдельные ступени, вытесанные местными халтурщиками из сырого дерева, уже рассохлись и поскрипывали. Наконец, он добрался до входной двери, стараясь громко не щелкнуть задвижкой, открыл ее, вышел, и сразу же столкнулся с дворником.

— Вечер добрый, барин, — угодливо обратился тот, сдвигая левой рукой картуз на лоб.

— О! — воскликнул Виктор, изображая глупую улыбку и пошатываясь. — Любезнейший! Понимаешь, любезнейший, такая странная штука со мной приключилось, только тш-ш…

Он поднес палец к губам и наклонился к дворнику ближе, чтобы запах вина преодолел чесночный.

— Понимаешь, брат, какая оказия тут приключилась… Значт, иду я со службы, мы со службы идем, идем со службы куда — в карты, да, к Виктору Иванычу идем. Виктор Иваныч, да, милейший души человек, посидели мы у него, потом вместе пошли, пошли… да, а вот понимаешь, потом гляжу — и какая-то понимаешь, лестница, что за… Как попал сюда?..

— Верно, хорошо посидели, барин?

— Верно, верно, братец, понимашь… посидели, да, хорошо… А как тут пройти на Церковную, там вот к реке дом такой, — и он неуклюже развел руками, сильно пошатнувшись.

— Дык тута оно, барин, вот как за ворота выйдете, и в тую сторону, потом влево примете, а там уже всякий покажет, игде тут Церковная. Только вот беда такая: ворота я уж запер. А ключ куда положил, запамятовал. Оно со мной бывает, вечером из головы вон, а к утру сам находится.

— Ключ, клюю-уч, — протянул Виктор, шаря правой рукой по собственным карманам — где ж ты пропал… А вот этот подойдет? — и он протянул дворнику полтинник.

— Аккурат тот самый, — согласился дворник, обрадовавшись смекалистости прохожего. — Сей же час и отопрем.

— Сей же час, сей же час… — негромко повторял Виктор на мотив песенки «Пять минут», плетясь за дворником. — О! И впрямь подошел.

Он прошел за калитку, обернулся, и оперся на прутья решетки.

— До чего же ты хар-роший человек, братец! Не обессудь, все, что могу… выпей за мое здоровье, — и он сунул бутылку с остатками вина в карман дворницкого кафтана.

— Благодарствую, — ответил дворник, — не запнитесь там на дороге. А то, может проводить вас?

— Лишнее, право, лишнее… Ауф видерзеен! — произнес Виктор, удаляясь.

Выстрелов за его спиной не прозвучало.


Глава 28
Шайтан-труба

— А как это, собственно, действует?

Девятое мая. День Победы. Через четверть века будет День Победы, уже через четверть века. Боже, подумал Виктор, всего какая-то четверть века и будет совершенно другая страна. А какой будет наша страна через четверть века после начала реформ? Страной-победителем? Великой державой? Не обязательно силой оружия, может быть, силой денег? Рубль станет главной мировой валютой? Как хочется вопреки реальности верить во что-то хорошее.

Они с Бахрушевым сидели в «секретке» — так Виктор для себя назвал бывшую комнату Прунса из-за решеток на окнах. Было уже за полдень, здорово парило, и взбитые перины облаков, что прорисовывались вдали на лазоревом холсте неба, дарили надежду на спасительный дождь. Ветра не было, и душный розоватый смог гигантской кепкой прикрывал с зенита раскалившееся железо крыш цехов. «Деревья, деревья надо скорее сажать на территории», подумал Виктор и проглотил слюну, а это значит, что дальше уважаемого читателя ждет масса технических терминов.

— Я назвал эту штуку «ампуломет». За основу здесь взят принцип действия безоткатной пушки Дэвиса.

— И как же он стреляет? Непонятно. Лафета или станка не видно…

— Совершенно верно, Иван Семенович. Никакого станка. Главное достоинство безоткатной системы командора британского флота Клеланда Дэвиса, — Виктор нарочно сделал особый упор на то, что за границей это уже есть и придумано самими военными, — в том, что само орудие не испытывает силы отдачи, и стрелять можно просто с плеча.

Про «командора» он как-то вычитал в Интернете, но где, не помнил.

— Дэвиса… — бурнул Бахрушев, — ну что у нас в России за пиетет перед иностранцами? И полковник Гельвих создавал безоткатное орудие, и Рябушинские. Дэвис — это барахло. Сделали несколько игрушек, и на этом дело кончилось. У вас система не Дэвиса, а именно Рябушинского. Точнее, одна из систем.

«Как, уже безоткатки в России? Ну да, первый попаданец. Так что же он прямо гранатомет не продвинул? Что ж они тыркаются?»

— У вас главное отличие в том, — продолжал шеф, — что вы применили надкалиберную мину, за счет этого уменьшили калибр ствола с трех до двух дюймов. Уменьшается вес, и это позволяет отказаться от треноги и вести огонь с плеча.

— Именно так, — поспешил ответить Виктор, обрадовавшись, что не надо утруждать себя (и читателей) лекцией о принципе работы динамореактивного оружия. — Это позволяет внезапно открыть огонь из окопа или из-за угла. Если же труба на треноге, стрелок будет обнаружен и убит пехотой, прикрывающей… э-ээ… боевую машину.

— Труба… — задумчиво промолвил Бахрушев. — То, что вы называете трубой — это все-таки ствол, хоть и без нарезов. Кто и где это будет делать?

— Здесь и у нас. Ствол — это действительно просто труба из углеродистой стали, в которую заложен заряд обычного черного пороха.

— И сколько же выстрелов вы думаете из нее сделать? Кстати, одна из проблем пушки Рябушинского — ее долго перезаряжать с дула, и нужна особая сгорающая гильза с деревянным поддоном.

— Один, Иван Семенович. Всего один выстрел. Это одноразовая конструкция. Выстрелил и выбросил. Несколько таких одноразовых штуковин позволяют уничтожить дорогую бронированную машину. Будет несколько штук в отделении, можно сразу стрелять нескольким. Не надо учить, как заряжать, не надо разбирать, чистить, смазывать. Тут не то что из нашей деревни любой пастух разберется, а даже из Туркестана. Шайтан-труба.

Бахрушев покачал головой, снял пенсне и стал нервно протирать его платком.

— Как у вас все просто. Шайтан-труба… Знаете, что скажут военные, если мы вот это им покажем? Не знаете?

— Так мы им покажем в действии, а не чертежи. Товар лицом.

— Вы что, серьезно эту вашу пушку на плече намерены полностью делать на паровозном?

— Вы же сами сказали — на имеющейся производственной базе. Что на паровозном могут делать? Качественные трубы для паропроводов. Черный порох в Шостке делают, а в военное время можно и кустарное производство открыть. Бездымный, конечно, лучше, но во время войны может возникнуть дефицит.

— А пироксилин или какая у вас там взрывчатка? Ее тоже — кустарно? У вас, я смотрю, надкалиберный снаряд.

— Это зажигательный. В общем, ампула представляет собой биконический сосуд из белой жести с загущенной огнесмесью. В состав входят фосфор и сера… ну, там в пояснительной все расписано. При ударе о броню корпус сосуда разрушается от гидроудара, и воспламенившаяся на воздухе смесь, по инерции двигаясь вперед, облепляет броню вражеского э-э… бронехода. Никакого взрывателя не нужно. Смесь горит около трех минут с температурой порядка тысячи градусов. Смесь накаляет броню, а также затекает в смотровые щели и неплотности бронекорпуса, вызывая пожары внутри боевого или машинного отделения. Кроме того, при горении выделяется едкий дым, который, проникая внутрь, вынуждает экипаж покинуть машину. Таким образом, боеприпасы можно изготавливать у нас, только где-нибудь подальше, а то по небрежности спалят тут полгорода.

Бахрушев полистал записи Виктора и потеребил бородку.

— Надо проверить. Полагаю к работе привлечь гимназических учителей химии. Если даже ваши расчеты ошибочны, пусть изыщут свой состав, способный к самовозгоранию. А это у вас хвост, вроде мины?

— Да. Четыре пластины из стали для граммофонных пружин на деревянной палке. Когда вкладываем снаряд в ствол, они свертываются.

— Интересненько, интересненько…

Бахрушев отошел от чертежного окна и направил свой взгляд в окно; по заводским путям катали холодными два паровоза, притирая механизмы, и здание то и дело сотрясала дрожь от фундамента до крыши. Одобрит или назовет абсурдом?

На всякий случай Виктор продолжал:

— Спусковое устройство… большинство деталей спускового устройства штампуются и гнутся из белой жести. Оно, как видите, объединено с прицельной планкой…

— Довольно… — как-то глухо произнес Бахрушев, — довольно…

Он неторопливо повернулся, и, задумчиво держась за подбородок, подошел к столу.

— Вы понимаете, что вы предлагаете?

— Я понимаю, — торопливо начал Виктор, — здесь основная трудность с расчетом прочности трубы и заряда пороха. Но это можно уточнить опытным путем на полигоне, стреляя с деревянного станка и находясь в укрытии для безопасности.

— Да-да, конечно… Я о другом. Эта идея спасает наш «Баян». Поставить на него безоткатную пушку Рябушинского.

— Ну, для бронеходов безоткатки нежелательны, тут решение больше политическое, временное, чтобы сгоряча не расстреляли. Ну и вообще безоткатные системы не заменят обычных: от них трудно добиться хорошей баллистики, нужен больший заряд пороха, и они выдают себя при выстреле поднятой пылью. Вот как горные пушки, мобильные системы в кавалерии, которые можно возить на вьючных лошадях и броневиках, как партизанское оружие они найдут применение.

— Полагаете, в этой войне пригодится опыт Дениса Давыдова?

— Полагаю да. Чем больше техники в войсках, тем больше действия войск зависят от снабжения и тыла. Ампулометами и пистолет-пулеметами можно вооружать партизанские отряды. Будут нападать на обозы и сжигать военный груз, автомобили, а при налетах в небольших городах — сжигать здания, где закрепился противник, казармы.

— Да, это тоже заказы… Послушайте, Виктор Сергеевич, мне с вами интересно работать. Ради всего этого, что вы перечислили, стоит извести на полигоне сотню труб.

«Интересно, а где же косность старых кадров?» — подумал Виктор. «Хотя тому, что есть непризнанные изобретатели, здесь никто не удивляется».

Он почесал локоть под нарукавником; эта деталь одежды вызывала у него ассоциацию с детством и первыми классами советской школы. Гимназические фуражки и пояса поверх тогда только-только отменили, и в новой пристройке вместо незыблемых черно-коричневых парт появились столы с серыми приставными стульями; то, что современно, не всегда практично…

— Значит, безоткатная пушка по вашему предложению, — продолжал рассуждать вслух Бахрушев, — надкалиберная и одноразовая, это позволяет открывать внезапный огонь… Вы не думали взять на это патент?

— А сколько будет стоить пошлина?

— Забудьте о пошлине. Я, вы, еще кое-кто из дирекции, который возьмет расходы на себя, точнее, на Общество. Патентуем в России, Германии, Франции, Англии и Америке.

— И какая будет моя доля?

— Равная.

— Виктор подумал, что, разбирайся он в местных заморочках, можно было бы выторговать не менее половины. Но в его положении сильно светиться было нельзя. И, похоже, Бахрушев это понимал.

— Одно условие… — начал Виктор.

Бахрушев с интересом повернул голову. Казалось, что он ловит каждое слово.

— Точнее, два… Первое, чтобы вся бюрократическая часть без меня.

— А второе?

— Хотелось бы какое-то вознаграждение уже сейчас. Надо обустраиваться, получше квартиру искать, в общем, расходы. Собственно, обстоятельства и вынуждают согласиться.

— Считайте, что договорились, — ответил Бахрушев, удовлетворенно потирая руки. — Сегодня же решу второй вопрос с одним из наших соавторов.

В этот самый момент дверь скрипнула; в «секретку» влетел взволнованный Самонов.

— Опять, — выпалил он, переводя дух, — опять не прошел. Пригнали на платформе только что.


Глава 29
«Белый бедный бледный бес»

Северо-западная оконечность завода за главной конторой, куда была загнана платформа, навевала меланхолию. Послеобеденная жара, словно опытный бармен, смешала здесь в фирменный коктейль запах угля и горелого железа с густым курортным запах сосен, что росли прямо за забором. Завод еще не расширил свои границы, и между ним и рекой шумела красивая роща, где скоро, наверное, можно будет собирать землянику. За спиной Виктора вдоль заводских путей, вытянутых вдоль железной дороги, приземистые литейные цеха, словно речные пароходы, выпускали в небо султаны дыма пара; чуть подальше, к реке, содрогался от работающих машин молотовый, а слева сотнями колоколов звенела кузня, и в воздухе плавал вулканический запах серы, словно бы где-то рядом, за стеной корпуса, разверзлись врата ада, поглощая чумазых и потных грешников. Напротив Виктора, торцом к путям, длинным пеналом лежал незнакомый одноэтажный склад, а правее, в сторону Радицы, патриархально возвышалась деревянная двухэтажная казарма с потемневшими от времени бревнами. Надо всем этим сквозь рыжеватый смог виднелись купола Преображенского храма, стоявшего за линией; на фоне низеньких строений голубое с белым кружевом здание казалось просто громадным. Виктор прикинул, что храм должен быть где-то на месте нынешних двух панельных пятиэтажек или рядом. Удобно, однако, подумал Виктор: отдаешь день жизни на благо Общества, затем прямо из проходной — ставить свечку и утишать свой комплекс вины перед Вселенной, привитый духовными менеджерами. Высшая цель — труд на благо Общества. Точнее, его акционеров. Какая злая ирония.

— Да, сударь, надо бы вас поближе познакомить с разработками Рябушинского, — бросил Бахрушев, пока они обходили штабеля досок и проката, — и не только с безоткатной пушкой. Есть у него еще одна идея — реактивные снаряды с соплом Лаваля и пироксилиновым канальным двигателем Граве, он и методы расчета их предложил. Теперь слушайте: есть проект Воловского поставить на грузовой мотор сорокавосьмиствольную батарею реактивных снарядов, но нету подходящего шасси (он так и сказал — шасси, с ударением на «А»). Если мы убираем с «Баяна» башню и ставим эту батарею…

«Еще один у Рябушинских? Есть шанс выйти. А если у него задание меня ликвидировать? Если с ракетами — это замануха? Кто здесь за кого?»

— Это хорошо, что братья Рябушинские вкладывают средства в инновационный бизнес. Не то, что некоторые.

— Так они же и есть «некоторые». Это Дмитрий все хлопочет, аэродинамический институт на свои деньги основал, трубу для продувки летательных аппаратов построил. А вот Николай — человек пустой. Куражился, деньги проигрывал, вон, в людоедском племени вино из черепа съеденного врага пил. Нет, не им съеденного, разумеется. А вот помните скандал с девицей из ОМОНа, на которую он двести тыщ спустил?

«ОМОН? У них еще и ОМОН? Хотя, если есть гостапо, чего ж и этому не быть?»

— Ну да, сейчас же эмансипация, женщины и в полиции служат…

— Позвольте! Какая полиция? Я говорю не «из фараонов», а «из Омона». «Омон», ресторан такой француз открыл, а девица там пела…

Мимо них, свистя, грохоча на рельсах и выбрасывая к небу смесь дыма с паром цвета грозового облака, покатил железнодорожный кран, покачиваясь, как утка, из стороны в сторону; Виктор успел заметить на нем марку паровозного. «Вона, и их тоже тут делают.». Из-за здорового клепаного куба, ожидавшего отгрузки, вынырнул капитан Брусникин: похоже, он спешил откуда-то со стороны Десны.

— Господа, нам предстоит разобраться в причинах, — начал он, поздоровавшись. — Поскольку до установки нового мотора поломок трансмиссии не было, передаваемая мощность, как мне сообщил Константин Павлович, не изменилась, и при пересчете приняты те же запасы прочности, необходимо выяснить, не являются ли повторяющиеся поломки следствием саботажа, организуемого немецкими агентами.

С платформы уже содрали брезент; за неимением параллельного пути кран подогнали с торца. Несколько рабочих в темной, несмотря на жару, прозодежде, суетились, зачаливая стропы и стараясь развеять однообразие труда незлым сквернословием. К некоторому удивлению Виктора, матерщины в их речи звучало не так уж и много, зато махрово цвело богохульство; к примеру, запомнилось странное выражение «Мать твою бог любил». На фоне церковных куполов это звучало довольно странно, но все же факт оставался фактом: сперва в бога и душу, а потом уж и в мать.

— Вира!

Кран свистнул и потянул тросы; тут же плохо заведенный крюк соскочил, взлетел вверх, подброшенный пружиной натянутой стропы, а танчик, перекосившись, грюкнул о платформу задним катком.

— Осторожней, раззявы! — заорал незнакомый Виктору мастер. — Майнуй! Егорка, черт косорукий, опять нахлебался? На каторгу захотел! Я те устрою!

— На таких работах дирекция платит в месяц целковых тридцать, — пояснил вполголоса Самонов, — вот и не стараются.

— А как на остальных техоперациях? — спросил Виктор. — Брак не гонят?

— Проверяли. Все детали были доброкачественные. А вот поломки пошли.

— Характер повреждения?

— Усталостный излом от крутящего момента, однозначно. Наискось ломает.

— Буховцев идет, господа, — предупредил Бахрушев, — и явно не в духе.

Директор, как и в первый день Виктора на заводе, появился без свиты. Ботинки его были в пыли, очевидно, известие о прибытии танка он получил, вернувшись в контору из цехов, и тут же поспешил к выгрузке.

— Ну что, господа, инженеры? — начал он голосом, предвещавшим мало хорошего. — Я хочу слышать, что вам нужно от меня для того, чтобы подобной картины ни я, ни вы больше не видели. Деньги, материалы, станки, иные действия — что?

Брусникин было хотел что-то сказать, но директор остановил его жестом руки.

— Ваша служба, господин капитан — выявить на заводе шпионов и саботажников. Все ли необходимые меры содействия вам оказываются? Нет ли уклонения, скрытых препятствий?

— Претензий ни к кому нет, господин директор. Если что-то возникнет, я сразу же обращусь к вам.

— Вот и отлично. Вы собирались что-то спросить?

— Хотел доложить о случившемся.

— Мне уже доложили. Остается пожелать вам успехов в розыскной работе и выслушать предложения по технической части господ конструкторов… да, с вами я, вроде, еще сегодня не виделся? — неожиданно спросил он, повернувшись к Виктору.

— Здравствуйте, — поспешно ответил тот, — нет, я выполнял поручение господина Бахрушева.

— Выполнили?

— Разумеется, Борис Иванович, — ответил за него Бахрушев, — я после доложу.

— После, — повторил Буховцев, — а сейчас, господин… Еремин, так, кажется? Раз уж вас приняли на службу и взяли расследовать случай поломки, изложите свои соображения.

— У меня только предварительные мысли, — скромно ответил Виктор, — даже доктор до осмотра пациента диагноза не скажет.

— Это хорошо, что вперед лошади телегу не ставите… Изложите мысли.

— Из полученных сведений методом исключения можно предположить, что замена двигателя могла привести к возникновению резонансных колебаний в трансмиссии в зоне рабочих скоростей. Но это надо проверять. К сожалению, в наших условиях тензометрировать валы при движении невозможно…

— Вы сказали — «в наших условиях». Значит, есть условия, в которых можно?

— Да, но это нужна аппаратура, которую сейчас пока никто не выпускает.

— Что за аппаратура?

— Например, проволочные тензодатчики.

— Что это такое?

— Ну, это, как бы объяснить…

— Ну, будьте любезны объяснить. А то вдруг кого-нибудь из вас заарестуют по подозрению в умышленном вредительском расчете; правда, вы человек новый и пока вне подозрений. Уж не берите грех на душу своей скромностью невинного погубить.

«Ладно, колись», сказал себе Виктор. «Делали же кустарно в Коломне для испытаний. Только местные заменители подобрать».

— Да, конечно, конечно… Вы правы… Это… ну, это такая тонкая проволочка из константана, наклеивается на китайскую шелковую бумагу клеем БФ… специальным клеем из фенолоформальдегидной смолы и поливинилацеталя.

— Это не из той самой смолы, которую использует товарищество «Карболит»?

— Ага… Ну и нужен мостик Уитстона и чувствительный гальванометр.

— Какой гальванометр?

— Лучше зеркальный. Если есть. А мост Уитстона — это набор точных сопротивлений, резисторов, как там…

— Вы знаете, как со всем этим обращаться, если все это выпишут? Сможете поставить опыт?

— Ну, конечно… Единственно, как самодельные тензорезисторы пойдут, тарировка, конечно, нужна, но это дело техники… вот чувствительность мала может оказаться.

— Что в этом случае необходимо?

— Усилитель тока.

— Машина?

— Электронный… Можно попробовать собрать на электронной лампе… катодной лампе, этом, аудионе, как его. И насчет погрешности… Но это можно поставить опыт на машине со старым двигателем, где не ломалось и сравнить результаты. Относительное изменение проследить.

— Это все?

— Нет. Надо совершенствовать методику расчета. В Петербурге есть профессор, Тимошенко… да, да, Тимошенко, есть смысл с ним связаться и может, они разработают методику расчета передач на крутильные колебания. И вообще, нужно солидную экспериментальную базу. Лабораторию, научные кадры собрать… вот был бы институт, а не просто гимназия, было бы проще.

— Высшее техническое училище? А вы, господа, что думаете?

— Масштабно, — осторожно согласился Бахрушев, — а кто его создаст?

— Скажите, господин Еремин, — продолжал Буховцев, — вот этот ваш метод исследования машин, он пригоден для другой продукции?

— Конечно. Трактора, паровозы, краны, металлоконструкции.

Буховцев в задумчивости положил руки в карманы брюк, выставив вперед округлый живот, обтянутый жилеткой.

— Ну, что ж. Ход вашей мысли мне ясен. Господа, продолжайте поиск причины. Иван Семеныч, вас попрошу на пару минут отойти со мной.

— Если что, валите все на меня, — шепнул Виктор Самонову, — человек новый, заводской специфики не знает…

— Да что вы, право, — досадливо отмахнулся тот. — Сударь, война не за горами, и наши солдаты будут умирать в машинах, ставших на поле боя по неясным нам причинам. Каждая такая поломка — это могилы, это вдовы и сироты! А вы думаете, нас тут беспокоит, как ответственность поделить. У нас у всех одна ответственность — перед богом и Родиной.

— Извините. Просто разных довелось встречать.

— Понимаю. Мерзости на Руси хоть вагонами отгружай. Кстати, вы серьезно, не помните правила старой орфографии? «Белый бедный бледный бес побежал голодный в лес», где «ять» ставили? Нет-нет, я просто из праздного любопытства…

Самонов повернулся, заложил руки за спину и продолжал смотреть, как сгружают танк.

Странно, как-то, подумал Виктор. Или реальность слишком альтернативная, или, с точки зрения, подобного ему жителя, она видится не так, как авторам книг и фильмов. К примеру, те же рабочие. Бежица — поселок рабочий, а с пролетариатом Виктор за эти дни почти не общался. И вообще такое чувство, будто ходил по поселку гастарбайтеров из другой республики, где живут своими обычаями и говорят на своем языке, хоть и вроде как понятном. Неужто и впрямь здесь разные слои общества как разные нации?

Виктор почувствовал, как его дергают за рукав. Оглянувшись, он увидел Бахрушева, который жестом звал теперь уже его отойти.

«Так. Кажется, сейчас выяснится, что в России чудес не бывает. Будем искать другую работу».

— Вот что, до конца дня приведите все сказанное в систему и изложите на бумаге, — вполголоса сообщил ему Бахрушев, — место для лаборатории я присмотрел. О переводе бежицкого технического училища в высшее будут хлопотать через орловского губернатора.

— Почему через орловского? — ошарашенно переспросил Виктор.

— Ну не через курского же!

— Так, сразу?

— А как еще? Перед Обществом комиссары поставили задачу в течении ближайшей пятилетки поднять объем валовой продукции завода в разы, в основном за счет роста производительности труда основных рабочих. Это значит, что каждая ошибка будет множиться убытками в сто, в тысячу раз, потому что потребуется менять дорогую оснастку, необходимую для фордовского типа производства. Директор увидел в ваших речах миллионы прибыли…

«Кажется, я это уже где-то говорил. Или слышал в другой реальности. Главное, не запутаться. Интересно, сколько попаданий вообще выдерживают хроноагенты?»

— Так вы же говорили — война может начаться в конце лета.

— Как только вы покажете, что лаборатория — это ключ к новому оружию, мы с вами получим все. Ассигнования, приборы, людей. Ничто так не двигало прогресс человечества, как война, потому что ее итоги решают судьбы тех, у кого власть и деньги.

«Кошмар. И это говорит здесь нормальный, интеллигентный человек…»

— Великолепно. Даже не ожидал, что все так быстро меняется.

— Похоже, вы просто не к тем и не так обращались. Не обижайтесь, но вы как-то не от мира сего. Вам надо чаще бывать в обществе, а вы замыкаетесь, словно боитесь на людях показаться. Хотя вроде как человек не робкий. Стесняетесь выглядеть белой вороной?

— Пожалуй. Постараюсь исправиться.

— Ладно, в конце концов, это дело ваше… Клей запатентован?

— Нет. Лаборатория есть на заводе?

— Найдем. К Головину из гимназии обратимся. Условия те же.

— Идет.

— Тогда поговорим о главном. Вы догадались, подо что будут испрашивать вложения капитала для выполнения задачи?

— Под бронетехнику?

— Но не под эту. Под «Баяны» много не дадут. Если вы сможете поднять лабораторию…

Бахрушев как-то тяжело задышал и продолжал уже полушепотом.

— То, что я вам сообщу — государственная тайна, разглашение которой карается смертью.

«Ну, вот еще не хватало для полного счастья».

— Простите, а мне обязательно это знать? Это не будет разглашением? Наверное, надо расписаться где-то…

— Надо. Приказ господина директора. Пока устный, бумаги оформят.

— Добавку дадут к жалованию? За степень секретности?

— Ну, золотом не осыплют, но почувствуете. Дело в следующем. Есть секретная директива создать и наладить выпуск бронехода с противоснарядной броней, способного прорывать оборону, преследовать неприятеля в наступлении, в отрыве от пехоты, громить вражеские тылы. Броня должна выдерживать попадание бронебойного снаряда из сорокасемимиллиметровой траншейной пушки Гочкиса. Вооружение — пулеметное ружье и пушка, снаряды которой способны пробить броню, стойкую к снарядам пушки Гочкиса. Вы же понимаете, что неприятель тоже начнет броню наращивать. Вот под это дают очень много. Спросите, почему никто не взялся?

— Считают фантастикой?

— А вы не считаете?

— Ну… в тридцать две тонны можно уложить.

— В шестнадцать. Надо в шестнадцать. Тысяча пудов — грузоподъемность нормальной платформы, с учетом расстройства пути в войну. Не отказывайтесь сразу. Попробуйте.

— Если скажу, что попробую, не сочтете сумасшедшим?

— Знаете, сударь, мне сейчас совершенно безразлично, в здравом ли вы уме. Пусть это будет безумие, но такое, чтобы в него поверили. Сейчас поверили.

— А потом?

— А потом будут цеха и станки. В собственный карман эти деньги и Буховцеву положить не дадут. И вообще, в этом деле вы только исполнитель. Или будете ждать, пока в цехе катерпиллеров крыша упадет? А вы знаете планы Общества по реконструкции завода? Все эти старые литейные печи снести и построить за околицей огромные мартеновские цеха. Воздух в центре очистится. Все это надо решать в считанные дни.

— Ладно. Если для фронта, для победы… Согласен. Это война, на войне рискуют.

— Ну-ну, не опережайте событий. Войну еще не объявили.

— Не объявят — будем считать нашей победой. Войны не всегда справедливы.

Бахрушев помолчал, потеребил бородку, и положил руку на плечо Виктору.

— Я снова вижу, что в вас не ошибся.


Глава 30
«А говорите, с головой все в порядке»

По Церковной ехал синий дощатый фургон, и битый, втоптанный копытами в землю кирпич глухо ворчал под коваными ободьями колес. Виктору показалось, что похожий фургон он видел давно, в каком-то старом советском фильме про нэп и угрозыск, и там за этой халабудой бежали мелкие пацаны. Здесь за повозкой никто не бежал — утро, народ еще только собирался на работу, и в воздухе стоял дровяной запах от топящихся плит. Ночью прошел дождь, и Виктор решил одеть купленные во вторник галоши. На легкой открытой обуви галоши смотрелись диковато, но от грязи защищали.

То, что здесь его идеи идут с каким-то феерически-рояльным «Ура!», Виктора уже не удивляло. Просто удачный момент. Царь или кто там наверху, замутил пятилетку. Для войны форсируют индустриализацию. Посмотреть по советской истории — тогда тоже, один изобретатель мыкался по инстанциям, непризнанный, а другого моментально выносило в главные конструктора или руководить наркоматом при каких-то рядовых по нашему времени рацпредложениях. «Там, на шахте угольной… как там дальше-то? паренька приметили…». А тут еще и подходящего происхождения. Тревожило другое.

«Не выйдет ли, как с Королевым до войны», думал Виктор. «Распылиться, начать хвататься за все новые и новые проекты, утратить координацию конструкторов, исследователей и опытного производства… Главное — не сейчас. Главное — когда придут эти деньги, и надо будет искать и расставлять людей, продумывать мотивацию, нащупывать баланс между производством знаний, производством машин и конструкторскими столами, притирать бесконечные конфликты интересов подразделений и личностей. Хотя здесь, в восемнадцатом, не все так плохо. Не было гражданской, нет резкой смены кадров и деквалификации рабочих. Политический саботаж и вредительство — исключение, и их пресекают без шумных кампаний. Экономика открытая, можно покупать лицензии на производство того, что в России пока не производят, можно загранспецов приглашать для отладки технологии. Самое главное — когда Буховцев решил замахнуться на суперпрожект? Когда узнал о тензометре. Узнал о методах исследования динамики и прочности… По наитию или кто подсказал? Не важно. Главное, директор понимает, что новая техника — это новые знания, а не просто конструктор нарисовал и должно работать. Не нужно объяснять, зачем строить опытный цех, закупать испытательную технику, для чего люди протирают штаны в лаборатории и почему надо готовить новые кадры в вузах».

На углу Карачевской с тумбы ему подмигнула свеженалепленная красотка с подписью:

«Испанка во граде Святаго Франциска».

То ли это было название фильма, то ли пьесы, то ли книгу рекламировали — Виктору было уже все равно. В памяти яркой ракетой вспыхнул и разорвался когда-то запомненный стереотип, оттеснив все окружающее на задний план.

Испанка.

Страшная болезнь во времена гражданской войны.

Эпидемия… когда же эпидемия… еще Ленин был… сразу после революции… конец первой мировой…

«В ВОСЕМНАДЦАТОМ!!!»

Эта мысль оказалась для Виктора таким же ударом, как и тогда, когда он впервые обнаружил, что попал именно сюда, в восемнадцатый год.

«Что же я про испанку-то забыл… расслабился… сюда еще не дошло…»

Он бросился вперед, к аптеке на Мценской, до которой оставался всего квартал, хотя почти не надеялся, что там ему чем-то помогут. От гриппа вообще универсальных лекарств нет, а в восемнадцатом — тем более.

Знакомый лысоватый провизор, зевая и завязывая на ходу тесемки халата, появился за прилавком.

— Добрейшего вам утречка, господин Еремин. Поскольку сейчас утро, осмелюсь предложить вам порошки аспирина.

— Да у меня с головой все в порядке. Скажите, где можно здесь сделать прививку от испанки?

Провизор укоризненно покачал головой.

— Я же говорил, надо было брать больше. Но не надо отчаиваться, надо идти к врачу…

— Да я не о венере, — досадливо перебил его Виктор, — это грипп такой, испанский.

— Какой, простите, грипп?

— Испанский. Из Испании.

— А вы говорите, с головой все в порядке.

— Что я не так сказал?

— «Грипп», сударь, это по-русски, «хворь». Испанская хворь. Вот я и пытаюсь узнать, что это за хворь. Вы захворали или кто-то из близких? Вас ко мне врач направил?

— Да я пока здоров, мне узнать, где делают прививку от гри… от этой болезни.

— Что за болезнь? Подождите… как вы вообще узнали про эту испанскую хворь.

— Может, она как-то по другому по науке называется. Слышал на рынке, что страшная эпидемия.

— Где эпидемия?

— В Европе… ну, наверное, и в России… скоро начнется.

— Ни о каких страшных эпидемиях в Европе до сего дня не слышал. Постойте: давайте-ка я позвоню Ненашкину в больницу, сегодня его дежурство. Пройдемте, там у меня телефонный аппарат.

Телефон оказался деревянным шкафчиком и висел на стенке. В трубке был один наушник, а говорить надо было в торчащий спереди рупор. После манипуляций с криками «Барышня!» верчению ручки и стучания по рычагу удалось установить коннект; провизор кратко изложил суть беседы и протянул наушник Виктору.

— Говорите. Георгием Романовичем зовут.

— Здравствуйте! — хрюкнуло в трубке.

— Георгий Романович, здравствуйте! — заорал Виктор. — Георгий Романович, подскажите…

— Сударь мой, — пророкотало в трубке сквозь шорохи, щелчки и гудение, — будьте добры, сообщите симптомы болезни, об эпидемии которой вы слышали.

— Ну, высокая температура, тридцать девять и выше, слабость… вирусная инфекция дыхательных путей.

— Что-то вроде инфлюэнцы?

— Да! — обрадовано заорал Виктор. — Инфлюэнца, вот как она называется.

— Ну так она давно известна. И смерти от нее теперь редкость.

— Это новая! Сопровождается острой вирусной пневмонией, кровотечением в легких, кровохарканием. Люди умирают, захлебываясь в собственной крови. При этом резкое понижение давления, поражение сердечно-сосудистой системы, и эта, как их… не геморрои, а что-то похожее.

— Может, геморрагии, сиречь кровоизлияния?

— Да, геморрагическая сыпь, вот. Много смертельных случаев, умирают на второй-третий день. Началась эпидемия в Испании. Где от нее прививают? Или не прививают?

— Когда началась эпидемия?

— Ну это… весной. С месяц назад.

Невидимый Георгий Романович промычал что-то про себя, потом в трубке затихло, и были слышны только шорохи и жужжание.

— Сударь мой! — вновь ожила трубка спустя пяток секунд, — понимаете… эээ… последнее время участились случаи пускания слухов о разных ужасных болезнях. Похоже, вы жертва подобной провокации. По моему мнению, этот слух пущен людьми, которые понимают в медицине. Вы не заметили, кто говорил об эпидемии?

— Нет… краем уха, а там некогда было, вот только сейчас утром дошло.

— Следующий раз, как услышите, лучше заявите об этом в полицию. Если бы в Европе была эпидемия, нам бы в тот же день телеграфировали. Конечно, в России случаи инфлюэнцы встречаются, и в Бежице тоже, но такой клинической картины, как описали вы, слава богу, не наблюдалось. Будьте покойны, если что-то случится, вас известят. Вы на паровозном служите?

— Да, конструктором.

— Ну так вас, в случае чего, всех направят на прививку, и без нее на службу бы не приняли в случае эпидемии. Кстати, оспу вам прививали?

Виктор пробормотал «Да, спасибо», поблагодарил и повесил трубку.

«Эпидемии не было», напряженно размышлял он, торопясь к проходным, «а почему не было? Вроде как стихийные события тут не меняются. Значит, вирус H1N1 уже стал смертельным и где-то гуляет… ну да, гуляет, а войны — то не было, меньше перемещений людей, меньше скученности, антисанитарии, ослабленных организмов. Вселенский мор откладывается. Бежать предупредить? Ага, как же, зацапают, как шпиона и провокатора. Танки построим, а нам это поможет? А что поможет? Интерферон? Арбидол? Надо было в медицинский идти… И вообще — местная технология это осилит? Тут ведь и антибиотики не помогут. Как вакцину делают? Из куриных эмбрионов? Надо было на врача, надо было на врача, да и вжиться проще бы было».

Возле здания гимназии на Виктора хлынул пьянящий, сладкий аромат цветущей липы с молодых деревьев, умытых теплым ночным дождем. Волны знакомого с детства запаха смывали с души тревогу; это была какая-то нить, связывавшая с его, Виктора, Брянском второй половины двадцатого века, с городом, в котором он прожил большую часть своей жизни. Над головой и впереди его роями носились майские жуки; внезапно он заметил на одной из веток серый пушистый комок и удивился: то была настоящая белка. Белка суетливо сновала среди свежей благоухающей зелени и поминутно что-то хватала; возможно, тех же жуков. Живность словно противилась приходу человека в эту точку земного шара, еще не так давно бывшую лесом.

Мценская жидкой кашей выплескивалась из-под колес проезжавших телег — натасканная из проездов грязь серыми полосами наросла на брусчатке с обочин. Сейчас эта улица казалась Виктору настоящим проспектом — ее ширина, мудро заложенная архитектором навырост, никак не сочеталась с длинными, приземистыми пеналами одноэтажных каменных казарм. За деревенскими домиками по левой стороне уже вырастали ряды однообразных стандартных каркасных двухэтажек, обкладываемых снаружи серым кирпичом. Вдали виднелись красно — белые теремки зданий у Бани.

Ближе к кварталу «колонок» Мценская стала заполняться народом; люди, как струйки дождя, появлялись из встречных улиц и переулков, собирались на проезжую часть, и двигались к заводу все набирающим силу ручьем. От казарм выходили группами, громко переговариваясь между собою; голоса сливались в непонятный Виктору гул. В этом потоке картузов, темно-коричневых и темно-синих засаленных пиджаков и сапог, лишь изредка мелькали светлые женские платки: работницы в платьях, подвернутых до щиколотки и приметанных, казались вовсе не измученными непосильным трудом, бойко перебрасывались словами со знакомыми и не очень, и, встречая товарок, весело заводили с ними разговоры. К проходным ручейки слились в бурлящий, говорливый поток; Виктора несло этим потоком к деревянным воротам, как щепку, и тут он внезапно почувствовал, какая сила на самом деле скрыта в этой темной, кипящей массе, сила мускулов и ума, умноженная в десятки и сотни раз паром, электричеством и рычагами машин. Эта силой управлял рев гудка и установленный инженерами распорядок, превращая в паровозы, мосты, элеваторы, танки и трактора, и, казалось, нет на земле такого препятствия, которое не снесла эта сила, преобразовав в дома, цеха и все новые машины.

«Так вот откуда пошла идея пролетарского государства!» — подумал Виктор. «Она не в расчете, не в теории, она идет из чувства организованной заводским гудком массы. Чувства принадлежности к необоримой силе, способной переустроить землю».

Дальнейшее утро пятницы никаких опасностей не предвещало. Работа началась с того, что Бахрушев уточнил задачу: оказывается, в первую очередь, надо было изготовить на заводе что-то вроде концептуального образца супертанка, показать генералам его боевые качества, а затем проектировать фактически заново, одновременно проектируя и танковый завод под будущую технологию.

— Пусть он будет сейчас у вас хоть золотой, — пояснял Бахрушев. — Нам надо две вещи. Во-первых, показать в Москве, подо что Обществу дают деньги, что машина уже есть. Во-вторых, мы будем знать, какие цеха строить, какие участки создавать, что у кого закупать или изготавливать самим. Форд тоже сначала свой мотор сделал, потом под него завод.

Короче говоря, Иван Семенович, сам того не подозревая, разрубил тот гордиев узел, который в советском танкостроении запутывали аж две пятилетки.

Дальнейшее знакомство с ситуацией добавило приятных сюрпризов. Пять мирных лет плюс попытки царского правительства ускорить индустриализацию приблизили технические возможности практически к советским конца двадцатых, а кое в чем Российская империя даже превзошла тогдашний Союз. Во-первых, можно было катать однородную броню по крупповскому методу практически любой разумной для танка толщины, и при необходимости расширить производство в разы. Во-вторых, в России уже пару лет, как у французов купили лицензию и начали выпускать восьмицилиндровый авиадвигатель «Испано-Сюиза», причем, по требованию заказчика, двигатель был перепроектирован с увеличением объема, за счет чего мощность выросла до трехсот сил. Движки ставили на двухмоторные бомбардировщики «Скиф» конструкции Сикорского и на одномоторные бипланы Григоровича, которые в документах именовали «штурмовым аэропланом».

В России уже могли делать и планетарные коробки передач, и даже без роликоподшипников — как оказалось, планетарка стола на том самом «Форде», который чуть не переехал Виктора в первый день, а заодно и на «Баяне». Наконец, самой большой неожиданностью оказалась 57-мм скорострельная противоаэропланная пушка Розенберга с длиной ствола 60 калибров, которую, несмотря на ряд проволочек, усовершенствовали и запустили в производство наряду с трехдюймовой пушкой Лендера, мечтой всех альтернативщиков. Правда, выпуск обоих орудий пока было небольшим — десятки в год — но для концептуального образца хватало.

Единственное, чего Виктор не понял — это каким образом царизму удалось экономическое чудо, но это пока не интересовало. Оставалось все найденные достижения уложить в пресловутые шестнадцать тонн.

Обедать к Причахову Виктор шел с приподнятым настроением: где-то минут за сорок до перерыва его позвали в кассу, где выдали премию в пол-оклада.

«Интересно, премии здесь обмывают?» — думал он, пробираясь между столиками. «И вообще, надо как-то выглядеть более общительным…» Он направился к дальнему окну залы, где что-то весело обсуждали коллеги из «Голландской казармы», но тут дорогу ему преградил невысокий, худощавый молодой человек в светлом костюме с итальянскими усиками.

— Виктор Сергеевич, добрый день! Тропинкин, Евгений Николаевич, «Брянские вести». Не угодно ли до моего столика? Специально приехал утренним поездом в Бежицу, чтобы встретиться с вами, но мне сообщили, что вы сильно заняты. Не возражаете против недолгой беседы во время трапезы? Человек!

«Придется присесть. Господин журналист человек настырный и привлекает внимание».

Виктор заказал почки и окрошку, решительно отвергнув попытки представителя прессы разнообразить трапезу спиртным и заплатить за обед.

— Врачи, знаете, не рекомендуют. Воздерживаюсь. Так что же вызвало такой интерес у уездной прессы к моей скромной персоне?

В руках Евгения Николаевича моментально появился большой зеленый блокнот со скругленными углами, похожий на книжку карманного издания, но с толстым картонным, обтянутым зеленой материей переплетом; в правую руку, словно сам собой, из корешка выскочил карандаш.

— Наших читателей интересуют все необычайные случаи и происшествия в городе и уезде. Шофер пивоварни Буркатовского, Максим Солонин, рассказал нам, что в Пасху, пятого числа, вы неожиданно появились из воздуха на перекрестке Бежицкой и Церковной. Шоферу пришлось употребить все свое умение, чтобы не совершить наезд на вас. Не могли бы вы поделиться с нами подробностями этого загадочного случая?

Виктор улыбнулся.

— Хороший вопрос.

Теперь в его распоряжении была пара секунд, чтобы обдумать ответ.


Глава 31
Пятница выживания

— Хороший вопрос, — повторил Виктор.

Журналист устремился в слух. Его карандаш замер на чистой странице блокнота, словно спринтер на старте.

— Уважаемый господин Тропинкин, — продолжал Виктор, — мне, конечно, очень жаль, но в данном событии нет совершенно ничего необычного. Мы живем в начале двадцатого столетия, известно, что все так называемые чудеса, таинственные вещи — все это проявления разных законов природы и особенностей нашей психики. Шофер мог отвлечься, слыша церковный звон, из его памяти мог выпасть момент, когда он видел меня, идущего через дорогу… Я же тоже не заметил его машины, значит, для меня, она тоже вроде как появилась из воздуха. Верно?

— Это логичное объяснение. Однако вы были практически тут же схвачены филерами бежицкого гостапо и заключены под стражу.

— Мне принесли официальные извинения, которыми я полностью удовлетворен.

— Однако до этого случая вас никто в Бежице не видел.

— Ну, возле станции часто встречаются люди, которых ранее до этого никто не видел.

— Вы хотите сказать, что приехали поездом? Если не затруднит, то каким и откуда? В это час поезд не проходит.

— Ну, вы простите, но это уже подробности частной жизни. На чем приехал, ожидал ли на станции, чего ожидал, откуда приехал… Духовное раздевание на публике устраивать не собираюсь.

— Жаль, — вздохнул Тропинкин, пряча в карман блокнот и карандаш, — жаль. Наша редакция готова вознаграждать тех, кто предоставить ей что-либо интересное для читателей. А вы, Виктор Сергеевич, безусловно, человек необычный. Только приехали, никому не известны, и уже — в «Версале» с представителем губкомиссара. Говорят, вы предотвратили на заводе какую-то аварию?

— Ревизор из Петербурга, инкогнито? Ну что вы, право. Я всего лишь скромный служащий паровозного завода, остальное — чистая случайность. А говорят — ну, Бежица — деревня, в ней про каждого что только не говорят. Сенсаций не происходит, а людям каждый домысел — развлечение.

— Да, вы правы. На всякий роток не накинешь платок…

— Мне действительно очень жаль, что вы угробили столько времени и потратились, и без всякого результата.

— Ну, не совсем без результата. Во-первых, в Бежице появляются прокламации, и я взял интервью у представителей власти, какие меры принимаются. На заводе же действует обширная подпольная организация, правда, последнее время стачек или демонстраций не случалось, только тайная маевка была первого числа, но на это смотрят сквозь пальцы. Знаете, местность у завода лесистая и хорошо известная местным, казаков туда посылать бесполезно, да и на законную манифестацию профсоюзов близ храма Преображения собралось куда больше…

«Значит Первого мая — легально и нелегально? Рабочий раскол? Интересно…»

— Кроме того, — продолжал журналист, — много неясного вокруг гибели инженера Прунса и бегства рабочего, разлившего масло. Знакомые мне люди на заводе уверяют, что Прунс кому-то мешал…

Виктор сделал вид, что мешает сметану в окрошке, что дало некоторую паузу.

— Ну, не знаю, кому он мог мешать, — промолвил Виктор. — Я, например, его даже не знал и не видел, и не успел ни от кого услышать о погибшем ничего плохого.

— Наверное, теперь и не услышите — о покойных нельзя говорить плохо… Кстати, что у вас там говорят о возврате бронеходов на завод? Вы же в инновационном бюро работаете?

— Наш завод, — скучным голосом начал Виктор, — выпускает паровозы, рельсы, мосты, краны, сельскохозяйственную технику и трактора. Поступив на службу, я начал заниматься сопровождением колесных тракторов «Северянин», был в цеху, это могут подтвердить рабочие тракторного производства, которые меня там видели.

— Я вас понял, — вздохнул журналист, — хотя многие, с которыми доводилось беседовать, более многословны. Не читали моего репортажа о первых учениях императорского воздушно-десантного батальона? Нет? Так я скажу в редакции, чтобы прислали номер на ваш адрес. Вы ведь у вдовы Безносюк живете.

— Спасибо. С большим интересом прочту. Знаете, если вас интересуют разные интересные вещи, как вам новая гипотеза о Венере?

— Венере?

— Которая вторая планета от Солнца. Поверхности ее астрономы не видели, она всегда скрыта облаками. Представляете, есть такое мнение, что под облаками нет воды и жизни, а сплошная каменистая пустыня. На поверхности может плавиться свинец, там температура четыреста пятьдесят градусов, а давление — как на дней глубочайшей из впадин Мирового Океана…

— Как пообедали? — лицо Бахрушева излучало сияние.

— Журналист один пристал. Но я ему в основном о космосе.

— Прекрасно, прекрасно… А у меня для вас сюрприз… «Вам не понять, вам не понять, вам не понять моей печали…»

То, что выложил Бахрушев их толстой серой папки и развернул перед Виктором жестом фокусника, больше напоминало экран смерти виндов, чем привычные ему синьки. На фоне цвета бездонного сумеречного неба ярко сияли белые линии чертежа, запаха аммиака нос не улавливал. Возможно, такие попадались ему на глаза здесь и раньше, просто внимания не обращал.

Бахрушев, уловив на лице Виктора тень удивления, поспешил отнести его на счет сути документа.

— Не ждали? Знаете, сейчас кто только не продвигает бронеходы, к государю на прием один раз даже принесли… ну, как вам объяснить? Представьте себе лафет трехдюймовки размером с трехэтажный дом. Государь очень мудро заметил, что это будет большая мишень, и пожелал смущенным создателям, чтобы они работали над мотором для аэроплана. А вот этот — с Адмиралтейского, под руководством профессора Бубнова. Слыхали о таком?

— Метод Бубнова — Галеркина?

— Ну да, Борис Григорьевич сделал метод известным.

Собственно, то, что было на чертеже, удивило Виктора гораздо меньше. Ну, Т-54, он и есть Т-54. Точнее, попытка сделать его на тридцать лет раньше. Низкий корпус, башня полусферическая, обратно пушка лендеровская, и еще одна, в командирской башне. Вместо перископов стробоспонсоны — это вроде круглой коробки со смотровыми щелями, поворачиваешь ее, одни открываются, другие закрываются. Ну и, конечно, мачта, точнее, труба шнорхеля на несколько метров, для хождения по дну; создатели субмарин, они сразу фишку просекли…

— И что же его в серию не запустили?

— Тяжеловат. Вес под полторы тысячи пудов, а броня всего дюймовая.

— А если облегчить? Например, снять одну башню, пулемет сзади?

— Большую оставить? Она медленно поворачивается. Посему нужна еще малая, со скорострельным полуавтоматом. Военные вообще желают спереди еще две башенки с пулеметными ружьями, чтобы огонь по вражеской пехоте или коннице был плотнее.

— Ну, так это… Во второй эшелон ставим «Баяны», они наступают с пехотой и прикрывают пулеметами. А этот пусть в первом выбивает бронетехнику и орудия противника. И бронеходы поддержки пехоты надо с более солидной броней.

Бахрушев взглянул на него и почесал бородку.

— Сударь, если я вас верно понял, у вас родились идеи? Или это старая задумка? Тоже пытались изобретать?

— Пытался. Но счел замысел незрелым. Я смотрю, здесь гусеница тоже с открытым шарниром? Они тоже предлагали сталь Гадфильда? Или что-то другое?

— Совсем другое. Была такая идея, между пальцем и звеном ставить втулку из резины, чтобы вместо трения была деформация эластичной прокладки. Палец ведь только на небольшой угол должен повернуться. Но — не пошло. Резина быстро рвется и лезет наружу. Правда, поиски продолжаются, есть попытки найти другой материал, применить вместо втулок резиновые бруски…

«…Они пытались изобрести сайлентблок», подумал Виктор.

«Они пытались изобрести сайлентблок, у них не вышло, они не знают, как. Попаданец видел послевоенные танки, знал, что у них гусли на резине, но он не инженер-механик, и не в курсе тонкостей, так?»

За окном раздались звуки колокола, совсем рядом.

— Катерпиллерный горит! Катерпиллерный горит! — заорали под окном; Виктор и Бахрушев сразу же кинулись туда. Из-за цехов со стороны Чашина Кургана подымались клубы черного дыма.

— Оставайтесь здесь! — приказал Бахрушев. — Они могут воспользоваться паникой! — и бросился за дверь.

«Кто „они“ — ясно», сказал себе Виктор. «Вредители там и шпионы. А вот чего делать, если они воспользуются?»

Он схватил обломок вала — кроме табуреток, это было единственным подходящим предметом для единоборств, — и занял позицию между окном и ближним к двери шкафом. Из окна несло запахом горелой резины. Виктор осторожно выглянул за занавеску. Между цехами уже неслись упряжки пожарного обоза: яркие отблески солнца от начищенных желтых касок сверкали, будто вспышки беззвучных выстрелов, звенели колокола, глухо гремели по камням мощеного проезда желтые, проолифленные бочки на телегах с огромными, в половину человеческого роста колесами, встречный ветер развивал дым котла парового насоса. Сбоку от обоза, словно пытаясь обогнать лошадей, бежали сотни рабочих с ведрами, баграми, ломами и топорами, схваченными со щитов или попавшимися под руку. «Катерпиллерный горит, катерпиллерный!» — летело над бегущей толпой с яростью и отчаянием. Сперва Виктору показалось, что эту массу людей просто гонит чувство, знакомое им еще с деревенского детства, и выражавшееся в простой вещи: если загорелась изба, надо гасить, иначе дотла сгорит вся деревня. Но в бегущих потоках не чувствовалось стихии толпы; не было видно людей, спешащих к пожару с голыми руками, не замечалось ни суеты, ни толкотни, на глаза не попадалось ни одного растерянного лица. Все выглядело так, будто на заводе регулярно проводились учения по гражданской обороне.

Через час вернулся Бахрушев, усталый и расстроенный, с мокрыми ногами — видимо, стоял в цепочке, передавая ведра с водой.

— Горела кладовая в цеху. Говорят, электрическое замыкание. Хорошо, что депо при заводе в свое время отстроили. Уничтожен месячный запас проводов, магнето и другой электрики для бронеходов. Начальство рвет и мечет. Вы не подумайте…

— Не подумаю. Охрану вот этого, — и Виктор кивнул на шкафы, — надо усилить. И огнетушители поставить. А то тут чуть ли не божий одуванчик.

— Думаете, не случайность? Сегодня пятница.

— Сегодня пятница и пожар. В четверг поломка на полигоне. В среду гибнет Прунс. Во вторник Коськин чуть не обрушил цех. У вас тут каждый день такое?

Бахрушев взялся за спинку стула, повернул его и молча присел, задумавшись на пару минут.

— Поговорю с капитаном, пусть похлопочет, чтобы дал людей из своих на усиление охраны. Хорошо, еще бы какой-то звонок поставить, сигнализацию…

— Тревожную кнопку, сигнализацию на разрыв и замыкание, слаботочную. На элементах Лекланше, чтобы пожара не было. Защелку с электромагнитом и домофоном… ну, вроде примитивного телефона, пара наушников и угольных микрофонов, простенький кодовый замок на реле. Схему я нарисую.

— Ну да, вы, я слышал, знакомы с техникой слабых токов… Со своей стороны мой вам совет: будет воскресенье, съездите-ка вы на поезде в Брянск, в лавку Зимина у Покровской, и с нонешней премии не пожалейте денег хотя бы на маленький браунинг. Насчет премии в понедельник я вам снова похлопочу, а так оно спокойнее будет.

— А разрешение на оружие нужно?

— Смотря на какое… Хотя, чтобы полиция не имела повода подозревать в вас Гаврилу Принципа Мценского уезда, лучше оформить. Вот что: вы же знакомы с Добруйским, завтра субботний день, с утра он заедет на завод как раз по поводу нашего с вами бронехода, вот случай попросить посодействовать.

«Так, значит, Бахрушев считает, что на меня могут напасть. Ладно, ствол в этой прерии рано или поздно пришлось бы завести — с началом войны к собакам и дуракам с огнестрелом добавятся бандиты. Будем считать, что вопрос назрел».

И еще Виктор подумал о том, что лучше бы здесь делали прививки от гриппа.


Глава 32
Смерть не каждому к лицу

К вечеру выяснилось, что галоши неудобный предмет: земля просохла, и возвращаться в них было жарко. Виктор не придумал ничего лучше, как положить их в пакет из старой оберточной бумаги, найденной в «казарме» и нести в руках. «Надо срочно изобретать авоськи», думал он.

На углу Карачевской и Базарной внимание его привлекла небольшая часовня, похожая на башенку детской крепости; часовню он приметил еще во время первого посещения Базара, но тогда было как-то некогда ее рассматривать. Сама часовня была четырехгранной, оштукатуренной, и выкрашена в белый и темно-голубой цвета; ее благообразный вид несколько портил косоватый цилиндр поставленной неподалеку афишной тумбы.

— «Брянский вестник»! Покупайте «Брянский вестник!»

Пацан в картузе, лет десяти-одиннадцати, бойко размахивал газетой, зажатой в руке. Интересно, ходит ли он в школу, подумал Виктор. Впрочем, занятия в первой смене полюбому должны были уже завершиться.

— Последние новости! Кайзер готовит газовую войну! Огромные запасы горчичного газа! Будут уничтожены целые города! Перебежчик фон Шредер из германского штаба раскрывает коварные планы!

Виктор уже шарил по карманам в поисках мелочи, как в этот момент его окликнули по имени-отчеству. Перед ним стоял Веристов. Как-то уже второй раз они сталкиваются вместе именно на базаре. Хотя куда тут большей частью народ ходит после работы? В церковь и на базар. И где начальнику тайной полиции проще встречаться с агентами под видом невинного шопинга? Штирлиц в музей ходил, но музея тут нет. Виктор поздоровался, и сделал вид, что любуется часовней. Собственно, он это и делал до того, как его окликнули.

— Часовней любуетесь? — услышал он вполне предсказуемый вопрос.

— Да. Успокаивает. А то в газетах всякие страсти пишут, и это отвлекает от работы.

— Ну да, ведь мыслительный процесс, — и молодой начальник тайной полиции неопределенно покрутил рукой у головы, — не подчиняется распорядку. Бывало, по грибы пойдешь или на охоту, а в голове очередное дело. Кстати, с этой часовней связано дело Обросимова. Не слышали? Разумеется, не слышали. О нем уже перестали судачить.

— А что за дело?

— Мое первое дело в этом городе. Будет время, как-нибудь расскажу.

«А сейчас у него, значит, нет времени. Замахал этот Коломбо. Странные у него методы, очень странные. Чего он хочет? Просто вывести из равновесия своим преследованием? Не похоже. Втереться в доверие? А зачем? Чего он хочет-то? Все, что угодно, но только не расколоть меня, как попаданца. Даже просто, как мутного фраера. Или ему нужен мутный фраер? Выйти через меня на Добруйского? Кажется, я уже думал об этом… не помню…»

— Тоже по хозяйству ходите?

— И по хозяйству, и по делам… Что-то купили?

— Нет, это галоши. Никак не приспособлюсь.

— Если не секрет, а зачем они вам? У вас туфли на толстой подошве из светлого каучука. Их вам тоже подарили?

— Купил их совершенно случайно, а вот теперь нигде не могу найти такие.

— В мире известно несколько обувных фабрик, которые могли бы ставить клеймо «Марко». Но до нас не доходило, чтобы какая-то из них могла такие делать.

— Какая-нибудь опытная партия, наверное?

— Может. Но, судя по вас, опыт успешный и по цене доступен. Хотя в обувном деле все может быть. Изобрели, к примеру, новую подошву, а тут фабрику раз, и прикрыли за долги. Или погорели на другой продукции. А то и в прямом смысле погорели: продавцы кож могли нанять поджигателей. За триста процентов прибыли капитал пойдет на любое преступление, так, кажется?

«Теперь до обуви доколебался. Но раскручивать не стал. Почему? А может, просто развлекается, в сыщика играет? Жизнь тут довольно скучная, а возьми меня, чтобы надавить — и снова бумаги-протоколы. Комп бы ему с игрушкой».

— Не знаю, мой капитал пока скромный. А вас, говорят, можно поздравить?

— С чем? — Лицо шефа бежицкого гостапо выразило искреннее удивление.

— Слышал, что ваши агенты полностью парализовали работу большевистских организаций. Или скоро парализуют.

— Это не совсем так. Вернее сказать, совсем не так. А еще вернее сказать, ситуация совершенно иная, чем ее себе представляют… Виктор Сергеевич, у меня к вам назрел разговор, в котором вы гораздо более заинтересованы, чем я. Не подумайте, я не хочу делать вас своим осведомителем или провокатором, у меня есть более подходящие люди. Разговор лично о вас, и не о вашем прошлом, хотя оно и любопытно, а о вашем будущем. Разговор долгий, а здесь шумно и народу много.

— Предлагаете продолжить у вас в отделении?

Веристов улыбнулся.

— Это не казенная беседа, да и до отделения далеко, а я, кстати, еще не обедал. Вы не против того, чтобы посидеть у Причахова, а заодно и подкрепиться?..

…Веристов предложил сесть за столик в углу зала, возле хамеропса. Лангет с гречневой кашей, черный кофе и блюдо с расстегаями появились перед Виктором моментально, словно на столе была скатерть-самобранка. Половые здесь старались быть незаметными. Веристов предпочел пожарские котлеты с картошкой фри, стакан молока и бутерброды.

— Стараюсь не набирать веса, при нашей работе это опасно, — объяснил он. — Прежде чем я изложу вам суть дела, попробую изложить общую ситуацию: там вам будет проще ориентироваться. Горчички?

— Нет, спасибо.

— А я просто не могу без нее… Вы давеча говорили об успехах нашей агентурной работы.

— То, что слышал.

— Разумеется, вы сказали то, что слышали. Почему я в этом уверен? Понимаете, эти слухи мы сами распускаем. Провокаторы хороши для выявления взяточников, а в подпольной организации вербовать их — это палка о двух концах: они и своих боятся, и нас. Один вон чуть Столыпина в ложе не застрелил. Выращиваем на свою шею террористов…

«Что-то он слишком болтлив для госбезопасности. Молодость- неопытность, или потом — вы слишком много узнали, вам придется дать подписку о сотрудничестве?»

— Ну, эти детали меня никогда не интересовали. Не мой, так сказать, профиль, у меня — железки.

— А это заметно. К примеру, вас отчего-то большевики все время волнуют. Да большевиками только правых эсеров пугать. Крепкая, но мизерная организация, отдельные зажигательные личности есть в губернии, вроде Фокина Игната, нейтрализовать их по мере надобности — дело техники. Опаснее те, кого никто не видит — масоны, либеральные плутократы. Их цель — подорвать устои самодержавия и христианства, превратить Россию в холуйскую страну и сделать ее легкой добычей иноземных захватчиков. И их агенты плетут свои сети в очень влиятельных кругах.

«Красиво излагает. Значит, полковник в ресторане тоже про это, но другим языком? Либо и то и другое пропаганда? А когда цель обозначена плохо, хватают всех».

— Спасибо, что предупредили. Буду знать, кого опасаться.

— Да я бы сказал, опасаться нынче надо совсем другого. Почти доподлинно известно, что в конце лета Германия объявит войну — так она получит возможность реквизировать созревший урожай. И тогда по империи ударят изнутри — украинские и прибалтийские националисты, прикормленные немцами, кавказские и туркестанские, прикормленные англичанами, про Финляндию уже не говорю. Государство будут расшатывать с одной стороны либералы, координируемые масонами, чтобы освободиться от государственной опеки и планов, а с другой — социалисты, требуя железной рабочей руки над частным капиталом. Нынешняя система политического сыска остановить эту лавину уже не сможет. Мы ловим террористов и предаем их в руки правосудия, а добрые присяжные их отпускают, потому что в душе русского человека укоренилась привычка видеть в государстве не защитника, а угнетателя. Наше просвещенное общество простит Варраву и распнет Христа. Если ничего не менять, держава погибнет.

— И это говорите вы?

— Да. Это не провокация, просто, как мне кажется, вы способны воспринимать подобные вещи без излишнего мелодраматизма. Возраст, жизненный опыт.

— Но ведь, наверное, что-то будут менять? — произнес Виктор, стараясь придать голосу растерянность.

— Есть такие планы, и они уже не составляют тайны. Чрезвычайные обстоятельства диктуют чрезвычайные меры. Поэтому есть сразу по объявлению войны намечено создание Чрезвычайной Комиссии — универсального учреждения розыска, дознания, вынесения приговоров и приведения их в исполнение. Революционеры, нелояльные элементы, все, кто может представлять угрозу державе, будут взяты под стражу или высланы в удаленные места империи, с введением для них трудовой повинности, чтобы все работали на нашу победу. Массовые репрессивные меры не просто обезглавят, а и полностью искоренят внутреннюю угрозу.

— А если начнут сопротивляться?

— Ну, в случае организованных выступлений для репрессированных будут созданы концентрационные лагеря, по типу британских, так, чтобы заключенные под стражу смогли также отбывать трудовую повинность, например, работать на заготовке леса. При попытке террора, как вы понимаете, прибегнут к расстрелам. В общем, жестокость репрессий будет определяться степенью угрозы державе.

«Мотать надо», мелькнуло в голове у Виктора. «Знаем мы, как в таких случаях разбираются. За эти пару месяцев поднакопить деньжат — и в Америку. А оттуда уже помогать».

«А у тебя совесть есть?» — спросил он себя через мгновенье. «Кто-то, может, родные твои, будут гнить в окопах, голодать, а ты — за чашкой кофе газеты просматривать, да еще и сокрушаться, как России не везет? Как нынешние эмиграшки в Инете? А что ты сделал, чтобы России везло? Боишься в ЧК загреметь? А мужики не боятся в штыковую ходить, газами травиться, под танки с твоей бандурой бросаться, да? Радуешься, что образованный, да, мужики неграмотные за тебя помирать будут. Да это правильно, что такую „тилигенцию“, как ты, в подвалах расстреливали. Она больше и не стоит».

— Так что вам, собственно, в этом случае, бояться нечего, — продолжал Веристов.

— Ну, конечно. Тем более, я не масон и не революционер, меня это все не касается.

— Вас-то как раз касается. Причем лично.

— Это как?

— Ну, Аристарх Петрович же прочит вас в будущую приемку. А она как раз будет в составе чека. Так что его расчет — заполучить на должности в чека своего человека. Ну, расстреливать вы сами не будете, а вот выявлять саботаж на заводе…

«Ни фига себе пельмень. Меня — в чекисты? Интересно, кожаный прикид дадут? Хотя фигня все, эти прикиды, тут так: сегодня ты на расстрел отправляешь, завтра тебя».

— Правда, у проекта есть противники, и они будут пытаться задержать его принятие.

— Ну да, — поспешил согласиться Виктор, — враги государства.

— Да если бы враги. Генералитет определенно против. Создание Чрезвычайной Комиссии предполагает, что ей будет передана и военная разведка и контрразведка. С одной стороны, это хорошо. Военная контрразведка должна быть строго централизована. Если мы пустим это дело на самотек, все в армии начнут создавать свои контрразведывательные органы, и последние вскорости превратятся в клоаки, в шайки вымогателей и мародеров под прикрытием воинских частей и армейских чинов. Это же очень просто — хватать обывателей якобы по подозрению в помощи врагу, потом требовать выкуп или изъять при обыске ценности и прикарманить. Самостийному созданию личных контрразведок будет положен конец. У служащих в чека будет мало денежной наличности и золота, но они за свою усердную деятельность будут награждаться казенным имуществом без передачи в частное владение, после окончания службы — высокой казенной пенсией. Так мы ограничим мздоимство и злоупотребления властью.

— Разумно, — снова поддакнул Виктор. В жизни бывают моменты, когда не имеет смысла спорить с собеседником.

— Но — есть другая сторона. Каждый из армейских чинов не хочет выносить сор из своей избы, потому они все хотят удалить из армии сотрудников тайной полиции. А у того же Добруйского, конечно, в армии товарищи, связи, боевые воспоминания, это тоже род влияния. Короче, господин полковник колеблется и будет искать выгоды при любом раскладе… А теперь, когда вы представляете себе общую ситуацию…

Веристов неторопливо зацепил отрезанный кусочек котлеты вилкой и, прожевав, отхлебнул молока.

— Недурно готовят… Так вот, раз вы представили себе общую ситуацию, можно поговорить о вас.

Виктор вдруг услышал сквозь неторопливую мелодию музыкального ящика, как вдали, в цеху у рощи, ухает молот, за который стали рабочие второй смены. «Бух-бух…» Нет, молот всегда так бил, с начала смены, просто он, Виктор, привык, и мозг его перестал воспринимать эти звуки. А сейчас он снова был весь во внимании.

— Что-то случилось?

— Как вам сказать… Случилось. Военная контрразведка подозревает вас в убийстве Прунса.

Спокойно, подумал Виктор. Это может быть банальная провокация. Вот так бахнуть по голове в тихой спокойной обстановке, человек растеряется и себя выдаст.

Виктор отхлебнул кофе. Он был очень ароматный, здешний кофе. В чем его готовят, наверное в турке? Теперь надо отрезать ножом и вилкой кусочек лангета и не спеша жевать. Пусть Веристов снова что-нибудь скажет.

— Вы, наверное, не поняли… Армейцы подозревают не всех подряд. Они подозревают вас в первую голову.

— С чего это вдруг? — равнодушно произнес Виктор. — Я его даже не знал.

— Очевидно, постарался Коськин. Знаете, на любого человека всегда можно подобрать косвенные улики и выстроить из них такую логическую цепь, что человек будет выглядеть кем угодно. Революционером, террористом, шпионом, убийцей. Особенно когда контрразведка встревожена и везде ищет шпионов и саботаж. И ищет не зря: у нас тоже есть данные о том, что на заводе определенно есть гнездо германских агентов, и если за пару месяцев его не выявить, и не выяснить планы диверсий, последствия будут очень печальны. Более того, по непроверенным агентурным данным, возможно, есть двойной агент, который работает и на немцев, и на гостапо. Короче, удобный случай показать рвение. При этом в отношении вас у господина капитана есть мотив — он все же считает вас моим агентом, и, разоблачая вас, как пресловутого двойника, он получает возможность посадить в лужу тайную полицию. Надеюсь, вы понимаете, зачем.

— Ведомственная войнушка? Понятно. А как же Добруйский?

— Я уже говорил — он в беспроигрышной позиции. Либо он проводит своего человека в чека — еще одного человека, либо, если вы скомпроментированы военной контрразведкой, получает возможность притормозить создание чека и обзавестись личной контрразведкой. Первая кандидатура на должность шефа этой личной контрразведки, надеюсь, вам тоже ясна.

— Ладно. Что меня ждет в худшем случае?

— Военный трибунал, а поскольку тамошним крючкотворам не составит большого труда вас запутать — казнь через повешение, как шпиона.

«Ну вот и доигрались с царским режимом» — подумал Виктор. «Тормоза на грузовике — всего лишь отсрочка. Жаль, что мало успел, осторожничал, конспирировался. Сознаться сейчас в попаданстве? Не поймут, раньше надо было. Выкручивается, скажут, от петли отвертеться хочет. Неужели конец?»


Часть вторая
Окрыленные злом

Некоторые впадали даже в нелепую крайность, признавая, что политическая свобода в России скорее повредила бы делу экономического освобождения народа, чем помогла бы, так как, по их мнению, при свободных политических учреждениях у нас развился бы класс буржуазии, с которой народу бороться труднее, нежели с системой бюрократического правления.

Из письма революционера-народовольца Н. И. Кибальчича перед казнью, 2 апреля 1881 года


Глава 1
Дайвинг в сухом бассейне

— Похоже, это известие вас мало беспокоит? — спросил Веристов.

Ну да, и чего в этом такого, подумал Виктор. Узнать от местного начальника охранки, что тебя ждет виселица — просто праздник. Ради этого стоило попасть в восемнадцатый, где еще живут при царе.

— Думаю, почему вы это сказали мне. Ваше же ведомство должно сотрудничать с контрразведкой. А тут, вы уж простите, но разглашение выходит.

— Хм, так вы сейчас обеспокоены моей карьерой!? И как, успели прийти к каким-то выводам?

— Ну, я не столь проницателен, как люди вашей профессии… Поскольку я не ваш агент, мой арест на вас тень не бросает, и вы не будете защищать меня из опасения за служебную репутацию, то могу предположить одно из трех. Либо вы разделяете подозрения, и хотите проверить, не побегу ли я, но это было бы очень примитивно, либо разделяете и помогаете скрыться, но тогда непонятно почему, либо не разделяете… но тоже непонятно.

— Можно считать так: я не считаю, что вы повинны в смерти Прунса, но полагаю, что причастны.

— Спасибо за сочувствие… А это вообще как?

— Поясню мысль. Дело в том, что Прунс был нашим агентом, и это армейской контрразведке известно. Наши же епархии должны сотрудничать. Но, самое главное, вас тогда задержали по его подозрению. Он сообщил, что узнал вас на улице и дал приказ филерам задержать вас.

— Меня узнал? А что, я на кого-то здесь похож?

— Вы исключаете, что он мог вас знать?

— Откуда??? То-есть, я никогда в жизни не встречал и не знал никаких Прунсов.

— Так вот, наутро он позвонил и сказал, что обознался. Что немного странно для его хорошей зрительной памяти. Но самое странное, что стоило Бахрушеву принять решение посадить вас в одну комнату с Прунсом, как беднягу убивают. А то, что это не несчастный случай… ну, скажем так, это уже заинтересованным лицам известно. Вам понятна ситуация?

— Ясно. И какое будет ваше предложение?

— Если вы думаете, что я предложу вам бежать, или поступить к нам на тайную службу, вы ошиблись. Вашу жизнь можно спасти единственным путем — найти убийцу Прунса. Настоящего убийцу.

— Раз вы мне это говорите, значит, полагаете, что я могу вам в этом помочь?

— Конечно. Но пока от вас ничего не требуется. Не подавайте вида, и, конечно, никому не передавайте нашего разговора.

— И как долго?

— Пока есть время. Контрразведка вряд ли будет спешить. За вами установят слежку, будут выявлять связи. Поэтому живите естественно, заводите знакомства, говорите с Добруйским, не подавая вида — пока для него это лишь штатные проверки. Контрразведке много кого положено подозревать.

— Надеюсь, ваши люди тоже будут следить?

— Почему вы об этом спросили?

— Вы полагаете, что те, кто убил Прунса, должны выйти на меня?

— Так или иначе — да… Человек! Кофе со сливками и два эклера!.. Что-то аппетит разыгрывается и мозг требует сахару, — пояснил он Виктору.

Молоденький подросток с зачесанными на две стороны волосами и веснушчатым носом, в белой полотняной рубахе и штанах, подпоясанный шелковым поясом, подлетел к столику с дымящейся чашкой и блюдцем, на котором лежала пара чисто советских заварных пирожных в шоколадной глазури; он также осведомился у Виктора, не желает ли тот тоже чего-то еще заказать. Виктор вежливо отказался и подумал, что он до сих пор не разобрался, кто тут половой, а кто — официант. В советское время все официанты, а в старых фильмах и книгах в трактирах половые. Официанты важные, а половые с каким-то холуйским заискиванием. А в этом заведении они шустрят, но с достоинством, и, похоже, работе своей рады.

— Ну так должно же быть прикрытие, — продолжил разговор Виктор, когда они снова остались втроем с хамеропсом.

— Армейцы будут следить за вами с помощью наших людей.

— Ничего не понимаю. А как же соперничество?

— В штатах военной контрразведки достаточно дознавателей и личного состава для оперативной деятельности. Но вот обременять себя созданием агентурной сети военные не могут. У нас ситуация прямо противоположная. Вас это удивит, но к началу реформы Отдельный корпус жандармов составлял чуть более тысячи офицеров и около десяти тысяч унтер-офицеров. Естественно, это ядро было немыслимо распылить на многочисленные вновь создаваемые отделения на местах, а быстрый рост штатных служащих неминуемо привел бы к тому, что в тайную полицию пришли беспринципные личности, желающие карьеры любой ценой, а то и откровенные мерзавцы, желающие насладиться властью, полученной ими над беззащитными людьми. Поэтому на первых порах наше отделение напоминало скорее подпольную организацию, штаб которой размещен в малолюдном месте в лесу. В поселении же мы создали обширную сеть осведомителей, филеров и провокаторов. Сеть осведомителей действует по всем законам конспирации, которой мы прилежно выучились у эсеров, анархистов, большевиков и членов прочих подобных организаций. С людьми, способными вести оперативную работу, у нас пока плохо, в чем вы имели возможность убедиться при вашем задержании. Но мы выявляем потенциальные кадры, предлагаем им службу и ведем их тайную подготовку. Также одна из задач осведомителей — выявлять честных, умных и решительных подданных, пригодных для будущей службы в чека.

— Не слишком ли много подробностей о вашей внутренней кухне? — прервал его откровения Виктор. — Не хотелось бы мучиться бессонницей от лишних знаний.

— В вашем-то положении, Виктор Сергеевич? Вы не того боитесь. Как вы будете спать, и где, зависит теперь только от успешной поимки убийц Прунса. Я вам это все рассказываю лишь для того, чтобы вы не суетились и не делали глупостей.

— Ну, тогда уж, чтобы я не суетился… А как господин капитан относится к тому, что мы с вами здесь сидим и разговариваем? И что мне ему отвечать, если он начнет расспрашивать?

— Как вы полагаете, как он отнесется к собственной идее?

— Так это его идея?

— Вы отвечаете вопросом на вопрос? Конечно же, это моя идея, которая стала его идеей.

— Детский вопрос, но зачем ему эта идея.

— Действительно, детский. Компроментировать меня такими встречами. Возможно, нас тут даже снимают откуда-нибудь из-за портьеры.

— А ему не кажется подозрительным, что вы согласились?

— Вы удивитесь, но господин Брусникин даже придумал хитроумную комбинацию, как заставить меня встречаться с вами. Он действовал через уездное начальство и губком. Слабость военного воспитания — подспудное желание всех строить по струнке. Надо просто уметь этим пользоваться.

— Не сомневался в ваших талантах. А те третьи лица, которые должны на меня выйти, их это не испугает, наше знакомство?

— Тех, кто за ними стоит, это заинтересует.

— Но тогда кто и как должен на меня выйти? Хотя бы примерно. Почему-то вы ничего об этом не сказали, хотя, раз уверены, что наше знакомство их интересует, что-то о них знаете.

— Они тоже не дураки. Найдут посредников, для нас неожиданных.

Виктор замолчал. Ситуация виделась ему какой-то мутной. Слов много, а ничего толком не понять. Кто убил-то? Шпионы? Революционеры отомстили? Просто шпана какая-нибудь? И Прунс мутный был. Что у него были за дела с тайной полицией? Спросить? Вряд ли Веристов будет столь откровенен.

Со станции донесся длинный, протяжный гудок паровоза.

— Скорый, — пояснил Веристов, увидев, что Виктор прислушивается к шуму поезда. — Он здесь не останавливается.

— Оружие дадите? — неожиданно для себя спросил Виктор. — Бахрушев после пожара советует завести браунинг.

— Это очень хорошо. Это выход. Дело в том, что у меня связаны руки, и я не могу помочь вам официально. А вот купить браунинг частным образом можно. Дешевенький какой-нибудь; на ассигнования из фонда оперативной работы вы тоже пока рассчитывать не можете.

— Добруйский может помочь с разрешением?

— Считайте, что оно у вас в кармане. Сегодня вечером я переговорю с Брусникиным, и склоню его к тому, что право на ношение вам надо оформить. Кто знает, может быть пистолет вам нужен для самообороны, а может… Пусть у господина капитана поиграет воображение.


Глава 2
Гусляр его величества

…На западе, где-то над куполами церкви Троицы Живоначальной, в небе золотились перистые облака. Вечерняя прохлада, покидая старицы и болота, вновь наползала на низину левобережья: земля еще не была глубоко прогрета весенним теплом. Базар закрывался, и телеги, под нуканье возниц, разъезжались по улицам — кроме тех, кто приехал из дальних сел, и остановился либо в заводском Доме Приезжих, либо, кто победнее — у Гоныхова, в потемневшей деревянной казарме, видневшейся у Кордона. Виктор уже успел узнать, что вокруг этой гостиницы ошивается всякая шпана в надежде опоить какого-нибудь доверчивого мужика и спереть выручку. Осматривать окрестности не было никакого желания. Прямо с крыльца трактира Виктор свернул на Карачевскую, где вдали, за низенькими еще деревцами, виднелась несокрушимая твердыня будущего Старого Корпуса.

Законы жанра требуют, чтобы после таких событий главный герой напряг мозги и начал разгадывать хитрые комбинации спецслужб. Конечно, автор мог бы написать, что Виктор Сергеевич, придя домой, нарисовал на листках бумаги Брусникина, Веристова и кого-нибудь еще, и предавался информации к размышлению. Профессиональный разведчик именно так и поступил бы. А потом нашел выход и сжег рисунки в пепельнице. И чтобы это было на стыке седьмой и восьмой серий, и чтобы зритель тоже всю ночь не спал и ждал, что же придумает главный герой.

Но мысли Виктора Сергеевича пошли совсем в другом направлении.

«Допустим, переиграть их мне все равно не удастся», думал он. «Какой у меня выход? Как спасались во времена репрессий? Бегством? Куда? Ты здесь, как белая ворона. Уйти к большевикам-подпольщикам? За провокатора примут, сто пудов. Чем спасались еще? Сталину письма писали родственники. Тут ни родственников, ни хрена. Как спасались, думай… Еще бежали в глухие места. Ладно, за неимением лучшего. Так. Кому больше повезло? Инженеры в шараги попадали со смертными приговорами. Уже лучше. Хорошо жить в стране с большим историческим опытом, после того, как этот опыт уже прошли».

Виктор Сергеевич так увлекся, что чуть не отдавил лапу попавшейся под ноге дворняге, что бесцельно носилась взад и вперед по глубокой, как море, пыли, покрывавшей проезжую часть Карачевской. Напуганное животное с визгом бросилось прочь, разгоняя мирно квохтавших на обочине пестрых курей.

«Танк надо делать. Могут отложить исполнение приговора, потом и заменить пожизненным. А дальше — работать, кинуть идею тюремного КБ, а там, глядишь, и пересмотр. Государство не может быть глухим к положению человека, за которым стоят интересы крупного капитала».

В лицо ему уже дышала вечерняя свежесть; в начале мае земля еще не так нагрета солнечными лучами, еще чувствуется в ней остаток зимних холодов. «Как медленно здесь тянется время», подумал Виктор. «Ни телевизора, ни Интернет. Слушать гармошку, сидеть на завалинке… Впрочем, в парке вроде есть какие-то развлечения, надо будет на выходные сходить».

Ночь он спал на удивление спокойно, хотя идиллической деревенской тишины за окном не наблюдалось. То лаяли собаки, то неподалеку весело, с девичьим привизгом, давили песнюка под двухрядку, причем гармонист явно филармониев не кончал, и, в довершение всего, где-то в соседском доме после десяти доносился истошный детский крик — жестокое обращение в воспитательных целях, похоже, не было здесь чем-то необычным.

Как ни странно, в квартире дома Безносюк не чувствовалось духа коммуналки; скорее, что-то от очень дешевой гостиницы или пансиона. Жильцы, сметенные в кучу обстоятельствами, словно осенняя листва метлой дворника, немного чурались друг друга, мало разговаривали и не заводили совместных дел, и даже возня на кухне у плиты не вызывала оживления и споров. Дом был похож на купейный вагон в экспрессе «Десна», где усталые пассажиры лишь спешили скоротать ночь, чтобы утром, зевая и потягиваясь, стать в очередь к умывальнику, наблюдая в окно за тем, как в синем предутреннем тумане мелькают блекнущие огни пригородов столицы. Даже если люди застревали здесь надолго, они вели себя так, словно завтра поутру готовились съехать на другую, более подобающую им квартиру. Дом Безносюк жил ожиданием лучших обстоятельств.

На работе тоже как-то все показалось обыденно и привычно, и даже счетная линейка перестала смущать его сувенирным блеском полированного металла. Виктор усиленно вспоминал учебник Козлова и Талу «Конструкция и расчет танков», с которым он увидел свет в одном и том же пятьдесят восьмом (незаменимая книга для попадания в довоенный Союз).

Чтобы создать танк, как и любую машину, надо начинать от печки, то-есть от основных параметров. Первым делом Виктор выяснил, что двухсотсильная восьмицилиндровая «Испано-сюиза» обеспечит его детищу целых двенадцать с половиной лошадиных сил на тонну, то-есть почти как у «Шермана» второй мировой.

Дальше надо было определяться с компоновкой. Несмотря на всю заманчивость, от идеи разместить двигатель спереди пришлось отказаться сразу: при уровне грамотности восемнадцатого года легкий доступ к бензиновому сердцу танка стал едва ли не главным условием. Первые же прорисовки классической схемы показали полный облом с желанной трехдюймовкой Лендера: корпус разъезжался по ширине на три метра из-за широкого погона башни (для тех, кто не в танке — это такая большая круглая дырка с опорой, на которую ставится башня), и вес безобразно вылезал за все мыслимые ограничения. Ужать габариты позволяли только 57-миллиметровки, но подходящую зенитку Розенберга военные полностью забирали на автомобильные установки.

«Может, не выделываться, и норденфельдовскую забодяжить? Ту же, что у немцев — их в России производят пушки, в смысле… Не-а, не пойдет. Мы не можем, как Сталин, задавить массой выпуска Т-34, масштаб у нас пока не тот. Нужно что-то такое, что немцев ошарашит, заставит перестраивать производство на ходу… ударит в гигантоманию. Да, ударит в гигантоманию, в попытку создать то, что они технически не вытянут. Нужно орудие, чтоб расстреливать их жестянки на любой дистанции, и чтобы потом брало противоснарядную. Пусть гонятся за непоражаемым танком и надорвутся».

После долгого копания в бумагах удалось обнаружить что-то подходящее — пушку Гочкиса того же калибра 57 мм с длинным стволом. Их в свое время заказали для флота добрую сотню, но потом решили сменить на более мощные, и стратегическое имущество спокойно пылилось на складах. На танке творение неплохо смотрелось бы и в сорок первом: снаряд весом в два с половиной килограмма покидал ствол, почти втрое обгоняя звук выстрела. Огорчало, правда, низкое могущество осколочно-фугасных снарядов, но только по сравнению с орудием тридцатьчетверки; немцы в начале войны на свои танки ставили пушку еще меньшего калибра. Первую партию вполне удавалось вооружить, и это давало тайм-аут, чтобы закупить или начать выпускать большую партию.

В конце концов, Виктору удалось сделать ширину танка чуть больше двух с половиной метров при высоте чуть меньше двух метров с третью. По длине изделие вылезало метров на пять с половиной, что для преодоления рвов вполне хватало. Тут же, как змея из-под колоды, вылезла другая проблема: казенная часть пушки не позволяла разместить в башне троих. Утешало лишь то, что у поступавших в германскую армию легких и средних немецких танков фирмы «Крупп» в башне тоже было по два человека, а во французских танках вообще один.

«В общем, вырисовался у меня „Валентайн“ лендлизовский», заключил Виктор, глядя на перетертый ватман. «Ладно. Нет в мире совершенства… Переходим к погону. Кольца для опоры под башню точим на колесотокарном, зубья… А, черт, на чем же внутренние зубья-то на механизме поворота делать? Долбить на карусельном? А где карусельный, я ж его на заводе не видел… Стоп, делали тут как-то портальный кран, для него же шестерня не меньше, они же как-то его сварганили?»

Виктор встал, уже готовый рвануть ко вторым проходным в архив, но тут на глаза ему попались толстые томики Хютте; он ухватил первый попавшийся, отшвырнул, затем второй, и, наконец, в третьем стал лихорадочно перелистывать страницы.

«О как. Значит, просто фрезеруют каждый зуб отдельно и крепят. Махать ту Люсю… Опять дороже выходит. Все за счет стоимости…»

Машинально он погрыз кончик «Кохинора»; спохватившись, он положил карандаш в стаканчик.

«А не выйдет, как всегда? Прекрасная машина в одном экземпляре? Как „Буран“ или „Каспийский монстр“? Да, под этот танк хотят пробить целый завод. Но войну-то ждут к осени. Планируют, что она будет несколько лет, позиционная? А танки противника? Как-то нелогично».

— Вам что-нибудь подсказать? — спросил Самонов.

— Нет, спасибо. Это у меня творческий процесс такой…

«А что если здесь правительству нужна этакая хрущевская „кузькина мать“? Ведь у Королева Р-7 тоже штучная продукция, но это не важно. Не было важно. Важно показать уровень. „Пусть нас лапотной Расеей называет Пентагон, а мы в космос запустили лапоть ровно десять тонн“. Гитлер в двадцатых писал в „Майн Кампф“, что русские не могут даже грузовика сделать, а тут такой вот ахтунг панцер. И можно говорить, что будем лепить на конвейере, как сосиски. Оно ж режим секретности, сразу не проверят. Выиграли время, построили заводы. В четырнадцатом германская революция, это сработало однократно. Сейчас должно сработать что-то другое. Может быть, это и есть задание».

К полудню зашел Бахрушев.

— Ну, как самочувствие больного? — спросил он с явной надеждой.

— Будет жить, — небрежно бросил Виктор, — если, конечно, долго выхаживать.

Бахрушев углубился в бумаги.

— Похоже, вы ошиблись в расчетах, — с ходу заявил он. — Лобовая броня до сорока… какой сорока, у вас тут верхний лист до пятидесяти миллиметров. Вес должен быть больше двадцати тонн. Представляете, какой должен быть каркас?

— В том-то и пойнт, как говорят в Англии. Никакого каркаса. Толстые бронелисты сам себе каркас. Обрабатываем по шаблонам и крепим болтами и шпонками. Правда, дороже, но в серии можно использовать литье. Литая броня хуже катаной, но у нас запас по толщине. В дальнейшем надо будет внедрять сварку электрической дугой… тут я в тетрадке набросал, но это дальняя перспектива, тут надо не меньше университетской лаборатории, но — окупится, сварка пойдет и для вагонов, и для локомотивов, для всего.

— Ладно, про сварку потом. Ну, тогда… Тогда, пожалуй, это лучшее из того, что я видел. И всего лишь какая-то мелочь, сталь Гадфильда… А катки, значит, у вас на листовых рессорах?

— Ну у нас же их делают для паровозов… В дальнейшем лучше на торсионах, но это требует проработки. Все-таки сорок пять километров в час.

Бахрушев ошалело взглянул на него.

— Скорость товарного поезда? Сударь, вы не ошиблись?

— Ну, это по шоссе и при максимальной форсировке двигателя. Возможно, двигатель придется дефорсировать, да и по мере износа мощность будет снижаться. С учетом этого можно гарантировать не менее тридцати пяти. По полю боя будет максимум пятнадцать, большего водитель просто не выдержит. Зато после прорыва можно преследовать неприятеля. Только вот все за счет высоких трудозатрат получается.

— Ну, за это не беспокойтесь. Народу с деревень много идет. Почему мы это не придумали раньше? И всего лишь секрет в стали Гадфильда.

Почему это не придумали раньше в России, подумал Виктор. Сталь сталью, могли бы ресурсом пожертвовать. Дорого? Но на «царь-танк» деньги нашлись. Война раньше началась? Но ведь Россия у нас, в нашей истории могла помочь зажечь революционный пожар в Германии. Все социалисты думали, что мировая революция начнется именно в Германии, тут бы им и… Кайзер же российской посодействовал. Побоялись подкормить революционеров? Родственные связи по линии царицы повлияли? Какая-то странная цепь обстоятельств, подумал Виктор, помешала в нашей реальности сделать разные очевидные мелочи, которые догадались сделать тут. А может, это у нас попаданцы помешали, а здесь — естественный ход истории?

— Иван Семенович, а на «Баян» какое орудие ставить пытались?

— Сорокасемилиметровую пушку Гочкиса.

— Попробуйте тридцатисемимиллиметровый автомат Маклена и Льюиса, тот, что с начальной скоростью шестьсот пятьдесят. Для траншейных она и слишком шикарна, да и в броннике грязи поменьше…


Глава 3
«Сударь, вы член?»

Суббота и тут, как в пятьдесят восьмом — короткий день, но вместо обеда — общее чаепитие в «голландской казарме». В комнату на первом этаже был принесен ведерный самовар и накрыты столы; на Руси не было принято ставить еду прямо на столешницу, стол обязательно должен быть накрыт чистой, не содержащей микробов, скатертью. К чаю прилагались бублики с маком в большой берестяной вазе и варенье.

— Сударь, простите, а вы член? — спросил у Виктора разливавший чай молодой парень (вероятное соцположение — из слуг в трактире).

— В каком смысле?

— В профсоюзе состоять изволите?

— А здесь только членам?

— Членам бесплатно, с остальных гривенник. Бубликов берите, сколько желаете.

Гривенники здесь клали в тарелочку — все на доверии. Виктор взял пару бубликов и сел за ближайший стол, напротив незнакомого ему молодого техника, не забыв сказать ему «Приятного аппетита».

— Калганов, Иван Касьянович, — представился тот, — я из бюро, что у путей. Хотел спросить у вас, не хотите ли вступить в союз инженеров и техников железоделательной промышленности?

— Чтобы сэкономить гривенник в субботу?

Калганов усмехнулся.

— Есть вещи поважнее гривенника. Я знаю, вас приняли на неплохих условиях — конструкторы сейчас нужны. Но это не защитит вас от несправедливости. Сегодня начальство благоволит к служащему, завтра нет. Слышал о проявленном вами благородстве в тракторном цеху. Вам повезло, и вас поняли, но так бывает не всегда, даже большей частью не всегда. Вы, судя по всему, человек с повышенным чувством справедливости, а такие в одиночку беззащитны. Чтобы спокойно жить, вам просто надо быть в союзе.

— Интересная идея — быть в Союзе, — вздохнул Виктор, — но это действительно даст спокойную жизнь?

— Я понял, о чем вы. У нас многие либеральные интеллигенты запуганы зубатовщиной.

«Зубатовщина… Что это такое? Зубатов — это вроде как из полиции, фамилия-то какая: Зу-ба-тов. Прям акула империализма. Преследование профсоюзов?»

— Ну, конечно, — продолжал Калганов, — когда один из шефов гостапо берет под свое крылышко создание союзов рабочих и служащих, тут всякое можно подумать. Но уверяю вас: ничего такого. Охранка ставит единственное условие: никакой политики. Можно устраивать стачки, митинги, манифестации, требуя условий труда, зарплату, против увольнений и локаутов. Полиция будет только смотреть, чтобы было все чинно и по закону, как при крестном ходе. Но — ничего против властей, ничего против государя. Из-за этих профсоюзов Сергея Васильевича несколько раз пытались в отставку отправить, но — государь отстоял.

— Охранка крышует профсоюзы, чтоб с революционерами не спелись?

— Забавное слово — «крышует». Из Хлебникова, верно? Да, что-то вроде крыши. Поэтому с нами вынуждены считаться заводские хозяева, а вот революционеры злятся. Вы ведь не революционер?

— Только в технике, — улыбнулся Виктор. — Спасибо, я подумаю. Раз власти поддерживают…

«Интересно», думал Виктор, возвращаясь в секретку. «А ведь был шанс у России обойтись без революции — как у Англии, у Франции. Были бы продажные профсоюзы — ну, продажные только правительству, тред-юнионизм вместо большевизма, рабочие, может, власти бы не добились, но всяких мелких удобств, как в Швеции или Финляндии — это точно. Выходит, революцию у нас буржуи сделали? Сами отрезали все выходы, кроме нее?»

Где-то через полчаса в их «офис» заскочил Брусникин.

— Господин Еремин! — продолжил капитан после штатного «здраствуйте, господа» и «мимо шел, решил проведать». — Просьба разрешить вам ношение оружия направлена курьером на Брянскую.

— Спасибо! Даже не знал, что так быстро. А что там еще из документов надо?

— При этой бумаге — ничего.

— Потрясающе. Тут просто волком выгрызли бюрократизм.

— Ну, у нас тут маленькая Америка, изживаем вечные российские беды. Да, вы, верно, не слышали: в Бежице вообще действует не уездная полиция, а заводская, на содержании Общества. Почти семьдесят полицейских чинов, больше, чем в Брянске, да еще при них сеть из вольных мещан. Американские револьверы блюстителям купили, амуницию всякую. Полицейскую карету с шофером выделили, на завод записана…

«Ах, вот откуда ноги у этого рояля с паспортной книжкой! По приказу директора тут черта с дьяволом пропишут».

— Вольные мещане — это те, что со свастикой?

— Точно так, «черная сотня» Она у нас прикормленная и направляемая. Ну и поквартальный актив. Храбрый народ. Ведь это же они банду Каплуна поймали, что весь Брянск терроризировал. Удивлены?

— Немного. Полиция — на содержании частного предприятия?

— А как же? В казне лишней копейки не сыщешь, а дирекции нужен порядок на заводе и селе. Пожарных у нас тоже Общество содержит, вы уже видели. Ну и сам бежицкий Совет, можно сказать, собственность господ акционеров. Наверное, когда-нибудь настанет такое время, когда стальной или газовый трест будет владеть целым государством, взяв его на содержание. Как вы полагаете?

— Наверняка. Будущее обещает быть очень бурным.

— Так вы не забудьте. Спросите господина Мижурина, он оформляет… Раньше каким владели?

— А какое посоветуете?

— Посоветую браунинг, и лучше съездите за ним завтра в лавку Зимина.

— Да, мне уже про нее говорили…

…Мижурин оказался во второй комнате по коридору, где казенные столы отделял барьер для посетителей.

— Милости прошу! — воскликнул он, как только Виктор показался в дверях. — Вам разрешение по форме четырнадцать для штатского лица или по форме семнадцать, для состоящего на военной службе?

В отличие от проектирования танков, Виктор понятия не имел о том, какое надо ему разрешение. Более того, он совершенно не разбирался, кто тут есть кто по чину. Можно было сказать «для штатских», но непонятно было, какие ограничения это влечет; просить «для военных» было вроде как рискованно.

— Какой разговор, конечно, семнадцатая, — подал голос из угла пожилой чиновник, лысый, в пенсне и с длинными седыми усами. — Письмо-то за подписью полковника.

Поставив в нужном месте росчерки, Виктор вернулся на Брянскую. Полученная бумага как-то грела душу и создавала легкую эйфорию, хотя из нее нельзя было попугать даже собаки.

«А ведь сейчас Брянская — Медведева», внезапно подумал он. «Значит, есть шанс увидеть легендарного партизанского командира в двадцать лет? Где же он жил-то? Дом должен быть не худших, он вроде по биографии как из семьи квалифицированного литейщика, гимназию кончал. А что дом? Можно же спросить, где живет. В той же полиции знают».

Виктор повернулся обратно к отделению и остановился.

«Нельзя. В моем положении кто знает, как на его биографии скажется. Ладно, „пройду по Абрикосовой, сверну на Виноградную…“. Может, попадется навстречу, в лицо и узнаю».

Брянская улица оказалась не очень тенистой. Стоявший здесь ранее сосновый бор был при застройке вырублен подчистую, по краю проезжей части попадались березки и ивы, не составившие товарной ценности. Во дворах и палисадниках, помимо цветущих вишен и невестящихся яблонек, попадались невысокие елки. По обеим сторонам тянулись ровные шеренги одноэтажных бревенчатых домов, не обшитых досками; выстроенные недавно, они еще не успели потемнеть от времени и непогоды, и их желтовато-коричневые смолистые срубы казались Виктору немного неестественными, как будто кто-то взял и построил поселок для киносъемок. В остальном это была обычная деревенская улица, наполненная ленивым лаем собак, кряканием, квохтанием, гоготом и мычанием разной домашней живности, запахом дровяного дыма и капустных щей. Прохожие, попадавшиеся навстречу, не задавали вопросов насчет необычно щегольского для здешних мест вида Виктора, и легкое чувство возможной опасности, что возникает у каждого человека, оказавшегося в одиночку в незнакомой ему стране, лишь обостряло чувства и гнало вперед. На миг ему вдруг показалось, что там, в конце, его вдруг ждет Молодежная, причем шестьдесят второго года, и он сможет увидеть там себя в детстве; подобное ощущение как-то посещало его во сне. Внезапно он остановился.

Его взгляд уперся в темную стену леса, что протянулся в обе стороны по западной стороне нынешней улицы Металлистов. Дорога кончилась; далее, в лесу извивалась, теряясь за стволами сосен и старых елей, наезженная телегами и забитая копытами колея. Где-то в глубине чащи слышалось мычание стада коров. Наискось, в сторону Десны, уходила канава, в которую было направлено течение лесного ручья; черная вода отдавала болотом.

Молодежной не было.

— Никак, решили проверить, насколько заводская полиция следит за порядком? — раздался за спиной чуть насмешливый голос. Как, наверное, уже заметил читатель, в таких романах часто принято заговаривать неожиданно и из-за спины.

Виктор обернулся и увидел капитана Брусникина.

— Здесь, действительно, разве что собака покусать может, — продолжал тот, — а вот завтра будете в Брянске, там без нужды бродить по незнакомым закоулкам не советую. Впрочем, по вам не скажешь, что вы в наших местах впервые.

— Ну, если бы я был революционером, и шел на конспиративную явку, то, прежде всего, убедился бы, нет ли хвоста.

— Это другой разговор. Полагаю, мы поймем друг друга.

— Зависит от предмета разговора.

— Значит, поймем. Видите ли, у гостапо есть такой нехороший обычай: иногда по тем или иным причинам ликвидировать своих людей. Прунса я об этом не предупреждал.

— Не понял.

— Ну-у… Не верю, что вы и не поняли.

— Ну, не хотите же Вы сказать, что смысл вашей фразы был в том, что Веристов ликвидировал Прунса.

— Не хочу. Можно сказать так: контрразведке не слишком интересно, кто стоит за убийством Прунса. Важнее знать, почему его убрали.

— Поссорить гостапо с контрразведкой. И еще меня подсунуть, как ловушку для дураков.

— А что, великолепный сюжет для романа. Один только маленький недостаток: как ловушка для дураков вы явно не подходите.

— Помнится, вы говорили в «Версале», что я не похож ни на шпиона, ни на человека Веристова…

— Не осведомитель Веристова. Будем точны.

— Теперь я не ловушка для дураков. И кто же тогда я?

— Следующая жертва.


Глава 4
В поисках золотого миллиона

Виктор не стал пронзать капитана стальным взором. Он просто почесал нос. Потому что чесался.

— Ну что ж, тогда хотя бы спасибо за разрешение. Оно как раз кстати.

— Прунсу оружие не помогло. Веристов говорил вам, что контрразведка подозревает вас в его убийстве?

— Хотите выдать мне служебную тайну или проверить, не выдал ли ее Веристов?

— Бросьте. Во всяком случае, мне усердно подкидывают улики и свидетельства против вас.

— Слушайте, может быть вам с Веристовым проще встретиться и наладить взаимодействие?

— Не проще. Во-первых, если Прунса убрало само гостапо, вряд ли Веристов будет искренним. Во-вторых, ждите, что Веристов предложит вам играть какую-то роль в расследовании, если уже не предложил. Вам не кажется, что вы будете слишком много знать?

— Намекаете на то, что меня в любом случае уберут вашими руками? И в чем должна быть плата за спасение?

— Все несколько хуже, Виктор Сергеевич. Пока я не знаю, может ли контрразведка в этой ситуации вас спасти, не говоря уж о том, захочет ли. Пока я знаю, что вас кто-то наметил в жертву. Как честный человек, должен сказать вам, что это не я. Наверное, еще надо сказать, чтобы вы были осторожны, но, похоже, это излишне.

«Не верится. Как-то уж слишком благородно. Хотя у Лавренева в „Рассказе о простой вещи“ белый контрразведчик приносит пойманному чекисту в камеру яд — чтобы без мучений. Кажется, тоже капитан. Интересно, а военную контрразведку здесь, случайно, не от Общества тоже содержат? Вместе с доверенным лицом губкомиссара?»

— Меня беспокоит другое: смогу ли я за отпущенный мне срок спасти хоть кого-то из будущих жертв — а их будет миллионы. Ведь кто-то из моих предков погибал за то, чтобы не обрывались нити, чтобы продолжался наш род, им я обязан появлением на свет и самой жизнью. Успею ли я отдать долг? Можете ли вы помочь мне хотя бы в этом?

Брусникин промолчал, повернув голову в сторону леса.

Мимо проехала телега, без скрипа — лошадка рысцой тянула порожнюю повозку. Желтоватое солнце медленно клонилось в перину облаков над синеющими лесами правобережья. Вечер почти стих, и Виктор заметил, как где-то в районе Мценской в небесах вьется стайка домашних голубей. «Пацаны балуются».

— Мне кажется, у нас с вами одинаковое понимание долга, — сказал капитан после долгой паузы. — Постарайтесь не спешить себя хоронить. К сожалению, больше ничего пока сказать не могу, кроме как «Au revoir».

— Au revoir!

«Итак, по произношению он должен понять, что я не француз», размышлял Виктор, расставшись с капитаном. «Хотя что это меняет? Все что-то темнят. Если Прунса убрало гостапо, Брусникин должен понимать, что Веристову нет смысла искать убийц с моей помощью. Какой смысл ему говорить об этом мне и разрушать версию гостапо? Больше всего похоже на то, что оба они пытаются вынудить меня участвовать в их игре, но фактически играют друг против друга. Что они пытаются поделить?»

Над начавшими темнеть от дождей крышами до Виктора долетел хрипловатый гудок, неторопливое громыхание и скрип товарного состава. Странно, в этой деревне кажется, что линия ближе, чуть ли не на Ульянова. Кстати, здесь она Бежицкая. Удивительно: в Бежице — и улица Бежицкая.

Возвращаясь, Виктор понял смысл слов капитана о заводской полиции. Навстречу стали попадаться личности, расслабившиеся в пивной.

— Да я… за царя, за императора кому хошь глотку порву!

Плотный мужичок с красной физиономией ступал по брянской земле нетвердыми шагами, волоча за собой длинного, худощавого собутыльника с рябым от оспы лицом.

— Ведь так? Ведь так я говорю? — обратился он к Виктору, поравнявшись.

— Это точно, — ответил ему Виктор после небольшой паузы, как будто обдумывая и оценивая собеседника.

— Вот! — согласился краснокожий. — Селифан, слышь, что образованный чек грит? О-от она, гимназия врать не будет… К-кого хошь порешу за государя, и судьи… судьи! — меня оправдают…

Патриотический порыв продолжался уже за спиной Виктора.

«Вот тебе и „долой самодержавие“. Вот тебе и братья по классу. Чего это они так вдруг к Николашке?»

Из истории Виктор знал, что Бежица славилась прежде всего революционным прошлым. Первый социал-демократический кружок появился в ней в конце прошлого — то-есть, для читателя уже позапрошлого века. Бежицкие и сами стачки устраивали, и подбивали на них арсенальских, мальцевских, мельниковских и могилевцевских. В пятом году в Бежице фактически положение контролировали Советы, и войска боялись сунуться, а в октябре семнадцатого советскую власть установили практически без единого выстрела. Даже после распада Союза Брянщина еще долго входила в «красный пояс», где поддерживали коммунистов, и в основном, конечно, голосовал за них Бежицкий район. В этой же реальности любовь пролетария к монарху выглядела тем более неестественной, что царя тут никак не пиарили.

«В пиво им чего подмешивают?»

Теряясь в догадках, он дошел до Церковной, и, увидя перед палисадником одного из доживших до нашего времени особнячков скамейку, присел на нее. Над головой шумели молодые липки, смягчая своим ароматом знакомый, доносящийся с завода, запах железа и угля. В голову лезли варианты узлов танка. Мимо бродила в основном состоятельная публика.

— Звиняюссь…

На скамейку плюхнулся невысокий мужчина под тридцать, в приличном, но несколько помятом шерстяном костюме. Открытый лоб с легкими залысинами, аккуратные маленькие усики и большой темно-синий шелковый галстук могли бы придать ему если не благородный, то, по меньшей мере привлекательный вид, если бы не запах спирта, разносившийся метра на три вокруг незнакомца.

— Не обращайте на меня внимания… Завтра я буду как стекло. Просто не на что. А вчера мое имя было на вывеске — Вы-рош-ни-ков. Верно, слышали?

— Увы.

«Может, это и есть тот самый контакт? Однако…», подумал Виктор, оглядывая незнакомца. «А хотя — кто ж на пьяную болтовню подумает? Они, если существуют, должны опасаться слежки за мной. Не спешим».

— Вот… Завтра про Вырошникова в России не будет знать никто. Бан-крот. Скажете, сам виноват? Сам… Все состояние вложил в красильную фабрику. Купил по дешевке, разогнал воров-управляющих, и деньги потекли… Прибыль, известность, вложил в еще одну. Понимаете? А потом пришли от комиссаров: рабочий день, охрана труда, санитария, зарплата… Все! Какое им дело, сколько я им платил? Кто недоволен — пожалуйста, скатертью дорога, пусть к другим наймутся! Все, все в долги, в убытки. Все с молотка, вот — на последние в родные места. Фабрика Вырошникова… Нищий Вырошников! Вы не поймете, как это — с высоты — и в грязь!

Он подвинулся на середину скамейки, ближе к Виктору.

«Если он передаст что-то, то это именно сейчас».

— У меня есть проект, — продолжал Вырошников полушепотом, — и не сочтите его пьяным бредом. В России не нужно столько людей. Они рождаются, уходят из деревни, потому что дети делят отцову землю на все меньшие и меньшие доли, и скоро вся земля исчезнет в межах. В городах они не находят работы, потому что товаров и так перепроизводство. Они готовы наниматься все за более жалкие условия, мучаются, и любые попытки дать этой массе состоятельную жизнь ведут ко всеобщему разорению. Какой же выход, вы спросите? А выход простой: в России должно остаться миллион людей. Ну, может больше, может пять. Только высшая раса! Инженеры, поэты, художники, люди дела. Лишь они имеют права на жизнь.

— А остальных куда? — растерянно спросил Виктор, подозревая, что контакт, очевидно, не состоится.

— Вот в этом, — Вырошников многозначительно поднял палец, — и состоит квинэссенция моего проекта. Переработать! Мы тратим деньги на производство фосфатов, а у нас под рукой готовое, изумительное удобрение для истощенных, плохих земель. Вы понимаете, о чем я. И на этой удобренной почве расцветет новая раса избранных. Кем избранных? Богом. Бог дал им талант быть учеными, заводчиками, министрами. Остальное они должны доделать своими руками.

— Но кто же будет работать на этих избранных? — произнес Виктор, уходя от ответа.

Вырошников расхохотался, его голова откинулась назад, по подбородку изо рта потекла струйка слюны.

— И это говорите вы! Вы, человек образованный! Машины! Машины будут работать, сударь мой! Думаю, по этой части нам надо обратиться к немцам: их ученые создадут машины, которые работают без людей. Заодно немцы и придумают способ, как быстро перевести людей на удобрение. У пока нет такой заботы, вот они и не догадались.

— Ну, за любой машиной нужен уход… ремонт… — растерянно протянул Виктор.

— Это продумано. Надо выписать рабочих из Туниса — их понадобится совсем немного. Их выдрессируют, научат выполнять разные простые действия, будут хорошо содержать и предоставят разнообразные удовольствия. Выросшие в дикости, они буду вечно благодарны…

Тут Вырошников внезапно закашлялся, поперхнувшись слюной; пользуясь случаем, Виктор пробормотал «Извините», встал и направился по Церковной в сторону дома.

«Это что ж выходит-то? Это что, значит, все эти гулаги-голодоморы-репрессии, все эти подвалы ЧК, все это, что же, спасло Россию от еще большего ужаса — социального расизма? Бред какой-то. Чего делать-то, что в этой реальности менять? Выследить, где этот урод живет, купить завтра браунинг и грохнуть? Чушь, чушь, чушь! Все равно додумаются. Я уже где-то слышал… Да все там же. У писателя Лавренева в „Рассказе о простой вещи“. Только там это белый офицер развивал, офигевший от злобы на мужичье. Цвет нации, японский городовой».

Он почувствовал, что ему становится жарко, и обтер ладонью выступивший пот.

«Ну да, вот что всех нас ждало от Гитлера, без вариантов. Ненависть разорившегося мелкого лавочника, помноженная на всеобщую иллюзию, что машины могут делать все. Так оно и возникло. У немцев это пошло после Версаля… а здесь, может, и раньше, куча озлобленных после революции. Просто еще инерция действует, война начнется раньше, чем ошизденеет вся нация… Да никуда мы не ушли от этого. Тут — золотой миллион, у нас — золотой миллиард. Остальных на удобрения. Наивняк. Мир тут спасать думал. Это не тут, это у нас спасать надо».

Он успокоился только у аптеки. Надо было сходить пообедать в призаводской трактир, взять ли на ужин какой-нибудь закуски в лавке, а потом узнать на станции, когда утренний поезд на Бежицу. А пока — да, зайти вот в этот теремок и собрать себе что-то вроде походной аптечки.


Глава 5
Выбор оружия. Просто выбор оружия

— Прошу вас, проходьте!

Секунду назад, под звон колокольчика, Виктор переступил порог «Магазина охотничьих, спортивных и оружейных товаров Зимина». Еще полчаса назад его качало в местном чуде техники — автономном бензиноэлектрическом моторном вагоне Русского электрического общества Вестингауз. Вагончик был похож на трамвай, поделенный на две неравные части. В отдельном купе на четырех диванах с подлокотниками располагались представители среднего слоя; прочий же народ ехал на скамьях и стоя, в салоне длиной с «пазик», наслаждаясь тракторным тарахтеньем двигателя. Виктор решил не жмотничать и взял во второй класс.

Неприятным моментом оказалось то, что ветки до города здесь еще не было. Конечной станцией был Брянск-Орловский, от которого надо было либо топать пару километров пешком, либо брать за полтинник извозчика, либо воспользоваться еще одним местным чудом. Чудо напоминало аквариум, и носило на радиаторе надпись «Ford», а на ярко- красном борту — «Омнибус Ветрова». Приобщиться к прогрессу обошлось Виктору в пятнадцать копеек, и оно того стоило.

Теперь, когда Виктора не отделяли от окружающей природы шторки «Опеля», он увидел, что длинная стрела дороги на Володарку здесь оказалась выгнутой, словно натянутый лук. Выезд от старого, закопченого паровозным дымом здания вокзала оказался в районе нынешнего кафе; черный бревенчатый мост соединял берега в районе будущей Моршколы и дальше дорога поворачивала, нацелившись прямо на дымящие трубы Арсенала. Дойдя до места нынешней трассы, шоссе поворачивало направо, взяв курс на извивы Верхней Лубянки по высокому зеленому правобережью, у нынешней газозаправки вновь отклонялось направо, чтобы обогнуть старицу, и, наконец, вливалось в Новую Слободу за квартал от нынешнего памятника Артиллеристам, нацелившись прямо на шпиль Тихвинской церкви, что виднелся на горе за двумя важными, роскошными, как пожилые купцы первой гильдии, домами.

«А вроде же при фачистах мост не там был», подумал Виктор. «Или мне в суматохе померещилось?»

Тем временем, автобус повернул к Зарецкой слободе, и вскоре за окнами замелькали зажиточные купеческие домики; часть из них Виктор помнил в детстве, некоторые дожили даже до наших времен, изменившись, уйдя в землю, и потеряв свое первоначальное вишнево-красное обличье. За домиками, совсем рядом, блестела под весенним солнцем широкая и полноводная Десна, и Виктору на миг показалось, что он едет в каком-то сне, где все так неестественно и правильно — и низкое урчание мотора, и яркая зелень деревьев, среди которых на крутом берегу прятались новенькие крашеные дома, и этот блеск реки, которого он никогда не замечал, глядя в другой эпохе из окна троллейбуса, как и церквушку, белевшую на фоне деревенских изб на другом берегу.

За пышным, словно дворец, красно-белым зданием Торговой школы, дорога пошла плавными волнами вверх и вниз, от нее по меловым кручам разбегались извилистые проулки, вдоль которых, как грибы на пне, лепились на склонах дома, там, где крутизна берега прерывалась случайным уступом.

Ветер, развевавший занавески на окнах, донес знакомый запах железной окалины: это дышали огнем печи Арсенала, они горели днем и ночью, не имея ни сна, ни выходных. Центр фасада Литейного дома, прямо на месте нынешнего парадного крыльца, изуродовала какая-то странная, толстая граненая труба; на самом здании не было бросавшхся в глаза белых пилястров. Зато рядом, на каменных заводских воротах, похожих скорее на триумфальную арку, висел циклопический, несуразно огромный двуглавый орел, напоминая о казенном собственнике завода.

Вместо Соборного моста на пути от Зарецкой слободы к Подолу в конце улицы показался Живой мост, полностью соответствующий своему имени: это был какой-то жиденький настил, который нырял и качался на волнах от каждой проезжающей телеге так, словно по нему на полном ходу пролетал танк. Хлипкие перила из тонких жердочек на редких стойках ограждали пешеходов от водной стихии чисто символически, и, вдобавок, торчали только с одной стороны, где при падении могло затянуть под мост; с другой стороны, очевидно, спасение утопающих было делом самих утопающих. Для прохода судов сооружение, очевидно, разводили.

Автобус скрипнул тормозами и остановился на Соборной площади; водитель вышел и открыл дверь.

Первое, что поразило здесь Виктора — это шум; то был не привычный шум улицы или цоканье копыт. Казалось, что где-то неподалеку идет большой митинг, или, скорее, начался бунт: нестройные крики людей сливались в монотонный рев, в котором можно было иногда уловить конское ржание. Внезапно до Виктора дошло, что это базар: если на маленьком бежицком продавцы могли говорить, лишь несколько повышая голос, то здесь толпа людей, собранная на берегу Десны под навесами, в палатках и лавках, глушила сама себя, и обратить внимание на товар, за неимением других средств рекламы, можно было лишь предельным напряжением связок. Он понял смысл выражения «Кричит, как базарная торговка»; базарные торговки кричат. «Базарить», «шумный базар»… все это просто надо однажды увидеть. Потом, к концу тридцатых, когда люди пройдут через войну и лишения, крик перестанет пронимать людей, и базары притихнут.

Мясные ряды оказались на месте и соблазняли прохожих жестяными вывесками. Возле кафедрального собора ожидал изукрашенный лентами и бумажными цветами нарядный свадебный кортеж. Ну да, двенадцатое Мая, Красная горка. Сезон свадеб открыт.

Напротив Базара по Московской выстроилась длинная вереница извозчиков с колясками на дутых шинах; кожаные верхи экипажей были подняты, и это почему-то напомнило Виктору сериал о Шерлоке Холмсе. И еще бросались в глаза непомерно длинные, как в диснеевских мультиках, подымавшиеся выше крыш двухэтажных домов телеграфные столбы; фонарные, с большими жестяными тарелками наверху, лишь немного им уступали.

«Вот, оказывается, что значило — вымахал с телеграфный столб…»

Лавка Зимина оказалась рядом с остановкой — на Рождественской горе, в третьем доме снизу.

— Чего желаете осмотреть? Мы располагаем большим ассортиментом товаров для спорта, охоты и путешествий. Если не ошибаюсь, господин интересуется спортом? Футбол теннис, лыжи? Имеем большой выбор одежды и обуви…

У продавца был заметный польский акцент, и он не везде правильно ставил ударения.

— Мне порекомендовали ваш магазин, чтобы купить браунинг, — ответил Виктор, — вот разрешение.

— О, это хорошо, — обрадовался «торговец смертью», и его голливудская улыбка стала еще шире. — Господин отлично разбирается в оружии. Продукция фирмы Браунинг, как верная жена, никогда вам не откажет. Какую модель господин хотел бы иметь?

— А какие есть? — В своем воображении Виктор представлял только ту игрушку, которую ему вручила мадам Задолгова в далеком тридцать восьмом.

— У господина оформлено разрешение для людей на военной службе, поэтому можем предложить вам для выбора четыре модели. Первое — это модель девятисотого года номер один, обратите внимание, они сейчас недорого, всего двадцать рублей штука. Потом Браунинг-лонг товар завода Хускварна в Швеции, мощный, бьет далеко и точно. Есть карманная модель, ее часто берут цивильные граждане. Наконец, модель десятого года…

Изделие Фабрик Националь «за двадцать рублей штука» показалось Виктору каким-то неказистым и неудобным. Следующий ствол никак нельзя было назвать «коротким»: это было нечто среднее между вытянутым в длину ТТ и армейским кольтом. Прятать такую пушку в карман было так же бесполезно, как автомат Калашникова. Далее перед Виктором был выложен знакомый по соборной реальности дамский пистолетик, и он уже хотел произнести «Да, именно этот», но как раз в этот момент в руках продавца появилось нечто. Это нечто приковало к себе взгляд, и заставило тут же забыть еще не сказанные слова.

Сияющий блеском никеля пистолет чем-то напоминал «Макаров»; весомый, и в то же время компактный, он привораживал к себе стильными, изящными линиями, за которыми явно проглядывалась боевая мощь. По сравнению со всем остальным, лежавшим в лавке, на Виктора смотрело подлинное совершенство и умоляло его взять.

— Этот? — спросил продавец, поймав взгляд Виктора.

— Можно посмотреть поближе? — Виктор еще не собирался брать, но уйти без физической близости с этим произведением искусства было все равно, что уйти без поцелуя от любимой женщины.

— Господин действительно понимает в хорошем оружии. Шестизарядный автоматический пистолет эрстальской работы под девятимиллиметровый патрон фирмы Кольта. Если господин хочет карманное оружие, это один из самых мощных, особенно для случая, если противник станет не только бесхозный пес или бандита с ножем, — от волнения продавец стал даже чаще путать слова. — Также прошу обратить внимание, в этой системе целых три предохранителя, и пока механизм не износился, случайные выстрелы абсолютно исключены…

«Со сбытом, похоже не очень. Видимо, в основном дамские берут, ну и дороговат, наверное».

— Да, хорошая машинка. Но для внутреннего кармана великовата, и, наверное, цена…

— Так, мы можем договориться о скидке! А господин не хотел бы прежде попробовать эту модель в деле? В подвале можно стрелять по мишени, и я даю три патрона на счет магазина.

В подвале Виктор встретил именно то, что и ожидал — низкие закопченные своды потолка и кисловатый запах пороха, который не мог выгнать даже легкий сквозняк.

— Эта модель и вы просто созданы друг для друга, — произнес продавец, рассматривая продырявленную мишень.

— Ну, тоже скажете. Очень давно не стрелял, если не считать… ну, это неважно. Кучности никакой.

— Господин применяет незнакомый способ держать оружие двумя руками. Ранее не доводилось такое видеть.

— Мне так удобнее. Твердости руки не хватает для такого веса. В общем, пистолет мне понравился, именно то, что надо.

— Я же говорю…

— Но в карман он не лезет. Так что, к сожалению…

— Если господин берет пистолет и патроны, магазин дарит бесплатно кобуру из некрашеной кожи, — продавец явно начинал входить в азарт. Или делал вид, что входит.

— А у вас есть кобура для скрытого ношения?

— Прошу прощения?

— Ну, под мышкой?

— Не совсем понимаю, о чем идет речь, но если господин изволит нарисовать то, что он желает, и немного подождет, то я позову Власия, и он моментально пошьет.

— Короче. Если, значит, я беру пистолет и две запасные обоймы…

— Так.

— Три десятка патронов…

— Если господин желает постоянно тренироваться в стрельбе, есть смысл брать сто патронов.

— Полсотни. И две кобуры по моему рисунку, одна для пистолета, другая для двух запасных обойм. Во что это выльется?

— Ради такого покупателя всего пятьдесят рублей, с подгонкой кобуры по фигуре.

Через час Виктор покинул лавку с увесистым свертком, где лежали картонные коробки с патронами. Оружие и амуниция непривычно оттягивали плечи и беспокоили при движении, зато снаружи ничего не выпирало. Можно было спокойно бродить по городу, созерцая, как старинные домики с изящными резными наличниками утопают в аромате цветущих садов. Красная горка, кликание весны. Прекрасная погода, шелестящие рои майских жуков, медовый воздух и сияющие лица девушек.

На Рождественской, примерно внизу нынешнего сквера «Дубравы», Виктор заметил белое здание неизвестной церквушки, выпиравшее чуть ли не на улицу; сзади выглядывала еще одна, побольше. Возле изгороди и низеньких каменных ворот толпились нарядно одетые люди. Была ли здесь эта церковь при фачистах? Виктор не помнил: то ли не заметил из-за рекламы, закрывавшей окна фуникулера, то ли храм стал очередной жертвой торгового бизнеса, сплошь застроившего магазинами будущий Бульвар Гагарина. Захотелось пойти поближе и посмотреть.

«Если убийцы Прунса захотят выйти на меня, они сделают это здесь или в Бежице? Здесь, в Брянске, контакт проще сделать незаметным для охранки. В узких извилистых улочках Судков или Петровской горы в два счета можно уйти от филеров. Но это — если заранее договариваться. Неясно, куда пойдет объект, какой найти повод подойти к нему. И вообще, он, то есть я, приехал покупать оружие. Этот шаг им надо осмыслить, понять. Потом, в незнакомом месте человек настороже. Почему-то кажется, что если они, эти неизвестные контактеры существуют, они захотят действовать все по тому же принципу — темнее всего под фонарем. Встреча произойдет на виду у всех, и никто не обратит внимания. Почему? Да контактер, скорее, будет из тех людей, на которых никто внимания не обращает. Вроде чистильщика Даньки из второй серии „Неуловимых“. Ну что ж, не будем терять времени. Возвращаемся в Бежицу».


Глава 6
Место, где нет прошлого

— Что-то вы рано из Брянска.

С капитаном Брусникиным Виктор столкнулся на Почтовой, сразу же за переездом.

— Как советовали. Места незнакомые, опять же праздник, люди под этим делом. А тут, стало быть, имеем ситуацию под контролем.

— We have the situation under control? — улыбнулся капитан.

— Я знаю — англицизм.

— Ну и бог с ней, с ситуацией. Честно говоря, не ожидал, что штатский человек выберет излюбленное оружие оперативных агентов охранки. Незаменимая вещь, если надо кого-то уложить с двадцати шагов.

— Продавец, каналья уговорил. Увидел, что разрешение на военного, ну и… В общем, разорил на всю премию.

— Да, промахнулись с бумагами, я-то имел в виду, что берете чисто для самозащиты. Из точно такого же эрцгерцога Фердинанда заактировать хотели. Но — всевышний сохранил.

— Ну, это же не наш метод. Зачем обострять международную напряженность?

— Разумно. Кстати, какая фирма делает такую удачную кобуру?

— Это уже я сам выдумывал. Надо было как-то выйти из положения. А я все-таки изобретатель.

— У нас вообще народ изобретательный, если припечет. Представляете, недавно снова из тюрьмы бежал Тер-Петросян, он же Камо. Вылепил из обмылков пистолет, покрасил черной ваксой и приставил к виску надзирателя.

— Надеюсь, лепил не браунинг?

— Карманный веблей-скотт, если это вас интересует. Но вообще-то я вас понимаю. Нынче вы, как солдат на войне, не знаете, сколько проживете, а в таких случаях разве что институтка не обзаведется игрушкой посолидней. Как намерены провести остаток дня?

— Перекушу и попробую поболтаться в парке. Сегодня же праздник. Познакомлюсь с местными культурными развлечениями. В дальнейшем постараюсь сделать свой досуг более содержательным.

— В Вольнопожарном или в Роще? Хотя все равно — в такой день у нас в парках выгуливается весь бомонд. Мастеровая молодежь предпочитает за околицей, от родительских глаз подальше: кто на Красную горку не гуляет, тому в жизни не свезет. Правда, особых торжеств на сегодня не намечают, вроде как обычное воскресенье, а вот на Илью у нас действительно праздник — день завода. Парад пожарных, пироги мастеровым, на столб лазают. Есть что посмотреть.

— Спасибо за приглашение. Надеюсь увидеть.

Красная горка, красивая горка… Верно, назвали так этот праздник в дальние-дальние времена по тем пригоркам и холмикам, которые, освободившись первыми на солнце из ледяного плена, покрываются в эти дни разноцветьем весенних цветов. Любовь — красота земли возвышенной. Так же и душа человека — есть в ней овраги и рытвины, зачерствевшие от жестокости людской и подлости, будто скованные непробиваемым льдом, но найдется и место высокое, что первое потянется к свету, к теплу сердечному; зародится в этом месте любовь — и оттает человек.

Сад Вольнопожарного общества показался Виктору чем-то похожим на территорию довоенного то ли дома отдыха, то ли пионерлагеря: в нем царило какое-то торжественное умиротворение. Солнечные пятна играли на траве и желтых утоптанных дорожках, теплый смоляной воздух неторопливо струился между древесных стволов, омывая лица гуляющих. К удивлению Виктора, здесь оказалось гораздо больше сосен, чем в послевоенное время, и, если бы не соседство с заводом, здесь можно было бы свободно размещать санатории. В глубине парка виднелось ажурное деревянное здание, одноэтажное, с высокими открытыми беседками на крыше, отчего строение чем-то напоминало готический собор; бревенчатые стены были скрыты опоясавшими их галереями. Больше всего это походило на летнее кафе, но здесь с успехом могло быть читальней или каким-нибудь клубом. Где-то неподалеку духовой оркестр играл регтаймы — точь-в точь, как в первый день попадания.

Прохаживающихся по дорожкам оказалось не так уж много, народ в основном старался где-то пристроиться. На скамейках вдоль аллей, как на лавочке у избы, устраивались в основном лица пожилого возраста, оживленно судача о местных новостях и проблемах; но о чем с местными сорокалетними может беседовать пятидесятилетний человек будущего столетия, который здесь смотрится максимум на тридцать пять, Виктор не представлял. Во всяком случае, не о состоянии дорог, ценах на коммуналку и пенсионной реформе. Другую разновидность скамеек — те, что опоясывали стволы больших деревьев наподобие оградок в стороне от проторенных троп, — сплошь оккупировали влюбленные парочки, и там он явно был третьим лишним. Семьи с многочисленными ребятишками предпочитали сидеть в тени легких деревянных беседок на таких высоких фундаментах, словно в них спасались от наводнения; часть мамаш с детьми устроилась просто на поляне, согретой майскими лучами солнца, и наблюдать за тем, как их чада гоняются за бабочками или собирают шишки. Полицейских мундиров не замечалось, зато по дорожкам прохаживались парни со свастиками на рукавах, причем в окружении девчонок; последнее показалось Виктору каким-то диким, чужеродным, словно бы он видел какой-то яркий, но странный и болезненный сон.

Из любопытства он перешел в Рощу; в отличие от Сада, это было место для покоя и созерцания. Сюда почти не долетали отдаленные звуки оркестра, было меньше публики, павильонов и клумб; кусочек векового леса был почти не тронут, и узкие тенистые тропинки прятали от полуденного солнца. Побродив полчаса без всякой цели, Виктор заметил скамейку под деревом, где одиноко сидела молодая дама под вуалью.

«Можно отдохнуть. Если она кого-то ждет, я извинюсь и уйду».

— Простите, здесь свободно?

На женщине был легкий светло-синий шерстяной костюм, доходящий до середины икр, белоснежная блузка и шляпка с широкими полями; элегантность наряда сочеталось с его строгостью и придавало даме несколько холодный вид. Светлые волосы были уложены в короткую прическу; в руках незнакомка держала овальную сумочку, похожую на большой кошелек.

«Интересно, почему она под вуалью. Хочет быть не узнанной или мода такая?»

— Да, разумеется, — произнесла она негромким певучим голосом, в котором сквозили нотки грусти. — Теперь свободно.

«Похоже, она кого-то ждет».

— Ну… может быть, он еще придет. Мало ли какие дела могли задержать.

— Кто? — она легко рассмеялась. — Я здесь сижу совершенно одна. Просто люблю покой, тишину, и возможность издалека наблюдать за здешней жизнью. Вечером у меня работа.

— Понятно. Вы уж извините, что нарушил ваш покой и гармонию.

— Вы в нее вписываетесь. Так же, как эти лучи солнца и эта стрекоза на цветке. Вы, наверное, приезжий?

— Угадали. Я здесь всего неделю.

— Но такое впечатление, что целую жизнь?

— Да. Почти.

— У меня тоже бывает такое чувство. Знаете, как я почувствовала, что вы не отсюда?

— Понятия не имею.

— Вы не распушиваете перышки, и не спрашиваете, что за работа может быть у женщины вечером в воскресенье.

— Мало ли какая работа. Зачем предполагать худшее? Кстати, вы тоже не похожи на местных. Очень уверены в разговоре с незнакомыми людьми.

— Меня есть кому защитить, — сказала она с легким нажимом. — Но в вас не чувствуется человека с дурными наклонностями. И, вы правы, я родом издалека. Из Венгрии. Родители приехали сюда, когда я была еще маленькой девочкой. Была в Петербурге, Москве, поездила по волжским городам… Спросите, как я оказалась в Бежице? Собиралась в Ревель, но решила остановиться, уйти от суеты. Тут хорошо, спокойно, и у этого городка есть большие перспективы. А вы не похожи на человека, который бежал от суеты.

— Я не бежал. Потеряв в один момент все, я решил начать все сначала.

— Вдали от близких, друзей?

— Я потерял все. Не хотелось бы об этом говорить.

— Я тоже. Правда, раньше…

Неожиданно она улыбнулась:

— Это ведь хорошо, что вы тоже не будете расспрашивать об этом.

«Она преуспевает в жизни, но одинока. Именно поэтому так свободно со мной и говорит. Желание выговориться случайному, совершенно незнакомому человеку при полной уверенности в себе. Здесь у нее есть слуги и покровители, но, похоже, как-то в отдалении. Вот и прекрасно. Будем вести светские беседы у всех на виду, и это даст возможность контактеру подойти. Под каким предлогом? А пусть они сами найдут предлог».

— Да, Бежица, это, пожалуй, место идеальное. Здесь еще нет прошлого. В прошлом на этом месте просто шумел лес, на сохраненном участке которого мы сейчас с вами сидим. Когда строили железную дорогу, купили землю под вырубки, чтобы делать шпалы, потом построили завод, чтобы выпускать рельсы, а возле завода, по улицам, распланированным архитектором в четком геометрическом порядке, растет будущий промышленный город. Скоро в России так будут строить новые города на Урале, в Сибири, возводить заводы-гиганты, перекроют реки плотинами, достигающими высоты Эйфелевой башни, чтобы подавать ток за тысячи километров. Ночью города будут сиять с воздуха мириадами звезд — электрических огней. Вся Россия ближайшие двадцать лет не будет думать о прошлом.

— Вы так рассказываете, будто видели это собственными глазами. Наверное, читаете много книг и по утрам смотрите газеты?

— Газет я пока не смотрю. Некогда было, обустраивался.

— А я иногда смотрю. И часто радуюсь, что далеко от всего этого. Опять волнения гуцулов, австрийские солдаты ловят крестьян и подвешивают их за ноги, пока кровь не потечет через нос и рот. Как будто, чтобы удержаться от зла, большинство людей должны жить в постоянном страхе. В России есть один удивительный артист, Владимир Дуров, он научился дрессировать зверей без страха, используя их естественные привычки и образ действий. Рассказывают, что он поддерживает с животными биологическую радиосвязь. Удивительно — даже зверей можно организовать для разной работы без страха, насилия, принуждения, они могут понимать друг друга и человека… а люди почему-то не хотят.

— Биологическая радиосвязь? Это интересно. Я имею некоторое отношение к технике слабых токов.

— Короче, я слышала, что свет — это такие магнетические колебания эфира, как волны радио, и глаза не только принимают эти волны, но и передают их лучом. Поэтому взглядом внушают мысли.

«Интересно. Вуаль у нее случайно не экранировка аппаратуры? Или наоборот — боевое оружие зачехлено?»

— В самом деле? Может, и у меня тоже есть такой животный магнетизм? Как у Мессинга?

— Месинга? — удивленно переспросила она. — А, вспомнила, это то самый юноша, которого возят с опытами по чтению мыслей. Кажется, сейчас он в Германии. Вы, случайно, не оттуда?

— Прошлом году был там. Видел Мессинга, вот как сейчас вижу вас, тот упал в обморок. Еще катался на роскошных спортивных авто, а напоследок угнал с друзьями аэроплан, — улыбнулся Виктор.

— А вначале вы выглядели таким серьезным, сосредоточенным человеком… Вы не пишете рассказы, как Уэллс?

— Могу. Но пока некогда.

— Если не секрет, чем же вы так заняты? Вы газетчик или коммивояжер?

— Ну что вы. Просто инженер с завода. Разочаровал?

— Нисколько. А, наверное что-то изобретаете?

«Похоже, легендироваться придется самому».

— Вы угадали. Новый огнетушитель. На заводе все чаще случаются пожары. Идею не стану раскрывать, чтобы не увели конкуренты.

— Вас, случайно, не Виктор Сергеевич зовут?

— Чтение мыслей?

— Нет. Бежица — это такая большая газета. А меня зовут Анни Ковач. По-русски, значит, Аня Кузнецова. Или Анюта. Удивлены?

— Удивлен тем, что нас не окружает большая компания ваших друзей и знакомых. С вами легко, Анюта, вы очень общительны.

— Да. Но я устаю от шума, от публики и от знакомых. Впрочем, последнее на вас не распространяется. С вами было легко посидеть и поговорить ни о чем. А сейчас мне уже пора идти, надо готовиться.

— Готовиться к чему?

— Ах да, я же вам не сказала. По вечерам я работаю в «Русском Версале» под именем Стелла Суон.


Глава 7
Фантомас бросает вызов

«Так», думал Виктор, глядя в белый потолок своей комнаты, «тутошняя система начинает проясняться. Корпорация держит в этом селе все, включая полицию. Почти все. Чтобы местная идиллия не превратилась в бандитский беспредел, есть два крупных игрока, и оба представляют государство и верховную власть. Это комиссариат, за котором военные, и охранка. Благодаря тому, что военные и охранка конкурируют и следят друг за другом, корпорация не может их купить. И еще революционеры, которые сами по себе большой роли не играют, но создают угрозу, благодаря которой корпорация нуждается в военных и охранке и терпит над собой комиссаров и зубатовские профсоюзы. Такое странное равновесие. И ничего тут не сделаешь. Получается, что та же охранка защищает рабочих — убери ее, и местные шишки начнут беспредел. Это и спасло меня в стычке у тракторного. Спасло и сунуло в жернова. Ладно, допустим, что и теперь меня спасет какое-то чудо. Допустим, и от испанки не помру при здешней медицине. А дальше? Дальше война, которая приведет две огромные части общества или к сближению, или к той черте, за которой каждая из этих частей будет вынуждена уничтожить другую. Веселенькие, однако, перспективы».

Приятный летний вечер завершился ничем. С мадемуазель Ковач, она же Суон, он о будущей встрече и не пытался договариваться; сама же она не дала никаких намеков, где ее искать. Не дождавшись никого под деревом, Виктор побродил по Саду и Роще и еще битый час просидел на лавочке у эстрады, где трудолюбивые пожарные, не торопясь и с перерывами, приобщали народ к музыкальному искусству в доступной форме. Играли они от души, вполне профессионально, и отяжеленный медью духовых труб ритм «Кленового листа» разносился по закоулкам Рощи, соединяясь с пением птиц. Пройдет всего каких-то десять лет, и этих грозных усачей в торжественной форме с начищенными пуговицами сменят легкомысленные пиджачки джазменов, а на высоких соснах рассядутся черные, угловатые, странные, как будто на картинах Сальвадора Дали, радиорупоры.

Странное «готичное» здание оказалось летним клубом трезвости; вывеска у входа обещала, что вечером здесь будут показаны картины Токио с помощью волшебного фонаря. Слайд-шоу, то-есть. Открытые галереи клуба были приютом местных шахматистов. В одной из беседок на крыше компания молодых энтузиастов чирикала на эсперанто.

«Радиокружок бы тут завести… Стоп! А где тут то самое Общественное собрание, в котором кино показывают?»

Первый же прохожий указал ему направление «через чугунку, до бывшей Крахтовской усадьбы». Пройдя через пути за нынешней Типографией, Виктор вышел на Клубную к зданию, в котором в наше время поместилась детская академия. Фасад здания был словно поделен на две части. Левая, с двухэтажным зрительским залом выглядела, как новенькая и почти как сейчас. Зато от правой остался всего один этаж, и фасад, устремленный в парк, со стороны Болвы был украшен большим, красивым деревянным крыльцом-верандой с парами тонких и стройных, как стволы молодых сосенок, деревянных колонн. Раскинувшийся перед крыльцом сад, ныне запущенный, здесь был необычайно ухожен; на дорожках, усыпанных мелким битым кирпичом, были расставлены резные скамеечки и виднелись белые алебастровые скульптуры. Прямо напротив крыльца тонкими струями воды журчал небольшой фонтан, обложенный мелкими валунами; по краям чугунной чаши ворковали прикормленные голуби.

— Скажите, не это Крахтовский дом? — спросил Виктор у компании молодых рабочих, спускавшихся с крыльца.

— Был Крахтовский, — ответил один, вихрастый парень с веселой искрой в темных, цыганистых глазах. Его еще Мария Клавдиевна для заводского собрания купила. Пять лет назад вот театр пристроили, туманные картины на полотне показывают. Не на картину, случайно?

— А что сегодня идет?

— «Любовь на закате дней». Жестокая мелодрама. Любят наш синематограф делать сборы на дешевых эффектах.

— А вы какое бы хотели посмотреть?

Компания зашумела.

— Про жизнь! Про завод наш, про смену, про жизнь нашу от гудка до гудка.

— Про то, как старые мастера над молодыми издеваются.

— Про новые станки! Хозяева думают, машина решает все. Неправда то! Человек при машине главное, от его мастерства и любви к делу машина идет, а не от пара и электрической силы. Пусть снимут про то, как парень из деревни пришел, и в фабричном котле в рабочую кость переварился, как железо в вагранке.

— И про настоящую любовь! — воскликнула девушка. — Такую, что человека к счастью ведет. А что это — взяли и все умерли.

— Когда-нибудь снимут, — ответил Виктор. — А на безрыбье… Схожу пока хоть на упадочную буржуазию посмотрю. Удачи вам!

Взяв билет в кассе, Виктор обнаружил, что времени до начала было еще изрядно. «Заскочу-ка я к Гитлеру, если еще не закрылся. Надо внешность в порядок привести…» Мастер обслужил его быстро, но настолько уболтал, что у Виктора Сергеевича, когда он вышел из цирюльни, совершенно вылетело из головы, куда он собирался. Вместо кино он направился по хозяйству — сначала искать прачку, затем в лавку, чтобы взять, что перекусить на утро, и вспомнил о билете лишь тогда, когда сеанс уже давно начался.

«Ну и ладно», подумал Виктор, «что я, у себя в реальности мыла не насмотрелся?»

Хотя, конечно, он был не совсем прав: мыло восемнадцатого года все же не то, что наше. До тридцатых кино предлагало получить кайф от возможности увидеть на экране живую реальность. Кино тридцатых-пятидесятых показывало, как надо менять реальность и получать от этого кайф. Кино шестидесятых-восьмидесятых призывало думать, как изменить реальность, чтобы все было в кайф. Нынешнее кино приучает наплевать на реальность и получать кайф от просмотра. Но для опоздавшего это значения уже не имеет.

Теперь он готовился отойти ко сну и переваривал новости. Темнело. Со станции долетел гудок, и слышался приглушенный шум товарного состава; внезапно из открытой форточки до Виктора донесся отдаленный выстрел, спустя короткое время — еще два.

«Китайская пиротехника», пришло ему в голову. «Воскресенье. Хотя здесь, скорее всего, своя».

Хлопки не повторялись. Виктор закрыл глаза и повернулся набок; пистолет в расстегнутой кобуре лежал под подушкой, как в виденных в детстве фильмах про гражданскую. В голову лезла всякая ерунда.

«Интересно, почему во второй реальности МГБ так немеряно круто поднялось уже к пятьдесят восьмому? Неужели дело в Хрущеве? А что — вычистил кадры, связанные с Берией, понаставил вместо разведчиков бывших партсекретарей, а кто из старых остался, особо не рыпался… С того и Пеньковского проморгали? А там, во второй, Берия во главе и осталась преемственность. Черт, все равно это тут никак не поможет. И Ковальчука из этой реальности не видно».

Утро трудового понедельника началось с того, что позвонил Брусникин и попросил зайти. Кабинет капитана был в дирекции, в конце коридора первого этажа.

— Виктор Сергеевич, у меня для вас еще одна новость, и не из приятных. Вчера вечером стреляли в инженера Ярчика. Из девятимиллиметрового браунинга.

— Если вы проверяете владельцев девятимиллиметровых браунингов, то я в это время был дома, соседи могут подтвердить.

— Откуда вам известно время?

— Это элементарно, господин капитан. Стрельбу слышала каждая собака в Бежице. Три выстрела. Еще поезд шел. Время не знаю, на часы не смотрел. Оружие было при мне.

— Ну, ваше оружие вне подозрений. На месте происшествия найдены гильзы не от браунинга десятого года, на который вы изволили вчера разориться, а от браунинга третьего года, как у меня.

— Очень интересно.

— А что с Ярчиком, вас почему-то не беспокоит.

— Вы сказали «стреляли», а не «застрелили». Я решил, что его жизнь вне опасности.

— Да, его спас случай. За мгновенье до выстрела он запнулся о камень и упал. Покушавшийся сделал еще два выстрела в его сторону, потом цель заслонили сбежавшиеся люди. Тогда стрелок бросился к железной дороге и успел вскочить на проходящий товарняк. Охрана на мосту прозевала, а пока звонили в Радицу, тот скрылся. Ярчик не получил даже царапины.

— Повезло.

— Ему-то повезло… Нам известно, что вы вчера покупали билет в Общественном собрании, но картину не пошли. Почему?

— Гитлер мозги забил.

— Он может. То-есть, вы забыли, что собрались смотреть картину?

— Да. А при чем тут Ярчик?

— Понимаете, он похож на вас ростом и комплекцией, волосы с сединой. Вчера вечером он был одет в костюм того же цвета и похожего кроя. Стреляли в него, когда он вышел с сеанса в Общественном собрании, со стороны железной дороги, с тридцати шагов, во время прохождения поезда.

— То-есть, вы хотели сказать, что Ярчика приняли за меня?

— Этого нельзя исключать. Скажите, а кто знал, что вы идете на сеанс?

— Билетерша, молодежь на крыльце, люди в фойе. Наконец, могли проследить.

— Парикмахер не знал?

— Нет, он же меня и уболтал. Кстати, там же столбы с фонарями стоят. Если есть словесный портрет… может, я этого человека раньше видел?

— Да. стрелявшего разглядели. Он был в маске Фантомаса.

— Как романтично…

— Вышел из темноты, три раза выстрелил в спину Ярчику и скрылся. Конечно, это мог быть сумасшедший; он возомнил себя великим преступником и выбрал случайную жертву, чтобы показать миру свою неуловимость, или проверить ее. Возможно, у господина Ярчика есть враги, о которых он не подозревает или предпочитает молчать. Во всяком случае, вы должны быть в курсе. Как говорил старик Гораций, кого предупредили, тот при оружии.


Глава 8
Очередная глава для фанатов WoT

Когда Виктор вернулся на свое место, там его уже ждал Бахрушев.

— Контрразведка проверяет? Не обращайте внимания, у них такая служба. А у меня для вас новость: фактически решен вопрос о строительстве нового завода стального литья за Хутором, и заводского поселка, который соединится с Бежицей! Вы не рады?

— Рад…а как же война?

— Война? Война, сударь мой, как раз и привлекает капиталы в это строительство. Понадобится много стали! Да, проект будущего поселка давно подготовлен; сегодня вечером его будут обсуждать в Общественном собрании, и вам непременно надо быть.

— Вечером? Вообще-то я хотел обдумать некоторые вещи проекта.

— Ваше присутствие понадобится там не меньше проекта. Не обязательно что-то говорить, просто посидите до конца, и можете думать о чем угодно. Там будут кое-какие лица, надо будет вас им показать издали. Представлять друг другу вас пока преждевременно, вот потом… ну, в этом положитесь на меня.

Оригинально, подумал Виктор, вслед за загадочным покушением на Ярчика меня засветят в том же самом Общественном собрании. Даже в ущерб танку, вместо того, чтобы дневать и ночевать в КБ. Или это приказ капитана? Под пули подставить? Хотя, если покушавшийся не дурак, вряд ли он повторит то же самое в том же месте на следующий день. Нужно осмотреть, приглядеться, сделать вывод из ошибок и сменить тактику. Или вообще что-то другое. Надо сесть сзади… Нет, лучше стать у стены, раз уж это импровизация, так, чтобы рядом никого. Не хватало тут укола зонтиком.

— Но проект не запускайте. Какие сейчас трудности? Кстати, у вас почему-то места механика сдвинуто влево.

— Пространство для стрелка-радиста. Больше всего огорчает отсутствие радиотелефонной связи.

— Серьезно? — Бахрушев удивленно посмотрел на Виктора в упор. — Понимаю, вы энтузиаст слабых токов, но…

— В бою это очень серьезно, особенно для таких дорогих. Но это уже для модернизации этак в двадцать восьмом.

— Далеко заглядываете.

— Полагаю, бронеход еще не устареет, а модернизация обойдется дешевле новых. А трудность основная вот в чем. Я тут проанализировал материалы по авиационным двигателям — кроме невысокого моторесурса, они на наземных машинах будут часто загораться. Даже не в бою. Я, конечно, предусмотрел охлаждение, поддон с отверстием для слива скапливающегося масла и топлива, но это не гарантирует. Нужен автоматический огнетушитель.

— Пеногоны?

— Газовый. Вот здесь ставятся баллоны со смесью — две трети бромистого этила, треть углекислоты. При перегорании пластинки датчика, или если просто дернуть за цепь, срабатывают пиропатроны, и газ распыляется в двигательном, вытесняя кислород и пары бензина, и охлаждая место пожара. Пиропатроны срабатывают с задержкой в пять секунд, чтобы автомат заглушил мотор и охлаждение. Если одного баллона не хватит, или неисправен, экипаж вручную приводит в действие следующий. Личному составу надо дать изолирующие газовые маски, иначе поотравятся. Устройство маски с регенеративным патроном я тоже описал.

Бахрушев пожал плечами.

— Недурственно, недурственно… Но не оставим ли мы наших хирургов и зубных врачей без наркоза? Хотя — это же спрос, надо строить химический заводик. Это все запатентовано? Ладно, не отвлекайтесь, я сам поручу проверить. Условия те же, вы не против?

— Нет. Да, и еще — пусть тогда на заводе знают, что я изобретаю моментальный огнетушитель, устройство и ход работ — коммерческая тайна.

— Эх, Виктор Сергеевич! Шило в мешке не утаите. Начнем делать опытную машину — вылезет.

— Назовем ее «танк». Ну, как танк-паровоз. Это и будет фигурировать в заказах смежников.

— Ну-у… — вскинул брови шеф, — этак вы скоро в товарищи Брусникина пройдете.

— Совершенно не претендую на авторство этой идеи. Зачем распыляться? Дадим капитану скорее стать майором.

«Так», сказал себе Виктор, снова уединившись с карандашом и бумагой, «теперь трансмиссия. Жуткая проблема — надежность трансмиссии, удобство переключения передач, вплоть до тридцатьчетверок и КВ. Да еще и без своего подшипникового производства. Вот он и припрыгал, белый северный пушной зверек… А так все хорошо начиналось, в это все почти поверили, и я тоже».

В окно полез дым от проходящего мимо паровоза. Виктор встал и захлопнул форточку, опередив коллегу. Чтобы успокоиться, взял в руке первую попавшуюся папку из подборки информации, и…

«Планетарная, да еще на опорах скольжения? В России? На лицензионном Форде?»

Мысль лихорадочно заработала, устанавливая логические связи. Планетарной называлась коробка скоростей, в которой вращение передается не просто с одной шестерни на другую, а сразу через несколько, которые вращаются вокруг центральной, как планеты вокруг Солнца, по-братски разделяя между собой тяжелые нагрузки. И еще — для переключения скоростей шестерни в такой передаче вовсе не надо зацеплять и расцеплять, а достаточно тормозить одни и освобождать другие. Но зубчатых колес в ней в несколько раз больше.

«С какого бодуна это на Жестянке Лиззи? Она же должна быть проще! Ну да, проще. Судя по допускам, старик Форд как раз ее впиндюрил, потому что роликовые — это дорого, а точность шестерен при этих паровозных буксах смысла не имеет. Брутфорс, грубая сила. Раз не можем точно — делаем запас по нагрузочной способности, а планетарка как раз для того и подходит. Эврика! Эв-ри-ка! Все, все, планетарная КПП, а заодно и механизмы поворота. Любой чайник будет водить, и не поломает. Тут же у них, блин, даже трактористов нема».

— Константин Павлович, — обратился он к Самонову, — а как у нас на заводе с парком зуборезных станков?

— В общем неплохо. Есть делительные и шарошечные машины. Также аппараты для токарных станков. Специально для бронеходов завод купил автомат Брауна и Шарпа.

— Шарошка — это фреза? Все, все понял… То-есть, методом копирования. Внутренние зубья можно резать?

— Ну, так Браун и Шарп может. До осени еще в запас поставят машины. Это ж дело перспективное — вон, Общество локти кусает, что заказ на пятитонные грузовики Пузырев перехватил, из кустарной мастерской — да в магн