Карл Александр - Эпоха за эпохой. Путешествие в машине времени

Эпоха за эпохой. Путешествие в машине времени [Time After Time ru] 1199K, 205 с. (пер. Черезова)   (скачать) - Карл Александр

Карл Александр
Эпоха за эпохой. Путешествие в машине времени

Моим хорошим парням: Карлу II, Джеймсу, Полу, Николасу, Слейду, Карлу III, Алексу, Далтону, Лэнгстону и Дэшиллу

Автор хочет поблагодарить Дэвида Спектора, Майкла Шеффа, Жаклин Танберг и Уильяма Танберга за их советы, замечания и поддержку.

Лондон 1893 год


Пролог

Джентльмен сошел с поезда на остановке «Майл Энд» ближе к вечеру и, напряженно улыбаясь, быстро пошел по улице. У него было худое, но привлекательное лицо, которое не вполне сочеталось с мускулистой фигурой и энергичной походкой. Щегольски надвинутый на лоб котелок придавал ему лоска.

Держа в затянутой в перчатку руке черный кожаный саквояж, он пересек улицу, стараясь не поскользнуться на мокром булыжнике. Холодный плотный туман поднимался от Темзы, издалека доносились тревожные пароходные гудки. Он дышал полной грудью и не дрожал, потому что поверх модного темного костюма был надет отличный шерстяной плащ, не дающий замерзнуть. Если не считать легкой головной боли, он чувствовал себя превосходно. Да, хорошо вернуться в Ист-Энд, пусть и ненадолго – а погода отвечает его потребности оставаться незамеченным.

Мужчина подал сигнал проезжающей двуколке. Экипаж остановился, скользя колесами по мокрой мостовой. Он ловко запрыгнул на пассажирское сиденье, темными сверкающими глазами зорко высматривая когда-то дерзких, а ныне забитых. Он не ожидал проблем: этот район остался прежним. Причалы источали запах керосина и дохлой рыбы. Пленка влажного жира покрывала абсолютно все, рассеивая свет даже самых ярких газовых уличных фонарей.

Джентльмен приказал извозчику доставить его к северному окончанию Торговой улицы, где начинались неряшливые рюмочные и ночлежки. Расплатившись, он направился в темноту: веселая походка, влажные от предвкушения губы. Ближе к унылому перекрестку Фолгейт и Торговой он увидел, как из паба выходит поникшая шлюха. Ежась в своем грязном изношенном пальто, она безрадостно двинулась в его сторону. Он наблюдал за проституткой из удобной ниши дома. Лицо у нее было осунувшееся и болезненно-бледное, глаза тусклые, зубы гнилые. Живот от недоедания вздулся. Сердце джентльмена забилось быстрее, и он чуть заметно кивнул.

Он уже собирался ее подозвать, когда она вдруг оглянулась, сгорбилась и поспешила прочь. Что-то было не так. Он вышел из ниши. Причиной ее испуга оказался полисмен, направлявшийся через улицу следом за ней. Джентльмен снова улыбнулся. Он проследит за обоими!

Он наблюдал, как женщина пробежала мимо покрытых сажей домов, прошмыгнула мимо крытого рынка Спитафильд и свернула на Уайтс-Роу. Он преследовал ее, изумляясь, что у нее хватает сил двигаться настолько быстро. Достигнув узкой улочки, где воняло бродягами, он успел заметить, что она скользнула в проулок. Полисмен продолжил двигаться по прямой, и джентльмен позволил себе суховатый смешок. Полисмен вышел из игры.

Узкий грязный проулок проходил позади фабричных зданий, словно крепостной ров, – и джентльмен обнаружил, что ему приходится прилагать усилия, чтобы не отстать от той, кого он преследует, но это его не огорчало, ибо только усиливало жажду вкусить сладостной мерзости этой уличной шлюшки. Добравшись до Хаундсдитч-Роуд, она свернула в лабиринт переулков, которые, казалось, никуда не вели. Однако джентльмену этот район был знаком, так что ему достаточно было время от времени видеть ее худую фигуру, чтобы не сбиться со следа. Он двигался слишком быстро и бесшумно, чтобы в этом промозглом холоде им заинтересовались попрошайки или воры. Даже самых дерзких испугали бы его сильные руки и плечи.

Наконец он увидел, что женщина остановилась и привалилась к сырой кирпичной стене какого-то здания. Грудь у нее ходила ходуном. Пока она пыталась отдышаться, он незаметно скользнул через улицу, создавая впечатление, будто пришел с другой стороны. Осмотревшись, он понял, что оказался неподалеку от пересечения улиц Фейрклаф и Бернер и до него доносится громыхание Дистрикт Лайн – линии метро, несущей более удачливых, чем шлюха, горожан мимо этой лондонской клоаки. А потом он направился к ней, вышагивая нарочито громко и уверенно. Женщина прислушалась, а потом и посмотрела в его сторону. Поспешно оправив одежду, она изобразила свою лучшую улыбку. Он шагнул к ней и ответил тем же. В ее глазах он прочел надежду, которой только что там не было. А потом она облизнула губы и чуть заметно неуверенно качнула головой в сторону высоких деревянных ворот, служивших черным ходом на швейную фабрику.

Джентльмен быстро оглянулся по сторонам, а потом повернулся к ней и кивнул. Позволив ей взять себя за руку, он шагнул через створку ворот в узкий двор, окруженный кирпичными стенами. Пока они пересекали это пространство, он услышал пение и, подняв голову, увидел, что голоса доносятся с верхнего этажа соседнего с фабрикой дома. Там началось заседание клуба социалистов: собравшиеся пели «Интернационал».

Они подошли к задней стене фабрики. Шлюха провела джентльмена вниз по ступенькам в крытый переход, где вдоль стен стояли промышленные контейнеры для мусора – некоторые уже наполненные лоскутками дешевой ткани. Он помедлил, оценивая место, в котором оказался. Убедившись в том, что переход идеально подходит для его целей, он улыбнулся. Можно было не сомневаться в том, что им не помешают.

Из жилетного кармана он извлек причудливые золотые часы и открыл их. Небольшой механизм, одновременно являвшийся музыкальной шкатулкой, заиграл французскую колыбельную – а на внутренней стороне крышки оказалось изображение прелестной темноволосой девушки. Джентльмен полюбовался портретом, а потом бережно пристроил часы на бетонный выступ над мусорным баком.

Шлюха развернулась к нему лицом и задрала платье и три нижние юбки до пояса. Под ними ничего надето не было. Он содрогнулся от удовольствия при виде выбритого лобка под чуть вздувшимся животом.

– За пять шиллингов можете делать, что захотите, сэр, – прошептала она на фоне второго припева «Интернационала».

Он молча вручил ей золотую монету. Она изумленно ахнула и отступила на шаг. Он рассмеялся. Конечно же, шлюха никогда еще не получала за свои услуги целую гинею. Джентльмен прекрасно знал, что она обслужила бы его и за несколько шиллингов, но так ему больше нравилось. Неожиданная прибыль делала девок ласковыми и нежными, словно матерей, получивших цветы на день рождения.

Эта оказалась такой же. Пока он стягивал с себя брюки, она благодарно его целовала. На вкус она была гадостной, но разве не все женщины такие? Он наслаждался затхлым поцелуем. Его дыхание участилось. Она положила руки ему на бедра. Больше он терпеть не мог.

Глухо зарычав, он резко ее развернул, задрал ей юбки, заставил наклониться и грубо вошел в нее сзади, вызвав мучительный стон. За гинею она должна считать эту боль чудесной, подумалось ему.

Руками он направлял ее бедра, пока она не начала двигаться в такт его напору. А потом он заметил, что она двигается вместе с ним охотно, запрокинув голову и учащенно дыша. Он улыбнулся. У нее будет оргазм. Это отлично: так и должно быть в этот – первый – раз.

Он откинул голову и зашипел сквозь сжатые зубы. А потом закрыл глаза, расслабился и дал волю чувствам. Его мысли неслись стремительно. Из темноты возникали цвета и формы. Проститутка, дергающаяся вплотную к нему, превратилась в его сестру: ее лицо искажалось от желания, несмотря на невинность колыбельной. Господи, как же он ее любил! Ему хотелось оставаться с ней до конца своей жизни. Почему это считают нехорошим? Почему его наказали? Он убежит с ней за границу. Они поженятся – и никто ничего знать не будет. Их совместная жизнь всегда будет такой, всегда будет столь же приятной. Других не будет – для них обоих. Другие им не нужны. Они едины…

Что она шепчет на пике страсти? Были другие? Он не первый? Она все это время ему лгала? Она не сохранила свою драгоценную девственность для своего истинного возлюбленного?

Пастельные фигуры у него в голове окрасились в черный и красный цвета. Он зарычал, кончая, – и стал шарить в карманах пиджака под плащом.

– Трогайте меня, сэр! Потрогайте!

Проститутка потянулась назад за его руками, но не нашла их. Она искала их, шаря ладонями и отчаянно поскуливая. Ее тело начало подергиваться.

Он первый и единственный! Одной рукой он схватил ее за волосы и резко оттянул ее голову назад. Он первый и единственный! Второй рукой он перерезал ей горло от уха до уха патологоанатомическим скальпелем.

* * *

Пение смолкло. Джентльмен выпустил из легких воздух одним протяжным выдохом. Головная боль прошла. Он начал препарировать труп проститутки, работая быстро и умело. Закончив, он аккуратно сложил части тела в пустой мусорный бак, придав им позу, имитирующую ужас. Потом, отступив назад, он осмотрел дело своих рук. Ботинки его хлюпали по крови, залившей крытый проход. Он чуть развернул одну из рук влево, а потом полюбовался получившейся композицией, словно скульптор, ваяющий бюст.

Удовлетворенный результатом, он вернул часы в карман, закрепив цепочку. Направившись на выход, он остановился у ступеней, ведущих наверх, и прислушался. Рабочие-социалисты зааплодировали говорившему – а потом снова стало тихо, не считая негромких голосов в клубе.

Джентльмен быстро пересек двор и вышел из ворот на улицу. До него донеслись цоканье конских копыт по булыжнику и характерное поскрипывание рессор двуколки. Кеб остановился в конце квартала: он увидел, как кто-то сошел с экипажа и быстро направился к зданию – возможно, опаздывая на собрание. Он улыбнулся своей удачливости, кинулся к кебмену, окликнул его и прыгнул в экипаж. Извозчик щелкнул вожжами, и лошадь рысцой побежала прочь.

Как только двуколка свернула на Брик-Лейн, джентльмен почувствовал, что ему больше не угрожает никакая опасность, – и успокоился. Его тело чуть зудело изнутри от воспоминаний о только что произошедшем. Проститутка была настолько разгоряченной и страстной, что он счел ее достойной творческой композиции, которую он создал из ее расчлененного тела. Да, этот опыт оказался для него одним из самых приятных. Возможно, даже самым лучшим. Положительных впечатлений ему хватит на несколько недель… может, даже на несколько месяцев. А когда они закончатся, он вернется в Бетнал-Грин или Шоредитч.

Единственной проблемой была полиция. После того как распространятся новости об этом случае, будет новая вспышка всеобщего возмущения – возможно, самый мощный отклик. Следователи Скотленд-Ярда будут долго мельтешить в Ист-Энде. В будущем ему придется быть очень осторожным и избирательным – что его отнюдь не радовало.

Возможно, ему пора уехать из Англии. Он вполне может это себе позволить. Да, наверное, это выход. Хотя стоит ему снова убить – и люди поймут, где он теперь находится. Его стиль определенно необычен. Возможно, он отправится на юг Франции, где женщины кокетливы, а полиция беспомощна. Он с улыбкой представил себе, как поработает скальпелем над какой-нибудь темноволосой куртизанкой лунной ночью на берегу под Сен-Тропе.

Он услышал очередной далекий поезд – и этот звук вернул его к реальности. Он нагнулся, открыл саквояж и вытащил из него белые тряпицы и бутылочку с чистящей жидкостью. Он тщательно стер следы крови с рук и ботинок – и с удовольствием отметил, что на одежде пятен не осталось. Он отнес этот факт на счет своих умелых рук и навыков хирурга.

Двуколка остановилась у станции Уайтчепел. Джентльмен сошел с нее совершенно спокойным, заплатил извозчику и быстро прошел внутрь. Он купил билет до Морнингтон-Кресент и терпеливо выслушал служащего, объяснявшего, что ему надо будет пересесть с ветки Дистрикт Лайн на северную линию на станции Чаринг-Кросс. Он это и так знал.

Чего джентльмен не знал – так это того, что полисмен, который прежде шел следом за проституткой, оказался на перекрестке улиц Фейрклаф и Бернер как раз в тот момент, когда он оттуда отъезжал. Полисмену это показалось подозрительным, он осмотрел округу – и обнаружил останки проститутки в переходе за двором. Он вызвал своих коллег, которые отреагировали сразу же, как услышали его короткий доклад. Через семь минут после того, как джентльмен сел на свой поезд, извозчик уверенно описал его полисменам. А еще через пять минут служащий метро подтвердил, что его видел, и назвал место, куда он направлялся. Уже через час Скотленд-Ярд мобилизовал убойный отдел – и его сотрудники начали поиски.


Глава 1

Дом номер 7 на Морнингтон-Плейс был высоким и узким каменным строением с ухоженным двором, живой изгородью и металлическим забором, с тремя фронтонами и темно-коричневым цоколем. Он ничем не отличался от других жилых домов застройки к востоку от парка Риджентс между Юстоном и Камден-Тауном. Улицы тоже казались одинаковыми: они были хорошо вымощены, а по вечерам заполнялись жизнерадостными энергичными людьми, которым нравилось встречаться с друзьями и знакомыми, отправляясь с визитами в освещенной газовыми фонарями мгле, или ходить по делам, несмотря на туман и очень холодную погоду. Неприятные ощущения всегда можно было компенсировать шерстяным шарфом, теплым пальто и дружелюбием соседей, прогуливающихся здесь и там. И потом поблизости всегда можно было согреться рюмкой бренди, зайдя в один из приветливых пабов.

Обитатель дома номер 7 был влюблен в этот район – возможно, потому что впервые за свои двадцать семь лет он жил в приличном квартале и мог поступать, как ему заблагорассудится. Недавно он приобрел новый велосипед фирмы «Рали» с самой современной тормозной системой и каждый вечер неспешно ездил по Морнингтон-Кресент, жадно впитывая картины, звуки и запахи. Потом он превращал свои впечатления в противоречивые и поэтому пользующиеся популярностью статьи, за которые получал приличные деньги.

Этим вечером он решил заглянуть в парк Риджентс, который в прошлом неизменно служил хорошим местом для добычи материала. Он доехал до Йорк-Гейт по узкой круговой аллее – и ухоженная привычная красота зеленых газонов и низко склоняющихся деревьев, смягченная постоянным туманом, не привлекла его внимания. Он словно утонул в плотном мареве, сотворенном им самим. Добравшись до загнутого пальца спокойного паркового озера, он вдруг вспомнил чудесные летние лодочные прогулки в обществе интересных женщин с бутылкой французского вина, хлебом и сыром. Это воспоминание заставило его осознать, что ему не удалось справиться с внутренним возбуждением и превратиться в того отстраненного, но пылкого наблюдателя, к которому привыкли его лондонские читатели. Можно было подумать, что он проехал пять миль от Морнингтон-Кресент в шорах. Он даже не ощущал булыжников, которые служили причиной постоянной тряски и приводили к частой замене шин. Он обругал собственную несобранность, а потом рассмеялся. Причина была очевидной. Вечером к нему должны были прийти старые друзья и одноклассники и – господи! – он устроит им сюрприз!

Он вообще не поехал бы этим вечером на велосипеде, если бы мистер Хастингс – непреклонный издатель «Пэлл-Мэлл Газет» – не запросил еще три статьи до конца недели. Да, он определенно отстает от графика, потому что больше обычного времени уделял захватившему его научному проекту, который он разрабатывал в своей личной лаборатории. А еще он тратил на него больше денег, чем приносили статьи, как бы хорошо их ни принимали читатели. Ему просто необходимо найти материал, причем как можно быстрее.

Туман начал превращаться в моросящий дождь. Он досуха вытер лицо – интересное, с резкими чертами – большим носовым платком. От влажности его густые моржовые усы обвисли. Мужчина воображал, что они делают его похожим на русского интеллигента, поселившегося в Париже, – и потому какое-то время ехал, отпустив руль, чтобы снова закрутить их как полагается. Он напомнил себе, что у него недавно закончился бриолин, так что в следующий заход в аптеку надо будет купить баночку.

Он свернул за угол, проехал в парк через Гановер-Гейт и увидел очень высокого, худого и величественного джентльмена, прогуливающего не менее высоких и худых борзых на сворке. Возможно, статья о поразительном сходстве внешности (и характера) владельцев и их любимцев сгодится. Он хохотнул при мысли о гневных письмах как аристократов, так и простых людей, которые окажутся владельцами бульдогов или бассет-хаундов. Единственная проблема в том, что у него не хватит времени собрать информацию о всевозможных и разнообразных породах и видах животных, которыми любят окружать себя люди. Ну что ж. Наверное, этот материал надо будет отложить, пока у него не появится больше времени.

Он объехал повозку с молочными бидонами – и в этот момент лошадь, запряженная в повозку, внезапно подняла хвост и вывалила на середину дороги кучу испражнений. Достаточно частое явление, подумалось ему, но как насчет тех бедолаг, которые день за днем все это убирают? Как они (несомненно, иммигранты из Восточной Европы) относятся, например, к эксцентричным выходкам герцога Кларенса? Забавно ли это? Нет, эта тема слишком правдоподобна и социально реалистична для романтического вкуса велосипедиста. И у него нет желания подражать почтенному Чарльзу Диккенсу. Придется искать дальше.

Однако, интенсивно прокрутив педали еще на протяжении мили, велосипедист, так и не увидевший ничего интересного, решил остановиться. Он съехал с круговой аллеи, свернул на север на Принс-Альберт-Роуд и покатился вниз по наклонной улице, петлявшей между высокими вязами и кленами. Остановив свой велосипед перед «Риджентс Инн» – местом отдыха парочек, возвращающихся с энергичных прогулок по парку, – он зашел в зал, чтобы выпить пива, и устроился за столом рядом с большим камином, облицованным камнем. В нем пылали можжевеловые поленья, распространяя вокруг тепло. Он снял шарф и спортивный пиджак и ослабил узел галстука.

Попивая пиво, мужчина осматривался и прислушивался, надеясь на озарение. Пара в углу сетовала на то, что в парк приходит слишком много народа, несмотря на ноябрьские холода.

– Что нам надо сделать, милый, так это провести твой следующий отпуск у моря, – предложила жена. – Там даже рыбаков не будет.

Муж с ней согласился:

– Да и цены будут ниже вне сезона.

Лицо велосипедиста расплылось в широкой улыбке, карие глаза заблестели. Он вытащил из кармана коротких штанов блокнот и карандаш и принялся писать. Почему ему раньше такое в голову не приходило? До побережья – его самого любимого места – из столицы можно было доехать на поезде не больше чем за полдня. Ему вспомнился, скорее с облегчением, чем с болью, уик-энд, который он провел там год назад в январе. Он отправился туда со своей женой и одновременно кузиной Изабель, чтобы прийти в себя после общего упадка сил и небольшого обострения туберкулеза. В тот момент он преподавал биологию, и Изабель настаивала, чтобы он отказался от своей мечты стать великим писателем и изобретателем и все свое время посвящал работе и их браку. Она стала сторонницей всего, что он терпеть не мог, и потребовала, чтобы он выбирал между нею и своими бунтарскими идеями. Тогда он выбрал себя. Сейчас он с ироничным смешком записал рабочее название заметки: «Как в пятницу поехать на море женатым, а в понедельник вернуться в Лондон холостым».

Он положил карандаш, допил пиво, откинулся на спинку стула и вздохнул. Из этого происшествия можно выжать даже все три статьи. Добавить сюда коллекционировавшую безделушки тетушку Изабель и бывшую ученицу-суфражистку, нацеленную на соблазнение, – и даже на чертову книгу хватит.

Он собрался было заказать еще кружку, но передумал и, вытащив из кармана часы, проверил время.

– Боже правый! – воскликнул он.

Была уже половина девятого, а гости могли прийти сразу после девяти. Он схватил пиджак и выбежал из паба.

Вскочив на велосипед, он яростно начал крутить педали, чтобы поскорее добраться до дома. Почти сразу же перед ним оказался тот склон, по которому он полчаса назад так спокойно скатился вниз. Напрягая ноги, он старался увеличить скорость, но виляющий подъем оказался необычно крутым. Дыхание у него сбилось, и он начал потеть, несмотря на холодную погоду. Оставалось надеяться, что эти усилия не закончатся пневмонией – болезнью, которой он страшился с тех пор, как на матче по регби между школами ему сдавили хрупкую грудную клетку, вызвав спадание легкого.

В конце концов он спрыгнул с велосипеда и последние несколько ярдов толкал его в гору. На ходу он размышлял о том, почему велосипеды настолько примитивны. Их можно было бы выпускать с зубчатым механизмом, который бы регулировал вращение колес. Такие устройства уже существуют. А еще лучше было бы снабдить их легким источником энергии – например, усовершенствованным двигателем внутреннего сгорания Даймлера – Бенца, который изобрели в Пруссии.

Он хмыкнул. Наверное, стоит в ближайшее время этим заняться. Эта идея выглядит несравненно более простой, чем его нынешнее изобретение. Он ухмыльнулся, снова взобрался на велосипед и быстро поехал дальше. К черту статьи о побережье! Стоило ему вспомнить о своем проекте, как он снова пришел в возбуждение и не мог думать больше ни о чем. Этим утром он закончил собирать устройство у себя в лаборатории и теперь с нетерпением предвкушал реакцию своих друзей. Конечно, аппарату требовалась проверка, однако он уже испытывал невероятную гордость и глубочайшее удовлетворение. Несмотря на крайнюю бедность в детстве и любимую матушку, которая постоянно размахивала перед ним Библией, словно духовной дубинкой, несмотря на неудачное ученичество, хронический туберкулез, слабые успехи в университете и удушающую атмосферу первого брака – несмотря на все это, ему суждено изменить ход истории! Сегодня его друзья первыми узнают об этом, а со временем факультет естественных наук лондонского университета будет рад присудить почетную степень доктора наук бывшему студенту, которого отчислили семь лет назад.

Герберт Джордж или, как он сам предпочитал называться, Эйч Джи Уэллс слез со своего «Рали» перед домом номер семь по Морнингтон-Плейс, закатил его в калитку и оставил у стены дома под аркой.

* * *

– Мистер Уэллс! – воскликнула педантичная миссис Нельсон, когда он быстро вошел на кухню. – Где вас носило? – Она сложила газету «Дейли Мейл», налила чашку чая и, встав, вручила ему, после чего добавила: – Вам не следовало бы мотаться на этой вашей машине в такую погоду.

– Погода всегда такая, – возразил он своей экономке и сделал большой глоток чая.

– Но человеку с вашим здоровьем…

– Я еще никогда так прекрасно себя не чувствовал.

Она покачала головой и вздохнула:

– Вот и мистер Нельсон так говорил. За день до своей смерти, Бог его благослови.

Уэллс не ответил на это замечание и допил чай.

– Кто-то уже пришел, миссис Нельсон?

– Нет, сэр. – Она подняла голову, сверкнув глазами, и добавила чуть саркастически: – Конечно, если ваши друзья такие же, как вы, то можно ожидать, что они опоздают, так ведь?

– Если это считается модным, – отозвался он с улыбкой. Вернув чашку с блюдцем на стол, он направился к двери.

– Я приготовила вам свитер, – сказала она дружелюбно. – В гостиной прохладно.

– Это не гостиная, миссис Нельсон. Это библиотека.

– Называйте ее как хотите, сэр, но дело-то в том…

– Я положу в камин еще поленце.

Он ушел из кухни.

Миссис Нельсон вернулась к своей газете, но не смогла сосредоточиться на чтении. Она решительно не принимала все те мнения, которые мистер Уэллс при ней высказывал, особенно его взгляды на религию и брак. Как это он сказал? А, да! Девяносто девять процентов всех брачных союзов заканчиваются либо бунтом, либо пассивным терпением. И, если Бог существует, то как он мог допустить, чтобы природа была столь бессмысленно жестокой? Разве это не следует считать потворством пыткам? А когда она осудила его развод, он со смехом сказал, что не будь он холостым, то у нее не было бы работы. К ее сугубому изумлению, он с удовольствием добавил, что для страны еще не все потеряно, если другие консерваторы вроде миссис Нельсон будут работать на радикалов вроде Эйч Джи Уэллса. Как бы то ни было, должность экономки этого человека оказалась невероятно сложной и интересной.

Она подлила себе чаю, думая о том, одобрит ли мистер Уэллс ее канапе. Она весь вечер поджаривала хлеб и нарезала его треугольничками, на которые выкладывала свою фирменную сырную смесь, острый соус и колбасу. Она вздохнула. Если вспомнить о времени дня и собравшейся компании, он, наверное, больше будет интересоваться вином.

Что было не совсем так. Подложив в камин три поленца, Уэллс взял с оловянного блюда с закусками одно из изящных канапе, попробовал его – и нашел чудесным. Продолжая жевать, он отметил, что миссис Нельсон выставила привлекательную вазу с фруктами, сыры, хлеб, столовые приборы, красивые хрустальные рюмки и несколько бутылок приличного французского кларета. За закусками на буфете горели свечи – и он улыбнулся с гордостью и восхищением.

Он осмотрел помещение в целом. Его экономка сумела придать ему атмосферу удобства и уюта, несмотря на отсутствие ковров, приличных штор и лишних предметов мебели. Единственный диван был недавно заново обит, два красных бархатных кресла – вычищены, а бюро (поддельный чиппендейл) отполировано.

Эйч Джи пришел в восторг. Миссис Нельсон создала в комнате ощущение порядка и одновременно дружелюбного тепла. Из места, куда он просто приходил почитать, вышел безупречный уголок для такого романтичного ученого, каким был он. Теперь эта комната станет идеальной сценой для его революционной новости.

Он знал, что его друзья будут удивлены и обрадованы: с некоторыми он не встречался с университетских дней, когда он едва сводил концы с концами в полуподвальном помещении в Вест-Энде на жалкий один фунт в неделю. «Ах эта миссис Нельсон! – подумал он. – Что за чудесная женщина!» Уэллс надеялся, что она навсегда останется его экономкой. И потом – что это за жизнь, если все домочадцы всегда и во всем придерживаются одного мнения?

Он поспешно поднялся наверх и переоделся в серые твидовые брюки и удобную домашнюю куртку. Потом причесал свои темно-каштановые волосы и критически осмотрел себя в зеркале. Инспекция завершилась привычной ухмылкой, потому что он себе нравился: ему представлялось, что его резкие, но благородные черты соответствуют его любви к писательству и изобретательству. И он не сомневался в том, что когда-нибудь его добродушное лицо привлечет к нему обаятельную, опытную и умную женщину… эмансипированную женщину, как на людях, так и в спальне.

Эйч Джи лихо провел гребнем по усам – и счел себя готовым.

* * *

Гости начали собираться вскоре после десяти, освобождаясь после разнообразных дел, которыми они занимались этим вечером. Миссис Нельсон забирала у них пальто и шляпы, вешала их в шкафу в прихожей – и недоумевала, с чего бы мистеру Уэллсу… да и любому другому человеку… могло захотеться производить впечатление на джентльменов, которые, как она подозревала, принадлежали к богеме или к бунтарям. Тем не менее она оставалась вежливой и любезной, провожая гостей в гостиную (она же библиотека), где их тепло приветствовал Уэллс. Затем она закрыла дверь комнаты и рада была отправиться спать, потому что было уже почти одиннадцать и она очень устала.

В библиотеке начались немного неловкие разговоры о послеуниверситетских годах: гости поняли, что в то время, как их карьеры постепенно вели их в гору, Уэллс с некоторым трудом держался на самой нижней ступеньке лестницы. Но кипящий энтузиазмом и оптимизмом хозяин дома передал всем канапе, а потом разлил вино по бокалам и вручил каждому с каким-то дружеским замечанием. После этого он широким взмахом руки предложил всем устраиваться поудобнее. Гости расселись в кресла и на диване и пригубили кларет. Поскольку мебели хватало, чтобы усадить только пятерых, Эйч Джи остался стоять – но это его вполне устраивало. Он мог дирижировать разговором.

И вечер начался.

Герберт Уэллс расхаживал перед камином, щедро прикладываясь к вину. Рональд Смит, который теперь превратился в очкастого экономиста, работающего на корону, начал многословное рассуждение относительно легкомысленности художественной литературы. Уэллс терпеливо слушал и выжидал. Его стройная щеголеватая фигура двигалась изящно, но сдержанно, поскольку он всегда говорил всем телом. Его темные глаза не отрывались от лица Смита.

– Литература всегда была лживой, и я бы даже сказал, что она поощряет преступность, – заявил Смит.

Полбокала вина притупили его и без того тусклый разум, так что он даже не замечал, что говорит слишком громко и повторяется.

– Я что-то не слышал, чтобы книги совершали преступления, – возразил Джеймс Престон, адвокат, намеревающийся баллотироваться в парламент. – Мне всегда казалось, что виновными бывают люди.

Все засмеялись.

– Ну, мне хотелось бы услышать мнение хозяина дома, – буркнул Смит, лицо которого стало почти одного тона с его бурым галстуком-бабочкой.

Герберт Уэллс развернулся к нему. Голос у него был высоким, но звучал уверенно:

– Прежде всего я хочу выразить свое восхищение упорством Рональда, с которым он терпит аристократическое отношение королевы к финансам.

Гости снова засмеялись, окончательно раскрепощаясь.

– Мы обсуждали литературу и преступность, – сухо отозвался тучный экономист.

– Несомненно, – согласился Уэллс, – несомненно. Мне не вполне понятна проведенная вами параллель, Рональд, но я бы согласился с тем, что публиковать некоторые опусы – просто преступление. – Он переждал новый взрыв смеха. – Как и то, что кое-какие другие произведения не публикуют.

Его глаза сверкнули, и он стал постепенно переводить разговор в задуманное им русло, так как ему нужно было добиться определенного настроя, иначе слушатели просто подняли бы его на смех.

– Нам всем хотелось бы мира, свободного от социальной несправедливости и моральных установок, которые ставят человека ниже горилл, от которых он произошел.

Пока мало интересующийся разговором хирург Лесли Джон Стивенсон то и дело подавался вперед на своем кресле, чтобы взять с подноса кусочки сыра и канапе. Проголодавшийся гость не останавливался, пока не заметил, что в одиночку съел почти половину закусок. Постоянно следя за своим внешним видом и костюмом, он промокнул полотняной салфеткой уныло опущенные уголки губ, после чего осмотрел себя. На коленях оказалось несколько крошек сыра и хлеба. Он аккуратно собрал с ткани неуместные остатки пищи, переложив в салфетку, которую сложил ровным треугольником и вернул на стол. Отпив вина, он вздохнул, откинулся на спинку кресла, погладил подбородок с ямочкой и прислушался.

– Вы говорите о преступлениях, друзья мои, – продолжал Уэллс. – Преступность существует потому, что британская монархия и иерархи Церкви угнетают большую часть населения, позволяя привилегированному меньшинству делать то, что им заблагорассудится.

– Вы хотите сказать, что королева и архиепископ Кентерберийский – преступники? – вопросил Престон.

– Я только хочу сказать, что они не в курсе дела, – ответил Уэллс. – Хотя, по-моему, королева Виктория давит мужчинам на мозги, как громадное пресс-папье, – и делает это уже почти полвека. Разумный интеллектуал мог бы счесть это величайшим из преступлений нашего времени.

Когда смех стих, Стивенсон откашлялся и прервал рассуждения хозяина дома мягким музыкальным голосом, в котором звучала меланхолия:

– Не имеет значения, в каком именно обществе мы живем. Преступность будет существовать всегда.

– Не будет, если у нас появится такое общество, где все люди хорошо питаются и имеют достаточно свободы, чтобы придерживаться современных морально-этических принципов.

Стивенсон поджал губы:

– Такое осуществится, только если всему населению провести лоботомию.

Теперь гости посмеялись над Уэллсом, а тот вспомнил, что, играя в университетской крикетной команде, Стивенсон закручивал подачу так, что деревянный шар с силой бил по ногам противников.

– Мой дорогой Стивенсон, – сказал Уэллс, – разве вы не ждете такого дня, когда в «Таймс» можно будет прочесть хорошие новости?

– А какая разница? Вы сами уже упомянули неадекватную судебную систему королевства. И абсурдность религии, которая предписывает вам, что есть и как себя вести! Если правосудие само по себе аморально, тогда зачем оно нужно? Если каким-то преступникам удается избежать наказания и нет на небе Бога с его конечным воздаянием, – поаплодируем преступлению. Пусть люди делают, что хотят. Они поплатятся, когда откроют спину не тому, кому следовало бы.

Эйч Джи на мгновение онемел. Стивенсону удалось попасть в точку, как это бывало в те дни, когда они с Уэллсом были оппонентами в ораторском клубе. Стивенсон тогда был сильным противником – и явно не растерял своей склонности к цинизму. Однако и Герберт Джордж Уэллс не был в спорах трусом. Он прищурился:

– Вы не считаете, что нам следует насаждать мораль, Джон?

– А зачем?

– Чтобы сохранять порядок.

Стивенсон засмеялся:

– Никакого порядка не существует, Уэллс!

– Тогда как насчет высшей ценности человеческой жизни? Или вы в нее тоже не верите?

– Я работаю хирургом, Уэллс. Люди приходят и уходят. Они рождаются, заболевают и умирают. – Он подался вперед и чуть понизил голос, так что он зазвучал еще мелодичнее: – В моих пациентах меня интересует только то, в каком состоянии находятся их органы. Я как чертов механик, ремонтирующий вагон, – только у меня на руках не смазка, а кровь! И решающий вопрос, Уэллс, вот в чем: ты можешь это исправить или нет? Сколько еще можно заставить колеса крутиться, а сердце – биться? – Он помолчал и снова откинулся в кресле. – И где тут высшая ценность?

Эйч Джи покраснел:

– Нигде, если так поставить вопрос.

По комнате пронесся возбужденный гул.

– Похоже, самый начитанный из нас только что проиграл в споре! – радостно объявил Смит.

Уэллс прожег его взглядом:

– Не окончательно, Рональд. Я готов согласиться с тем, что современные правосудие и мораль непоследовательны, но зато существуют наука и техника. В конце концов они заменят веру в Бога и королеву. Они – надежда на будущее человечества. Они принесут всеобщее просвещение. И они станут тем конечным воздаянием, которое нам всем кажется столь неуловимым.

Стивенсон нахмурился и допил свой кларет, а Эйч Джи продолжил:

– Не пройдет и ста лет, как исчезнут войны, социальная несправедливость и преступность. Наш мир станет прогрессивной Утопией, где каждый сможет предаваться благородным умственным экспериментам и чудесным наслаждениям плоти.

Он замолчал и обвел взглядом своих гостей, убеждаясь, что они все внимательно его слушают – даже Стивенсон и Смит. Уэллс представил себе, будто обращается ко всем ученым Оксфорда, Кембриджа и Лондонского университета – и они ловят каждое его слово.

Он действительно подводил разговор к чему-то важному – и подметил это по тем гостям, которые пока не принимали участия в разговоре. Харпер, психолог, закрыл глаза и сжал пальцами переносицу, чтобы лучше сосредоточиться. А Гриннел, передовой преподаватель естественных наук, непрестанно кивал головой, поглаживая аккуратную бородку.

Но тут Стивенсон снова его прервал:

– Я не нахожу ничего благородного в людях, Эйч Джи. И уж точно не вижу ничего чудесного в человеческой душе, заключенной в темницу плоти. Более того, медицина не видит никаких признаков того, что будущее окажется каким-то иным.

Смит кивнул, горячо его поддерживая.

Уэллс сухо улыбнулся своему оппоненту:

– Я вам соболезную, Джон. Вы вынуждены проводить дни в окружении больных и умирающих. Человеческих существ, которым вам хотелось бы помочь – но помочь не получается, поскольку медицина все еще не вышла из младенческого возраста. Вы родились слишком рано. Это про всех нас можно сказать.

– Вы к чему пытаетесь нас подвести, Уэллс? – Стивенсон механически съел еще несколько канапе. – Опять предсказания? Они не помогут вам одержать победу в споре.

– Я не собираюсь с вами спорить, Джон, – покривил душой Уэллс. – Я просто говорю, что к концу двадцатого века человеческая жизнь станет счастливой и плодотворной для всех на земле.

– А поконкретнее нельзя? – саркастически осведомился Стивенсон.

– Выберите любой год после 1950-го, – предложил Уэллс, пряча раздражение и щедро махнув рукой.

Смит больше не мог сдерживаться и с трудом поднялся на ноги.

– Извините, если это прозвучит по-обывательски, Уэллс, но вы могли бы описать нам Армагеддон – скажем, в 1984 году, – и это все равно ни в чем нас не убедило бы.

– Если вы привязали себя к унылым границам современного Лондона, то виноваты в этом только вы сами, Рональд.

– А что вы предлагаете нам сделать? – осведомился Смит. – Подать Папе Римскому прошение об энциклике по поводу переселения душ?

Объектом смеха стал Уэллс – и Смит это отметил, повернувшись и кивая.

– Ну же, Эйч Джи, – вмешался Престон, лицо у которого разгорелось после трех бокалов вина. – Почему вы нас сегодня позвали сюда? Надо полагать, не для того, чтобы мы стали свидетелями возобновления словесных баталий между вами, Смитом и Стивенсоном! – Он замолчал, закуривая сигарету. – Если это не так, то должен совершенно откровенно сказать, что мои студенческие годы давно закончились (как и ваши) и что мне пора уходить. У меня завтра много работы.

Он привстал с места.

– Сядьте, Джеймс, – предложил Уэллс с напускным спокойствием – и начал: – Дорогие друзья, мы давно усвоили, что все имеет длину, ширину, толщину и продолжительность. Продолжительность – или время – это четвертое измерение. Вы с этим согласны?

Все это признали, хотя Стивенсон и Смит сделали это довольно настороженно.

– Наша сознательная жизнь имеет форму падения или полета вдоль этого измерения, времени, но в любой момент мы способны воспринимать только три измерения. Однако мы все знаем, что в целом наше существование продолжается от рождения до смерти. Следовательно, мы – существа четырех измерений. Что мы видим в каждый отдельный момент – это только кусочек нашей реальности.

– Вы по-прежнему не выдали никому билета в вашу так называемую Утопию, – отметил Стивенсон.

Уэллс только улыбнулся, решив не отвечать на это замечание.

– Если время – это некое пространство, то почему мы не способны перемещаться по четвертому измерению так же, как по остальным трем?

– Мы это делаем, – возразил Смит. – Со скоростью, которую мы называем минутами, часами, днями, неделями и так далее.

– А если бы мы могли ускорить или замедлить эту скорость?

– Исключено, – сказал Стивенсон. – Время диктует нам скорость жизни, так уж все устроено.

– Разве мы изучаем естественные науки для того, чтобы удовлетворяться тем, как все устроено, а не для познания неизведанного?

Харпер и Гриннел согласились с Уэллсом. Стивенсон, Смит и Престон отпустили шуточки насчет состояния финансов и здравого ума хозяина дома, однако никто из них не выразил желания удалиться.

Спор затянулся на несколько часов, с короткими перерывами на новые порции еды и вина. Уэллс наслаждался дискуссией: он занимался любимым делом, применяя логику, чтобы убедить скептиков. Под возгласы «Невозможно!» он уверенно поведал о последних плодах научного творчества: говорящем аппарате Эдисона, работающей электрической лампочке (он уже установил несколько таких у себя в лаборатории), двигателе внутреннего сгорания Даймлера – Бенца, беспроводной передаче Маркони и (хвала королеве) новой электрической подземке Лондона.

– Так что же невозможно, джентльмены?

Эйч Джи раскинул руки. Он бросил взгляд на стоявшие на бюро часы. Через полчаса встанет солнце. Они проговорили ночь напролет.

– Что невозможно? – устало переспросил Стивенсон. – Невозможно попасть в прошлое или будущее.

Уэллс развернулся к нему. Несмотря на поздний час, глаза у него оставались блестящими и зоркими.

– Что вы делали восемь лет назад, Джон?

– Изучал медицину. И что это доказывает?

– Какой курс лекций был у вас первым?

– Анатомия.

– Вы можете представить себе лицо, фигуру и ухватки вашего профессора?

– Конечно.

– Можете закрыть глаза и увидеть изображения и схемы человеческого тела?

– Безусловно.

– Можете вспомнить первый труп, который вы препарировали?

– К чему вы ведете, Уэллс? Конечно, могу! Память у меня не хуже, чем у всех!

– Значит, ваш разум только что совершил путешествие во времени. Что и требовалось доказать. – Уэллс улыбнулся и нанес решающий удар: – А если ваш разум на это способен, почему же не вы целиком?

Гости начали тихо переговариваться.

Стивенсон вскочил на ноги и воскликнул:

– Это противоречит разумному, Уэллс!

– Возможно. Но и преодоление силы тяжести – тоже. Однако вы ведь знаете, что уже не один человек поднимался на высоту пяти тысяч футов над землей на воздушном шаре, верно?

Стивенсон начал было что-то говорить, но тут же сгорбился, лихорадочно соображая. Разве десять лет назад кто-то мог себе представить электрическую лампу? Или говорящий аппарат? Разве сто лет назад кто-то мог себе представить фотокамеру? Или граммофон? Техника действительно развивается все стремительнее. Может, Уэллс не ошибся относительно утопического будущего с довольным населением. Его теории звучали убедительно.

Смит взял слово – и начал торжествующе:

– А не кажется ли вам все это подозрительно знакомым? Не похоже ли это на то собрание нелепостей, которые Уэллс опубликовал пять лет назад? – Повернувшись к Уэллсу, он спросил: – Как вы назвали ту вещь?

– «Аргонавты времени».

– Да, точно! – подхватил Смит. – Кажется, про молодого человека, который путешествовал во времени, встречаясь с великими цивилизациями будущего. Что за примитивная чушь! Хватит думать о машине времени, Уэллс! Это – потеря времени, и вам не к лицу!

Герберт Джордж Уэллс откашлялся и самодовольно ухмыльнулся:

– Я не просто думал о машине времени, джентльмены. Я ее построил.


Глава 2

Миссис Нельсон разбудили громкие крики. Она прислушалась – и различила приглушенный голос Уэллса, а потом новый взрыв криков. Она посмотрела на часы, стоявшие на тумбочке: 5.15 утра. Миссис Нельсон нахмурилась и подумала, что ее хозяин совершенно лишен благоразумия. Ни благоразумия, ни воспитанности, несмотря на всю его образованность. Он со своими приятелями вот-вот перебудит всех соседей. Если у мистера Уэллса не хватает такта сказать гостям, когда пора расходиться, то она сама им об этом скажет. Она встала с постели и надела поверх синей ночной сорочки халат.

Направляясь к лестнице, миссис Нельсон качала головой. Не понимает она этого человека! Он может быть таким милым и внимательным, таким добрым и щедрым, а потом вдруг взять и начать проповедовать свои радикальные и богопротивные идеи всю ночь напролет. Несомненно, все хорошие качества можно отнести насчет твердой руки матери мистера Уэллса, которая стала опорой всей семьи. А все нехорошее – несомненно, наследство его безответственного отца, который вечно уезжал играть в полупрофессиональный крикет. Не говоря уже об образовании, которое посеяло во впечатлительном уме бедного мистера Уэллса фальшивые семена дарвинизма, социализма и других еретических идей. Она вздохнула. Наверное, ей следует как-нибудь пригласить на чай викария: возможно, он сумеет помочь этому молодому человеку опомниться.

Миссис Нельсон как раз спустилась с лестницы, когда услышала резкий стук в дверь. Кто это мог быть в такое время? Если это еще какие-то неряшливые друзья Уэллса, она сейчас же отправит их восвояси. Она резко открыла дверь. Туман рассеялся, и ей пришлось заслонять глаза от яркого восходящего солнца.

– Мистер Уэллс больше никого сегодня не принимает, джентльмены, – заявила она высокомерно двум крупным, но явно робеющим мужчинам.

Они сняли шляпы и одернули плохо сидящие пиджаки. Она уже собиралась захлопнуть перед ними дверь, когда один из них предъявил ей значок.

– Доброе утро, мэм. Я инспектор Адамс. Скотленд-Ярд. Прошу прощения за ранний визит, но, может, хозяин дома не спит?

* * *

После сделанного Уэллсом объявления гости вскочили и забросали его вопросами. Самым громким оказался Стивенсон. Эйч Джи еще никогда не видел его таким возбужденным. Его крики выходили за рамки приличий. Уэллсу подумалось, что Стивенсон ведет себя как новообращенный католик. А впрочем, почему бы и нет? Машина времени уничтожит смерть – и, надо надеяться, существование Бога тоже.

Когда гости успокоились, Эйч Джи попытался объясниться. Он старался говорить как можно проще, понимая, что много лет изучал и проверял понятия времени и четырехмерной геометрии. Его друзья этим похвастаться не могли, а ему хотелось убедить их полностью и окончательно.

– Джентльмены. Атомы вращаются в Солнечной системе точно так же, как Солнечная система вращается во вселенной. Вселенная тоже вращается, двигаясь в пространстве со скоростью света. Я открыл, что прошлое и будущее существуют в нашей вселенной постоянно, однако наш разум видит только «сейчас», потому что он приучен так делать – возможно, в результате тиранической потребности природы сохранять порядок. Плоскости времени, или сферы, прилегают к той, в которой мы сейчас находимся, и функционируют в соответствии с законами гауссовских координат. Другими словами, наше временное измерение – это всего лишь электромагнитное поле. Вихрь, если хотите. Я сделал следующее: создал аппарат, который противопоставляет энергетические поля, создавая трение. В результате возникают постоянно возрастающие и усиливающиеся цепные реакции, которые поднимают – или скорее выкручивают – машину времени и того, кто в ней находится, из всех временных сфер в сознательном, но испаренном состоянии. Вы сможете переместиться в прошлое или будущее по вашему желанию.

– А откуда вы узнаете, что где? – спросил Гриннел.

– Если вы вращаетесь на запад, то получаете прошлое. Если на восток – вы аккумулируете будущее.

Уэллс допил свой бокал и налил себе еще вина.

– А если отправитесь на север, то найдете Шотландию, а если на юг – то очутитесь в Темзе! – сыронизировал Смит. – Это чушь, вот что я вам скажу.

– Тихо! – прикрикнул на него Стивенсон. Он повернулся к Уэллсу, широко раскрыв горящие глаза. – Это устройство работает, Уэллс?

– В теории – да. Я его пока не испытывал, поскольку меня беспокоит проблема возвращения. Хотя этим утром я установил устройство, которое назвал «регулятором интервалов испарения». Надо надеяться, что оно автоматически удержит пассажиров над временными сферами, если обнаружит опасность.

– Какую опасность?

– Ну, вы же не захотите выйти посреди мора или войны.

– А разве машина времени не остается на одном и том же месте? – проницательно поинтересовался Гриннел.

– Конечно, остается, но через тысячу лет Англия может потонуть, и этот дом окажется на дне Атлантического океана. В этом случае РИИ даст предупреждающий сигнал, перехватит управление и отправит пассажира к ближайшей безопасной дате высадки. – Он помолчал. – Помимо РИИ машина имеет еще одно страхующее устройство. Фиксатор обратного вращения. Это устройство автоматически возвращает аппарат в дату отправки после завершения путешествия, если его не отключить.

Он не показал им тот рычаг, который отключает ФОВ.

– Но с чего вам может захотеться, чтобы эта чертова штука вернулась? – спросил Стивенсон.

– А что, если вы получите травму во время полета и не сможете обеспечить себе нормальное существование? Разве вы не захотите, чтобы машина времени вернула вас домой?

– Вы упоминали, что машина во время путешествия остается на месте, – отметил Гриннел. – Не уверен, что я все понял. Вы не объясните, как такое возможно?

Эйч Джи улыбнулся:

– Она двигается по четвертому измерению. Она всегда занимает одно и то же пространство, но если это не сегодняшнее пространство, то вы можете ее обнаружить во вчерашнем пространстве – или в завтрашнем.

– Значит, она на самом деле исчезает?

– Конечно. На продолжительность данной вылазки сквозь время.

Гости начали переговариваться между собой.

– Через две недели я приглашу вас всех присутствовать на первом путешествии.

Смит вдруг снова вскочил.

– На первом путешествии? Прекратите, Уэллс! – Он презрительно захохотал. – Если вы будете упорствовать в подобных речах, то единственное путешествие, которое вы совершите, – это в Бедлам!

– Точно, точно! – согласился Престон, хлопая в ладоши.

Уэллс не успел ничего ответить: миссис Нельсон открыла дверь и заглянула в комнату.

Уэллс повернулся к ней:

– Да, миссис Нельсон, в чем дело?

– У дверей Скотленд-Ярд, мистер Уэллс.

– Что за черт? – изумился Эйч Джи. Обращаясь к гостям, он добавил: – Прошу меня извинить, джентльмены.

Как только он вышел за дверь, его гости вскочили, возбужденно переговариваясь и порывисто перемещаясь по комнате.

Стивенсон быстро направился к двери, ведущей на кухню. Не успел он до нее добраться, как его перехватил Смит с видом министра иностранных дел, изумленного внезапной изменой верного союзника.

– Джон!

Стивенсон обернулся.

– Вы ведь не приняли Уэллса всерьез?

Хирург раздраженно посмотрел на взволнованного экономиста:

– А если принял?

– Ну, мне показалось, что он просто сошел с ума и бредит.

– Уэллс не более безумен, чем мы с вами.

– Но вы же не считаете, что машина времени возможна!

– Конечно, считаю. – Он натянуто усмехнулся. – Разве нужда не мать всех изобретений?

Смит сорвал с себя очки и потер уставшие глаза. Снова надев их, он воздел палец вверх, собираясь задать какой-то вопрос. Он так и не произнес ни слова.

Стивенсон исчез.

* * *

Стоя у входной двери рядом с миссис Нельсон, Уэллс нетерпеливо слушал следователей, которые уныло и подробно объясняли природу своего визита. Это неприятно напомнило ему короткий период, когда он был помощником торговца мануфактурой, а ему дотошно объясняли, почему он обязан отчитываться за каждую минуту своего рабочего дня.

Когда Адамс закончил, Эйч Джи ответил ему с нетипичной для него язвительностью, поскольку терпеть не мог оказываться перед лицом односторонней власти:

– Это полная нелепость, инспектор! Я не занимаюсь убийствами – и не принимаю у себя тех, кто этим занимается.

– Подозреваемого видели в этом районе, сэр.

– Ну так и ищите его в этом районе!

– Нам приказано проверить все дома на Морнингтон-Кресент. Даже ваш, мистер Уэллс.

– Любезный, у меня гости!

– А у меня разрешение на обыск, – сурово ответил Адамс, демонстрируя бумагу, которую несколько часов назад подписал сонный служащий суда. Он приглашающе махнул рукой своему спутнику: – Пошли, Дагган, не будем терять время.

Дагган оказался настолько крупным мужчиной, что в дверном проеме ему пришлось пригнуться. А когда Уэллс направился обратно в библиотеку, его задержала громадная рука. После этого Дагган бережно развернул сильно уступающего ему в росте хозяина дома, умело обыскал его – и, выпрямившись, улыбнулся.

– Остальных тоже, сэр?

Уэллс резко развернулся и зашагал в библиотеку, где его ждали друзья. Они затихли, успев услышать слова следователей. Под их взглядами Эйч Джи пытался отыскать слова, которые помогли бы ему выглядеть достойно, а не униженно. Единственное, что он придумал – это что надо говорить негромко.

Он повторил то, что ему сказал инспектор Адамс, а затем вежливо попросил друзей уйти.

– Как вы понимаете, лично я оказался в крайне неловком положении, – проговорил он, почему-то сцепив руки за спиной. – Более того, – добавил он шепотом, – я умоляю вас всех не распространяться об удивительных откровениях этого вечера. Мне необходимо испытать мое устройство прежде, чем объявлять о нем миру.

Гости тихо отвечали – кто-то задумчиво, кто-то серьезно. Однако уходя, все согласились, что за этими стенами не будут упоминать об утверждении Герберта Джорджа Уэллса, будто ему удалось построить работающую машину времени.

Они по очереди подходили к двери, где миссис Нельсон осторожно (полиция весьма ее смутила) вручала им пальто и шляпы. После этого Дагган заставлял их широко расставить ноги и по очереди обыскивал. Как подобает британским джентльменам, они полностью игнорировали следователя и принимали обыск как очередной момент этого вечера. В конце концов, что такое обычное убийство и небольшое унижение по сравнению с машиной времени?

Когда все ушли, Эйч Джи почувствовал скорее печаль, чем гнев. Он месяцами думал о том, как объявит о своем открытии небольшому кругу друзей – пусть и не слишком влиятельному. Кто мог ожидать, что такое собрание будет прервано появлением полиции? Он безнадежно пожал плечами, что было совершенно не похоже на его обычную воинственную манеру. Оставалось только благодарить Бога за то, что они явились под конец вечера, а не в начале или в середине.

В библиотеке Уэллс налил себе остатки кларета, а потом уселся в свое любимое кресло у камина. Вытянув перед собой ноги, он подавил зевоту. Приятно было расслабиться после того, как он всю ночь простоял на ногах и проговорил. Его мысли готовы были устремиться прочь, но он не успел предаться приятным размышлениям: в комнату вошла миссис Нельсон. Она принесла поднос, на котором оказался накрытый грелкой чайник, молочник, сахар и чашка. Увидев, что Уэллс все еще пьет вино, она нахмурилась.

– Я подумала, что вы захотите выпить чаю, пока ожидаете, чтобы полисмены закончили.

Он начал было отвечать, но услышал шум наверху. Адамс и Дагган обыскивали его спальню. Он нахмурился.

– Проклятье! А они сюда заявились бы, если бы я не печатал те статьи о свободной любви?

– Наш дом – не единственный, который они осматривают, сэр.

Она со стуком поставила поднос на стол. Свободная любовь, вот еще!

– Не знаю… – Он сделал глоток вина и улыбнулся домоправительнице, подкручивая кончики усов. По этому знаку миссис Нельсон догадалась, что он сейчас скажет что-то возмутительное. – Когда в следующий раз пойдете в церковь, помолитесь о социалистическом государстве, ладно?

Не успела миссис Нельсон решительно заявить своему нанимателю, что спасение души – дело серьезное, как в дверях появился инспектор Адамс, демонстративно держа шляпу в руке.

– Извините, что потревожили вас, сэр.

Уэллс медленно поднялся с кресла, набрал воздуха и выпрямился во весь свой рост:

– Вы не просто меня потревожили, инспектор, – вы осквернили мои основополагающие права!

– Ну, мы пошли.

Адамс небрежно поклонился и направился к выходу.

– А что именно вы рассчитывали найти, инспектор?

Адамс повернулся и ответил:

– Джека-потрошителя.

* * *

Потрясенный Уэллс рухнул обратно в кресло. Джека-потрошителя? Этого маньяка не было в новостях уже несколько лет, и многие эксперты предполагали, что он либо уехал из страны, либо покончил с собой. Так почему Скотленд-Ярд вдруг принялся искать его в этом районе? Он обычно находил свои жертвы на нищих улицах Уайт- чепела.

Несомненно, произошло убийство, но с чего им было заподозрить, что это был Джек-потрошитель? Видит бог, если верить «Таймс», то только в последние два года было совершено несколько сотен жалких подражаний его методам. Откуда у полиции уверенность в том, что самый жуткий убийца снова взялся за свое? Уэллс содрогнулся. Он понимал, что они это знают. Он абсолютно не разбирался в криминалистике, но питал оправданное уважение к Скотленд-Ярду. Если следователи говорят, что Джек-потрошитель появился в этом районе, то скорее всего так оно и есть. Уэллс это признал – и устыдился того, как вел себя в отношении Адамса и Даггана. Он снова вздохнул и подумал, что на самом деле визит следователей – это благо, так как теперь он уверен, что его дом в безопасности. Он повернулся и сверился с часами на бюро. Без десяти семь. Огонь в камине погас, и кларет закончился. Пора ложиться.

В этот момент миссис Нельсон окликнула его из прихожей:

– Мистер Уэллс! А доктор Стивенсон ушел со всеми?

– Да, конечно.

– Вы сами видели, как он уходил?

– Миссис Нельсон!..

– С чего ему было оставлять плащ и саквояж в шкафу? Значит, он не уходил.

– Миссис Нельсон, полиция только что обыскала весь дом! Здесь нет никого, кроме нас с вами.

Едва он закончил эту фразу, как вдруг понял, что скорее всего ошибся. Он вскочил с кресла и выбежал в коридор.

Миссис Нельсон побледнела от страха. Она держала плащ Стивенсона и с ужасом на него пялилась. Посмотрев на Уэллса, она молча указала на полу плаща. Эйч Джи нахмурился, не понимая причины такой тревоги.

– Что такое, миссис Нельсон?

– Пятна крови, мистер Уэллс.

Он забрал у нее плащ, осмотрел его внимательнее – и действительно различил на шерстяной ткани несколько бурых пятен. Только такая дотошная женщина, как миссис Нельсон, могла такое заметить.

Он снова повесил плащ в шкаф, а потом снял с полки кожаный саквояж врача и некоторое время просто на него смотрел. Когда он решился его открыть, миссис Нельсон вжалась в стену. Он посмотрел на нее:

– А вам не пора готовить нам завтрак, миссис Нельсон?

Она кивнула и поспешно ушла на кухню. Уэллс проводил ее взглядом. Когда дверь на кухню закрылась, он снова взялся за саквояж, раскрыл защелку, а потом медленно раздвинул его половинки. Сердце у него отчаянно колотилось. Протяжно зашипев, он вытащил из саквояжа окровавленные тряпки. Уронив их на пол, он заглянул внутрь. Под тряпками оказался набор скальпелей из нержавеющей стали: они ярко блестели, хотя на них не падал прямой свет. Ему в нос ударил какой-то запах. Он напомнил Уэллсу одно воскресное утро из собственного детства, когда его отец забивал за домом кур для вечерней трапезы. Он зажал нос пальцами и задышал ртом, борясь с позывами на рвоту.

В углу саквояжа обнаружилась небольшая жестянка. Он просунул к ней вторую руку и снял крышку. Ахнув, он отпрянул.

Полиция была права насчет Джека-потрошителя: в жестянке оказались палец, почка и два глаза.

Уэллс поспешно запихнул тряпицы обратно в саквояж, захлопнул его и ногой подтолкнул обратно в шкаф. Закрыв дверцу, он привалился к ней. У него по щекам ходили желваки. Значит, доктор Лесли Джон Стивенсон, его бывший соученик и неплохой хирург, все эти годы был и Джеком-потрошителем! Похолодев, Уэллс содрогнулся. Кто бы мог подумать? Этот человек всегда казался умным, красноречивым и светски непринужденным. Правда, Уэллс замечал в нем какую-то затаенную, зловещую мрачность, которая изредка прорывалась наружу в виде коротких вспышек бешенства. Ему вспомнилось, как Стивенсон участвовал в матче по гандболу, который мог принести университетской команде беспрецедентное третье подряд звание чемпионов. Стремясь выиграть, Стивенсон оттеснил противника в угол, а потом швырнул мяч так, что тот отскочил от стенки прямо в лицо игрока. Ликуя, Стивенсон покинул поле даже без извинений и традиционного рукопожатия. В тот момент Уэллс списал это происшествие на нервозность и напряжение студента, готовящегося к карьере хирурга, – и только теперь осознал весь ужас, который за этим таился.

Эйч Джи вдруг сообразил, что тот инцидент на гандболе произошел весной 1884 года, когда он заканчивал первый курс университета, а Стивенсон – последний. Значит, убийства 1888 года происходили в тот момент, когда Стивенсон учился на медицинском факультете Кембриджа. Если бы Уэллс знал тогда то, что знает сейчас! Но почему? Что на Стивенсона нашло? Что за отвратительный демон царит в скрытых уголках его разума? Эйч Джи совершенно этого не понимал.

Однако сейчас его должны занимать более насущные вопросы. Неужели Стивенсон и сейчас в доме? Если да – то где? Как полицейские могли его не заметить? Их обыск длился больше часа – и, несомненно, был очень тщательным. Конечно, Стивенсон мог уйти со всеми, но ему не удалось бы миновать Даггана без плаща и саквояжа. Однако, возможно, он так и сделал. Может быть, он оставил плащ и саквояж, потому что, конечно же, не желал, чтобы их осматривали. Нет, тут концы с концами не сходятся. Уэллс все это время стоял у двери вместе со следователями. Стивенсона там не было. Его не обыскивали – и он не прощался. В смятении и волнении его отсутствия, по-видимому, не заметили. Если он и покинул дом, то должен был воспользоваться другим выходом.

Эйч Джи хлопнул себя по лбу. Господи! Почему он так долго не мог сообразить, что произошло!

Он пробежал по коридору к дверце, за которой начиналась черная лестница. Открыв ее, он поспешно спустился в подвал. Там он моментально увидел, что дверь его лаборатории взломана и чуть приоткрыта. Из-за нее вырывался желтый свет лампы накаливания. Разве он забыл выключить свет? Нет. Электрические лампочки были слишком новыми и дорогими, чтобы допускать подобную небрежность.

Он медленно прошел к двери и открыл ее настежь. В лаборатории никого не было. Он прищурился. Стивенсон определенно скрылся – и сделал это самым необычным образом.

У машины времени появился первый пассажир.


Глава 3

Машина времени стояла в центре лаборатории. Слабое голубоватое свечение, которое она испускала, быстро меркло. Постороннему это устройство, наверное, показалось бы низким, уродливым и перекошенным, но создатель считал его прекрасным.

Квадратная кабина имела в высоту восемь футов. Она была сделана из толстых стальных листов, скрепленных заклепками и болтами. Боковые стороны машины были скошены, чтобы облегчить вращение в четвертом измерении. В каждой стенке располагались небольшие застекленные окна, чтобы пассажир смог видеть, в какой исторический момент он попадает при низкоскоростном ручном управлении. Конечно, на крейсерской скорости в два года в минуту, пока устройство будет скользить по времени в испаренном состоянии, внешний мир будет представляться только мельтешением цветных молекул.

Под кабиной располагался двигатель, уходивший на три фута в пол. Большая часть его деталей была выполнена из тщательно обработанной нержавеющей стали, но кое-где проглядывали никель и слоновая кость, а буфера были изготовлены из промышленных алмазов.

Сердцем машины служила конструкция из перекрученных кристаллических стержней, призванных противопоставлять, концентрировать и закручивать электромагнитные энергетические поля, позволяя машине выскальзывать из временных сфер и входить в них.

Внутри кабины находился пульт управления, доступный с капитанского кресла. Кресло могло крутиться, чтобы на пассажира не влияло вращение на невероятно больших скоростях. Такая центробежная сила наверняка убила бы человека в считаные секунды. Циферблаты с обозначениями лет и дат вращались вместе с машиной, однако узлы рулевого управления и давления были установлены гироскопически, позволяя управлять устройством при вхождении в тот или иной временной пласт. Экстренный запас пищи, кислорода и одежды хранился в ящике за креслом.

Изумленный Герберт Джордж Уэллс шагнул к машине времени. Он заглянул в окошко. Кресло пустовало – значит, Стивенсон как минимум ушел из настоящего. Затем он встал на колени, открыл кожух двигателя и заглянул внутрь. Он поспешно проверил несколько контактов (там, где кристаллические стержни были соединены с пазами металлических редукторов), которые его крайне тревожили. Они оказались целы. После этого он приложил ладонь к регулятору интервалов испарения. Тот был теплым, но явно не перегрелся и не потек. Это радовало. Уэллс закрыл кожух, выпрямился и вытер ладони тряпицей.

Он обошел вокруг машины и неуверенно толкнул дверцу кабины. Она была заперта. Последние сомнения рассеялись: запиралась дверь только изнутри. Стивенсон воспользовался его машиной и вышел где-то в ином пласте времени. Поскольку беглец не знал, как отключается фиксатор обратного вращения, дверца автоматически закрылась. После заранее установленной паузы в девяносто секунд ФОВ включился – и машина вернулась в исходный час.

– Господи! Она работает! – тихо сказал Уэллс.

Он с гордой улыбкой посмотрел на медную табличку, которую только накануне закрепил над дверью. Выгравированное название гласило: «Утопия» (такое имя он дал своему устройству). Он собирался «окрестить» его бутылкой шампанского перед началом первого путешествия.

Внезапно он нахмурился и вознегодовал:

– Он приходит ко мне в дом, притворяясь старым другом и настоящим врачом, пьет мой кларет, пожирает закуски, втирается в доверие – и пользуется моей машиной времени! Чертов подонок! Да как он посмел?!

Но как Стивенсон сумел успешно управлять машиной? Неужели она настолько проста? Уэллс посмотрел на рабочий стол – и убедился, что его чертежи и диаграммы оказались не на месте: их поспешно просматривали. Вот и ответ!

Он вынул из кармана ключи, отпер дверцу кабины, вошел в нее, сел и внимательно осмотрел пульт управления. Регулятор вращения был отведен до упора на восток: приборы показывали, что Стивенсон отправился в 1979 год. Почему он выбрал именно это время? Уэллс задумчиво нахмурился. В начале вечера он предсказывал, что к концу двадцатого века на Земле наступит Утопия, однако точной даты он не называл! Он мрачно усмехнулся. По-видимому, Стивенсону она была не нужна.

Ясно, что этот человек воспользовался машиной времени, чтобы сбежать от полиции. Сев в кабину за пульт управления, он явно запутался, зная одно: раз наверху находятся полицейские Скотленд-Ярда, ему некогда медлить с выбором даты. Поэтому он установил тот же день, а год поставил первый попавшийся – и это оказался 1979-й. Уэллс нахмурился еще сильнее. Ему непонятна была логика принятого Стивенсоном решения, но какими бы соображениями он ни руководствовался, он явно ушел в не слишком далекое будущее, чтобы не столкнуться с чрезмерно большими изменениями поведения, одежды, речи и так далее.

– А вот и нет, – пробормотал Эйч Джи.

Если он сам не ошибается относительно конца двадцатого века, то в 1979 году Стивенсон будет совершенно растерян и неуместен. Этому человеку будет крайне трудно приспособиться к Утопии, где не окажется насилия и таких отклонений поведения, которые были бы ему близки. Уэллс вдруг резко выпрямился. Господи, с чего это он начал тревожиться за Стивенсона? А как же счастливые и довольные люди из 1979 года? Если прогресс техники действительно освободил их от тупого тяжелого труда, гнета консервативной политической системы и бедствий нищеты, то это будут раскованные люди искусства! Они будут любить музыку, танцы, поэзию, живопись и другие виды творчества и заниматься ими. Они будут открытыми и честными. Они примут Стивенсона как своего – и ничего не будут знать! А что, если он снова примется зверствовать, как в 1888-м и 1892-м? Если люди 1979 года не привыкли к преступлениям, они окажутся бессильными, столкнувшись с этим печально знаменитым лондонским мясником! Там воцарится паника. Сильнейшая паника.

Эйч Джи воззрился на панель управления. Ему необходимо что-то предпринять. Как можно быстрее.

Вдруг, снова разъярившись, он залез в машину и захлопнул массивную дверь. «Кровавый убийца использовал мое революционное устройство, чтобы ускользнуть от правосудия, – подумал он. – Моя машина создана и должна существовать для блага человечества, она названа в честь идеального общественного устройства!»

Тут его потрясла жуткая мысль. А что, если он создал технологическое чудовище? Если бы он не создавал этого устройства, Стивенсон не отправился бы в будущее. Это значит, что поступки Стивенсона будут лежать на его совести – а у него нет желания нести ответственность за то, что этот безумец способен натворить в 1979 году. Тут дело не только в принципах справедливости и морали, не только его личные тревога и возмущение. Это можно сравнить с тем, как если бы он был владельцем торгового судна, которое в Средние века привезло в Европу чуму.

Немного пометавшись в гневе по мастерской, он принял решение. Пусть доктор Лесли Джон Стивенсон не верит в возмездие, но Герберт Джордж Уэллс придерживается других взглядов. Ему остается только одно: поймать Джека-потрошителя и вернуть назад.

* * *

Эйч Джи решительно шагнул к сейфу, встроенному в стену лаборатории, набрал нужную комбинацию цифр и открыл дверцу. Вытащив пятьдесят фунтов, которые он хранил на случай экстренных ситуаций, он уже было начал укладывать деньги в бумажник, но замер, задумавшись. А как же миссис Нельсон? Он ведь не в Африку отправляется, откуда в случае необходимости можно отправить ей несколько фунтов из Йоханнесбурга. Нет: пятьдесят фунтов лучше оставить ей. Такой суммы ей хватит по крайней мере на шесть месяцев, а если он к этому времени не вернется… Его передернуло.

Он вернулся к рабочему столу, вложил деньги в конверт и поспешно набросал записку.

«Дорогая миссис Нельсон!

Мне надо на некоторое время уехать из Лондона. Если я не вернусь через тридцать дней, прошу Вас использовать остаток наличности, чтобы найти новое место.

С наилучшими пожеланиями,

Г. Дж. У.».

Он сложил записку и сунул в тот же конверт, надеясь, что она выглядит не слишком зловеще. Затем положил конверт за дверью лаборатории, после чего закрылся внутри, заперев дверь. Вернувшись к сейфу, он пошарил в нем и отыскал несколько дорогих украшений, которые мать вручила ему для подарка первой родившейся дочери, когда бы это ни произошло. Он поморщился, глядя на драгоценные камни. Дети? Их и так в этом мире слишком много.

Он спрятал украшения в карман, прошел к машине времени, глубоко вздохнул (отчаянно надеясь, что этот вздох не станет для него одним из последних) и забрался в нее. Заперев дверь кабины, он сел в кресло и пристегнул ремни. Менять установку определителя временной сферы не нужно было: Стивенсон уже все указал: год – 1979, месяц – ноябрь, день – пятый.

Он синхронизировал карманные часы с часами на пульте управления, быстро подсчитав, что до 1979 года будет добираться сорок три минуты. Было 7.14 утра. Стивенсон получил не меньше полутора часов форы.

Уэллс последовательно передвинул несколько переключателей, активировавших двигатель. Низкое гудение под ногами сказало, что энергетические поля уже начали взаимодействовать, набирая скорость. Оставалось всего несколько мгновений. Небольшая лампочка на панели управления вспыхнула. Машина была готова.

Он помедлил. Ему не поздно было передумать. Стивенсон решился на это из отчаяния – а ему, Герберту Джорджу Уэллсу, совершенно необязательно нестись сквозь время. Он может остаться в настоящем и продолжить изобретать, писать и мечтать. Он может вести нормальную, плодотворную жизнь, не прыгая в неизвестность. Разве мать постоянно не укоряла его за импульсивность? Он вспомнил один из последних случаев, когда она ему выговаривала. Эйч Джи отказался готовиться к экзаменам за третий курс университета, потому что писал рассказ. Его произведение опубликовали, однако лишили стипендии и попросили больше не возвращаться на факультет.

Уэллс поднял руку, чтобы отключить двигатель. Проведя процедуру деактивации почти наполовину, он внезапно замер. О чем он только думает? Неужели все эти годы исследований, поисков и конструкторских решений прошли даром? Именно тот рассказ – «Аргонавты времени» – и заставил его заняться геометрией четырех измерений! Он импульсивен – да, но он не безрассуден. И потом, разве весь смысл его существования не в том, чтобы разведывать неизвестное? Делать то, чего никто никогда не делал?

Он повторил процедуру включения.

Когда двигатель снова был готов, он дрожащей рукой снял с тормоза руль ускорения и бережно толкнул его. Ничего не происходило. Он тихо чертыхнулся. Он настолько перетрусил, что даже не стронул рычаг с места! Сжав зубы, он решительно толкнул рычаг вперед до упора, а потом зафиксировал, отклонив вбок.

Эйч Джи не был готов к реакции «Утопии». Машина быстро набрала скорость и вскоре начала вращаться так стремительно, что смазавшиеся стены лаборатории стали прозрачными. У него вдруг возникло ощущение неуправляемого падения, но в следующую секунду какая-то громадная невидимая сила рванула его вверх. Ему показалось, что он находится в центре гигантского смерча, а потом пришло головокружение. Уэллс откинул голову на спинку кресла. В животе у него бурлило: казалось, его вот-вот вырвет. Он сделал что-то не так? Чего-то не предусмотрел? Нарушил какой-то неизвестный закон вселенной?

Машина продолжала ускоряться, и он лишился способности к логическому мышлению. Ощущение движения превратилось в молниеносный безостановочный полет: физическое ускорение стало потрясающим. Уэллс завопил. Он точно знал, что разобьется, взорвется и погибнет где-то здесь, в безвременном тумане, вихрящемся вокруг него. Перепугавшись, он рвался с кресла, словно это могло как-то ему помочь. Перемещение во времени уже настолько ослабило его, что у него не было сил расстегнуть пряжки страховочных ремней. И это было к счастью: ведь если бы он смог встать с кресла, то попал бы в вихрь и мгновенно распался.

Уэллс скулил и дрожал, а машина качалась и тряслась, совершая свою вращательную одиссею. Он ощущал себя потерянным и обреченным. Неожиданно Уэллс прижал подбородок к груди, крепко зажмурился и, впервые после достижения девятилетнего возраста, механически начал молиться. Слезы агностического раскаяния потекли у него по щекам. Он молил о прощении. Он молил об освобождении. А потом он резко открыл глаза и тряхнул головой, приводя мысли в порядок. Сейчас не время обращаться к религии. Ему надо взять себя в руки. Однако все было бесполезно. Веки у него опустились. Ему показалось, что тьма окутывает его тело и поглощает разум. Он ощутил сонливость. Ему показалось, что он плывет. Тает. Ничего вещественного не осталось. Вообще ничего. Его последней мыслью было, что он безболезненно растворяется где-то в четвертом измерении.

* * *

Уэллс резко пришел в себя. Туман рассеялся, гул «Утопии» стал тише. Эйч Джи протер глаза и увидел, что вихрь вокруг него приобрел мириады ярких красок. Запустив пальцы в жилетный карман, он вытащил часы и поднес к глазам. Заморгав, Уэллс ахнул и выпучил глаза. Не только его часы раскрасились бесчисленным количеством оттенков: то же стало с его пальцами и рукой! Он посмотрел вниз. То же произошло с его ногами! Видимо, он испарился. Он поспешно ощупал себя. Казалось, его тело не изменилось – просто его трудно было рассмотреть. Видимо, так работает принцип расширения времени.

Уэллс помахал рукой перед лицом и убедился, что это похоже на танец роя светлячков. Он хихикнул. Конечно, он явно распался, однако чувствует себя отлично. Он един со вселенной!

Но где он и в каком времени? И существует ли какое-то время? Он пригляделся к часам. Сначала стало заметным слабое черное очертание руки и пальцев. Тогда он поднес часы ближе к глазам и долго в них всматривался. Искры метались, словно беспорядочные язычки пламени, но в конце концов он смог различить стрелки и цифры.

Эйч Джи находился в пути двадцать три минуты. Если его расчеты верны, то он должен прибыть в 1979 год в 7.57 утра. Значит, он все-таки не умер в четвертом измерении. Он просто спал, пока его тело переходило в испаренное состояние.

Он захохотал. У него все получится! Он запрыгал в кресле. Возбуждение и эйфория охватили его – и он с религиозным жаром возгласил, что он, Эйч Джи Уэллс, это совершил. Он покорил тайны четвертого измерения, а если он способен это сделать, то и другие тоже смогут. Для человечества нет преград. Человеческий разум бесконечен! Человек способен добраться до вечности. Человек – царь!

– Ты это слышишь, Бог? – вопросил он торжествующе, но тут же почувствовал себя ужасно глупо.

Если он действительно испарен, то его вообще ничто не способно услышать.

В 7.54 вихри красок начали выцветать до серости, и Уэллс понял: его машина готовится выпасть в 1979 год. Он снова почувствовал головокружение, тошноту и дезориентацию, но на этот раз все проходило не так тяжело. А когда на него начала накатывать паника, Уэллс совладал с ней, сосредоточившись на возможных проблемах, которые никак от него не зависят, например, на отказе РИИ. А что, если он вступит в химическую реакцию с 1979 годом и взорвется? Или схлопнется?

Ровно в 7.56 раздался резкий звук, похожий на громкий раскат грома. Все почернело. Уэллс обмяк в кресле, потеряв сознание.

* * *

Уэллс очнулся от звука далеких голосов и гулких шагов. Сначала ему подумалось, что он находился в коме целую вечность и теперь оказался в какой-то футуристической больнице, где продвинутые человеческие существа изучают его разум и тело, попавшие сюда из девятнадцатого века. Эйч Джи быстро обвел взглядом внутренности кабины своей машины времени, убеждаясь, что это не так. Затем он придирчиво осмотрел ближайшее окружение – и изумился. Пульт управления растрескался и поблек, блестящие выключатели из слоновой кости стали грязно-коричневыми. Стекло над циферблатами уцелело, но так помутнело от времени, что цифры и риски стали почти неразличимы. Рычаг вращения заржавел и застрял в восточном положении. Если он рассчитывает вернуться домой, все это необходимо будет отладить.

Он повернулся вместе с креслом, отпер и распахнул багажник. Вода испарилась, пища превратилась в горстку праха, а одежда при прикосновении рассыпалась. Что-то пошло не так. Он еще немного повернулся и отметил, что кресло вращается с легкостью. Страховочные ремни, удерживавшие его в кресле, выглядели новенькими, и рычаг руля ускорения все еще блестел от слоя смазки, которую он нанес в день отправления.

Он нахмурился – и обругал себя. В конструкции оказалась почти роковая ошибка. Ему следовало гироскопически крепить кабину целиком, чтобы все в ней находящееся было избавлено от разрушительного воздействия мощного вращения. Если бы он залетел в будущее еще дальше, то весь механизм управления разрушился бы.

Тут ему в голову пришла неожиданная идея. Почему машина не выглядела постаревшей после того, как доставила Стивенсона в 1979 год?

Он это не до конца понял, но предположил, что при движении обратно сквозь время работает некий принцип омоложения материи. Это означало, что ему надо хорошенько подумать относительно путешествий в прошлое. Тогда технологии этой машины не существовало, и, следовательно… Он нахмурился. Этот вопрос надо будет решать потом. Он печально усмехнулся. Какого черта! Это путешествие закончено. Он прибыл благополучно. А разве бывает испытательный полет без технических проблем?

Уэллс расстегнул ремни и встал с кресла. У него тут же закружилась голова, и ему пришлось сесть. Он сделал несколько глубоких вдохов и, почувствовав себя увереннее, медленно поднялся. Прижавшись к стенке кабины, он посмотрел в одно из окошек, чтобы впервые увидеть будущее. Стекло помутнело и растрескалось. Он не смог ни черта разобрать.

Заворчав, он повернулся и отпер дверь специальным ключом, который отключал ФОВ. Ему совершенно не хотелось, чтобы машина автоматически вернулась в 1893 год, оставив его без транспорта. Тут он с удивлением заметил, что дверная ручка недавно была вычищена и смазана. А когда он открыл дверь, петли не заскрипели и не застонали, как он ожидал. Их тоже недавно смазывали. Неужели за его машиной кто-то ухаживал?

Уэллс шагнул в 1979 год.

Он осмотрел машину времени снаружи. Все неплохо сохранилось – за исключением медной таблички с названием. Буквы слова «Утопия» окислились и покрылись зеленой патиной. Хотелось надеяться, что это никак не характеризует ту временную плоскость, на которую он вышел.

Эйч Джи медленно повернулся и обнаружил, что стоит на помосте, ярко освещенном софитом, установленным прямо над головой. Помост находился в центре громадного круглого зала с высоким потолком и нарядными дверями под аркой. Что случилось с его лабораторией? Теоретически его машина времени не должна перемещаться иначе как в четвертом измерении. Что случилось? Что-то действительно пошло не так!

Перед ним оказались три большие стеклянные витрины с множеством первоизданий в кожаных переплетах и диаграмм, заключенных в рамочки. Единственные узнанные им схемы он делал, задумывая машину времени. Он посмотрел направо. В дальнем углу еще в одной витрине он увидел знакомые первые полосы «Пэлл-Мэлл Газет», пожелтевшие от времени. Он сошел с помоста и направился в ту сторону, отчаянно стремясь найти нечто старое и знакомое. Его остановили лиловые бархатные канаты ограждения, установленного вокруг помоста. Он снова повернулся – и окинул взглядом все в целом.

Крупными буквами на стене было написано: «ГЕРБЕРТ УЭЛЛС – ЧЕЛОВЕК, ОПЕРЕДИВШИЙ СВОЕ ВРЕМЯ».

«Господи! – подумал он. – Неужели я сделал все это? Неужели моя лаборатория стала чертовым музеем? Неужели я присоединился к памятникам науки прошлого? Неужели мои достижения и неудачи стали экспонатами, которые щупают школьники на экскурсиях?»

Эйч Джи вернулся в центр комнаты, чтобы лучше осмотреть экспозицию. Он был потрясен и угнетен. Изумление, внезапное осознание того, что он стал знаменитостью, оказались почти невыносимыми. Что ему остается делать, если в двадцать семь он увидел плоды трудов всей своей жизни? Почему он не подумал об этом до того, как бездумно садиться в машину времени? И что самое противное, почти все книги и изобретения ждали его в будущем! Что же – он теперь будет все знать еще до того, как сделает? Может быть. А может быть, и нет. Он не обязан рассматривать все это. Внезапно он торжествующе захохотал. Может, если бы он не отправился путешествовать во времени, то не вернулся бы домой, чтобы со временем столько всего написать и изобрести. И было приятно знать, что ему все-таки удалось вернуться в Лондон 1893 года. Если и бывает так, что оптимизм помогает сохранить рассудок, то это именно тот случай.

Уэллс с любопытством начал внимательнее рассматривать труды всей своей жизни, несмотря на прежние опасения. Он почувствовал себя увереннее и отчасти вернул себе отстраненность ученого.

Пока не увидел старую фотографию.

Глаза у него округлились. Он попятился и хотел было отвести взгляд, но не смог этого сделать.

На фотографии был мужчина. Довольно толстый или даже тучный мужчина, с залысинами, обвисшими щеками и вторым подбородком, с изборожденным множеством морщин лицом. На мужчине были очки без оправы – и он на кого-то хмуро смотрел. Вид у него был весьма недовольный. Подпись под фотографией гласила: «Герберт Джордж Уэллс в возрасте пятидесяти лет».

Он изумленно взирал на фотоснимок. Машина времени была забыта: отпечаток демонстрировал ему его смертность. Перед ним встал главный вопрос. Когда именно для Герберта Уэллса закончилась жизнь?

Он начал дико озираться, не сомневаясь в том, что в экспозицию включен и его некролог. Слава богу, этого хоть не написали крупно сразу под его именем. Он не хочет этого знать, он никогда и ни за что не хочет об этом узнать!

Он сгорбился, ощущая тошноту. Ему необходимо срочно отсюда уходить. Он снова двинулся к канату ограждения, заставляя себя больше не присматриваться к экспонатам. Вместо этого его взгляд упал на часы над входом: они показывали 4.04. Он остановился, нахмурился и вытащил свои карманные часы. 8.04.

Уэллс застонал, теряя ориентацию и почти впав в панику. Он был уверен в том, что его расчеты были достаточно точными – если не произошло ничего катастрофического. Его лаборатория исчезла, дом исчез, все исчезло! Он вроде бы находится в музее. Время совершенно не то, а экспозиция выглядит вневременной насмешкой над его разумом.

Эйч Джи услышал голоса и шаги, приближающиеся к залу. Появление этих чужеродных звуков побудило его к действиям. Он увидел, что скрыться незамеченным не получится, и потому поспешно вернулся к машине времени, забрался в нее и скорчился на полу.

Экскурсовод завел в зал группу из пятнадцати человек.

– Еще одной величественной фигурой, возникшей в конце девятнадцатого века, был Герберт Джордж Уэллс. Писатель, ученый, критик общественного устройства, историк и изобретатель, – невыразительно вещал экскурсовод.

Уэллс потрясенно слушал.

– Полгода назад археологические изыскания, предварявшие крупный проект по переустройству Лондона, открыли забытую лабораторию Уэллса, находившуюся в заложенном кирпичом подвале. И, конечно, все вы знаете, что было найдено там.

Уэллс приоткрыл дверь и постарался незаметно выглянуть, чтобы рассмотреть людей двадцатого века.

– Леди и джентльмены, – продолжил гид торжественно, – Калифорнийская академия наук и Музей науки Сан-Франциско горды тем, что в нашей экспозиции выставлена знаменитая уэллсовская машина времени!

Сан-Франциско! Как, к дьяволу, он мог оказаться в Сан-Франциско, когда его машине положено перемещаться только в четвертом измерении? Он лихорадочно размышлял – и вскоре нашел ответ. Ну, конечно! Если археологи «открыли» его лабораторию и машину времени, то, несомненно, его устройство просто отправили в мировое турне. Или, может, город Сан-Франциско просто купил машину, хоть ему и не верилось, чтобы британское правительство допустило подобную сделку… если, конечно, сферы влияния не претерпели значительных изменений. Ему вспомнилось, как в начале девятнадцатого века богатая монаршья семья Британии купила египетские археологические находки и перевезла их в Британию. Так почему бы Эйч Джи Уэллсу не попасть в Америку? Египет был слабым и бесправным. Может, Англия теперь находится в сходном положении? Нет, не может такого быть! Наверняка у машины времени просто мировое турне.

– Конечно, труды этого загадочного человека оказались бесплодными: свидетельств того, что это устройство работало, не существует.

Уэллс возмущенно выпрямился.

Маленькая девчушка из экскурсии его заметила.

– Мама, а что там делает этот смешной дядя?

Экскурсовод повернулся и успел увидеть, как Уэллс захлопывает дверцу машины времени.

– Эй, вы! Там находиться не разрешается!

Уэллс поспешно схватился за рычаг вращения и попытался перевести в западное положение, чтобы убраться из 1979 года обратно в свое время. Сдвинуть рычаг не удалось. У него оставался только один вариант. Он мог отправиться дальше в будущее – но, будь он проклят, если решится на это при нынешнем состоянии машины.

Гид уже барабанил в дверь.

– Сэр, к экспонату нет доступа!

С криком Уэллс отпер дверь и резко ее распахнул. Она ударила экскурсовода, сбивая с ног. Уэллс тут же выскочил из машины и перепрыгнул через ленту ограждения. Экскурсанты пропустили его – некоторые даже удивленно смеялись. Он выбежал из зала и быстро потерялся в лабиринте залов и коридоров. За спиной раздались свистки: охранники его преследовали.

Уэллсу еще никогда в жизни не было так страшно.

* * *

Он добежал до пожарной лестницы с табличкой «Запасной выход» и открыл ведущую туда дверь. Тут же сработал сигнал пожарной опасности, еще усилив сумятицу, воцарившуюся в охране: теперь им необходимо было эвакуировать всех, находящихся в здании.

Уэллс быстро спустился по короткому пролету и оказался в анфиладе подвальных помещений, заполненных старыми витринами, сломанными подставками и старинным хламом, который сочли недостойным выставочных залов. За углом в коридоре он увидел свет, но не услышал там голосов. Пройдя мимо перекрещивающихся коридоров, он увидел выходную дверь.

Уэллс вышел через нее, поднялся по нескольким ступенькам – и оказался на забетонированной дорожке. Он зашагал прочь от музея, слыша за спиной жуткий шум: охранники эвакуировали людей через парадный вход. Дорожка провела его к деревьям – и как только музей скрылся из виду, он испытал чувство облегчения.

Погодные условия оказались похожими на те, что досаждали Лондону. Небо было затянуто тучами, ветер нес клочья тумана, хотя температура была чуть выше, а влажность – меньше лондонской. Однако воздух пах странно: в нем не ощущалось характерной нотки сжигаемого угля.

Он спустился по изогнутой лестнице из грубо обработанного камня и обнаружил, что попал в японский сад. Успокаиваясь, он задержался, чтобы полюбоваться чудесными цветами и экзотическими красками пруда с карпами. Дотронувшись до карликового деревца, он улыбнулся и почувствовал себя увереннее. В «Ап-парк» – имении, где жила и работала его мать, – был похожий сад, только намного меньше размером и не такой причудливый. Там не было выгнутых мостиков и любопытных маленьких святилищ. Тем не менее ему вспомнилось, как он там читал и создавал любительскую газету, которая потом распространялась среди прислуги, под командованием его матери. Он смахнул грустную сентиментальную слезу. То были спокойные, ленивые дни, когда он приходил в себя после травмировавших его неудачных попыток пойти в ученье. И тех дней больше нет.

Уэллс вдруг расправил плечи и отвернулся от деревца-бонсай. Сад прекрасен – не больше и не меньше. Ему следует принять это как знак того, что 1979 год – это одновременно и старый мир, и новый мир, сочетающий все хорошее из прошлого с еще лучшим из будущего-настоящего, которого он пока не видел. Однако он признался себе, как ему приятно знать, что мир по-прежнему изобилует цветами, деревьями, травой и другими пасторальными проявлениями жизни. Он возобновил движение, следуя по дорожке, которая огибала главный пруд – и, надо полагать, вела из сада.

У него за спиной раздался пронзительный далекий вой. Он обернулся. Звук все нарастал – и пронесся мимо него, словно гром. Поморщившись, он прижал руки к ушам и упал на колени. Когда он поднял взгляд, то с изумлением увидел громадную металлическую машину с большими гладкими крыльями, конусообразными двигателями, овальными окнами и белой с синим раскраской. Она спускалась с небес, бросая вызов силе притяжения. Боже правый, что это? Разве Икар не упал в Эгейское море?

Эйч Джи вскочил и почти бегом двинулся через сад, следуя за громадным воздушным кораблем, пока тот не скрылся из виду, а его рев не стал глохнуть вдали. Уэллса распирал смех. Он торжествующе воздел сжатую в кулак руку. Человек пытался летать со времен греческой империи. И спустя тысячи лет ему это удалось! Громадная летающая машина стала доказательством того, что Герберт Джордж Уэллс утверждал всегда: наука и техника определенно несут удобство, комфорт и прогресс.

Он почувствовал странное покусывание в районе стоп и опустил взгляд. Оказалось, что он стоял по колено в воде – и карпы пытались есть его брюки! Кажется, стараясь не выпустить из виду летательный аппарат, он зашел в пруд! Смутившись, он вышел из воды и направился к выходу из сада.

Эйч Джи шел по дорожке мимо газонов и деревьев – и думал, что этот парк столь же прекрасен, как все то, что мог предложить Лондон восемьдесят шесть лет назад. Чуть дальше, за газоном дети играли с собакой, немолодые родители что-то читали, влюбленные загорали на подстилках. Картина была идиллически-мирной. Нет сомнений: он попал в рай, несмотря на испытанную им недавно панику в музее. На глаза снова навернулись слезы. Он был рад за человечество – и мечтал стать частью этого нового мира, который определенно был гораздо лучше Лондона 1893 года.

Он нахмурился. Ностальгия по настоящему ничуть не лучше ностальгии по прошлому! Ему нельзя и дальше просто мечтательно на все глазеть.

Скоро ему придется с кем-то вступить в разговор, сориентироваться, а потом собраться с мыслями, чтобы выследить Стивенсона. Идя вверх по склону, он слушал ровный гул, похожий на реку. Однако природа звуков была явно иной – и он приготовился к еще одному удивительному зрелищу.

Поднявшись, он увидел, что парк закончился и за ним лежит улица. Никакой брусчатки или булыжника. Но откуда этот шум? Он повернул голову – и ахнул. Примерно милей дальше оказалась громадная бетонная лента, изгибавшаяся вдоль горизонта. Это явно была дорога – современное шоссе: по бетону неслись похожие на муравьев машины, которые скрывались и выныривали, творя инженерный балет.

Герберт Уэллс ухмыльнулся. «Хитро!» – подумал он. Видимо, эти машины – потомки двигателя внутреннего сгорания Даймлера – Бенца, а управляют ими обычные люди. Поразительно! Никаких лошадей. И никакого навоза по всем улицам, который бы требовал уборки. Туда им и дорога!

Внезапно он заметил поезд заостренной формы – красно-бело-синий. Он показался из-за холма и стремительно поехал вдоль дороги. Будь Уэллс ближе, он бы прочел, что на боку локомотива написано: «Скоростная система Зоны залива». Поезд остановился у какой-то платформы, выпустил пассажиров – и умчался прочь с электрическим воем.

Эйч Джи был потрясен. Что за прекрасный, рациональный, гениальный механизм! Очевидно, это внук подземки, вот только он не изрыгает громадных облаков сернистого дыма. Чудесно.

Значит, это – Сан-Франциско. Великолепно. Должно быть, Лондон вообще невероятный.

* * *

Уэллс вышел из парка в отличном настроении. Он шагал по тротуару, то и дело останавливаясь, чтобы восхищенно потрогать хитроумные транспортные средства, припаркованные на улице. Вскоре он оказался на перекрестке, где какая-то молодая особа сидела на лавочке под вывеской «Остановка автобуса». Эйч Джи остановился в нескольких шагах от нее и стал разглядывать. Волосы у нее были длинные и темные: локоны падали на плечи. Лицо оказалось одновременно правильным и нежным, с высокими скулами, почему-то намекающими на королевскую кровь, и полными губами, обещающими наслаждение. На ней была просторная деревенская блузка и… брюки того же цвета! Кожа была смуглая и здоровая, а фигура, обрисованная непринужденным нарядом, была настолько идеальной, что Эйч Джи вообразил, будто попал в райский сад и взирает на изображение прогрессивной Евы.

Пока Уэллс рассматривал эту молодую особу, ему стали вспоминаться картины сексуальных эпизодов из девятнадцатого века. Он попытался представить себе, каково было бы совокупиться с девицей, которая как минимум на девяносто лет моложе его. Происходит ли это все так же? Неужели женщины в отношении акта телесной любви до сих пор остаются невероятно стеснительной частью человеческой расы? Неужели они до сих пор прячут свои тела под грудой одеял, требуют задернуть шторы и крепко зажмуриваются, когда в них входят? И по-прежнему ли приходится тратить несколько недель на то, чтобы завлечь их в спальню или какое-то укромное место?

У Эйч Джи колотилось сердце. Пока он здесь, он хочет такую даму! В прошлом было столько разочарований. Не только с Изабель – со всеми ними. Какой бы искушенной ни представлялась ему женщина, оказавшись с ним в постели, любая неизменно возвращалась к невинности или религиозности. Просвещение! Ха! Ни одна из них и близко не подходила. И, по правде говоря, он сам тоже.

Его мысли стали более конкретными. Как легко было бы избавить эту молодую леди от одежды. Тут нет пышного платья, многослойных нижних юбок, и одному только богу известно, сколько всяческих препятствий выше талии, от которых пришлось бы избавляться. Только блузка и брюки. Здесь, в 1979 году.

Он сглотнул и едва заметно кивнул. Помимо поиска Стивенсона ему определенно необходимо вкусить «футурологического» секса. Он с удовольствием улыбнулся, не осознавая, что уже довольно давно выглядит весьма глупо. Молодая особа в конце концов ощутила на себе его взгляд, обернулась, посмотрела на него – и быстро отвела глаза.

Насвистывая, он беспечно приблизился к ней.

– Прошу прощения, мадам. – Тут он чуть поклонился. – Вы не подскажете, где я?

Она возмущенно закатила глаза, нахмурилась, встала – и быстро ушла.

Эйч Джи был озадачен. Он уже знал, что эти люди говорят по-английски, так что проблема заключалась не в этом… если, конечно, дело было не в его выговоре или выборе слов. Тут он осмотрел себя – и понял. Его костюм был весьма старомодным. Более того, его ботинки и брюки были влажными и покрыты илом. Оставалось только гадать, как он выглядит в целом. Ему необходимо обменять драгоценности на современную американскую наличность, купить одежду и придать себе респектабельный вид.

На другой стороне улицы кипела жизнь, так что он решил, что вполне может начать именно с этого места. Он начал переходить через улицу, толком не поняв и не задумавшись, что означает красный огонь на верхушке высокого зеленого столба. Когда он находился на середине улицы, несколько машин вылетели из-за поворота, мчась к перекрестку на скорости сорока пяти миль в час. Он смотрел в другую сторону, когда услышал громкий гудок. Он в ужасе повернулся. Сверкающая металлическая машина летела прямо на него. Тут раздался ужасающий скрежет, а из-под колес экипажа повалил черный дым. В последнюю секунду машина свернула – и остановилась. Молодой человек, управлявший машиной, высунулся из окна и проорал:

– Тупой ублюдок!

А потом подъехали другие машины, и их операторы закладывали изумленные и нелепые зигзаги, стараясь не налететь на него и друг на друга. Какофония гудков стала оглушительной.

Эйч Джи бросился к тротуару, но в этот момент из-за угла на огромной скорости выехал мужчина верхом на вроде бы очень крупном моторизованном велосипеде. Уэллс рванулся вперед, чтобы убраться у него с дороги, упал на тротуар – и едва успел вовремя отдернуть ноги, чтобы не попасть под странный механизм. Край заднего крыла зацепил его распахнувшийся плащ и оставил на дорогом твиде крупную дыру.

Глубоко потрясенный, Уэллс с трудом поднялся на ноги и убежал обратно в парк. Сначала он очень быстро, а потом все медленнее двигался по длинным наклонным газонам, удаляясь обратно в направлении, откуда пришел. По малозаметной тропе он вышел в лощину, заросшую деревьями с густой листвой. Там он сел на валун и попытался справиться с тревогами, порожденными его первым столкновением с чуждой техникой. Эйч Джи сказал себе, что происшествие скорее всего было его виной, поскольку он не знаком с законами, регулирующими массовое использование машин. А потом он с досадой вспомнил слова своего блестящего и увлекающего за собой преподавателя биологии, Томаса Гексли: «Вам следует относиться с уважением к громадному потенциалу науки и мудро им распоряжаться. И прежде всего: никогда не ставьте науку выше сферы человека, ибо нет ничего более святого, нежели права отдельной человеческой личности».

«Возможно, виноват был не я», – подумал он.

Он встал, осмотрел лощину, в которой оказался, – и заметил, что солнце уже село. Несомненно, все торговые предприятия уже закрылись, так что этим вечером продать драгоценности у него не получится.

Интересно было бы узнать, как обстоят дела у Стивенсона. Хотелось бы надеяться, что плохо. Тут Эйч Джи внезапно вздрогнул. У него вдруг возникло чувство, что у Стивенсона все в порядке. Любой, кому удалось пять лет скрываться от Скотленд-Ярда и казаться окружающим респектабельным хирургом, выживет в любой временной сфере.

Несмотря на голод, жажду и острую нужду в мытье и чистой одежде, Уэллс решил провести ночь в парке. Он не в той форме, чтобы проверять терпение или гостеприимство жителей Сан-Франциско. Поскольку в лощине было множество насекомых (в первую очередь комаров), он ушел оттуда, снова поднявшись по склону на холм, где уже побывал. Там он улегся между каким-то деревом и кустом, подложив под голову порванный плащ. Господи, чего бы он только не отдал за тот чайник чая, который миссис Нельсон заварила ему всего несколько часов назад – не говоря уже о бутылке приличного французского кларета. Даже в своем несчастливом, нищем детстве он не чувствовал себя таким одиноким и заброшенным.

А потом в нем тупой болью угнездилось новое чувство. Это была не беспомощность перед лицом чуждого мира. Это был страх окончательно потерять свой собственный век. Уэллсу не удавалось его прогнать.

Сон его, мягко говоря, был неспокойным.


Глава 4

Эйч Джи резко проснулся в восемь утра под мерный гул часа пик. Он протер заспанные глаза, ощутив в них жжение, которое списал на плохой сон. Наконец все вокруг стало четким. С вершины холма он смотрел на современную магистраль, моргая покрасневшими глазами.

Он нахмурился. Восемь рядов машин двигались медленно, часто вообще останавливаясь, – в отличие от того, что он видел накануне вечером. Было совершенно ясно, что дорога слишком тесна для такого большого количества машин. Подняв взгляд, он увидел, что другие машины в небе кружат над шоссе, словно надоедливые солисты механической симфонии. Они были не такими крупными, как тот воздушный корабль, который он видел накануне, но зато зависали в воздухе наподобие колибри. Его аналитический ум быстро пришел к выводу, что небесные машины отслеживают клубок, в который завязались дорожные машины под ними. Он ухмыльнулся: у него уже появилось гораздо более простое решение. Поместите слои дороги один над другим. Что может быть логичнее? И естественнее?

Он встал, размял затекшие мышцы, а потом закашлялся и сплюнул кровавую мокроту. Дело ясное. Еще одна ночь на земле – и у него наверняка обострится туберкулез. Он решительно вышел из своего логова: живот у него бурчал, рука решительно сжимала лежащие в кармане украшения. Он спустился с холма, прошел через лощину и пересек газоны, покрытые росой. Найдя фонтанчик для питья, он жадно напился, а потом плеснул водой на лицо и взбодрился. Чуть повеселев, он вышел из парка.

На этот раз у перекрестка он благоразумно дождался появления других пешеходов, а потом точно так же, как они, перешел дорогу перед остановившимися с работающими двигателями машинами. Он поглядывал на машины с некоторой подозрительностью, но приказал себе скрывать свою реакцию, чтобы не обращать на себя внимания.

Одна странная картина все-таки заставила его остановиться, чтобы поглазеть. Рабочие в металлических шляпах и толстых оранжевых жилетах стояли в клети ярко-желтого крана высоко – футов в пятнадцати – над землей и что-то закрепляли на уличном фонаре. Объект был длинный и хрупкий, красный с зеленым, усеянный большими серебряными звездами. Уэллс повернулся и увидел, что дальше все фонарные столбы имеют такое же странное вытянутое украшение.

Еще один грузовой автомобиль был нагружен этими штуками, а другие рабочие украшали основания фонарей ветками омелы. Омела была не настоящая: у нее не было резкого запаха. Поддельная растительность на уличных фонарях? В какой мир он попал? Или предстоит какое-то празднество?

Тут он увидел в грузовике перевернутого картонного Святого Николая – и его осенило. Он и раньше слышал, что американцы гораздо более склонны к показухе, чем жители Англии… но украшения на улице? И все это – чтобы отпраздновать рождение бывшего рыбака с талантом к слову и философствованию? Похоже, человечество не оставило позади двенадцать рождественских дней. Ему было непонятно, как религия могла сохраниться в обществе, где прогресс зашел достаточно далеко, чтобы строить гигантские воздушные корабли. Может, она и не сохранилась. Он присмотрелся к украшениям. Они не имели религиозного характера. Возможно, они просто возвещают о приближении времени подарков и дружелюбия. Тут он вспомнил, что до Рождества еще семь недель, но потом улыбнулся – и одобрил это. Если атмосфера праздника с двенадцати дней распространилась на семь недель, это хорошо. Люди будут любезнее, чем обычно.

Он резко повернулся – и налетел на группу покупателей, выбив из рук какой-то дамы яркие упаковки.

– Ох, я страшно извиняюсь!

Он шагнул ближе, чтобы помочь испуганной даме, но та от него отпрянула. Недоумевая, он отступил назад и нагнулся за ее покупками.

– Не трогайте!

Она оттолкнула его, подхватила пакеты – и поспешила прочь.

Эйч Джи недоуменно посмотрел ей вслед. Он не понимал, почему дама настолько разгневалась. Особенно если принять во внимание, что она только что приобрела кучу подарков. Ему вспомнилось, что покупка подарков всегда приносила ему радость: например, когда он вручил миссис Нельсон на день рождения набор перламутровых гребней, и она убежала наверх, чтобы он не увидел, как она плачет от радости. Возможно, эта дама была вынуждена делать эти покупки. Если так, то она испытывает вполне понятное возмущение. Да, это бы объяснило ее вспышку.

Ему удалось пройти остаток пути до центра без происшествий, хотя дышать ему было труднее обычного – и постепенно началась ужасная головная боль. Он приписал оба недомогания голоду и туберкулезу. Что его несколько удивляло, так это затянутое желто-коричневой дымкой небо.

* * *

Пройдя полквартала от Юнион-Скуэр, Эйч Джи увидел вывеску ювелирного магазина на галерее второго этажа десятиэтажного строения.

Он прошел в стеклянные двери здания и увидел, как люди поднимаются вверх по современной лестнице. Вот только эти люди не работали ногами или руками! Пока они стояли, двигались ступеньки.

Он всмотрелся в это устройство и кивнул. Движущиеся ступени явно существуют в помощь лифтам, и если механизмы способны поднимать людей наверх, зачем людям тратить на это свои собственные силы? Эйч Джи снова одобрил увиденное, а потом загрустил из-за того, что не родился в конце двадцатого века с его чудесным винегретом электронного колдовства. Он вспомнил, в каком был восторге, когда электрик, установивший в его лаборатории лампы накаливания, объяснил ему основные вещи: нити, цепи и принципы электричества, хотя он уже успел открыть немалую часть этих теорий самостоятельно, пока изобретал машину времени.

Эйч Джи подошел к началу эскалатора и приостановился. Его пугала возможность попасться в эти движущиеся ступеньки, однако он сумел отбросить свои опасения, сочтя их простой викторианской неуверенностью. Он встал на плашку и улыбнулся. Он может свободно двигаться. Он поднял ногу, сделал один осторожный шаг – и поднялся выше. Еще три быстрых шага – и у него возникло чувство, будто он оставил силу тяжести позади… и тут он оказался на галерее. Вот для чего создано это устройство! Человек может подниматься и спускаться вдвое быстрее обычного.

Он нашел ювелирный магазин, вошел в него и вежливо спросил у продавца, нельзя ли обсудить с владельцем чрезвычайно важный вопрос. Спустя некоторое время седовласый человечек с очень красивыми миниатюрными руками подошел к Уэллсу и назвался Максом Инсом, управляющим. Герберт Уэллс объяснил суть своего дела – и его пригласили за прилавок в дальней части магазина. Инс взял уэллсовское наследие и принялся рассматривать украшения под яркой лампой.

Какое-то время Уэллс наблюдал за Инсом, а потом увидел витрину, на которой были выставлены часы. Бирка на одном из приборчиков гласила: «Цифровые часы». Он начал играть с кнопками – и полностью в это погрузился. Время от времени у него вырывался радостный смешок.

Наконец Инс вздохнул и посмотрел на Уэллса поверх очков.

– Просто роскошные, молодой человек. Я такие камни и оправы видел только до войны.

– До войны? – переспросил потрясенный Уэллс. – Какой войны?

– Ну, как же, – отозвался Инс с напряженной улыбкой. – С той самой войны.

– О!

Уэллс покраснел. Надо надеяться, что со временем ему удастся выбраться в библиотеку.

Инс нахмурился.

– Разрешите спросить, откуда они у вас?

– Мне их подарила мать. Она работает в Ап-парке. Помогала миссис Фезерстонхоу, которая и завещала их ей.

– В Лондоне?

– В Большом Лондоне. – Уэллс хмыкнул, но не презрительно. Просто у него начался насморк. – Сколько они стоят?

– Приблизительно?

Уэллс кивнул.

– Около пятнадцати тысяч долларов. – Тут Инс деликатно указал на пятна грязи на костюме Уэллса. – Но продажа без обеспечения принесет вам гораздо меньше.

– Любая справедливая цена меня устроит, – сказал Уэллс с немалым облегчением. – Прибавьте эти чудесные часы, и я готов заключить сделку.

Инс расплылся в улыбке. Из ящика прилавка он достал договор о купле-продаже и кучу других бланков, положив их перед Уэллсом.

– Будьте любезны их заполнить, сэр. И мне нужны ваш паспорт, виза, водительское удостоверение и кредитная карта. А, да: и еще ваш нынешний адрес и номер телефона. Чек будет оформляться примерно неделю.

– Неделю? А вы не могли бы дать мне что-то вперед?

– При должной идентификации и верификации можно будет что-то сделать.

– То есть как это – верификации? – Он порвал бланки. – Я не в парламент баллотируюсь, я продаю вам кое-какие чертовы драгоценности, мои собственные.

Инс поднял брови:

– А у вас имеется таможенная декларация, сэр?

– Минутку! Вы что, решили, что я их украл? Господи, да я же… я англичанин! – слабо возмутился он.

Инс повернулся спиной к Уэллсу и ушел с украшениями в кабинет. Перегнувшись через прилавок, Уэллс увидел, что этот человечек работает с клавиатурой небольшого электрического устройства, которое удивительно походило на изобретенный им «коллективный разум», грубо набросанный примерно полгода назад. (Его устройство, когда он его создаст, будет хранить мысли великих людей в медных сердечниках, а потом комбинировать эти мысли с помощью электронных импульсов. Идея заключалась в том, что синтезируемая мудрость позволит человечеству прогрессировать с ошеломляющей быстротой.) Он предположил – с неожиданным возмущением, – что устройство, используемое Инсом, служит гораздо более приземленной цели, а именно – проверке истинности его утверждения.

– Послушайте, мистер Инс! – проговорил Уэллс. – Что это вы делаете с моими фамильными драгоценностями?

– Проверяю по компьютеру. – Он вернулся к прилавку, медленно покачивая головой. – И, к сожалению, должен сказать, что не могу найти сведений о них.

Уэллс отчаянно стиснул человечку локоть.

– Сколько вы готовы дать мне за них прямо сейчас? Наличными?

– Две тысячи, – уверенно сказал Инс.

– Договорились.

Инс поспешно прошаркал обратно в кабинет, к сейфу. Уэллс уставился ему в спину гневным взглядом:

– Грабитель чертов!

* * *

Уэллс ушел из ювелирного отдела с деньгами и цифровыми часами, которые теперь гордо красовались на его левом запястье. Покидая здание, он нажимал кнопки в разных сочетаниях, выводя на циферблат время, дату, год, атмосферное давление и количество дней, оставшихся до наступления нового года.

Завернув за угол, он почуял еду. Его нос определил направление, откуда шел вкусный запах, – и он ускорил шаги. Уже очень скоро он стоял перед новым рестораном. У него была темно-коричневая крыша, светло-коричневые оштукатуренные стены и большие затемненные витрины по всем сторонам. Здание было окружено площадкой с белыми линиями, разграничивавшими прямоугольники, на которых люди могли оставить свои транспортные средства, пока находились внутри. Герберт Уэллс отреагировал на асфальт настороженно: пересекать его было сложно, так как посетители приезжали и отъезжали почти беспрерывно. Он решил, что обслуживание тут должно быть невероятным. Или же еду, поглощаемую в 1979 году, готовят и потребляют очень быстро. Он посмотрел на вывеску. «МАКДОНАЛДС: ОБСЛУЖИЛИ МНОГИЕ МИЛЛИАРДЫ».

Эйч Джи зашел в зал и с удивлением отметил, что он немного похож на один из лондонских ресторанов 1893 года, только тут все новое и сверкающее. Обоями служили увеличенные старинные фотографии и литографии уличных сценок. Ну конечно! Тема у них одна: Пиратский берег Сан-Франциско девятнадцатого века. Уэллс не мог понять, какова цель этого оформления, ведь никакой атмосферы или настроения оно не создавало. Люди приходили и уходили так быстро, что, по его мнению, даже не смогли бы запомнить, что именно съели.

Он прикоснулся к коричневой столешнице и ярко-оранжевому вращающемуся стулу, дивясь их материалу. Это не было ни деревом, ни металлом и в то же время на вид напоминало оба эти материала. Что же это за любопытное вещество? Он с трудом удержался от желания разобраться с этим, потому что заметил, что люди на него глазеют.

Он пересек зал и встал в очередь: похоже, именно так следовало себя вести, чтобы поесть. Затем он посмотрел на прозрачное меню (странное: подсвеченное с задней стороны – непонятно зачем), потому что все в очереди так делали. Он прочел перечень предлагаемых блюд, но единственными словами, которые были ему понятны, оказались «кофе», «чай» и «молоко». Он понятия не имел, что именно стоит купить, – и потому стал слушать, как именно стоящие перед ним клиенты заказывают себе трапезу. Услышав пять таких диалогов, он медленно кивнул, но при этом нахмурился. Да, говорили определенно по-английски, но идиомы были совершенно загадочные. Что за «двойной безо всего»?

Когда его очередь подошла, он уже выучил предыдущие заказы и даже правильно выполнил ритуал по получению трех салфеток и соломинки, которые засунул в карман своего неопрятного плаща.

– Да, сэр, что желаете? – спросила улыбающаяся подавальщица, одетая в бело-зеленый полосатый костюм.

Ее одежда выглядела слишком яркой и блестящей, чтобы это могли быть шерсть или даже хлопок. Он предположил, что это какое-то другое волокно, возможно, производное от той же глянцевой субстанции, которая покрывала столы и стулья. Ему снова пришлось себя сдерживать, чтобы не протянуть руку и не пощупать ткань.

– Я бы хотел Бигмак и фрайз, – неуверенно проговорил он.

– Пить что-то будете?

– Чай, пожалуйста.

– Здесь или с собой?

– Здесь.

Он заплатил купюрой в двадцать долларов, смиренно принял сдачу и еду, а потом сбежал в дальний угол зала, названного «Логовом пиратов». Он взял кусок картошки и кивнул, узнавая блюдо. Это явно чипсы, а «фрайз» – американское название. Однако потом он откусил кусочек и обнаружил, что вкусом «фрайз» похожи на недопеченное тесто. Это явно была не картошка фри. Он предположил, что только что съел ломтик белкового продукта, возможно, изготовленного из травяных семян. Он отпил глоток чая: жиденького по британским меркам, но тем не менее теплого и бодрящего. Пакетик заварки он счел остроумным приспособлением – больше не придется выковыривать листки улуна из зубов в самые неподходящие моменты.

На стуле рядом с ним оказалась газета «Сан-Франциско Кроникл». Он взял ее, набил в рот «фрайз» и просмотрел колонку некоего Герба Каена, утверждавшую, что рестораны в Сан-Франциско гораздо лучше, чем в Модесто. Он покачал головой, отшвырнул газету и с ужасом проворчал:

– Господи, что они сделали с английским языком?

Эйч Джи вынул из коробки Бигмак, успев прийти к выводу, что пенопласт – это прорезиненная бумага, рассчитанная на то, чтобы выдерживать капризы погоды. Возможно, современные писатели используют листы такой бумаги, чтобы обеспечить своим произведениям сохранность для потомков. Затем он развернул сэндвич и рассмотрел его. Аромат показался ему чрезмерным, но момент для критической оценки был неподходящим. Он умирал от голода. Он откусил кусок, энергично его пережевал – и округлил глаза.

– М-м!

Он с аппетитом откусил еще. Бигмак оказался чудесным. Кажется, он в жизни ничего вкуснее не пробовал.

Он съел все до крошки и уже собрался вернуться, чтобы приобрести еще один, когда почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Повернувшись, он увидел маленького мальчика, который пытался осмыслить его старомодную одежду и свисающие вниз пышные усы.

– Вы в рекламе, что ли?

* * *

К тому моменту, когда Эйч Джи отыскал приличный магазин одежды, он уже свыкся с дорожным движением – и был удивлен тем, что, похоже, передвигался быстрее машин. Хотя его слух все еще не приспособился к уровню шума в центре города, ему казалось, что от странной ночи в парке его отделяют световые годы. Кроме того, в городе кое-где сохранились старые здания, похожие на Лондон девятнадцатого века. Их серые каменные фасады успокаивали его, тогда как зеркальные стены более новых строений порождали беспокойство. Но он уже утолил голод пищей 1979 года – и как только фигуру его облечет современная мода, ему будет не о чем беспокоиться… за исключением Лесли Джона Стивенсона.

Он зашел в одежную лавку и терпеливо вынес изумление продавца, который был потрясен его плотным твидовым костюмом (порванным и испачканным) с пиджаком на четырех пуговицах, жилетом в тон, белой рубашкой и желтым шелковым галстуком.

– Такое сейчас носят в Лондоне?

– Я уехал довольно давно.

Для начала продавец предложил ему линялые джинсы без заниженного пояса, приталенную рубашку с рюшами и шапку с козырьком. Но стоило Уэллсу выяснить, что некоторые мужчины действительно по-прежнему носят костюмы и галстуки, переубедить его стало невозможно. Он выбрал готовый коричневый костюм с жилеткой, бежевую рубашку, терракотовый галстук и темно-коричневые полуботинки. Продавца его безупречный вкус впечатлил.

В примерочной Уэллс надел рубашку и брюки, поискал пуговицы на ширинке – и после секундного недоумения обнаружил «молнию», которая застегивалась моментально. Он заправил рубашку и немного подвигался. Господи, как удобно! Его брюки оказались гораздо менее мешковатыми, чем прежние. При этом они были на подкладке и скроены по фигуре! А рубашка! Она не раздувалась ярдами лишней ткани, которые приходилось закладывать складками: она облегала его тело так естественно, словно он носил ее много лет. А материал ощущался почти как электрический!

Он надел жилет, быстро завязал галстук, набросил пиджак и поспешно вышел из примерочной. Он ощущал себя освободившимся – словно та одежда, которая прежде была на нем, предназначалась слону. В новом костюме он почувствовал себя бодрым, нарядным и уверенным в себе. Он повертелся перед зеркалом и расплылся в улыбке. А потом он закрутил усы, отступил назад и полюбовался собой: все такой же истинный английский джентльмен, но, что важно, человек из конца двадцатого века. И кто-то еще станет утверждать, что одежда – это в человеке не главное?

Он прошел к кассе, где дожидался продавец с готовым счетом.

– Чудесно смотритесь, сэр, просто чудесно!

– Спасибо.

– С вас четыреста семьдесят шесть долларов восемнадцать центов.

Уэллс медленно отсчитал нужную сумму: он еще не привык к американским деньгам, но уже сообразил, что выкладывает за галантерейный товар чертовски много.

– Не намного хватает, верно?

– Да уж, теперь – нет. – И простодушно добавил: – Ну, это же не фунт.

– Это точно. – Продавец засмеялся. – Слышал, они снова собрались его девальвировать.

– Фунт? – ужаснулся Уэллс.

– Точно. Если у вас остались, я бы их обменял на старые добрые доллары янки.

Он поспешно вышел из магазина, не потрудившись забрать свою прежнюю одежду. Продавец натолкнул его на одну мысль. Если Лесли Джон Стивенсон хочет выжить в Сан-Франциско, тогда ему – точно так же, как самому Уэллсу, – необходимы американские деньги. Значит, если у него с собой есть английские фунты, то одним из первых его дел в 1979 году станет их обмен. Терять Уэллсу нечего, так что можно начать охоту в банках.

Он резко остановился. Ему пришло в голову, что это должен быть не какой-то неопределенный банк. Пусть Стивенсон и сексуальный маньяк, он все равно англичанин. Он выберет такой банк, где почувствует себя как дома. В Сан-Франциско? Он улыбнулся. Если век назад у Ллойда были конторы по всему свету, то другие британские предприниматели должны были последовать этому примеру.

Он узнал у какого-то полисмена адрес Банка Англии и с удовольствием услышал, что идти надо всего квартал.

* * *

Он пересек Юнион-Скуэр, шагая легко и уверенно. На фоне уличного шума он различал звонок, который показался ему очень непохожим на гудки, рев и цифровые щелчки 1979 года. Он повернулся, и на его губах заиграла радостная улыбка. Вагончик фуникулера, полный туристов, прокатился по перекрестку и пополз вверх. Эйч Джи это зрелище подбодрило. Несмотря на могущество электрона, реликт девятнадцатого века продолжал работать. Он сравнительно недавно видел наброски фуникулеров в «Таймс». Значит, Сан-Франциско обладает исторической памятью и сердечностью, заключил он. «Они молодцы – и я тоже».

Он позволил себе ностальгически помахать рукой государственному флагу своей страны, висящему над входом в Банк Англии, и прошел через вращающиеся стеклянные двери. Оказавшись внутри, он решил, что воздух здесь пахнет лучше. Да и атмосфера была гораздо более величественной.

Вдоль стены большого зала напротив ряда кассиров стояло шесть столов – как он правильно определил, менеджеров банка. Он нахмурился. Чего-то в этой картине не хватало. Он прикрыл глаза и мысленно представил себе отделение Ллойда на Морнингтон-Кресент, где он обычно проводил все свои финансовые операции. Ну конечно! Здесь позади кассиров отсутствовала доска обмена, благодаря которой клиенты могли следить за ежедневными изменениями курсов валют, особенно на европейском рынке. Возможно, в такой доске больше не было необходимости. Возможно, вся информация содержится в тех небольших устройствах, которые тот ювелир, Макс Инс, назвал компьютерами.

Он вздохнул. Прогресс – это, конечно, хорошо, но как, к черту, может Банк Англии считаться английским без доски обмена? Как бы то ни было, ему надо проконсультироваться с кем-то из менеджеров. Он направился к первому столу, подпевая песне, исходившей от стен. «Иди по дороге, вымощенной желтым кирпичом»?

Молодая женщина – он предположил, что ей около двадцати двух или двадцати трех лет – вышла из какой-то двери и прошла к столику, ступая удивительно плавно. Она оказалась чуть ниже Уэллса, с темно-русыми чуть волнистыми волосами до плеч. Черты ее лица были тонкими, с легким загаром, делавшим ее похожей на красавиц с рисунков Гибсона. Глаза у нее были большие, темно-карие.

Эйч Джи вытаращился, но не из-за ее глаз. На ней был темно-синий брючный костюм! Конечно, на улицах он уже видел женщин в странных нарядах – но в Банке Англии? В таких облегающих бедра и ляжки брюках, что они даже обрисовывают ее Венерин холм? Его мужское устройство пришло в движение – и он покраснел. Сделав над собой усилие, он заставил себя не опускать взгляда ниже ее талии, но и это не слишком ему помогло. При каждом движении ее красивая грудь колыхалась, явно не сдерживаемая корсетом. Ему вспомнились серьезнейшие физические и психологические преграды, создаваемые «Веселой вдовой». У него ушло четыре года на то, чтобы научиться расстегивать это монструозное приспособление так, чтобы не щипать своих партнерш.

Она почувствовала его взгляд.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросила она негромким мелодичным голосом, от которого по его телу побежали мурашки.

– Я… я жду менеджера банка. Спасибо, – ответил он еле слышно.

Она улыбнулась и указала ему на стул перед столом.

– Я – менеджер банка. Может, вы присядете?

– Но вы же…

– Да-да, я понимаю. Вы ожидали услышать английское произношение, не говоря уже о калифорнийском декоре. Извините за пластиковые пальмы. – Она повела рукой в жесте, свидетельствовавшем о внутренней уверенности и врожденной грациозности. – Это ваш первый визит в Штаты?

Уэллс заставил себя кивнуть и сел. Отправляясь в путь, он мысленно приготовился к техническим достижениям, но вот чтобы женщина работала в Банке Англии в среднем звене управления? Избирательное право – это одно, но кто, к черту, занимается домом? Что стало с освященным временем дневным свиданием? Он немного подумал и пришел к выводу, что если мужчина способен на несколько часов улизнуть со службы, то и женщина тоже может так делать. И он снимает шляпу перед тем счастливцем, которому удастся попасться на месте преступления с вот такой штучкой.

– Так чего вы хотели, сэр?

Он отвел взгляд: его ноздри уловили аромат ее духов, и это его доконало. Он одернул пиджак и закинул ногу на ногу, стараясь спрятать эрекцию. Щеки у него заалели.

До него вдруг дошло, что если этот банк похож на финансовые учреждения Лондона 1893 года, то человек не может заявиться туда и просто попытаться получить какие-то личные сведения. Такая информация может появиться только как незаметное следствие обычной деловой операции. Эйч Джи не знал, так ли обстоят дела в Сан-Франциско 1979 года, но ему явно следует проявлять осторожность. Он решил пустить в ход уэллсовское обаяние и протянул ей руку.

– Я – Герберт Джордж Уэллс.

Он улыбнулся, блеснув зубами.

– Эми Роббинс.

Она не стала жать ему руку, а всунула между его пальцами визитную карточку.

Не смутившись, Уэллс убрал карточку в нагрудный карман.

– Вы не могли бы немного рассказать мне о тех услугах, которые ваш банк предлагает возможным клиентам?

* * *

Двадцать минут спустя Герберт Уэллс уже заполнил заявки на «Визу» и «Мастер Чардж». А еще Эми убедила его, что если у него при себе крупная сумма в наличных, то ему стоит купить дорожные чеки. Вскоре после этого он почти завершил оформление этих аккредитивов примерно на полторы тысячи долларов. К этому моменту она заметно к нему расположилась, несмотря на то что он то и дело на нее заглядывался, особенно когда она говорила по телефону.

Он выложил стопку чеков на середину стола, чтобы она их проверила, и откинулся на спинку стула. Она быстро просмотрела чеки, перевела взгляд на него и улыбнулась.

– О’кей. Теперь мне осталось только посмотреть какое-нибудь удостоверение личности.

– Боюсь, у меня ничего нет.

Она нахмурилась.

– Видите ли, этим утром я потерял своего спутника в музее. Нас развели в разные стороны во время… э… учебной пожарной тревоги. У него остался мой саквояж со всеми моими бумагами.

– Это проблема, – отозвалась она. – Определенно серьезная проблема.

Эми Роббинс задумчиво уставилась на стол. Она проработала в банке уже почти два года и считалась в высшей степени надежным служащим среднего звена. Несмотря на свойственную ее натуре легкомысленность, она выполняла все операции в соответствии с правилами, что несказанно радовало вице-президентов, родившихся, выросших и получивших образование в Англии. Она так делала потому, что эта работа была для нее первой, и ей хотелось продемонстрировать, что она личность способная и надежная, пусть даже и бросила колледж, чтобы выйти замуж, а потом потерпев неудачу и в этом.

Вопреки всем ожиданиям, она самостоятельно перебралась в Сан-Франциско и пока пробивала себе дорогу. Ей нравились собственная свобода и независимость. А основой всего этого была ее работа: ей нельзя было допускать ошибок. А правила требовали обязательно проверять удостоверение личности.

Однако перед ней сидел человек совершенно незнакомой ей породы. Благородный. Открытый. Милый, но необычный. Старомодный. Обычно она никому не доверяла, но под взглядом этого человека все ее профессиональное здравомыслие улетучивалось.

– Ну, я очень надеюсь, что вы найдете своего друга. – Она улыбнулась. – Приятно было вас обслуживать, мистер Уэллс.

Она протянула ему руку.

– Герберт. – Он облегченно вздохнул, сжал ее пальцы – и задержал их в своей руке гораздо дольше, чем того требовало простое рукопожатие. – Может, вы согласились бы показать мне город? Конечно, когда мы оба будем свободны.

– Конечно. Мой номер на визитке. Свяжитесь со мной.

– Связаться?

Она похлопала по телефонной трубке:

– Позвоните мне по телефону.

– О да, конечно.

Он встал, но задержался на месте. Он уже делал намеки насчет Стивенсона, но она на них не отреагировала. У него возникло неприятное опасение, что придется уйти ни с чем.

– Я могу еще чем-то вам помочь, Герберт?

– По правде говоря, да! – Он снова приободрился. – Я собирался пообедать с моим спутником. Кажется, я уже говорил, что мы с ним потеряли друг друга?

– Да. У него ваш саквояж.

– Ну вот, я понятия не имею, где он, – и мне пришло в голову, что он, возможно, заходил сюда, чтобы обменять британскую валюту.

– Как его зовут?

– Лесли Джон Стивенсон. Стивен-сон. Он хирург. Довольно высокий темноволосый тип.

– О да. Доктор Стивенсон здесь был. Наверное, надо было догадаться, что вы оба только что приехали. – Она покраснела. – Короче, я порекомендовала ему отель «Матрос» на Гири-стрит. Возможно, вы его там найдете.

Герберт Уэллс улыбнулся с глубоким удовлетворением.

– Он далеко отсюда?

– В Сан-Франциско все недалеко.

– Вы были так добры и любезны, мисс Роббинс! Огромное вам спасибо. – Он снова взял ее руку и на этот раз ее поцеловал. Она залилась смехом. Он встал, но понял, что сразу уйти не может. Это было бы хамством. И потом, эта девица такая бойкая! Когда вся эта история со Стивенсоном должным образом завершится, кто знает, что может случиться? – Может, мы через день-другой встретились бы за ленчем?

– Было бы очень приятно.

Он наклонился над ней (одна рука уперлась в стол страшно близко от ее правой груди) и улыбнулся.

– Я обнаружил просто чудесный ресторанчик неподалеку отсюда. Кажется, шотландский.

– Как он называется?

– «Макдоналдс».

А потом он исчез. Она смотрела ему вслед, открыв рот. Они оба не заметили, что он забыл свои дорожные чеки.


 Глава 5

Герберт Уэллс прошел через стеклянные двери банка и снова оказался на улице. Аура Эми все еще окружала его, в результате чего он сиял, словно алтарный прислужник, каковым вовсе не был. Он неспешно шел, глупо улыбаясь и думая о том, как чудесно быть живым. Тут он на полной скорости налетел на парковочный счетчик – и резкая боль в груди привела его в чувство. Черт, он ведь не в отпуске: он ищет мерзкого убийцу! Страсть к женщинам и путешествиям подождет.

Он ускорил шаги, направляясь к пересечению Пост-стрит и Грант-авеню. Он огибал и обгонял других пешеходов, решительно стискивая зубы. Стивенсон скоро окажется у него в руках. Справедливость восторжествует.

Когда он подошел к перекрестку, сигнал светофора изменился – и машины ринулись через улицу одним ревущим потоком металла. Их выхлоп окутал его, напомнив вонь лондонской подземки. Интересно, а где она в Сан-Франциско?

Хорошо одетая седовласая дама с несколькими рождественскими пакетами высунулась на улицу, подняла руку и вытянула палец, словно указывая на нечто странное на небе. Уэллс посмотрел наверх, но увидел только серые облака. Он нахмурился. Неужели эта дама определяла направление ветра?

Обшарпанная желтая машина с написанными на дверцах ценами остановилась рядом с дамой.

Дама села в нее и что-то сказала водителю. Тот кивнул – и они уехали.

Герберт Уэллс улыбнулся. Что может быть логичнее? Уродливая желтая машина – явно потомок английских кебов.

Он поджал губы и нахмурился. К этому моменту его отношение к машинам 1979 года с двигателями внутреннего сгорания изменилось с восхищенного на настороженное. Однако это не имеет значения: ему придется воспользоваться одним из современных кебов, иначе у него нет надежды настичь Лесли Джона Стивенсона. Он замешкался и потом отругал себя. Сейчас не время менять решения. В конце концов раз у него хватило смелости пристегнуть себя в машине времени, то почему он вдруг боится забраться в машину другого типа?

Он качнул головой и шагнул к бордюру. Полускрывшись за столбом и дорожным знаком, он робко поднял руку и устремил один палец в небо.

Светофор переключился на желтый – и Уэллс увидел, как кеб, находившийся на расстоянии половины квартала, понесся к перекрестку. А затем в последний момент транспорт переехал через три полосы Грант-авеню – с громким гудком – и, дымя, остановился в считаных дюймах от левой ноги Эйч Джи. Тот охнул и отскочил назад, так и не опустив руку с указующим пальцем. Он обжег водителя негодующим взглядом. Что за нахальство!

– Такси нужно? – Водитель указал на поднятую руку Уэллса. – Или вы хотите купить этот дорожный знак на аукционе?

Эйч Джи открыл заднюю дверь и осторожно сел в кеб. Он был разочарован дешевой обивкой, продавленным сиденьем и запахом угарного газа. Изнутри машина оказалась совершенно примитивной: никаких британских деталей ручной работы, которые бы компенсировали ее непривлекательность.

– Куда едем?

– Отель «Матрос».

Уэллс увидел, что водитель нажал ногой на педаль. Машина рванула к перекрестку.

Короткое ускорение бросило Уэллса вперед, а потом отшвырнуло на спинку сиденья. Он улыбнулся и проглотил смешок. Кеб был явно в плохом состоянии. Эйч Джи почему-то предполагал, что техника будущего всегда будет чистой и в идеальном рабочем состоянии. А вот и нет. Если карета может ржаветь и гнить, то почему механическое такси не может? Он представил себе картину, где все новые и удивительные вещи, которые он успел увидеть, были свалены в громадную гору отходов. Гнутые, сломанные и искореженные механические устройства жарились на горячем солнце, которому в конце концов надлежало их растворить. Рядом мужчина будущего в грязной набедренной повязке, держащий кусок старой трубы, словно дубинку, почесывался и пытался понять, какому божеству эта громадная гора мусора служила подношением.

Больше Эйч Джи сдерживаться не мог: он расхохотался.

Водитель повернул голову назад, став похожим на грифа.

– Что так смешно?

– Ничего. – Ему стало любопытно. – Любезный, а как часто вы отводите ваш транспорт в мастерскую?

– В гараж? Как раз были там на той неделе.

Свет сменился. Водитель надавил на педаль, и кеб рванулся вперед так стремительно, что у Эйч Джи перехватило дыхание.

– Видите? Неплохая скорость, а? Если вам нужен пикап побыстрее, то надо брать гоночную машину. Вроде «Плимута-72», на котором я раньше гонял по треку в Декейтере.

Уэллс быстро свыкся с движением транспортного средства: в отличие от машины времени оно не вызывало тошноты и потери ориентации. Он предположил, что это объясняется тем, что такси движется поступательно, тогда как машина времени перемещалась центробежно, причем с гораздо более высокой скоростью. Он счел эту наземную поездку приятной и задумался о том, нет ли какого-то закона физики, который можно было бы использовать, чтобы сделать путешествие в четвертом измерении более комфортным. Сразу ему ничего в голову не приходило, так что он решил отложить этот вопрос до свободных вечеров в своей лаборатории. Машина с работающим двигателем остановилась на красный свет – и ему внезапно захотелось более высокой скорости и маневров.

– А насколько быстро может ехать эта машина?

– Девяносто или девяносто пять миль в час.

– Неужели?

Эйч Джи округлил глаза.

Водитель решил, что Уэллс усомнился в его словах.

– Ага, еще как. – Он схватил с приборной доски какое-то небольшое металлическое устройство с проводом, прижал к лицу, нажал на кнопку и заорал: – Брейкер, Брейкер! Это Коджак-Громила, еду на восток по Грант. Тут патрульные ближе к воде не пасутся? Прием!

Эйч Джи уставился на водителя. Его потрясло не само устройство (он уже видел работающие телефоны). Дело было в языке. Звучало похоже одновременно на кельтский и на прусский, но с американским произношением.

– Отмашка, Громила. Все патрульные рулили к 10.49 к Дэли-Сити. Счастливого форсажа. Все чисто до самых «Золотых ворот».

Водитель закончил разговор, пригнулся к рулю и злобно уставился прямо перед собой.

Светофор переключился на зеленый.

Водитель вдавил педаль в пол – и машина с ревом понеслась вперед. В считаные секунды Коджак-Громила набрал максимальную скорость, и его желтая колесница рока полетела по Грант-стрит на шестидесяти, пробиваясь через поток других машин, словно взбесившийся танк. Он подпрыгивал на своем сиденье, наваливался на руль всем телом и то и дело использовал посылы жестами. А еще он часто включал гудок – в основном в те моменты, когда более осмотрительный и рассудительный участник дорожного движения использовал бы тормоза.

Поначалу Эйч Джи просто потрясенно уставился на водителя, не зная, как воспринимать его выходки. А потом он подметил, что водитель занят весьма интимной деятельностью – туманно знакомой, однако неуместной. Хриплые возгласы и стоны водителя были почти эротическими, и Уэллсу стало понятно, что мужчина погрузился в приватный сексуальный ритуал – и настолько им увлекся, что, похоже, забыл о своем пассажире на заднем сиденье. Он разговаривал со своим кебом, словно со страстной женщиной, извивавшейся под его приземистым потным телом. Уэллс уже читал – как с научным, так и чисто похотливым любопытством – об определенной деятельности, характерной для одиноких пастухов, однако никогда прежде ему не приходилось слышать о распутной связи человека и машины. Как было бы правильно назвать такое непотребство? Это не онанизм, потому что в акте участвует машина. Подумав, Уэллс родил термин «технофилия» и, покраснев, отвел взгляд. Конечно, ощущение скорости, мощи и движения вызывало восторг, но, по его мнению, сексуальные отношения приносили совершенно иные эмоции. Или дело в том, что с развитием техники приходит деперсонализация? Может быть, секс тоже стал механическим? Водитель проскочил на красный свет и свернул на Коламбас-авеню на семидесяти пяти. Шины визжали и дымились, кеб чуть было не перевернулся, но шофер умело крутанул руль вправо, выровнялся – и прибавил скорость.

– Ну-ка, давай, беби! Давай! Быстрее, быстрее!

Поворот заставил Эйч Джи ахнуть и обомлеть: он возбужденно захохотал. Постоянные высокоскоростные вихляния вызвали у него восторг: он почувствовал, что у него тоже возникла эмоциональная связь с кебом. Он обеими руками вцепился в спинку переднего сиденья и мысленно приглашал машину продемонстрировать новые механические чудеса.

Водитель вдруг резко затормозил и свернул на Юнион-стрит. Там он снова ускорился – и кеб понесся вверх по довольно сильному уклону, подпрыгивая и сотрясаясь на каждом ухабе. На вершине холма машина взмыла в воздух и пролетела футов тридцать, а потом клюнула носом и врезалась в бордюр. Изумленный Уэллс шумно выдохнул и восторженно зааплодировал.

– Еще! – вскричал он. – Еще!

Водитель с удовольствием выполнил его требование. Он проделал еще шесть прыжков с холма и собрался было пойти на седьмой, когда мотор перегрелся, отбросив неплотно прикрытую крышку радиатора. Громила выругался при виде отклонившейся в красную часть шкалы стрелки указателя температуры и остановил свою возлюбленную машину. Выбравшись из салона, он поднял капот и отпрянул от облака пара. Двигатель стонал и щелкал.

Пока кеб отдыхал и охлаждался, Уэллс со вздохом откинулся на спинку сиденья. Бешеная скорость выжала его и сняла всю напряженность. Он тихо хихикнул. А он сейчас не испытал ли «технофилию»?

Водитель захлопнул капот, вернулся за руль и включил двигатель. Он медленно отъехал от тротуара с безмятежной улыбкой на совершенно бесстрастном лице.

Остаток поездки прошел степенно и спокойно, но Герберт Уэллс не обратил на это внимания. Он сидел, закрыв глаза, и улыбался. Его воображение тем временем взлетало с бетонированных вершин тихих жилых кварталов.

Герберт Уэллс безраздельно влюбился в автомобиль.

* * *

Лесли Джон Стивенсон сидел за обеденным столом в гостиничных апартаментах и лениво расковыривал улиток, которых заказал себе в номер. Несмотря на усталость, он был доволен тем, чего успел добиться за то короткое время, которое прошло с момента его прибытия в 1979 год. Уйдя из музея, он меньше чем за полчаса отыскал бесплатный ужин и теплую постель в миссии спасения «Сент-Винсент Де Пол» к востоку от парка. А уже утром бесплатно добрался до центра и обменял несколько золотых соверенов, которые всегда носил в нательном поясе, на несколько сотен американских долларов. После этого он приобрел несколько смен одежды и теперь прохлаждался в апартаментах стоимостью полторы сотни долларов в сутки высоко над надоедливым уличным шумом. Он улыбнулся. Неплохо для того, кому пришлось спасаться бегством от Скотленд- Ярда.

Он отодвинул тарелку и вернулся к стихотворению, над которым трудился: его впечатлило то, насколько легко скользило по бумаге с логотипом «Матроса» современное перо со встроенным источником чернил.

Ода Жанне д’Арк


Ты – кого пламя кружи́т,

Улыбаешься тихо и нежно.

И твой рот от желанья дрожит

Быть с огнем неизбежным…


Он положил ручку, налил новую порцию джина «Бифитер», встал из-за стола и вышел на балкон. Он обвел взглядом затянутое облаками небо и череду квадратных зданий, стоящих на склоне за отелем. Эта картина напомнила ему вид на Бат из фамильного особняка, который теперь стал собственностью одного из его самодовольных старших братцев.

«Эскулап». Когда-то там был его дом. Такое название дал имению его тиран-отец: он был врачом – и у него было три сына, которые по его требованию должны были стать врачами. А еще у него была дочь, которой, несомненно, предстояло выйти замуж за врача. Стивенсон-старший считал себя современным наследником сквайра Аллуорти, изображенного Филдингом: раз в месяц он устраивал охоту на лис, заставляя гончих выкладываться по максимуму, а потом разглагольствовал перед своими друзьями, стоя у огромного камина. В такие моменты юного Лесли, его братьев и сестру изгоняли из парадной части дома, а их матери доставалась роль шмыгающей носом подавальщицы.

«Эскулап». Стивенсон сделал новый глоток джина. Именно туда он вернулся после первого курса университета. Именно там вызрела и расцвела его любовь к своей темноволосой белокожей сестре. Именно там он соблазнил ее – на лужайке за домом смотрителя, теплым летним вечером, когда воздух был полон цветочной пыльцы и сладких ароматов. Он принял ее готовность как знак истинной любви и в пылу страсти предложил бежать с ним и выйти за него замуж. Других женщин никогда не было. Была только она. Она без капли сожаления ответила, что довольна своей жизнью и что хотя в данный момент он ей нравится, но у его страсти были предшественники. «Кто?» – вопросил он страдальчески. Он узнал, что первым был смотритель и что потом она была близка с их отцом – и не один раз, а многократно.

Она разбудила демона.

«Эскулап». Дом. Он снова глотнул крепкий напиток. То место, где вечером того же дня он попытался убить сестру кухонным ножом, не в силах сдержать ярость, вызванную унижением. И ему бы это удалось, если бы отец не услышал ее крики и, ворвавшись в комнату, не избил его кочергой до потери сознания.

«Эскулап». Бывшее жилище. Он побывал там один раз, прервав обучение на медицинском факультете Кембриджа, приехав на поезде на чтение отцовского завещания. Похороны в пасторальной обстановке. Там он заявил викарию и братьям, что считает справедливым, что рак, сожравший старика, сделал его смерть медленной и болезненной. Ему в наследство ничего не досталось. Его сестра не вернулась – и никто не знал, где она. В день его отъезда братья отправили мать в сумасшедший дом: ее обнаружили на псарне, ползающей среди гончих.

У него не осталось ничего: только он сам, зачитанные томики писателей «Бури и натиска», стипендия и исключительные способности к патологоанатомии.

Он был намерен добиться успеха и процветания.

Стивенсон вдруг швырнул стопку в небо. Она пролетела футов сто пятьдесят, а потом разбилась о стену здания на другой стороне улицы. Он ушел с балкона в спальню и включил цветной телевизор – первое устройство, которое по-настоящему завладело его воображением и очаровало его в 1979 году. Сев в кресло, Стивенсон забросил ноги на диванчик и стал смотреть дневные новости.

Ведущий спокойно сообщил о партизанской войне в Африке, голоде в Азии, забастовке рабочих на северо-востоке и росте преступности в крупных городах. Погода будет по-прежнему прохладной и облачной.

Ведущий исчез, и его сменила блондинка, продающая косметику. За ней последовала реклама противогеморроидальных средств, призыв о помощи кардиологической ассоциации и, наконец, какой-то тип, предлагающий «отличные сделки и сниженные цены на новые и подержанные машины».

Стивенсон был поражен стремительной сменой зрительных рядов. В них не было никакой связности – и в отличие от печатной страницы такая форма коммуникации не позволяла размышлять. С другой стороны, наверное, и не предполагалось, что человек станет задумываться над увиденным: возможно, это было сделано за зрителя уже при создании этих картинок. Если так – то и хорошо. Он решил позволить себя напитывать.

Начался утренний показ «Гордости морской пехоты» – и Стивенсон перенесся на войну в Тихом океане. Морские пехотинцы США курили сигареты и перешептывались, засев за чем-то вроде усовершенствованного орудия Гэтлинга. Внезапно прямо перед ними взорвалась граната. Один был убит, второй ослеплен. Тут из джунглей выбежала орда японцев, бросившихся в атаку. Подвывая от страха и боли, ослепленный солдат начал стрелять из пулемета, водя его перед собой широкой дугой и ориентируясь только на слух.

Стивенсон радостно подпрыгнул в кресле, восторженно наблюдая за тем, как орды японцев падают под пулеметным огнем. Он представил себе, что с таким оружием в руках стоит на газоне «Эскулапа». Его отец с друзьями несутся на него верхами во весь опор, блестя на солнце красными куртками и белыми лосинами. Он открывает огонь. Люди и лошади моментально падают. Однако его отец снова встает и бежит к нему, размахивая над головой кочергой. Еще одна длинная очередь – и его отец падает окончательно, а тело его не распадается на куски только благодаря одежде.

Вернувшись к реальности, Стивенсон почувствовал себя спокойным и радостным. Он досмотрел сентиментальную концовку военного фильма, после чего выключил телевизор. Он был глубоко удовлетворен: он только что увидел визуализацию и подкрепление той единственной стороны человеческой психики, которая вызывала в нем восхищение и уважение. А потом он начал лихорадочно размышлять. Королева Виктория (эта надутая сука с лошадиной мордой) ни за что не допустила бы, чтобы в Англии поставили нечто похожее на только что им увиденное. Значит, общество коренным образом изменилось, позволяя человеку выражать себя свободнее – и, следовательно, более кроваво. Он засмеялся. Если эта штука под названием телевизор отражает современное состояние зверя по имени человек, то здесь он поистине дома, не то что в своем собственном веке! Какая ирония: он на самом деле родился на сто лет раньше, чем следовало. Скорее бы наступила ночь! Может быть, он познакомится с какой-нибудь девушкой. С кокеткой, которая знает, как надо доставить удовольствие, а потом красиво умереть.

Он встал, потянулся, а потом взял с тумбочки свои обожаемые карманные часы. Он открыл их не для того, чтобы узнать время, а чтобы задумчиво посмотреть на ее портрет под крышкой. Закрыв часы, он спрятал их в кармашек своих новых брюк, а цепочку пристегнул к кожаному ремню. Затем он примерил шляпу-панаму, купленную одновременно с полуботинками на наборном каблуке, и встал перед ростовым зеркалом у шкафа. Шляпа сидела безупречно. Он перенес вес тела на правую ногу, чуть опустил правое плечо, упер руки в бока, выгнул брови и подал таз вперед. Увиденное заставило его удовлетворенно вздохнуть. Он даже выглядит как человек 1979 года. У него такой же угрожающий и вороватый вид, такой же блеск грязной роскоши, который он подметил у слонявшихся по улицам мужчин.

Он ухмыльнулся, восхищаясь своим преображением. Хотя прибытие в Сан-Франциско вместо Лондона поначалу оказалось серьезным потрясением, теперь это его уже не волновало. Город – это город, и с американским языком у него пока никаких проблем не возникло. В ближайшее время он добудет план Сан-Франциско и будет знать улицы и уметь на них ориентироваться. Возможно, он научится управлять одной из этих новых механических повозок (предпочтительно одной из длинных и обтекаемых черных моделей с затемненными стеклами) и тогда сможет ездить, куда захочет: современный совершенно свободный мужчина, который может позволить себе любую причуду.

Неожиданно в дверь громко постучали.

Он был удивлен. Это еще кто? Он что – заказал еще какую-то доставку и забыл об этом? Может, еще бутылку джина? Нет. Кто бы это ни был, его совершенно не ждали – и он проигнорировал табличку «Не беспокоить» на двери номера.

Он вышел из спальни и бесшумно прошел к двери. Затаившись и прислушиваясь, он стиснул свою крупную кисть в смертоносный кулак. Может, кто-то просто ошибся номером. Может, он уйдет.

Постучали еще пять раз, громче, чем раньше. Настойчиво и решительно.

Уже злясь, Стивенсон нахмурил брови и сжал зубы.

– Ладно! – крикнул он. – Кто там?

– Дежурный, сэр! – ответили ему приглушенно.

– Какого черта вам надо?

– Ваш багаж, сэр.

– Багаж? – Он удивленно шагнул назад, воззрившись на дверь в полном недоумении. – Какой багаж?

– Ваши чемоданы привезли, сэр.

– Чемоданы? Что за чушь! Вы ошиблись номером.

– Но вы ведь доктор Стивенсон, так?

Озадаченно хмыкнув, Стивенсон шагнул к двери, отпер ее и распахнул створку.

– Ну, что за дьявольщина…

Он поспешно отступил обратно.

– Господи! – выдавил он смятенно. – Уэллс?

* * *

Эйч Джи закрыл за собой дверь и демонстративно бросил табличку «Не беспокоить» в мусорную корзину, а затем спокойно повернулся лицом к трясущемуся Лесли Джону Стивенсону. Он не испытывал ожидаемого гнева или напряжения – скорее его немного опечалило то, что он оказался первым, кто разоблачил Джека-потрошителя. Он обратил внимание на броскую одежду этого человека и не удержался от суховатого комментария:

– Ваш выбор наряда не кажется вам чересчур вызывающим, Джон?

– Как вы сюда попали?

Уэллс молча улыбнулся.

– Как вы меня нашли?

– Разве такие детали имеют значение?

Стивенсон вздохнул, пригладил ладонью волосы и отвернулся от Уэллса.

– Следовательно, вы знаете.

– Вы оставили свой плащ и саквояж в шкафу в прихожей, – равнодушно ответил Герберт Уэллс.

– Извините за беспокойство.

– Думаю, ни я, ни наши общие знакомые не догадывались, до чего мог пасть один из нас! – взорвался Эйч Джи. – Что на вас нашло, Джон?

Стивенсон напрягся и повернулся к Уэллсу:

– Объяснений нет. А даже если бы были, они никого, кроме меня, не касаются.

Его рука нащупала бутылку «Бифитера».

– Не желаете джина, старина? Вкус не такой резкий, как раньше, и он жутко дорого стоит, но, с другой стороны, это же импорт. С учетом нашего места пребывания… – Стивенсон позволил себе ироническую усмешку. – Он весьма недурен. Налить вам стопку?

Уэллса огорошило предложение выпить с этой тварью. Однако чем дольше он смотрел на Стивенсона, чем более полно оценивал ситуацию, тем понятнее ему становилось, что разумнее было бы воспользоваться его предложением. Возможно, ему удастся с помощью логических рассуждений убедить Стивенсона вернуться в Лондон 1893 года. В конце концов, похоже, этот человек находится в здравом рассудке. Он неохотно ответил улыбкой:

– Почему бы и нет? Покуда мы сможем оставаться цивилизованными людьми.

Стивенсон прошел к бару, взял стопки, наполнил их, поставил бутылку между ними и сел на табурет. Повернувшись к Уэллсу, он жестом пригласил последовать его примеру.

– Проделав такой путь, что вы намерены предпринять?

– Забрать вас назад! – выпалил Эйч Джи.

Стивенсон со вздохом привалился спиной к бару.

– Вы никогда мне не нравились, Уэллс, но я всегда уважал ваши таланты и способности и неизменно получал удовольствие от вашего общества. Вы умеете заставить собеседника мобилизовать свой разум. Однако мы не в литературном кружке и не дискутируем по поводу того, кто именно был автором пьес Шекспира. И это не студенческий ораторский клуб, обсуждающий достоинства Бисмарка и промахи Наполеона III. – Он помолчал. – Сейчас мы с вами оказались вне своего времени – если хотите, встали над временем. Мы преодолели смерть – и, следовательно, гуманитарные ценности. Для нас с вами нет правил. За исключением одного: я никогда не вернусь в 1893 год. Так почему бы нам не забыть об этом и не обсудить нашу уникальную ситуацию, как подобает джентльменам? – Он выпил джина. – Мы можем так сделать, Уэллс?

– Пусть мы и вне времени, Джон, но мы по-прежнему остаемся людьми. Могу ли я вам напомнить, что существуют основополагающие вселенские законы, которым мы неизменно обязаны следовать? Такие как уважение к другому человеку?

– А, да, – отозвался Стивенсон. – Говоря более конкретно, я взял вашу машину времени, не спросив разрешения.

– Мягко выражаясь.

– Ну, тогда не согласитесь ли вы принять мои извинения? В спешке я явно забыл о правилах поведения. – Он засмеялся. – Возможно, я смогу компенсировать вам это путешествие? Сколько сейчас стоит поездка через восемьдесят шесть лет?

– Вы намеренно избегаете главного вопроса?

– И что это за вопрос?

– Основополагающее различие между тем, что хорошо и что плохо! – взорвался Уэллс. – Мы все знаем, что это! Мы все это понимаем.

– Ну, конечно же, Уэллс. Хорошо – это когда мы получаем удовольствие, а плохо – это когда мы испытываем боль.

– Значит, в вас нет ни капли раскаяния?

– Раскаяния? – Стивенсон снова хохотнул. – За мир без раскаяния! – предложил он, блестя глазами и поднимая стопку.

Эйч Джи раздосадованно вздохнул:

– Но те убийства, Джон! Как вы могли?

– Как только я освоил азы хирургии, это оказалось очень просто.

– Но зачем?

– Мне это доставляло удовольствие.

– У вас нет никакого сострадания к другим?

Стивенсон нетерпеливо нахмурился:

– Любезнейший, по-моему, я уже раньше совершенно четко высказал свою позицию. Зачем я буду повторяться?

– Убивать нехорошо.

– Кто это сказал? Напротив, убийство служило естественным выражением чувств человека с тех самых пор, как Каин прикончил Авеля. Я никогда не считал убийство преступлением.

– Это зло!

– Возможно – с вашей точки зрения, но не с моей. Это – очень конструктивное действие, столь же присущее человеку с его потребностями и желаниями, как и половой акт. – Стивенсон улыбнулся и продолжил: – Можно убивать ради удовольствия или выгоды, можно убивать ради богатства или славы. По политическим, религиозным, социальным, экономическим или гуманным соображениям. Можно убить диктатора, точно так же как можно прикончить ненавистного родителя. Слабых и опасных следует устранять. И так далее. Уэллс, вы можете себе представить, в каком ужасном состоянии оказался бы мир, если бы убийств не существовало? – Он помолчал и мягко добавил: – Убивать – значит любить, ибо оба эти действия обеспечивают выживание человечества.

Эйч Джи лихорадочно соображал. Этот человек убедительно обосновывал убийства без разбора. Он даже заставил это мерзкое деяние казаться привлекательным! Стало понятно: можно сколько угодно ковыряться в психике Стивенсона, но там не найдется и грана раскаяния. Душа у этого человека отнюдь не мятущаяся: она просто вывернута наизнанку. В основе его жизни лежит убежденность в том, что общество – это просто огород с людьми, которых можно срывать и поглощать, когда заблагорассудится.

– Я уверен, что человечество способно выживать и процветать без института убийства, Джон, – сухо заявил Уэллс. – А еще я уверен в том, что подавляющее большинство людей не разделяют ваших ненормальных взглядов – и я в их числе. Вы не видите того, что великая цивилизация не может существовать без законности и порядка, основой которых является уважение к правам других людей.

– Я бы согласился с вами, Уэллс, если бы не одно «но»: ошибочно считать, что подавляющее большинство людей разумны. А раз царством людей правит иррациональность (как это было с того момента, когда первый неандерталец взял в руки дубинку), то законы создаются только для удобства власть имущих. Их нарушают те, кому суждено стать власть имущими, чтобы, в свою очередь, установить совершенно иной набор правил, обеспечивающих их собственные потребности и удовольствия. Та диалектика, о которой говорит Гегель, на самом деле является бесконечным историческим циклом хаоса. Я прав?

Уэллс замешкался с ответом, и Стивенсон, расхохотавшись, похлопал его по плечу.

– Возвращайтесь в девятнадцатый век и прочитайте Фридриха Ницше, друг мой. От Джона Локка, Мэтью Арнольда и Джона Стюарта Милля у вас мозги размягчились.

Эйч Джи отшатнулся:

– Хватит этой циничной чуши! Вы воспользовались моим научным достижением для того, чтобы избежать правосудия! Значит, вы повредили моей репутации и запятнали мою честь!

– Я такой!

Стивенсон снова захохотал.

– Это – вопрос принципа!

– Принципа? – с издевкой осведомился Стивенсон. – А не ошибусь ли я, Уэллс, сказав, что времена изменились?

– Любезный, этика никогда не меняется, что бы вы ни говорили! Вы возвращаетесь в Лондон, чтобы искупить свой долг перед обществом!

Стивенсон вскочил, возмущенно глядя на Уэллса:

– Дурачок! Вы что, не познакомились с миром, который вас окружает? В 1979 году полно таких, как я. Насильников, убийц, поджигателей, грабителей, террористов и так далее!

Эйч Джи презрительно засмеялся:

– Что за чушь!

– Вы мне не верите?

– Как я могу верить вашим нигилистическим речам?

Стивенсон отрывисто махнул рукой:

– Давайте я кое-что вам покажу.

Герберт Уэллс прошел за ним в спальню, где оказалась большая электрическая коробка с темно-серым экраном. Стивенсон повернул ее выключатель.

– Они назвали это телевидением.

Уэллс ахнул и попятился: перед ним возникло цветное изображение двух разговаривающих людей. Так вот конечный результат изобретения Маркони! Какой чудесный, яркий, ясный способ коммуникации!

– Чудесно! Просто чудесно!

– Совершенно с вами согласен.

Стивенсон сдвинул рычажок управления – и вызвал изображение двух мужчин в костюмах Дикого Запада девятнадцатого века, вставших по разные стороны улицы. Один вытащил пистолет и выстрелил во второго три раза. Стивенсон указал Уэллсу на экран и самодовольно ухмыльнулся.

– Полагаю, это историческая иллюстрация! – возмущенно заявил Уэллс.

В нем начала закипать ярость: он понял, что задумал его противник.

Стивенсон снова повернул ручку. На экране возник ринг, на котором два громадных мужчины вроде как убивали друг друга, а шумная, одержимая толпа требовала от них еще более возмутительных действий. Один из бойцов вышвырнул второго с ринга на зрительские сиденья – и был объявлен победителем. Затем на экране возникла реклама детской куклы. Это оказалась фигурка современного солдата в полной боевой выкладке – и ее предлагали «на рождественской распродаже Зоди всего за тринадцать долларов девяносто пять центов».

– А еще там продают огнестрельное оружие. В отделе спортивных товаров. Что за слова вы использовали недавно? «Неоспоримый факт»?

– Вы ничего не доказали! – выкрикнул Уэллс.

– Да неужели? – Он выключил телевизор и решительными шагами вернулся в гостиную. – Это мой мир, Уэллс! – Он развернулся к изобретателю. – Мне здесь есть место, а вам – нет. Вы здесь жить не сможете, вы – пережиток прошлого!

– Вы вернетесь обратно! – заявил Герберт Уэллс в ярости.

– Никуда я не вернусь!

– Черта с два!

Он схватил Стивенсона за локоть и потащил к двери. Тот несколько шагов проделал послушно, а потом с издевательским смешком вырвал руку.

– Любезный, да это вы, похоже, ведете себя безрассудно! – Он пригладил рукав рубашки. – И даже, пожалуй, стали прибегать к насилию. Теперь я доказал свою правоту?

Уэллс с рычанием бросился к Стивенсону, размахивая руками. Стивенсон отступил на несколько шагов, а потом резко сократил расстояние и сильным ударом левой руки отбросил противника на стену.

Уэллс со свистом выдохнул. Он и не подозревал, что Стивенсон настолько силен физически, но, с другой стороны, он был знаком только с рассудочным Стивенсоном, Стивенсоном с нормальной психикой. Он не был готов столкнуться с пугающим громилой, который внезапно предстал перед ним. Стивенсон нанес жесткий удар кулаком. Герберт Уэллс пригнулся и отскочил в сторону. Кулак Стивенсона пробил написанную маслом картину и оставил вмятину с трещинами на стене за ней.

Уэллс попытался захватить ноги противника, но Стивенсон отступил в сторону и с силой ударил коленом по его скуле. Уэллс рухнул, а потом привстал на колени, отчаянно пытаясь выпрямиться. До него донесся нахальный презрительный смех, прозвучавший довольно негромко и словно вдалеке.

Его противник поднял мускулистую руку и опустил крупный кулак на макушку Уэллса. Тот коротко вскрикнул, упал на ковер, дернулся – и затих.

* * *

Стивенсон присмотрелся к неподвижному телу Уэллса – и убедился, что тот все еще дышит. Это придется исправить. Он прошел мимо Уэллса и, оказавшись у бара, начал шарить в ящике, где лежали всяческие барные принадлежности. Там оказался и пестик для колки льда. Он осмотрел его. Кончик был правильным – заостренным, как игла, а вот отсутствие лезвия огорчало: значит, он сможет наносить своему бывшему однокашнику только колотые раны. Но ничего, это оружие его вполне устроит: лучше уж оно, чем крошить Уэллсу череп каким-нибудь массивным предметом мебели.

Стивенсон вернулся к Уэллсу и перевернул его на спину, чтобы можно было выколоть ему глаза. Он уже занес пестик и приготовился ударить, когда у него вдруг возникли сомнения. Стивенсон вздохнул. На самом деле обидно будет убить Уэллса. Этот человечек так талантлив! Разве не он сделал путешествие во времени возможным? Он же стал Колумбом новой эры и нового измерения! Ведь именно Уэллс создал то самое устройство, которое позволило ему сбежать от сыщиков Скотленд-Ярда!

Внезапно Стивенсон кое-что вспомнил. Он ухмыльнулся, глядя на распростертого на полу Уэллса, и медленно кивнул. Ну конечно! Когда он поспешно просматривал чертежи машины времени, то прочел про фиксатор обратного вращения и особый ключ, который отменял его действие. В тот момент он не разобрался с основами, но теперь все становилось понятно. Вот как Уэллс сумел за ним последовать! Машина времени вернулась в свое родное время из-за того, что у него, Стивенсона, не было этого ключа. Следовательно, имея такой ключ, можно отправляться по четвертому измерению куда угодно, не опасаясь преследования. Он снова ухмыльнулся. Надо забрать этот ключ. Совершенно необязательно закалывать Уэллса до смерти. Можно будет просто бросить маленького ученого, безнадежно увязшего в конце двадцатого века.

Трясущимися от возбуждения руками он начал шарить в карманах Уэллса. Тут Уэллс издал громкий стон. Стивенсон нахмурился и сел на колени. У него нет времени! Придется сначала убить этого человечка, а уже потом искать ключ. Пожав плечами, он сказал себе, что особой разницы тут нет. Цель всегда оправдывает средства.

Он снова занес пестик.

Неожиданно в дверь постучали.

– Горничная!

Стивенсон бросил пестик и поспешно встал.

Дверь открылась – и молодая девушка завезла в номер тележку с принадлежностями для уборки. Она увидела их обоих – одного лежащего навзничь, и второго, стоящего над ним, резко остановилась и прижала пальцы к губам, скорее в удивлении, чем в испуге. Она не закричала.

У Стивенсона хватило соображения заслонить лицо рукой, чтобы она не смогла его опознать. Он проскочил мимо нее в коридор и, обернувшись, увидел, что Уэллс стонет и шевелится. Тихо выругавшись, Стивенсон развернулся на своем наборном каблуке и бросился к лифтам.


 Глава 6

Открыв глаза, Эйч Джи не сразу сообразил, где находится. Комната была как в тумане: синий ковер сливался с кремовыми стенами кольцами далекого болезненного цвета. Кто-то визжал. Он осознал, что молодая девушка в форменном платье стоит рядом с ним на коленях, и глаза ее полны тревоги. Она бережно прикасалась к его лбу.

– Сэр! Как вы, сэр?

– Спасибо, бывало и получше. – Уэллс поднялся на ноги и увидел на полу пестик для колки льда. – Господи!

Его передернуло: он понял, что ему крайне повезло остаться в живых.

– Мне вызвать вам врача?

– Нет, спасибо.

С каждой секундой он разъярялся все сильнее. Что за чудовище, что за низкая, извращенная тварь! Ну, что ж, с его стороны больше не будет апелляций к разуму и рассудку. Только не после подобного!

– Вы точно не хотите показаться врачу?

– Единственный интересующий меня врач уже скрылся.

Пылающий мщением Герберт Уэллс подхватил пестик для колки льда, сунул его в карман – и ушел из номера.

Лифт мягко остановился на первом этаже. Уэллс выскочил из него и стремительно прошел по вестибюлю, лавируя между группами японских туристов и огибая мебель, словно неуловимый полузащитник-регбист. Выйдя из здания, он пробежал по круговой подъездной дороге отеля и оказался на тротуаре, идущем параллельно Ван-Несс-авеню. Посмотрев в обе стороны, он оценил городскую топографию. На запад улица шла вверх на довольно большом протяжении, обещая неприятный и утомительный подъем. Более того, инстинкт звал его вниз – и он пошел в восточном направлении, где улица спускалась к красивым зданиям административного центра. Почти сразу же он оказался там, где Ван-Несс пересекалась с Гири. Светофор горел красным, плотный поток машин катился по Гири в южном направлении. Куда пошел Стивенсон: на север по Гири или дальше на восток по Ван-Несс? Уэллс снова посмотрел во все стороны. Гири-стрит оказалась шире и светлее: на нее прямо падали лучи вечернего солнца. Ван-Несс, напротив, была залита тенями, да и здания на ней были более высокими и стояли теснее, что сделало бы поспешное движение беглеца менее заметным. Герберт кивнул своим мыслям и, перейдя через улицу, пошел дальше по Ван-Несс.

Спустя два квартала он заметил шляпу Стивенсона, которая то и дело выныривала из потока пешеходов.

Мрачно улыбнувшись, Уэллс перешел на бег. О’Фаррел-стрит он пересек на красный свет, игнорируя гудки и ругань водителей. После этого он выбежал прямо на первую полосу Ван-Несс-авеню, минуя неспешно идущих пешеходов, и успел заскочить обратно на тротуар прямо перед новой волной стремительно несущихся машин. Тяжело дыша, он бежал дальше, пока не догнал Стивенсона: тот стоял на углу Ван-Несс и Эллис-стрит, дожидаясь зеленого сигнала. Зайдя со спины, он схватил Стивенсона, резко развернул лицом к себе и приставил пестик для льда к его шее. Не ожидавший такого Стивенсон резко втянул в себя воздух и широко открыл глаза. Уэллс увидел в глазах противника страх – и понял, что победил.

Он уже собирался отдать ему приказ, когда стоявшая рядом с ними дама заметила происходящее – и завизжала. Уэллс машинально повернулся к ней, чтобы объясниться, – а Стивенсону только это и надо было. Он выбил пестик из рук Уэллса, повернулся – и выбежал на Эллис-стрит, несмотря на запрещающий сигнал светофора. Он увернулся от трех мчащихся машин и почти добрался до противоположного тротуара, когда автобус «Фольксваген» выскочил из-за поворота на Эллис – и врезался прямо в Стивенсона. Тот пролетел по воздуху футов двадцать, а потом упал на тротуар вниз головой.

Вокруг лежащего неподвижно Стивенсона моментально собралась толпа. Все кричали и переругивались. Некоторые пытались решить, что предпринять, а другие (странно спокойные) просто задержались ради острого момента.

Эйч Джи ошеломленно наблюдал за этим с противоположной стороны улицы. Полисмен в белых перчатках спешил к месту происшествия со своего поста в центре перекрестка. Он быстро разогнал толпу, встал рядом со Стивенсоном на колени и расстегнул на нем одежду.

Уэллс словно свинцом налился: он мог только стоять и смотреть. Его охватила грусть, которая была ему самому непонятна: ведь если кто-то и заслуживал железного удара, то именно Лесли Джон Стивенсон. Возможно, все дело было в том, как именно это произошло. Стивенсона повалил и искалечил не какой-то другой человек. Его раздавила техника – и транспортное средство, которое это сделало, просто остановилось, ожидая разрешения ехать дальше. Может быть, именно обезличенный характер происшествия заставлял судьбу Стивенсона казаться такой жестокой и чуждой, ведь Эйч Джи всегда считал жизнь бесценным чудом, а нелепость смерти – личным вызовом. И вот серьезно травмированный человек лежит на тротуаре за шестьдесят восемь лет от дома в футуристическом городе. Никому здесь нет до этого дела – а дома никто ничего не узнает.

Невезучий длинноволосый водитель виновного автобуса бесцельно топтался на месте, судорожно воздевая руки и переживая, не убил ли он только что человека. Спустя какое-то время он привалился к двери своего обшарпанного омнибуса, а полисмен тем временем хладнокровно задавал ему вопросы, занося информацию в блокнот. Выглядело это рутинно: полисмен действовал так, словно подобное происходило постоянно. Более того – движение машин восстановилось, да и пешеходы шли мимо так, словно ничего не случилось.

Да, Герберт Джордж Уэллс наблюдал сейчас еще одну из сцен современного (и приземленного) спектакля, где по иронии судьбы фигурировал добрый полисмен, пытающийся трансформировать хаос в логическую последовательность. Когда первое действие драмы только что завершилось.

Второе действие началось с приближающимся завыванием сирены, которая в конце концов стала просто оглушительной. Блестящий красно-белый фургончик вывернул с Ван-Несс и остановился посредине Эллис-стрит. На дверце была надпись «37-я команда Скорой помощи». Два ловких молодых человека в темно-синей униформе выскочили из машины и начали заниматься Стивенсоном. Его перекатили на носилки с хромированными ручками, подняли и установили в машине. Движения молодых людей были изящными и отточенными. Никакой траты времени или сил. Никаких сомнений и ненужных разговоров. В считаные секунды они забрались обратно в фургончик – и пока один что-то говорил в небольшое металлическое устройство, одновременно круто разворачивая машину, второй закрепил на лице Стивенсона маску, покрутил какие-то ручки на металлических цилиндрах, а потом начал проверять его пульс. Машина понеслась по Эллис-стрит, и, реагируя на сирену, поток движения расступался, словно воды Красного моря перед Моисеем.

Эйч Джи был потрясен. Ему вспомнилось, что он читал о войне в Крыму, когда сотни раненых лежали без помощи много часов, а порой и несколько дней. Тем, кому посчастливилось оказаться у уставших и плохо обученных врачей, либо не помогали вообще, либо делали ампутации конечностей. А вот здесь он наблюдал работу обученной команды, явно хорошо знающей дело спасения жизни. Он восхищенно подумал: «Боже, как чудесно и радостно людям 1979 года знать, что к травмам и (или) смерти не относятся равнодушно».

А потом он нахмурился, несколько смутившись. Здесь была некая ирония: Стивенсона раздавил продукт развития техники, а потом подобрал и увез (несомненно, при этом спасая его жизнь) схожий механизм. Один дарил смерть, второй возвращал к жизни. Чаши весов были уравновешены.

Повернувшись, пришелец из прошлого робко подошел к полисмену, оставшемуся на углу перекрестка и что-то говорившему в металлическую коробку. Когда он закончил разговор, Уэллс обратился к нему.

– Извините, сэр, куда именно увезли беднягу, которого сбила машина?

Полисмен смерил Эйч Джи взглядом и осуждающе нахмурился:

– Вы с ним знакомы или как?

– О нет, сэр. Видите ли, я приезжий – и мне стало любопытно, что принято делать в случае подобных трагедий.

– Его забрали парамедики, так что он окажется в Центральной больнице Сан-Франциско. А разве в Англии не так?

* * *

Герберт Уэллс расплатился с таксистом и вышел из машины у главного входа Центральной больницы Сан-Франциско. Солнце уже садилось, с залива поднимался холодный туман, но писатель все равно замер на краю длинной пешеходной дорожки. Увиденное оказалось совершенно неожиданным.

Больничный комплекс был огромен, здания – старые и угрюмые. Они были выкрашены оранжево-красной краской, которая за многие годы заросла грязью и копотью. Кусты и газоны без ухода побурели. Вся территория была обнесена мощной чугунной решеткой, нижняя часть которой оказалась засыпана старой бумагой и другим мусором, принесенным ветром. Позади зданий высоченная труба испускала струйки белого пара.

Эйч Джи содрогнулся. Это место напомнило ему викторианскую тюрьму. Тем не менее это была больница. Слева он увидел новехонькую прямоугольную вывеску. На белом подсвеченном изнутри фоне вишнево-красные буквы гласили: «Неотложная помощь».

Еще один красно-белый фургончик пролетел по подъездной аллее и заехал за здание, следуя указательной стрелке, так что Эйч Джи предположил, что именно там и найдет Стивенсона. Он быстро прошел по тротуару, плотнее запахивая пиджак: ветер усилился, и заметно похолодало.

В отличие от ворот больницы у дверей «Неотложной помощи» кипела бурная деятельность – и все выглядело очень новым. Уэллса это несколько успокоило.

Внутри были воплощены грезы романтика от науки, прибывшего из девятнадцатого века. Прямо перед Эйч Джи оказался ряд серебристых лифтов. С мелодичным звяканьем один из них пришел – и его огромные двери автоматически раздвинулись. На глазах Уэллса санитар завез внутрь старика на каталке. Лицо больного было таким же мраморно-белым, как и простыня, накрывавшая его кажущееся неживым тело. С другой стороны равнодушная уборщица завезла тележку со швабрами и ведрами. Сладковатый запах нашатыря был вполне узнаваемым. Двери с шипеньем закрылись. Уэллс посмотрел на вспыхивающие над ними цифры: лифт опустился на четыре уровня ниже первого этажа. Его это немного удивило.

За лифтами оказался островок «Справочной и регистратуры». Все женщины за невысокими стеклянными перегородками были в накрахмаленных белых халатах и шапочках. Вне зависимости от возраста лица у всех были безмятежными, волосы – аккуратно уложенными. Некоторые работали за какими-то машинками: негромкий гул и электрическое пощелкивание окружали весь островок.

От приемной два широких сверкающих коридора вели в безупречно чистые недра больницы. Каталки везли туда и обратно, однако состояние больных неизменно оставалось непонятным: никаких ясных примет не было, все было накрыто белым. Проезжали и моторизованные инвалидные коляски, вызвавшие у Эйч Джи бурный восторг: кто бы мог подумать, что инвалиды станут передвигаться за счет искусственного источника энергии? Тут и там собирались группы людей, по большей части в однотипных халатах – белых, розовых, зеленых и даже серых и синих. Уэллс быстро сообразил, что цвет означает вид работы. Таким образом, в момент экстренной медицинской ситуации никому не понадобится спрашивать других, на чем они специализируются. Как умно!

Уэллс наклонился и потрогал пол, а потом провел рукой по светлой стене. Да, в больнице все было сформировано из той же любопытной субстанции, с которой он впервые столкнулся в «Макдоналдсе». Такая гладкая, такая блестящая, такая нежная! Наверное, дело в электрическом освещении. Ему хотелось назвать его «лампами накаливания», однако Уэллс сомневался, будет ли это правильно: все вокруг было освещено равномерно и мягко, а свет лился с потолка из больших прямоугольных источников. Тут не было теней, не было темных коридоров, из которых доносились бы жалобные крики больных, терзаемых болью. Здесь видно было все! А из коробок, закрепленных под потолком, лилась музыка. Никаких мучительных воплей!

Герберт Джордж Уэллс гордо улыбнулся. Вот оно, предсказанное им будущее! Вот что наука и техника могут дать человечеству! В этих прекрасных современных условиях просвещенный человек способен оказывать помощь другим.

Но самым поразительным была абсолютная чистота больницы. Эйч Джи было даже страшно к чему-то прикасаться: он боялся оставить здесь бациллы из девятнадцатого века.

Он вспомнил свое пребывание в больнице Святого Георгия во время последнего обострения туберкулеза, вызванного переутомлением и крахом брака с Изабель. Его поместили в длинную унылую палату на пятьдесят человек. Комнату освещали четыре газовые лампы, а так как большие окна не открывались, то атмосфера была тяжелой и затхлой. В палате стоял удушающий запах испражнений, желчи, плесени и дыма. Его уложили на продавленную койку с комковатым матрасом, покрытым клеенкой, ставшим холодным и влажным. На Уэллса навалили одеяла, чтобы сбить жар, не оставлявший его много дней. Когда он кашлял, острая боль простреливала все нервы и мышцы его тела. Потом по палате прошелся врач, небрежно осматривавший больных, игнорирующий стоны и бормотанье тех, кто бредил: он не мог сделать что-то помимо того, что уже было сделано. В 1892 году.

От такого – к вот этому. Яркий свет, крахмальное белье… Музыка и гигиена. И ни одного признака, ни одного стона страданий. Эйч Джи был потрясен.

– Я могу вам чем-то помочь, сэр? – спросила волонтерка-санитар.

Уэллс вздрогнул от неожиданности, но тут же взял себя в руки.

– Кажется, одного моего знакомого доставили сюда два молодых человека в темно-синем. – Он немного поколебался. – Его сбил автомобиль.

– В регистратуре вам ответят, сэр.

Эйч Джи подошел к справочной и стал терпеливо ждать. За стеклянной перегородкой располагался ряд телевизионных экранов, показывавших коридоры и различные помещения. Одна из медсестер сидела перед ними и нажимала на пульте кнопки, меняя изображения. Время от времени она делала какие-то записи. Герберт был впечатлен. Надо же: человек может моментально узнать, что происходит в любом месте больницы! Подумать только, сколько времени можно сэкономить и сколько жизней спасти благодаря этому чудесному устройству! Он торжествующе улыбнулся. Стивенсон был близорук и заблуждался: здесь телевидение используется во благо человека. Интересно, используется ли такой вид связи по всему миру? Если это так, то огромное количество людей могут моментально увидеть, что делают другие и как они живут. Какой бесценный дар рассудку!

Статная светловолосая медсестра повернулась к нему и улыбнулась:

– Чем я могу вам помочь, сэр?

– Сегодня днем мой знакомый попал под автомобиль и был привезен в эту больницу. Мне хотелось бы узнать масштаб его травм и ожидаемое время выписки.

– Конечно, сэр. Могу я узнать имя больного и номер страховочного полиса?

– Его зовут Лесли Джон Стивенсон…

Она повернулась и начала стучать по клавиатуре небольшого электронного устройства.

– Но, боюсь, что номер полиса не знаю.

– Дата рождения?

– Насчет нее я тоже не совсем уверен.

Медсестра повернулась от экрана к Уэллсу:

– Извините, сэр. У нас Лесли Джон Стивенсон не зарегистрирован.

Уэллс терпеливо улыбнулся:

– Не думаю, что при нем было какое-то удостоверение личности в тот момент, когда на него налетела машина.

– Тогда он зарегистрирован как неизвестный. – Она нахмурилась, задумалась, но быстро снова ободрилась. – А вы не можете мне сказать, где именно произошел несчастный случай?

– На перекрестке Ван-Несс-авеню и Эллис-стрит.

Она снова вернулась к компьютеру и набрала новый запрос. Спустя несколько мгновений пришел ответ, который она зачитала Уэллсу:

– Мужчина, белый, рост шесть футов, вес сто восемьдесят фунтов, карие глаза, темные волосы, смуглый. Поступил в коматозном состоянии в 16.13 в розовой рубашке и голубых брюках.

– Это он! Это Лесли Джон Стивенсон!

– По официальным документам он проходит как Неизвестный номер шестнадцать.

Она профессионально улыбнулась.

– Вы можете мне сказать, как он?

– Извините. Вам надо будет поговорить с врачом пациента, мистер?..

– Уэллс.

Она записала его фамилию и указала в глубину коридора.

– Может, вы подождете в комнате для посетителей? Больным занимается доктор Родден. Как только он освободится, я попрошу его с вами поговорить.

– Спасибо.

Он повернулся и ушел в указанном направлении.

Миновав подъемники (он еще не привык называть их «лифтами»), Уэллс оказался в комнате для посетителей. На пол было постелено ковровое покрытие, стояла мягкая мебель, на столиках лежала масса материалов для чтения.

Ему все понравилось. В больнице Святого Георгия посетителям предоставлялась только сырая комната с каменными стенами и полом и строгими деревянными скамьями вдоль стен.

Он направился к пустому креслу, когда его остановил странный звук. Обернувшись, он изумился. Напротив комнаты, у дальней стены коридора какой-то мужчина достал жестяную банку из одного аппарата, а потом из другого – яблоко! Машины для выдачи еды! Господи!

Эйч Джи поспешил подойти поближе. В окне одного устройства лежали сэндвичи, в окне второго – фрукты. Третий предлагал «газировку» (что бы это ни было), четвертый – кофе, чай и горячий шоколад, а дальше, в пятом, было множество аппетитных закусок, названия которых он не знал. Он внезапно ощутил сильный голод, так что вернулся к аппарату с сэндвичами, прочел возможные варианты, решил, что «ветчина с сыром» звучит наиболее привычно, и нажал кнопку. Ничего не произошло. Вспыхнула табличка, на которой он прочел: «Внесите деньги». Покраснев, он пошарил в кармане и извлек горсть монет. Засунув в прорезь требуемые пятьдесят пять центов, он снова нажал кнопку. Машина застонала, зажужжала, вернула его деньги и зажгла новую рекомендацию: «Попробуйте изменить выбор».

Уэллс послушался, но снова получил деньги обратно. Еще три раза он вводил в аппарат деньги – и еще три раза никакой еды не получил.

Он перевел взгляд на соседний аппарат и нахмурился. Он не любил фрукты. В легкой досаде он переместился к раздатчику ярких пакетиков. Он отверг жевательных червяков (от одного названия стало тошно), леденцы (простудиться не хотелось бы) и воздушную кукурузу (у него не было желания есть нечто, похожее на помет мелкого зверька). Оставались «Фритос» и «Хостес Твинкиз». Последние выглядели более сытными, так что он бросил монетки в прорезь, потянул за рычаг – и ну надо же! – наружу выскочило печеньице. Он осторожно развернул его и понюхал. Ему вспомнилась великолепная выпечка миссис Нельсон, не сравнимая со сладковато-затхлым запахом «Твинки». Пожав плечами, он отправил печенье в рот. Прожевав и проглотив сладость, он не почувствовал сытости. У него только зубы заболели от огромной порции сахарной помадки в белом вязком центре «Твинки».

В итоге Уэллс остановился на чашке слабенького чая. Он вернулся в комнату ожидания с мыслью о том, что проблема механизации приготовления пищи заключается в том, что пожаловаться на ее качество некому.

Эйч Джи устроился в неудобном кресле и взял со столика потрепанный «Ридерз дайджест». Он уже собрался углубиться в интересное изданьице, когда врач в белом халате привел в комнату трех цветных людей, приговаривая нечто утешающее. Герберт Уэллс рассматривал их с любопытством: до этого он видел чернокожих людей только на фотографиях.

Кажется, это была семья – в западном, иудео-христианском смысле этого слова. В противовес африканскому. Хотя, подумав немного, Герберт признал, что понятия не имеет о характере африканской семьи. Его знания о социальном устройстве Черного континента ограничивались племенной системой, которую он презрительно сравнивал с лондонской системой закрытых мужских клубов.

Уэллс подался вперед, внимательно присмотрелся ко всем троим – и не обнаружил в их поведении даже следа джунглей или саванны. На их месте могла оказаться любая американская или английская семья. Мать была седеющей толстухой в стареньком темно-синем платье. Два паренька, которые ее сопровождали, явно были ее сыновьями. Старший был высокого роста, и одежда его напоминала новый наряд Стивенсона. Он гневно расхаживал туда и обратно, пока врач продолжал говорить. Паренек помоложе, в блеклой кофте и коричневых широких брюках, доверчиво слушал белохалатного носителя дурных вестей. Мать расплакалась. Врач извинился, повернулся и ушел.

Младший паренек начал утешать мать:

– Папа поправится! Не слушай врача, мам!

Эйч Джи вспомнились гравюры из книг по американской истории, описывавших рабовладение, которые ему попадались в школьные годы. Правда, африканских рабов освободили за год до его рождения. Тогда почему же эта картина, которую он наблюдает в больнице будущего, кажется настолько исторической? Неужели в 1979 году существует иной вид угнетения? Выяснить это возможно только одним способом. Он подойдет к этому семейству и вежливо спросит, не может ли он, Герберт Джордж Уэллс, им чем-то помочь.

Он импульсивно встал и направился было к ним, когда старший из братьев повернулся и пригвоздил Уэллса к месту взглядом. Писатель замер. У него появилось леденящее душу ощущение, будто между ним и чернокожим семейством внезапно выросла стена. Он всмотрелся в лицо юноши в поисках объяснений, однако на нем застыло убийственно-холодное выражение. Герберт благоразумно вернулся в кресло и сделал вид, будто читает. Бодрая музыка лилась из усилителей, неумышленно контрастируя с отчаянными стонами женщины.

В этот момент Герберт Уэллс, сам того не подозревая, превратился в нервический стереотип конца 70-х годов двадцатого века. Почему чернокожий юноша посмотрел на него со столь глубоко укоренившейся злобой? Он ничего не сделал ни ему, ни его отцу!

* * *

Следующие два часа Эйч Джи оставался в комнате для посетителей, ожидая доктора Роддена с новостями о состоянии Лесли Джона Стивенсона. Этот период нельзя было назвать спокойным: каждые несколько минут к больнице подъезжала машина «Скорой помощи». Сразу же после этого родные и друзья собирались в комнате для ожидания. Большинство из них (а значит, и экстренных больных) были черными, коричневыми или азиатами – и Уэллс видел в их глазах безнадежность. Если не считать саму больницу, это могло происходить в лондонском Ист-Энде. Прогресс техники этим людям не помог. Он над ними насмеялся.

Над одноглазым китайцем, точащим нож о подошву. Над седовласым смуглым мужчиной, пившим из бутылки, спрятанной в бумажном пакете. Над юной негритянкой – глубоко беременной – избитой и нуждающейся в помощи. Над младенцем, страдающим непонятным заболеванием, оставленным вопить – непонятно почему. Над старухой, почти слепой, не знающей, что сделали с ее мужем. Над негром в желтом костюме и оранжевом котелке, который просто ждал.

Над всеми ними.

Уэллс ушел из комнаты, остро ощущая, что в этом уголке 1979 года классовая система существует. Он всегда считал, что прогресс освободит людей, даря им возможность творить добро. Теперь он в этом усомнился – и его злило то, что он ставит под вопрос собственные убеждения, тем более что совсем недавно это уже сделал Стивенсон.

Он стремительно прошел мимо лифтов к регистратуре.

– Что-то случилось, сэр? – спросила сидевшая за окошечком медсестра.

– Да, случилось! Та медсестра, которая тут была раньше, обещала, что доктор Родден выйдет ко мне в комнату для ожидания, чтобы обсудить состояние моего знакомого.

– Доктор Родден ушел из больницы десять минут назад, – сказала она виновато.

– Но он должен был со мной поговорить!

– Извините. Он заступит на дежурство утром.

– Постойте! – взорвался Уэллс, побагровев. – Вы же не хотите, чтобы я провел ночь в этой комнате?

– Извините, сэр, это меня не касается. – Она махнула рукой кому-то у него за спиной. – Следующий, пожалуйста.

В бессильной досаде Уэллс повернулся и ушел из больницы.

Прохладный ночной воздух освежал, туман смягчал резкие границы света от фонарей и приглушал металлический шум машин. Успокоившись, Эйч Джи зашагал прочь от больницы. Выйдя на улицу, он попытался понять, что делать дальше: непривычное миганье разноцветных неоновых огней его ошарашило. Внезапно ощутив ужасную усталость, он сел на бордюр тротуара и попытался выработать логичный план, которому можно было бы следовать. Первая пришедшая ему в голову мысль была не блестящей, но вполне разумной.

Отдохнуть.

На противоположной стороне улицы стояли отели: их фасады напомнили ему Лондон девятнадцатого века. Он поспешно направился к ним, ощущая ностальгический укол в пустом желудке, выбивший из его глаз несколько слезинок. Он гневно стряхнул эти признаки слабости. Зачем ему сейчас эти навязанные глупости насчет «старого доброго времени»? Ему нужно место для ночлега.

Он вошел в «Отель и апартаменты Портреро (с 1929 года)» и прошел по небольшому вестибюлю с подернутой плесенью мебелью и дремлющим чернокожим консьержем. У стойки никого не оказалось. Он позвонил в звонок.

– Чего тебе, парень? Тут больше не дают, так-то, сударь. Как выбрали нового мэра, так все перебрались в центр и получили лицензии.

– Номер, пожалуйста.

Дежурный нацепил очки без оправы.

– На ночь?

– Любезный, а зачем бы он мне еще был нужен?

Чернокожий отреагировал усталым пожатием плеч и выложил перед Уэллсом пожелтевшую карточку и карандаш.

– Четырнадцать пятьдесят, пожалуйста, сэр.

Уэллс порылся в карманах, но обнаружил там только доллар и тринадцать центов мелочью.

Чернокожий мужчина молча ждал, часто моргая глазами. Он к такому привык.

Уэллс вдруг ухмыльнулся, вспомнив про дорожные чеки, которые в начале дня купил у Эми Роббинс. Господи, кажется, будто это было так чертовски давно!

– Вы дорожные чеки принимаете, сэр?

– Если они не заграничные.

Герберт Уэллс посмеялся забавной фразе дежурного и сунул руку в задний карман. Не заграничные, ну надо же!

Дорожных чеков в брючном кармане не оказалось – и он залез в карманы пиджака. Да, спать. Нет, сначала принять ванну. Понежиться в горячей ванне.

Внезапно он нахмурился. Дорожные чеки! Их нет… Они потерялись – или его обворовали? Он снова лихорадочно проверил все карманы – но безрезультатно.

– Что-то не так, сэр?

Уэллс не ответил: он повернулся и поспешно ушел. Он вернулся в больницу и снова зашел в комнату для ожидающих.

Чернокожие малыши спали в кресле, которое он недавно занимал, а их отцы сидели рядом на диване и играли в карты. Все остальные места тоже оказались заняты. Махнув рукой на все, Герберт Уэллс лег на пол между креслом и диваном, подложив под голову кипу вчерашних газет. Никто не обратил на него внимания, хотя он ведь мог оказаться умирающим!

Одна из машин «Скорой помощи» с завыванием подъехала к больнице, но Уэллс даже головы не поднял. Он – как и эти дети – усвоил новый урок. Он способен был заснуть где угодно.

* * *

Эми Роббинс встала под душ, расслабляясь под струями горячей воды и радуясь тому, что сама распоряжается своей жизнью.

Она была свободной женщиной уже год – здесь, в Сан-Франциско, городе огней, ресторанов и личностей, – могла прокладывать себе дорогу без компромиссов, имела право сказать «нет» или «да», не имея обязательств ни перед кем, кроме самой себя. И она этим наслаждалась. Вопреки всему у нее есть собственное жилье, она оплачивает счета сама и не должна делить туалет или душ с кем бы то ни было. Она подняла подбородок, подставляя воде свое точеное лицо. Она закрыла глаза, улыбнулась, а потом медленно подняла руки, позволяя воде массировать грудь и подтянутый живот. Обычные рабочие проблемы забывались, напряжение уходило. Жизнь прекрасна. Наконец-то.

Освежившись, она выключила воду, вышла из-под душа, вытерлась – и потянулась за висевшим на двери халатом. Перед тем как его надеть, она посмотрела в запотевшее зеркало, где ее нагая фигура была размыта паром. Она представила себе, будто только что сошла с картины какого-то импрессиониста. Одни пастельные тона, никаких теней.

Она прошла по скрипучему коридору в гостиную своей квартирки на третьем этаже жилого дома на Рашен-Хилл. Пройдя к единственному предмету роскоши, который она себе позволила, – стереофоническому музыкальному центру, – Эми включила венский сборник Моцарта. Оттуда она перешла на кухню, наполнила хрустальный графин (сувенир от семейной жизни) и полила цветы в горшках, расставленных на всех подоконниках.

Вернувшись на кухню, она убрала в холодильник остатки салата с тунцом и сполоснула посуду. Покончив с домашними делами, она налила себе бокал холодного «Шабли», прошлепала обратно в гостиную и устроилась на большом старом диване с утренней «Кроникл». Тихая мелодия навеяла ей мысль о той единственной вещи, о которой Эми по-настоящему мечтала: о настоящем камине и запахе горящих дубовых поленьев. Это у нее тоже будет. Со временем – и на ее собственных условиях. Сейчас она наслаждалась самым ценным даром – сладким одиночеством.

Зазвонил телефон.

Это оказался Гарри, младший администратор лизинговой корпорации. Он приглашал ее в потрясающий баскский ресторанчик выпить и порезвиться.

– Нет, Гарри. Мне никуда выходить не хочется.

Он решил, что она больна, посочувствовал и повесил трубку.

Эми рассмеялась, потягиваясь. Никто из них толком не понимает. Можно подумать, что пустая комната оскорбляет их мужское достоинство. Они не выносят, чтобы женщина ходила без сопровождения или проводила время одна.

Эми перешла к окну и посмотрела на деревья в слабом освещении, доходившем с улицы. Она была без ума от этих деревьев: тонкие, хрупкие. Они менялись так медленно.

Она вернулась на диван, чтобы дослушать Моцарта, и ее мысли вдруг вернулись к тому странному, наивному, почти беспомощному мужчине, мистеру Уэллсу из Лондона. Что в нем было такого? Он то казался старомодным (хотя и обходительным) кавалером, то производил впечатление осиротевшей куклы, которую надо отнести в химчистку.

Ей стало любопытно, позвонит ли он ей, как обещал, или она больше никогда его не увидит. Тут она пожала плечами и расхохоталась, вспомнив, что бедный мистер Уэллс забыл все свои дорожные чеки в банке.

Конечно, он снова позвонит! И если ей по-прежнему будет настолько любопытно, она вполне может спросить его, что он запланировал на время ленча.

Она допила вино, а потом встала и пошла спать. Идя по коридору, она продолжала потягиваться, чувствуя себя одновременно вымотанной – и чертовски довольной собой. Мисс Эми Роббинс было чем гордиться.

* * *

Эйч Джи резко проснулся, ощущая запах и вкус несвежего газетного листа. Он поднял голову и увидел, что спал, зарывшись лицом в кипу газет. В комнате ожидания оказалось пусто, в окна лился яркий солнечный свет. Он перевернулся на спину. Больница казалась притихшей, замершей. Не видно было толп посетителей, встревоженных врачей, спешащих медсестер или деловитых служащих. Не было даже обычного наплыва сирен и машин «Скорой помощи». Казалось, смерти и травмам тоже нужен отдых – и они ждут вечера и ночи (когда человеческие слабости проявляются ярче), чтобы вернуться к обычному ритму.

Уэллс вышел из комнаты ожидания и отправился в мужской туалет. Умываясь, он обратил внимание на то, что двухдневная щетина стала довольно заметной. Кто же мог подумать, что в путешествие во времени следует захватить бритву? Тут он принюхался к себе.

– Фу!

Флакон с одеколоном тоже не помешал бы. Он снял пиджак, рубашку и галстук, намочил бумажные полотенца и протер все тело. Снова одеваясь, он удовлетворенно улыбнулся: чистое тело помогло ему снова почувствовать себя цивилизованным человеком.

В качестве последнего штриха он пригладил рукой волосы и закрутил усы. Сделав шаг назад, он посмотрел на свое отражение с восхищением. Он выглядит на удивление хорошо, если учесть отсутствие нормальной гигиены.

Выйдя из туалета, он прошагал по коридору, готовясь к сражению у справочной. Задержавшись у автоматов с едой, он купил себе чашку утреннего чая, проглотил чуть теплую жидкость – и проследовал к регистратуре, где твердо потребовал встречи с доктором Родденом. К немалому его удивлению, дежурная медсестра пошла ему навстречу – и спустя несколько минут усталый и задерганный мужчина открыл двери коридора и направился к нему. На левом нагрудном кармане длинного белого халата у мужчины оказалась небольшая табличка, провозглашавшая, что он – «Доктор А. Родден».

– Вы хотели меня видеть?

– Любезный, я уже шестнадцать часов пытаюсь с вами встретиться.

– Ну, не считайте себя одиноким. Адвокат моей супруги ждет уже два с половиной года. – С сухим смешком доктор рассеянно направился к лифтам с видом человека, которому совершенно некогда заниматься собой. – Чего именно вы хотите?

– Мой друг оказался вашим пациентом, и я хотел узнать, как именно мне оформить его выход из больницы.

– Обратитесь к кассиру.

– Конечно. Но вы можете сказать мне, в состоянии ли он перенести дорогу?

– Конечно. Как его зовут?

– Лесли Джон Стивенсон.

Родден начал перелистывать записи в блокноте.

– Хотя судя по тому, что мне сказали ваши медсестры, Стивенсона зарегистрировали как Неизвестного номер шестнадцать, – с отвращением в голосе уточнил Уэллс.

Родден прищурился и стал просматривать записи внимательнее. Остановившись на какой-то странице, он нахмурился – и отвел взгляд.

– Время от времени – раз в неделю или раз в месяц – здесь случается нечто такое, чему у медицинской науки нет никаких объяснений. Случай был совершенно обычный. Мы просто решили немного его понаблюдать. – Он вздохнул. – К сожалению, я должен вам сообщить, что этот человек скончался между двумя и четырьмя часами ночи.


 Глава 7

– Мертв? – ахнул Эйч Джи. – Он умер?

– Мне очень жаль.

– Могу я увидеть тело?

– Постойте. – Врач внезапно преисполнился подозрительности. – Вы – родственник покойного?

– У него нет родных!

– Извините. Мне вообще ничего вам говорить не следовало.

Он поспешно удалился.

Уэллс привалился к стене, ухватившись за поручень (установленный для удобства инвалидов), чтобы не упасть. Стивенсон мертв? Его жизнь прервало чужеродное транспортное средство? Конечно, этот тип полностью заслуживал высшую меру наказания, однако ему не следовало умирать, не пройдя через суд присяжных. Это – неподобающий конец для английского джентльмена, какими бы ужасными ни были его преступления.

Самым мерзким во всей этой странной истории было то, что Стивенсон безвременно скончался за пределами собственного времени в чужом мире, где никому не было дела до того, что в данном случае нарушен логический порядок вселенной. Его крики боли, его возможные слова предсмертного раскаяния не прозвучали в Лондоне 1893 года. Они оказались за пределами времени и не были никем услышаны. Случившееся было не просто неестественным – оно было пугающим. Оказаться настолько одиноким, настолько потеряться в смерти! Поистине в механизм гегелевской диалектики попал крупный камень.

Он сунул руки в карманы и, понурившись, поплелся по коридору. Он обманут. Стивенсон мертв. Эйч Джи не сможет вернуться домой с проклятым призом. Справедливость не восторжествует. Его современники не узнают, что самый отвратительный и низкий член общества получил по заслугам. Один Бог знает, сколько еще времени женщины будут выходить на панель, страшась появления Джека-потрошителя. Одиссея Герберта Джорджа Уэллса, которую он совсем недавно считал путешествием во времени ради соблюдения прав человека, провалилась.

Ну что ж, так тому и быть. Что сделано, с тем покончено. Лесли Джон, где бы ты ни находился: покойся в мире, несмотря на свои ужасные преступления.

Уэллс со вздохом поднял голову – и обнаружил, что стоит у входа в большой кафетерий, полный народа. Из двери вырвались ароматы пищи, дразнящие его обоняние. Объявление на двери говорило, что предложение на завтрак включает в себя два яйца, хэш-браунз (что бы это ни было), ломтик бекона, английские маффины, фруктовый коктейль и кофе – и всего лишь за два доллара и семьдесят пять центов. Он проверил свои средства. Восемьдесят семь центов. Он повернулся и побрел прочь.

Он завернул за угол, погрузившись в раздумья. Логически рассуждая, ему следовало бы вернуться в Банк Англии, объяснить, что лишился своих дорожных чеков, и попытаться получить справедливую компенсацию. Однако по грубым прикидкам за восемьдесят семь центов он отъедет от чертовой больницы всего на полмили – и что он станет делать потом? Он понятия не имел. С тем же успехом он мог бы находиться от Банка Англии так же далеко, как Сан-Франциско отстоит от Лондона – или 1979 год от 1893-го.

Он еще раз повернул – и наткнулся на ряд телефонов-автоматов. Он уставился на них. Звенели монеты, неугомонные юнцы орали в электронную стратосферу про парней и девчонок, фунты и унции, сходство между братьями и сестрами.

Одна кабинка была открыта. Эйч Джи влетел в нее, сел и уставился на аппарат, на мгновение пожалев, что не может снять с коробки крышку и посмотреть на механизм внутри. Вместо этого он прочел инструкции, решил, что у него хватит денег на то, чтобы воспользоваться этим устройством, а потом извлек визитку из внутреннего кармана пиджака.

«Мисс Эми К. Роббинс. Операционный отдел. Банк Англии. Саттер-стрит, д. 377, Сан-Франциско, Калифорния. 422-4316». Он вспомнил, что пригласил ее на ленч, а она в ответ упомянула телефонный номер на своей визитке. Значит, ее номер – вот эта семизначная цифра в нижнем правом углу.

Он снова посмотрел на телефон. Но почему на кнопках буквы? Он немного подумал, а потом уныло вздохнул. Логического объяснения не находилось. Но в конце концов мало ли в языке нелогичного?

Тут Герберт Уэллс выругал себя за то, что тянет время. Если уж у него хватило храбрости сдвинуть вперед рычаг управления ускорением, то почему он пасует перед телефоном? Неужели он теперь боится техники?

Уэллс снял трубку с аппарата, прижал к уху (как это делали те, за кем он успел понаблюдать) и опустил монетку в прорезь. Надавив кнопки, соответствовавшие цифрам на визитке, он затаил дыхание, ожидая результата. В трубке раздались щелчки, потом ровный шум, а потом звон, похожий на далекий щебет птицы.

Уэллс возбужденно хохотнул:

– Банк Англии, чем могу быть вам полезна?

– Великолепно, – пробормотал он в трубку совершенно неуместно.

– Банк Англии, чем могу быть вам полезна? – повторила ответившая в некотором раздражении.

Уэллс открыл было рот, чтобы ответить, – и замер. Он понятия не имел, что говорить. Он безмолвно уставился на трубку.

Он услышал щелчок, а потом непрерывный гудок, который уже звучал, когда он только снял трубку. Куда эта женщина делась?

Обиженный Уэллс покраснел и пробормотал:

– Ну и нахальство!

Он вернул трубку на аппарат, выудил еще один десятицентовик и заготовил несколько предложений для следующей попытки.

Опустив монету в прорезь, он снова набрал номер.

– Банк Англии, чем могу быть вам полезна?

Он глубоко вздохнул и выдавил заготовленные слова:

– Привет, мисс Роббинс! Как поживаете этим добрым утром? Это мистер Уэллс из Лондона – то есть если вы не узнали мой голос, но я уверен, что вы не забыли…

– Сэр, я не мисс Роббинс. Вас с ней соединить?

– Ну… конечно. Разумеется. – Его ум лихорадочно работал. Похоже, телефонная система устроена сложнее, чем ему показалось. Видимо, линий многие сотни, и они должны пересекаться с множеством тысяч и так далее. Сеть, вероятно, просто поразительная. – Да, будьте добры.

Оператор уже переключила его на ожидание. Он вздохнул, привалился к стене кабинки и стал слушать электронную симфонию, которая оставалась ему непонятна. Тем не менее эти звуки ему определенно нравились.

А потом вдруг:

– Эми Роббинс слушает.

Голос был приглушенным, чуть прерывистым, однако определенно узнаваемым.

Он выпалил:

– Привет, мисс Роббинс. Вы сегодня отлично выглядите.

– Алло?

– Привет.

Он глупо улыбнулся.

– Кто это?

– То есть вы меня не узнали?

– Как я могла вас узнать?

– Мы вчера встречались.

– Это Фрэнк?

– Нет, это не Фрэнк. Вы говорите с мистером Уэллсом из Лондона. Помните?

– О да! – ответила она радостно. – Я надеялась, что вы позвоните.

– Правда?

– Ну… не совсем. Я знала, что вы позвоните.

– Неужели?

– Конечно. Если человек, забывший у меня на столе дорожные чеки на полторы тысячи долларов, мне не позвонил бы, чтобы выяснить, где они, это было бы довольно странно, разве нет?

– Это точно.

Он расслабился, чувствуя огромное облегчение. Они не потерялись – и его не обворовали. Жизнь продолжается, он вернется домой… после каникул в этих неизведанных местах. Он озорно ухмыльнулся. Все будет хорошо.

– Мистер Уэллс, вы меня слышите?

– Конечно.

– Вы поняли, что я только что сказала?

– Определенно понял. Но я звоню не поэтому.

– Правда?

– Точно. Я хотел спросить, не встретитесь ли вы сегодня со мной на ленче?

– С удовольствием.

Ее ответ прозвучал потрясенно и тихо.

– Вот и отлично. Я просто в восторге. Можно называть вас по имени?

– Да.

– Где мы встретимся, Эми?

– Где хотите.

– Может, прямо здесь?

– Когда?

– Чем скорее, тем лучше. Я умираю от голода.

– Если честно, то я тоже. А вы где?

– В Центральной больнице Сан-Франциско.

– Что?! У вас что-то случилось?

– Ничего сделать нельзя, – ответил он спокойно. – Я все объясню, когда вы сюда доберетесь.

– Вы уверены, что сегодня подходящий день для встречи?

– Милая моя, я никогда в жизни не был ни в чем настолько уверен.

– Ладно, увидимся около одиннадцати.

– Да, Эми! Будьте так добры, прихватите с собой мои дорожные чеки!

Пообещав это сделать, она повесила трубку.

Эйч Джи вышел из телефонной будки весьма довольный собой. Неспешно двигаясь по улице, он выбросил из головы сирены и передаваемые по радио срочные вызовы врачей. Вместо этого он думал об Эми. О ее темно-каштановых волосах, темных глазах, изящных губах, женственной фигурке… Удивительно, как быстро он мысленно представил ее себе на основе одного только голоса, переданного телефоном.

Уэллс вышел с территории больницы, грезя телефонами. Ему необходимо побольше узнать об этом способе общения. Он по-настоящему революционный, он необходим – и он делает честь человечеству.

Увлекшись, Эйч Джи быстро шел по тротуару: его осенила идея. Предположительно телефонные сигналы передаются с помощью магнитных электрических полей энергии – таких же, какие он использовал для своего вращения сквозь время. Следовательно, предположил он, как только он поймет принципы работы телефона, будет не слишком сложно переделать это устройство так, чтобы можно было говорить с прошлым и с будущим. Телефонные звонки сквозь время! Контакты с умершими родственниками и еще не родившимися детьми. Вопросы, которые можно задать королеве Виктории, русскому царю или, например, будущему главе Китая. Вот оно, величие и бессмертие человечества!

* * *

Уэллс ушел в мысли о телефоне, который будет установлен внутри его машины времени. От созерцания этой картины его оторвал гудок. Он повернулся – и увидел, что Эми машет ему из блестящего синего автомобиля с серебряными буквами сзади: «Хонда Аккорд».

Салон машины оказался приятным и чистым – совершенно не похожим на то такси, в котором он ездил накануне. Эйч Джи удобно устроился на сиденье.

– Да, пока я не забыла…

Она с улыбкой отдала ему дорожные чеки.

– Спасибо. – Он осмотрелся. – Какая чудесная машина! Прелестная. Просто прелестная.

Он погладил приборный щиток.

– Ну, все-таки не «Роллс-Ройс», – отозвалась она.

– Нет, конечно, – согласился он расплывчато.

– Хотите сесть за руль?

– Боюсь, что не умею. – Он мечтательно улыбнулся. – Но хотелось бы научиться.

– Можно устроить.

Она отъехала от тротуара, направив машину в поток движения.

– Эти кнопки для того, чтобы ехать вперед и задним ходом? – уточнил он.

Она удивленно на него посмотрела:

– Разве вы никогда не ездили на машине с автоматической коробкой передач?

– Не слишком часто.

Она рассмеялась:

– Ах, эти британцы! Такие традиционалисты! – Она указала на пол. – Видите: педали сцепления нет. Только тормоз. – Она тронула педаль ногой. – И газ. – Она нажала ее и быстро проехала по въездной полосе мимо дорожного знака «Автострада Бэйшор».

Он радостно улыбнулся, подумав, что линейное ускорение явно может стать настоящей страстью.

– Герберт, почему вы оказались в больнице?

Он нахмурился и отвел взгляд:

– А, да. Вот что.

Он коротко объяснил, что Лесли Джон Стивенсон случайно попал под машину и погиб.

– Ох, нет! – Она положила правую руку на его кисть и крепко ее сжала. – Мне так жаль!

– И мне тоже.

– Я чем-то могу вам помочь? То есть – он ведь был вашим другом, и я понимаю…

– Он не был мне другом.

– Хм! – Она выгнула бровь. – Но вчера вы сказали…

– Он никому не был другом.

– Не понимаю.

– Я бы предпочел об этом не говорить, с вашего разрешения.

– О! – Она убрала руку. – Ладно.

Ему стало ужасно неловко. Эми больше ничего не стала говорить – и вскоре молчание стало тяжелым. Он начал нервничать и больше не получал удовольствия от видов из окна, своей первой поездки по современной дороге и заразительного ритма движения с большой скоростью. Конечно же, смерть Стивенсона означала, что теперь он может не спеша знакомиться с 1979 годом. Он может быть внимательным и применять научный подход. И если он справится с собственной архаичностью, то сможет вернуться в свое родное время с огромными знаниями современного человечества.

Однако все эти мысли никакого облегчения не приносили. Уэллс оказался в обществе просто роскошной молодой леди – и не может даже заставить себя с ней разговаривать. Ему было стыдно за то, что он так резко ее оборвал. Наверное, они быстро съедят где-нибудь ленч – и на этом все закончится.

* * *

Они припарковались и вышли из машины. Уэллс увидел ряды магазинчиков и рынков, а за ними – мачты и реи рыболовного флота, стоящего на якоре. В небе кружили чайки. Он почувствовал себя как дома – если не принимать во внимание архитектуру, то можно было подумать, что он гуляет по спокойным улочкам Истборна. Звуки и запахи были точно такими же.

– О, береговая линия! – воскликнул он. – Обожаю морское побережье. Как это вы догадались?

Она повернулась к нему. Глаза у нее были полны тревоги, руки сцеплены за спиной.

– Послушайте, Герберт, я прошу прощения за то, как повела себя там, в машине, но, честно говоря, я всегда теряюсь, когда сталкиваюсь с такими вещами, как смерть. Если вам не хочется об этом говорить, то это вам решать, а не мне. Так что извините меня, ладно?

Сердце у него дрогнуло, а тело напряглось. Не успев сообразить, что делает, он схватил ее за плечи и притянул к себе. Его щека прикоснулась к ее макушке. От нее пахло чистотой и свежестью, как от моря, с легкой ноткой духов – как раз такой, что у него ноги подкосились. Она ответно обняла его – и он почувствовал, что она дрожит. Он чуть было не сказал ей прямо, кто он на самом деле.

Эми взяла его за руку и повела в сторону ресторанчиков Рыбачьей пристани.

– Любите морепродукты? – спросила она весело.

– Сейчас я готов съесть что угодно, – ответил он.

Они вошли в «Алиотоз», и метрдотель усадил их за столик у окна, откуда открывался отличный вид на пристань, рыбачьи суда, залив и зеленые вершины округа Марин. Однако все его внимание поглотило одно – мост «Золотые ворота», на который он воззрился с трепетом. Для него мощные парные башни, кабели подвески и полотно протяженностью в милю были монументом в честь безграничных возможностей человека.

– Великолепно! – воскликнул он.

– Неплохой вид, правда? – подхватил официант, задержавшийся у их столика.

– Вид, вот еще! Это же тот мост! Одновременно невероятный и ошеломляющий! Я даже представить себе не мог! Люди, которые его построили, гениальны, слышите? Настоящие гении!

– Да, сэр, – согласился официант, краснея от чрезмерно бурного проявления чувств, однако сумев выдавить слабую улыбку.

– Любезный, как с ними связаться, чтобы справиться о методах строительства?

Официант нервно оглянулся и тихо ответил:

– Сомневаюсь, что это получится, сэр, ведь мост был построен в 1937 году.

– О! – Эйч Джи напрягся. – Ну да. Никак не получится.

– Леди и джентльмен не желают аперитив? – спросил официант с легким итальянским акцентом.

– Не отказалась бы от бокала вина, – сказала Эми.

– Отличная идея! – согласился Уэллс и поднял взгляд на официанта. – У вас, случайно, не найдется марочного «Шабли»?

– Какого именно шато, сэр?

– Я бы предпочел шато де гренуа, урожай 1890 года.

– Кажется, старейший урожай у нас в погребе – это 1976 год, – ответил тот невозмутимо.

Уэллс густо покраснел из-за своей глупой ошибки, запоздало вспомнив, что хранящиеся больше трех лет белые вина превращаются в уксус.

– Могу я предложить вам калифорнийский рислинг, сэр?

– Спасибо, мы попробуем гренуа 1976 года.

– Отличный выбор, сэр.

Официант чуть поклонился и ушел. У Эйч Джи создалось впечатление, что этот человек сказал бы точно те же слова, если бы он заказал выдохшееся пиво.

Вино оказалось очень хорошим, и Эми не решилась признаться, что предпочла бы калифорнийский рислинг. Она заказала морские ушки, а он попробовал… вернее, жадно съел – гребешки. Ей было весело, атмосфера создалась чудесная, однако Эми начала подозревать, что ее спутник ведет себя странно. Он то и дело начинал расспрашивать ее о таких вещах, которые она всегда принимала как нечто само собой разумеющееся. Да и фразы у него получались странные. Им не хватало той краткости, к которой она привыкла в речи других мужчин. Конечно, это могла быть просто очаровательная особенность английского джентльмена. А может быть, она просто уже слишком давно живет в Сан-Франциско.

Уэллс допил чай и откинулся на спинку стула с дивным чувством сытости, чуть опьянев от полубутылки «Шабли». Он знал, что говорит чересчур много, но его это не смущало. Впервые после попадания в 1979 год он чувствовал себя совершенно непринужденно.

– Хорошо? – спросила она.

– Дорогая моя, легкий привкус пряных трав, идеальное сочетание лимона и чуть присоленного масла, тонкие поджаристые корочки – и все это с этим экзотическим овощем… ничего вкуснее я не едал. А общество столь очаровательной сотрапезницы сделало происходящее в высшей степени приятным.

– Но, с другой стороны, это же не «Макдоналдс», – отметила она со скрытой иронией.

Он отвел взгляд, подумал – и снова посмотрел на нее.

– Да, это так. – Он говорил совершенно серьезно. – Вы правы.

Она покосилась на него, вздохнула – и вылила себе в бокал остаток вина. Он ее разыгрывает?

– Этот вид, мост… это все просто незабываемо.

– Герберт, вы актер?

Он рассмеялся:

– Господи, нет! Иначе я бы здесь не оказался.

Он снова засмеялся, но как-то рассеянно.

– А где бы вы находились?

– Ну, не знаю. Наверное, в Лондоне. Расхаживал бы по сцене «Лицеума» в «Катоне» Аддисона.

– В «Катоне» Аддисона? – потрясенно переспросила она.

– А может, и нет. Наверное, мне больше подошел бы «Веер леди Уиндермиер». Но вообще-то должен признаться, что ненавижу театр.

– А кино вы любите?

Он совершенно растерялся.

– Какой ваш любимый фильм, Герберт?

Он решил было, что она его раскусила, и довольно долго не мог найти ответа. Наконец он откровенно сказал:

– У меня нет любимых фильмов.

– Как это умно!

Незаслуженный комплимент заставил его покраснеть, и он поспешно поменял тему разговора.

– Дорогая моя, как получилось, что вы, разведенная молодая дама, так легко строите свою жизнь, не имея спутника-мужчины?

– А кто сказал, что легко?

– Ну, я хотел сказать, что вы водите собственную машину, имеете достойную работу, и, не сомневаюсь, живете в комфортабельной квартире.

– Ну, я много работаю. И чем я при этом отличаюсь от разведенной англичанки?

– Разведенная англичанка уехала бы к родителям в деревню, – ответил он, не подумав.

Она рассмеялась:

– Либо это чушь, либо вы жили в пещере с населением меньше двухсот человек.

Ее слова его задели. Она извинилась и ушла в туалет – и он надеялся только, что ею не двигало желание отдохнуть от него. Пока ее не было, он попытался разобраться со своими мыслями. Ему было неловко. Она не знает, кто он такой, – и пока она не будет этого знать, у него будет такое ощущение, будто он прелюбодействует, ибо именно такие отношения строятся на обмане. Ему надо будет принимать решение в ближайшее время. Либо надо рассказать ей о себе и Стивенсоне, либо порвать отношения.

Какие отношения? Она не приглашала его стать ее кавалером. С чего он такое себе навоображал?

Эми вернулась за стол и приветливо ему улыбнулась. Она явно умылась и заново подкрасилась, однако на ее щеках сохранился легкий румянец от вина. Вид у нее был одновременно соблазнительный и ангельский.

– Скажите мне, Эми…

– О нет! Больше никаких вопросов. Вы уклоняетесь.

– Разве?

– Конечно. Я только и делаю, что отвечаю на ваши вопросы. А про вас я ничего не знаю.

– Но это же полная нелепость!

Нервно дернув рукой, он опрокинул свой пустой бокал.

– Вы женаты, Герберт? Вы поэтому такой странный? Дело в этом?

– Господи! Нет!

– Ну и?

– Что «ну и»?

– Вы точно не женаты?

– Определенно не был женат, когда в последний раз уходил из дома, – ответил он весело, добавив: – А если бы был, то зря платил бы своей домоправительнице, миссис Нельсон, приличное жалованье.

– А! Так с вами кто-то живет.

– У нее спальня при кухне, где висят изображения ее покойного супруга. Ей шестьдесят семь – и она готовит непревзойденную запеченную баранину с мятой.

Эми рассмеялась с явным облегчением.

– Французский поэт Шарль Бодлер как-то сказал: «Брак похож на клетку. Те, кто внутри, хотят выбраться из нее, а те, кто снаружи, – хотят в нее попасть».

– Значит, вы разведены?

– Я же вам об этом сказал, разве нет?

– Нет, не говорили.

– О! – Ему опять пришлось краснеть. – Ну, да, я разведен. – Он вздохнул. – Наверное, это делает меня недостойным.

– Недостойным чего? Священнического сана?

– Его я стал не достоин еще в школе, – признался он уныло.

– Хочу напомнить, Герберт: я тоже разведена. Это делает меня недостойной?

Ему вдруг стало жарко, так что он ослабил галстук и салфеткой вытер вспотевшее лицо.

– Ну, так что? Делает?

Ему подумалось, что это так – если говорить об обрядах и обетах настоящего брака. Невеста должна быть Венерой Уранией – далекой и недостижимой, но чтобы при этом ее неотступно добивались и в конце концов соблазняли на небесном ложе из белых гвоздик. Разведенная женщина на эту роль не годилась. Он нахмурился, понимая, что такие мысли несовместимы с его просвещенными взглядами на социальные изменения и научный прогресс.

– Нет. Но вы другая. Вы – американка.

Он остро пожалел, что перед ленчем не озаботился прочитать книгу о современной социологии.

– Увильнули! – объявила она.

– Прошу прощения?

– Неважно, – отозвалась она. – Расскажите, что произошло с вашим первым браком.

– Я сбежал с одной из моих учениц.

– Вот подонок! – весело заявила она. – А почему?

Ее речь его огорошила.

– Не захотел стать кормильцем, обосновавшимся в пригороде.

– Вот это я могу понять. – Она подалась вперед и осторожно прикоснулась к его руке. – Вы все еще ее любите?

– Не знаю. Пожалуй, у меня так и не было возможности это выяснить.

– Что случилось?

– Когда мы познакомились, я еще был студентом. Она была моей первой любовью… и моей кузиной.

У Эми глаза стали круглыми.

– Когда мы поженились, у меня не было ни работы, ни денег, так что мы поселились в доме у ее тетки, и там повсюду стояли тетушкины керамические фигурки. Безделушки, так сказать. Мне негде было сесть, не говоря уже о том, чтобы писать или мастерить. Мы вообще не разговаривали. Что еще хуже, когда мы шли спать, Изабель даже раздеваться передо мной не желала. Знаете, я так ни разу и не увидел ее тела! Так что назвать нас вторыми Давидом и Вирсавией нельзя, как вы понимаете.

Она рассмеялась:

– Слава богу, что у вас детей не было!

Такая мысль его удивила, а потом он вдруг тоже рассмеялся – и это веселье было благотворным, ибо теперь он почувствовал себя очистившимся и достойным. Она – дитя двадцатого века, и, по ее словам, у нее были либерально настроенные родители, вполне благополучное детство и хорошее образование. Тем не менее она бросила учебу и два года прожила в браке, который оказался таким же пустым и безрадостным, как и у него. При этом он был ребенком девятнадцатого века и был вынужден принять идею Божьего гнева. Детство у него было несчастное, семья постоянно находилась на грани нищеты. То, что он вообще пробился в университет, было настоящим чудом.

Они были совершенно не похожи. Они могли бы жить не просто в разных столетиях, но и вообще на разных планетах. И все-таки они встретились. В своей жизни они оба столкнулись с проблемами и неудачами. Он чувствовал, что они ровня: они оба явно не были продуктом Утопии.

Он посмотрел на счет за ленч. 79 долларов и восемьдесят три цента. Одно только вино стоило 55 долларов! Он ухмыльнулся. Да уж: она не идеальный человек. И он тоже. А судя по ценам, ели они не в утопическом ресторане в райских кущах. Значит, этот мир не настолько чуждый.

Они вышли из ресторана рука об руку.

– У вас на сегодняшний вечер были какие-то планы?

Он обнял ее за талию – и ощутил прилив гордости.

– О нет, сэр! – поддразнила она его.

– Может, пообедаем вместе?

– Почему бы и нет?

Ее глаза блестели.

– Действительно, почему бы и нет.

– Но должна вас предупредить: вы совершенно не похожи на тех мужчин, с которыми я обычно встречаюсь.

– О!

– Я еще ни разу не встречала кого-то похожего на вас.

– Истолкую это как комплимент и встречу вас этим вечером у банка?

– Около шести. Подвезти вас обратно в центр?

– Нет, Эми, спасибо. Мне хочется тут немного побродить.

– Приятно провести время! – пожелала она. – И берегите себя.

* * *

Эйч Джи провел всю вторую половину дня в Международном аэропорту Сан-Франциско, исследуя искусство крылатого полета. Он остался бы тут на несколько дней, но ему не хотелось пропускать обед с Эми Роббинс, так что он неохотно сел на автобус, чтобы вернуться в город. Пока массивное транспортное средство катилось, кренясь и продвигаясь вдоль берега, он откинулся в плюшевом кресле, вспоминая увиденное.

Самым неприятным открытием стала служба безопасности аэропорта, созданная для борьбы с особо мерзким явлением, названным «воздушным пиратством». А ведь всего несколько дней назад он предсказывал, что к концу двадцатого века преступность искоренят! Он ошибался. Развитие морально-этических принципов человечества отставало от продвинутой технологии. Вернувшись домой, надо будет предостеречь других.

Он содрогнулся. Слава богу, что Лесли Джон Стивенсон не получит возможности путешествовать на воздушном судне!

А ведь были еще и сами гигантские авиалайнеры. Он наблюдал за ними несколько часов. На земле они маневрировали, словно доисторические птеродактили, набирая силу, чтобы взлететь. Но стоило им подняться в воздух – и происходило преображение. Они взмывали и парили в воздухе, сверкая на солнце и соперничая с любым небесным ангелом с гравюр Уильяма Блейка.

Герберт попытался выяснить, какую роль он сыграл (и сыграл ли вообще хоть какую-то) в создании самолетов, но у него ничего не получилось из-за службы безопасности. Может, позже…

Он сошел с автобуса в центре и, ловко маневрируя в потоке пешеходов, добрался до Банка Англии. Нажав кнопку на своих цифровых часах, он убедился, что пришел на полчаса раньше срока. У него есть время освоиться в этом районе, чтобы не показать себя перед Эми совсем уж наивным дурнем.

На противоположной стороне улицы он заметил газетный киоск, где просматривали разные издания мужчины в деловых костюмах. Он перешел туда, надеясь обнаружить карманный справочник по истории двадцатого века. Вместо этого он обнаружил вчерашнее издание лондонской «Таймс», за которую заплатил доллар седеющему продавцу-инвалиду. Напомнив себе, что не надо быть провинциалом, он сунул газету под мышку (но, по правде говоря, поблагодарил Бога за то, что «Таймс» по-прежнему существует) и продолжил рассматривать товар.

Увидев журнал с абстрактным узором на обложке, он взял его в руки. Издание называлось «Сайентифик америкен». Он пролистывал его, пока не наткнулся на статью, которая привлекла его внимание: «Ветряные двигатели: дверь в двадцать первый век».

Статья начиналась с краткого упоминания об истощении месторождений нефти и природного газа, опасностях и ограничениях атомной энергии (о которой он ничего не знал) и о невозможности в ближайшие десятилетия приручить солнце. В качестве альтернативы предлагалось использовать силу ветра, чтобы питать громадные электростанции, которые столь необходимы для выживания современной цивилизации «в таком виде, как мы ее знаем». На следующей странице изображались системы ветряных двигателей, которые уже использовались. Устройства оказались низкими и широкими и походили на ветряные мельницы не больше, чем фуникулер походил на авиалайнер. И тем не менее Уэллс все понял. В отличие от того, что извлекалось из-под земли и сжигалось, ветер дул всегда, в любых условиях. Эйч Джи напомнил себе, что, например, мореплаватели уже многие века знали о величественной и безграничной силе ветра. Однако движение воздуха до сих пор не стало неотъемлемой частью этой развитой, чудесной техники? Изумившись, он продолжил чтение. Статья завершалась словами, что человечеству необходимо приручить ветер, чтобы выживать и развиваться. Уэллс негодующе пожал плечами и вернул журнал на стойку.

– Я мог бы всем это сказать восемьдесят шесть лет назад, – проворчал он.

С другой стойки он взял журнал под названием «Пентхаус». На обложке оказалась полуодетая молодая дама – пожалуй, самая красивая из всех виденных им женщин. Он уставился на нее, бесстыдно глядя прямо в глаза фотографии и почти поверив, что они обещают ему нечто интимное. «Господи! – подумал он. – Это прямая противоположность знакомству с книгами Генри Джеймса. Тут ничего пропускать не хочется!»

Нервным движением он аккуратно открыл журнал и посмотрел дальше. На развороте оказался монтаж, озаглавленный «Скарлетт». Он чуть не уткнулся в страницу лицом. К вопросу о том, что за два года брака он не видел тела Изабель! Здесь – на глазах всего света – оказалась сероглазая нимфа, которую от читателей отделяла только пара длинных белых чулок! А на следующей странице и они оказались сняты! Он покраснел, но не смог оторваться от Скарлетт.

Герберт перевернул страницу. Теперь правая рука Скарлетт оказалась у нее между ног, левая поддерживала грудь, а рот приоткрылся в вызванном самостоятельно наслаждении. А потом она села с удивленным видом – словно к ней в комнату кто-то незаметно пробрался. Ее лицо изменилось, и на последней странице она уже лежала на спине, приглашая читателя присоединиться к ней в постели и вкусить ее чары.

Прощай, королева Виктория, где бы ты ни находилась!

Эйч Джи осознал, что рассматривает нечто такое, за что в его время можно было попасть в тюрьму. Требования цензуры явно невероятно понизились. Он определенно одобрял это, но не мог оценить глубину этих перемен. Его сердце переполняли похоть и гордость за издателя этого журнала. Почему бы свободному мужчине не насладиться ничем не стесненным прекрасным женским телом? А если правительство наконец прекратило законодательно навязывать моральные устои, то, возможно, человечество сделало гигантский шаг по направлению к Утопии.

– Будете покупать или зачитаете до дыр?

Уэллс вздрогнул и обернулся. Владелец киоска хмурился на него, выразительно разведя руки. Эйч Джи покраснел, сунул «Пентхаус» обратно на стойку и отошел, пытаясь справиться с упрямой эрекцией. Ему было стыдно. Но с чего ему было так реагировать? Что плохого в нагих и привлекательных женщинах? «Это все Церковь, – раздраженно подумал он. – Церковь, мать, атмосфера поместья, учителя начальной школы и удушающий результат правления королевы Виктории». Ему необходимо менять свое поведение, сделать свои эмоции такими же свободными, как разум. Нужно избавиться от понятия первородного греха прежде, чем думать о возвращении домой, чтобы изменить неуверенный ход истории человечества.

Но это потом. Его ждет Эми. И, радуясь, что он наконец сможет нормально выпрямиться при виде ее, он повернулся и с улыбкой помахал ей рукой.

* * *

На аперитив и обед Эми привела его в ресторан «Бен Джонсон» – и он пришел в восторг: оформлено все было в стиле елизаветинского Лондона. Приятно было оказаться в помещении, где он ради разнообразия не видел синтетических материалов. Столы были из дерева, ковры – шерстяные, салфетки льняные, столовые приборы оловянные. (На самом деле олово было подделкой, но он разницы не заметил.) Ему было спокойно и уютно среди настоящих предметов.

Еда была превосходной, так что Герберт почувствовал гордость из-за того, что он – англичанин. А поскольку джин оказался бомбейским, он выпил многовато – и всю трапезу упражнялся в красноречии. Активно жестикулируя, он говорил о необходимости по-новому взглянуть на утилитарные принципы Джона Стюарта Милля, учитывая энергетический кризис и истощение природных ресурсов. Ветряные двигатели – это не решение: человечеству следует пересмотреть свои приоритеты и честно признать, что конечной целью является наслаждение. И так далее.

Проблема заключалась в том, что он сдабривал свои ограниченные знания реалий 1979 года фразами и ссылками столетней давности. Он даже заметил – стараясь продемонстрировать свою искушенность, – что успех «Пентхауса» состоялся бы гораздо раньше, если бы вольномыслие не было подавлено.

Она возмутилась. Хватит! Несмотря на все его остроумие и обаяние, это было невыносимо.

– Герберт, вы либо актер, либо пережиток прошлого.

– Ни то, ни другое.

– Ну, в вас что-то не так. Вы – самый образованный и начитанный человек из всех моих знакомых, но где вы были последние десять лет?

– Вы хотите сказать, что я наивный? – спросил он, краснея.

– Ну, нет!

Он ухмыльнулся и находчиво заявил:

– Мое простодушие компенсируется нахальством.

Она восхищенно рассмеялась, покачала головой и одарила взглядом, полным нежности и восхищения.

Эйч Джи сознавал, что уже начал всерьез ухаживать за этой девушкой. Чего он не подозревал, так это того, что, если бы Эми не испытывала к нему интереса, он мог бы с тем же успехом пытаться обольстить мать настоятельницу ордена Святой Терезы. Теперь она сама выбирала мужчин: она согласилась быть выбранной один раз в жизни – и этого с нее хватило.

Они ехали по городу в сгущающихся сумерках.

– А вы видели «Звездные войны»? – спросила она. – Недавно как раз были новые.

– Извините, что?

– «Звездные войны». Вы их видели?

– Вы сказали звездные… войны?

Он выпрямился и медленно повернулся к ней. Его переполняли вопросы, которые он опасался задать.

– Ну ладно, Герберт, хватит уже меня разыгрывать! Вы же знаете – кино!

– Нет, – шумно сглотнул он. – Не видел.

– Правда?

– Я был занят.

– Да уж, вам и правда нужен отдых!

Вот почему он оказался рядом с ней в зале, который выглядел далеко не так впечатляюще, как те театры, в которых он бывал в Лондоне, хотя кресла были удобнее. Он насмешливо сказал себе, что за эти восемьдесят шесть лет люди явно научились делать удобную мебель.

Занавес раздвинулся, но вместо сценического пространства за ним оказался громадный белый квадрат, назначение которого он не понимал.

«Давным-давно в далекой галактике»… Этими словами началось представление. «На экран будут проецировать книгу?» – предположил Уэллс, но тут же ахнул и нырнул за спинку кресла перед ним: два странных воздушных… Нет, это были не воздушные суда, а… космические? Боже правый, они друг в друга стреляют! Невозможно поверить в такое после того, как всего полтора года назад он дремал во время чопорного представления «Как важно быть серьезным», которое смотрел с Изабель! Он выглянул из-за кресла и увидел, как большой корабль проглатывает меньший.

Эми со смехом повернулась к нему.

– Герберт, кончайте меня разыгрывать! – прошептала она. – Вы хуже ребенка!

Эйч Джи взял себя в руки и сел прямо, не отрывая глаз от экрана. Магия фильма оказалась поразительной: иллюзия была настолько полной, что он готов был поверить, что его машина времени переправила его в такое будущее, существования которого он даже не мог предположить. И оно не было утопическим. Отнюдь нет. Конечно, там был прелестный механический человечек, способный думать электрически, но вот оружие – грозная звезда смерти? Уничтожение миров нажатием одной кнопки? Восхваление зла? Да рядом с Дартом Вейдером Джек-потрошитель казался пустяком! В конце концов, что значат несколько убитых распутниц по сравнению с разгромом целых культур? Да, зло с наступлением нового века явно не исчезло. Стивенсон, будь он проклят, похоже, не ошибся.

Герберт вздохнул. Он заглянул в будущее будущего – и убедился, что человечество способно извратить прогресс, превращая его в ужасную катастрофу! Может, ему и не следовало ожидать ничего иного? Вполне вероятно. Однако он может предостеречь людей от этого.

И все-таки он был подавлен: идея развлечения оказалась извращена. Главной темой стало то, как человечество будущего сможет использовать фантастические технологии, чтобы сохранять угнетение, порабощение и насилие. Уэллса нисколько не утешило то, что добро так счастливо восторжествовало. По его мнению, автором «Звездных войн» смог бы стать Сенека.

– Понравилось? – спросила она.

– Было любопытно, – ответил он намеренно туманно.

– Угу. Немного примитивно, но очень забавно.

Примитивно? Что этой девушке известно? Может быть, в космосе уже есть цивилизации? Он не отважился задать этот вопрос.

– Может, завтра вечером еще что-нибудь посмотрим, – не задумываясь, предложила она, но тут же поправилась: – То есть если у вас нет других планов.

Он широко улыбнулся. Их не было – и не будет. Эми явно хочется быть с ним, и это стало самым приятным впечатлением после ресторана.

Она отвезла его к своему дому и хладнокровно пригласила зайти выпить. Если бы он не успел привыкнуть к ее прямоте, то был бы поражен: его еще никогда никуда не приглашала женщина!

Это оказалось самым радикальным изменением поведения из всех, с какими он успел столкнуться: право женщины проявить инициативу, когда в течение всей истории это оставалось чисто мужской прерогативой. Ему стало интересно, как давно такая перемена превратилась в норму – и как к этому относятся современные мужчины.

В ее квартире ему сразу же понравилось: она была старой, но переделанной в соответствии с ее вкусами. Здесь, как и в «Бене Джонсоне», все было настоящее: столы, стулья, половики, стены и книжные шкафы. Он не стал это комментировать, но почувствовал, что некоторые люди из 1979 года могут не находить ничего особо приятного в изобилии синтетических имитаций.

Она взяла у него пиджак и приглашающе указала на диван. Он напряженно сел, чувствуя себя не слишком уверенно в этом своем по-настоящему близком контакте с человеком 1979 года.

Она вернулась с двумя бокалами охлажденного белого вина, поставила их на столик перед диваном, улыбнулась и спросила, нравится ли ему Моцарт.

– Я очень люблю Моцарта, – отозвался он, радуясь, что ему не придется высказываться относительно современной музыки.

По комнате прокатилась волна звука. Он удивленно вскинул голову и увидел, что она включила электронное музыкальное устройство – очевидно, современный вариант граммофона. Никогда еще он не слышал столь прекрасных мелодий: таких кристально-ясных, таких приятных слуху. Он вздохнул, закрыл глаза – и на секунду вообразил, что в этой комнате оказался весь Лондонский симфонический оркестр, который играет только для них двоих. Он блаженствовал, и всю его нервозность смыло чудесными пассажами концерта восемнадцатого века.

– Квадрофоническая система. Неплохо, да?

Он кивнул.

– Я, пожалуй, переоденусь. Осматривайтесь, если хотите.

Она вышла из комнаты.

Эйч Джи встал, чтобы познакомиться с ее жилищем, – и, увидев на полу бежевый телефонный аппарат, внимательно его рассмотрел. Ему ужасно хотелось разобрать прибор, но он понимал, что нехорошо делать это, не спросив у Эми разрешения. С другой стороны – а как вообще прозвучит такая просьба? «Извините, можно мне заглянуть внутрь вашего телефона»?

В конце концов любопытство победило. Он сунул руку в карман, вытащил монетку в десять центов и (так же, как делал дома с полпенни) отвинтил дно аппарата. Сняв крышку, он со счастливой ухмылкой уставился на мелкую сложную схему. Она напомнила ему детали ФОВ его собственной машины времени: то устройство оказалось очень трудным в сборке. Вот только у него все провода были черными.

До чего обманчиво простая идея! Если использовать разноцветные провода для кодировки цепей, можно устранить опасность серьезных ошибок!

– Ту! Ту! Ту!

Уэллс резко выпрямился. Что это за шум? Что он наделал? Он лихорадочно рассматривал телефон, но гудки продолжались. Запаниковав, он поспешно собрал аппарат, но шум прекратился только после того, как он положил трубку на место.

Он вернулся на диван, отпил большой глоток вина и постарался успокоиться.

– Возишься с техникой этого века – и в итоге она на тебя орет! – проворчал он себе под нос.

Эми вернулась в гостиную: она распустила волосы и переоделась в довольно странную одежду. Верх – пуловер – был довольно обычным, а вот вторая часть ее костюма напоминала брюки кузнеца, только здесь от верха до низа шла молния. Любопытно. При этом выглядела она потрясающе – и, слава богу, не освежила духи.

Она устроилась среди подушек на второй половине дивана, спрятав стопы под одну из них, а потом пригубила вино. Держа бокал у губ, Эми улыбнулась своему гостю.

Они поболтали о музыке и книгах. Эми очень определенно высказывалась о том, что ей нравится, а что – нет. Эйч Джи осторожничал, когда она упоминала о чем-то, ему неизвестном, но, уловив общий ход разговора, позволил себе пуститься в подробности и детали. Она была довольна: казалось, его интересует ее мнение, что отличало его от большинства знакомых ей мужчин.

– Знаете, Эми: когда двое могут общаться в подобной атмосфере, не опасаясь зловредных сплетен, зачем нужен брак? Если не считать религии, то это – самый бесполезный общественный институт!

Она рассмеялась.

– Ну, значит, женщине можно не опасаться получить от вас предложение, верно?

– Дорогая моя леди, я говорю совершенно серьезно. Например, я никогда не мог понять, почему двое влюбленных не могут оказаться в постели без свидетельства о браке.

Он развел руками.

– А кто сказал, что не могут? – Она озорно улыбнулась. – И если уж на то пошло, почему они вообще должны быть влюблены друг в друга?

Он бросил на нее быстрый взгляд, но тут же отвел глаза и начал крутить усы.

– Ну, я опубликовал несколько статей о свободной любви, но, наверное, не стал бы заходить настолько далеко.

– О свободной любви? – Она снова рассмеялась. – Я этот термин с восьмого класса не слышала.

– Правда? А как вы бы это назвали?

– А чем вам не нравится «сексуальная революция»? Или вы и о ней не слышали?

«Сексуальная революция? Господи, – подумал он, – а что это может означать? Тут столько возможных толкований!»

Он ухмыльнулся:

– А могу я спросить, кто восстал против кого?

– А вот это зависит от того, с кем вы общаетесь, верно? – ответила она негромко.

А потом придвинулась ближе к нему.

Он сел прямее. В голове у него зашумело – и он не знал, куда девать руки. Эми была так близко, что положить их было решительно некуда. Он внезапно обнаружил свои колени – и изо всех сил в них вцепился.

– Вечер просто очаровательный! – удалось выдавить ему.

Она кивнула:

– Приятно встретиться с человеком, с которым ради разнообразия можно нормально поговорить.

– Да, правда? Особенно когда у вас общие взгляды.

– А кто сказал, что я с вами согласна?

Эйч Джи изумленно поднял брови.

– Я хочу сказать, что не считаю религию устаревшей.

– Разве?

– Да. И я считаю, что брак – это удобный способ вести документацию. Особенно если есть дети.

– Документацию? Да это же просто плодит бюрократов!

– Вы начинаете говорить, как анархист.

– Да вы шутите! – возмутился он. – Я – прогрессист-социалист!

– Что даже хуже, – заявила она беззаботно.

Он напрягся.

– Извините?

– Это же ничего не меняет. Все равно миром правят корпорации! – Она помолчала. – И к тому же вы необычайно обаятельный мужчина.

– Вы и сама не дурочка.

Она заглянула ему в глаза, а потом медленно подняла руку и провела по его щеке кончиками пальцев. Он вжался в спинку дивана, не зная, как на это реагировать. Когда раньше он бывал с женщинами, то управлял ситуацией сам. Здесь он ни в чем не был уверен. Даже свет не погашен! Он же не может облапить эту женщину и, уверяя, что тут ничего плохого нет, начать стаскивать с нее одежду. Им не придется соблюдать тишину, не придется спешить: никаких временных рамок нет. Он вообще не был уверен, что тайный секс все еще существует!

Она наконец отвела взгляд (не было ли в ее глазах разочарования?), а он набрался смелости, чтобы заговорить:

– Ну, наверное, мне надо идти.

– О? А где вы остановились? – спросила она невыразительно.

Герберт понял, что сказал что-то не то, и пристыженно улыбнулся:

– Где я остановился? На самом деле – нигде.

Он покраснел.

Она села прямо.

– Вы хотите сказать, что еще не заселялись в отель? Герберт, вы ведь здесь уже два дня!

Она со смехом покачала головой.

– Не успел.

– Но где же ваш багаж?

Он слабо улыбнулся:

– Я уехал довольно неожиданно.

Она подалась вперед, накрыв обе его руки своими ладонями.

– Вы очень странный человек. Нет – не странный. Таинственный.

Он снова оказался на высоте:

– А разве правда зачастую звучит не более странно, чем вымысел?

Она снова изумленно воззрилась на него, а потом улыбнулась. Волшебная атмосфера вернулась.

– Знаешь, а тебе необязательно уходить.

– Правда?

– Да. Ты можешь остаться здесь, – прошептала она хрипловато.

– Можно? – У него даже голос сорвался.

– Герберт, поцелуй меня, а?

Эми не стала дожидаться его реакции. Она обняла его и притянула в центр дивана. Ее язык и губы творили с его ртом такое, чего он еще никогда не испытывал. Она целовала и целовала его, и каждое новое прикосновение ее губ и языка было все более страстным. Он дрожал и трясся. Что она с ним творит? Ему казалось, что его эрекция вот-вот прожжет в его брюках дыру. Он скрестил ноги. Она заставила его лечь на спину, и ее волосы упали ему на лицо и шею. А потом она начала гладить его грудь, описывая рукой медленные круги – и постепенно спускаясь все ниже.

Он очень остро ощутил тот момент, когда ее рука добралась до его живота и начала проталкиваться под брюки и трусы. Он потерял способность двигаться. Эта прелестная девушка не была далекой и недоступной: своей хрупкой, нежной, ароматной ручкой она намеревалась дотронуться до его возбужденной плоти. Последняя женщина, с которой он совокуплялся, не желала даже смотреть на его член, не говоря уже о том, чтобы к нему прикасаться.

Подобное было ему непривычно – все должно было происходить совсем не так. Он всегда утверждал, что мужчины и женщины – существа сексуальные и что акт близости – это естественное удовольствие, которое следует делить на двоих. Но, боже правый, кто слышал о том, чтобы женщина соблазняла мужчину? Такое бывало только во французских романах!

В тот момент, когда она уже готова была бережно обхватить его возбужденный пенис, он высвободился и сел.

Практика снова опровергла теорию!

Она удивленно распахнула глаза и заглянула ему в лицо.

– Я сделала что-то не так?

Она что – смеется? Напротив: она действует безупречнее ангела небесного – а он не в состоянии это принять. Стыдясь, он опустил взгляд и увидел, что на его брюках появилось небольшое пятнышко от влаги, выделенной куперовой железой. Он прикрылся рукой и густо покраснел.

– Наверное, мне следует заселиться в отель.

– Ты не хочешь здесь остаться?

– Мне не следует этого делать.

– Ладно, хорошо. То есть – если я тебе не нравлюсь или ты из-за чего-то нервничаешь и напряжен, то смысла оставаться нет. – Она шумно вздохнула. – И вообще лучше выяснять такое сразу и напрямую.

– Верно.

Он встал, отошел на шаг – и обернулся к ней. Его трясло.

– Эй! – Она села и поймала его за руку. – Что случилось?

– Право, не могу объяснить.

– Ты же не гей? – удивленно уточнила она.

– Гей?

Он не понял ее вопроса.

– Мужеложец.

Уэллс захохотал – но тут же резко замолк. Эми спрашивала серьезно, не догадываясь, что проблема заключается в его отношении, которое сейчас явно стало старомодным. Он нахмурился и снова сел.

Он всегда считал, что придерживается радикальных взглядов по социальным вопросам, но он оказался лицемером. Его отношение к сексу на самом деле не изменилось. Он выступал за свободную любовь чисто номинально. В прошлом он использовал нужные слова просто, чтобы казаться модным и убеждать сомневающихся женщин отдаться ему без брачных обетов. Конечно, он говорил, что им следует получать от секса удовольствие, но на самом деле этого не ждал. И, конечно, он искал великолепную любовницу, туманную возлюбленную, но совершенно не рассчитывал ее найти.

Нет никаких сомнений в том, что Эми – совершенно другая женщина. Может, она и есть его Венера Урания?

Он судорожно сглотнул и всмотрелся в ее лицо. Она дулась – и он никогда не видел ее (да и какую-либо другую женщину) такой: лицо разрумянилось, глаза стали почти черными, губы припухли и чуть приоткрылись. Она не была ни животным, ни целомудренной богиней. Она была сексуальной молодой женщиной.

– Эми!..

В порыве страсти он рванулся к ней.

Она тоже кинулась к нему. Вскоре их тела уже переплелись на диване – и обе ее руки оказались под поясом его брюк, а он стонал от наслаждения и пытался зарыться лицом в ее пышные груди.

Она высвободилась только для того, чтобы взять за руку и провести по коридору к себе в спальню.

* * *

Они занимались любовью до полного изнеможения. Она покинула постель с цветочным узором, чтобы понежиться в горячей душистой ванне, а он остался лежать на спине, уставившись в потолок. Ему стало ясно, что он все еще погряз в викторианстве: ведь когда они только легли, он ожидал, что она выключит свет и пассивно позволит ему оказаться сверху в традиционной позе. Все было иначе. Вместо этого она сначала зажгла свечи… Даже вспоминая это, он покраснел.

Понятно, что вся череда событий вылилась в «равноправную» любовь, но теперь ему было немного неуютно. Только что он присоединился к сексуальной революции конца двадцатого века. Он присоединился к ней – и все же удовлетворился бы гораздо меньшим. Он и правда несколько месяцев назад написал, что женщина должна получать такое же удовольствие от секса, как и мужчина… но настолько откровенно? Без обещаний любви и брака? Она потрясла его, наивно получая удовольствие и щедро его даря. Ее честное отношение к собственной сексуальности… Нет, ему не неуютно – ему страшно. И про себя он со стоном вопросил: как он сможет вернуться в девятнадцатый век к «нормальным» постельным отношениям?

– Боже правый! – воскликнул он, садясь в кровати.

Какого черта он вообще переспал с дамой из будущего? Это бесчестно! Он ведь не может принять на себя обязательства в отношении женщины, которая, наверное, на сто лет моложе его самого! Ему надо вернуться в 1893 год, к своей жизни. Он не имел права вкушать страсть с девушкой, которая в итоге ничего не сможет получить от него взамен!

Он потянулся было за брошенной на пол рубашкой, но снова выпрямился. А что, если ей ничего от него и не нужно? Что, если ее свободолюбие простирается за пределы ее спальни? Способна ли она поделиться своим телом так же непринужденно, как съесть вкусный обед или выпить бутылку марочного вина? Более того, не будут ли его оценивать именно на такой основе? Он нахмурился и снова лег, заложив руки за голову и снова уставившись в потолок. Она ему искренне нравится. Ему не хочется, чтобы она совокуплялась с каким-то посторонним мужчиной на этой кровати… или на любой другой. Ему даже не хочется знать, что она делала в прошлом. Да, ему хочется, чтобы она ожидала от него обязательств, даже если он не способен их дать. Он вздохнул.

– Черт!

Ну и дилемма! От идеальной возлюбленной его отделяет столетие! А если он попытается навести мост через эту пропасть, открывшись ей, она сочтет его сумасшедшим – и любая возможность серьезных отношений будет разрушена, а ее обломки останутся дрейфовать в бескрайней, чуждой пустоте четвертого измерения.

Его мозг был перегружен. Он повернулся на бок. Он успел еще подумать, что их с Эми близость была утопической: мимолетная любовная игра на райских лугах. Проблема была только в том, что яблоко было съедено довольно давно и с дерева все плоды стрясли.

Он спал крепко, но неспокойно.

* * *

Лица Уэллса коснулось нечто мягкое и нежное: влажное, ласковое прикосновение к его губам было просто дивным. Она уже ему снится? Скорее всего. Его больше никто так не целовал.

Его глаза открылись – и он увидел над собой ее прелестное лицо. Если каждое новое утро будет обещать столь необычное пробуждение, то, возможно, он вообще не станет возвращаться домой… и даже вставать с постели. Если на то пошло, он мог бы задержаться здесь, скажем, лет на тридцать – и все равно вернуться точно в 1893 год. В конце концов прошлое прошло, и никто не заметит его отсутствия, пока он не вернется. Ему захотелось смеяться.

– Доброе утро, – сказала она, прервав поцелуй.

Он широко ей улыбнулся.

– Если бы можно было придумать будильник, который бы вот так ощущался, можно было бы заработать миллион фунтов.

Она тихо засмеялась и указала на тумбочку:

– Я принесла тебе чая.

Сладко пахнущий парок поднимался над высокой серо-голубой кружкой.

– О! Спасибо.

Он приподнялся на локте.

– И газету!

Она бросила рядом с ним утреннее издание «Кроникл».

Эйч Джи взялся было за первые страницы, но заметил, что голубой халатик на Эми распахнут. Его взгляд приковали ее нагой торс и стройные ноги – и он отбросил газету. Она взлетела в воздух и упала на пол мешаниной сообщений и колонок. Он притянул Эми к себе и начал ласкать. Она начала откликаться. Он крепко обнял ее. Она прижалась к нему всем телом. Больше ждать он не мог. Он перекатился, чтобы оказаться на ней, но в своем нетерпении не рассчитал усилия. Продолжая движение, он скатился на пол.

Она приподнялась на локте и посмотрела на него сверху вниз:

– Ты цел?

Но тут она начала хихикать, и даже прижатая к губам ладонь не смогла сдержать ее смех.

А вот Эйч Джи ее веселья не разделял: он смотрел на «Сан-Франциско кроникл».

– Герберт, что с тобой?

Падая, газета открылась на третьей странице новостей. Его взгляд зацепился за заголовок: «В МАССАЖНОМ САЛОНЕ НАШЛИ УБИТУЮ. По словам полиции, убийство в стиле Джека-потрошителя ничем не мотивировано».

Уэллс съежился. Закрыв руками лицо, он громко застонал.

– Что случилось?

Доктор Лесли Джон Стивенсон был жив!


 Глава 8

Дом номер 13 на Ноб-Хилл-Серкл был внушительным, высоким и узким зданием, недавно переделанным под пять просторных квартир с новейшей охранной системой, не позволявшей опасным или нежелательным типам проникнуть даже за живую изгородь, окружавшую особняк. Недавно окрашенный коричневой краской дом с серой крышей и серой же отделкой блестел на солнце так же, как больше ста лет назад, когда был только построен.

На верхнем этаже открылось окно – и новый арендатор жилья впустил на кухню, отделанную в бежевой и терракотовой гамме, прохладный утренний ветерок.

Лесли Джон Стивенсон нагишом наклонялся над мойкой, принюхиваясь к чудесному соленому воздуху. Он повернулся, потянулся и похлопал себя по каменно-твердому животу. Заварив себе чаю в микроволновой плите, он взял чашку и прошлепал по своей двухкомнатной квартире – не просто отделанной, но и полностью обставленной. Он был в восторге от лохматого ковра под ногами, от блеска хромированных бра, пастельных оттенков стен и современной мебели, рассчитанной на то, чтобы расслабленно валяться, а не сидеть. Он улыбнулся. Снаружи дом был мрачно-викторианским, но внутри был полон современной роскоши. Лучшего жилища для начала новой жизни и придумать нельзя было.

Он поставил чай на стеклянный стол, а потом зажег датский камин (так он был обозначен в инструкции), наслаждаясь моментально возникшим теплом. Устроившись в кресле перед камином, он расставил мускулистые ноги, подставляя теплу нижнюю часть торса. Вольное ощущение нагого тела пьянило: если бы отец застал его раздетым, он тут же его выпорол бы. Однако все это теперь в прошлом. Неспешно попивая чай, он вспоминал, как оказался на Ноб-Хилл – высоко над экзотичным Сан-Франциско – и как ему в последний раз повезло.

Накануне ночью он очнулся в больничной палате. Быстро и внимательно осмотрев помещение, он понял, что находится в отделении под названием «интенсивная терапия» и что все пациенты здесь (и он в том числе) числятся как неопознанные личности. Из карты стало ясно, что он – номер шестнадцать, перенес сотрясение мозга и оставлен для наблюдения, но чувствовал он себя хорошо.

Однако это было не все… Услышав какой-то шум, он спрятался за кроватью. Выглядывая из-за нее, Стивенсон увидел, как медсестра открыла одну створку стеклянной двери, заглянула в палату – и ушла. Он понял, что ему надо сбежать отсюда, пока не стало известно, кто он. Нет сомнений, что Уэллс сейчас в больнице и пытается его найти. Ему необходимо исчезнуть из этого медицинского учреждения, точно так же как ему удалось перехитрить Скотленд-Ярд в девятнадцатом веке.

Он выпрямился и посмотрел на карту соседа. У бедняги была эмфизема. Стивенсон поцокал языком, вспомнив, что это легочное заболевание неизлечимо. Худой пожилой мужчина был заключен в прозрачное устройство вроде шатра, которое поднималось и опадало в такт его тяжелому дыханию. Увиденное его впечатлило.

Жизнь в мужчине поддерживало механическое устройство, управлявшее его дыханием, подававшее кислородную смесь и предотвращавшее инфекцию. Поразительно!

Стивенсон вытащил свою одежду из палатного шкафа, быстро оделся и вернулся в постель. Вытащив свою карту, он подменил ею карту больного эмфиземой, после чего уничтожил историю болезни бедняги и сунул обрывки в мусорную корзину.

После этого Стивенсон вернулся к кислородной системе, еще раз восхитившись ею. Какие огромные шаги должна была сделать медицина за эти восемьдесят шесть лет! Несмотря на тусклое освещение, он сумел прочесть довольно простые инструкции и отыскать нужные клапаны и трубки. После этого он проверил указатели давления показания датчиков. Он снова поцокал языком: техник, обслуживавший аппарат, неправильно установил режим. Пациент получал слишком мало кислорода. Стивенсон осторожно отладил аппарат так, чтобы он заработал, как следовало. Страдающий эмфиземой больной моментально стал лучше дышать. Стивенсон широко улыбнулся.

Да, автоматизированная кислородная система настолько его заинтересовала, что ему было почти что жаль ее отключать.

Уйдя из больницы, он снова вернулся в отель «Матрос», забрал свои вещи и отказался от номера, а потом, несмотря на позднее время, нашел такси, которое бы провезло его по городу. Они ехали по темным улицам района Мишен – и Стивенсон видел отбросы и грязь на тротуарах и шайки смуглых юнцов, которые вышагивали в тенях, полные бравады и злобы. Он подмечал пьяниц в дверных нишах – полуживые свидетели божества человеческого отчаяния. Были тут и полисмены – как он предположил, они были единственными, кто не позволял силам хаоса и анархии захватить эту часть города.

Затем они проехали по району Филлмор, где Стивенсон наблюдал такие же знаки человеческих бедствий, только тут немногочисленные прохожие были чернокожими – и полисмены, не колеблясь, их арестовывали. Как и прежде, украшением здесь был мусор по обочинам, а жидкая грязь служила связывающим раствором, не позволявшим ветру уносить его в другие районы города.

Он торжествующе захохотал. Значит, чернокожие и сейчас в рабстве? И благородный порыв Авраама Линкольна кончился ничем. Конечно, они явно выбрались с хлопковых полей – но куда? Подобно выходцам из Восточной Европы, приехавшим в Лондон, спасаясь от угнетений конца девятнадцатого века, эти негры сбросили свои сельскохозяйственные цепи только для того, чтобы рухнуть в утробы городов, откуда их не выпускают невидимые стены, воздвигнутые безликим правящим классом.

Те бессчетные проявления насилия и преступлений, которые он наблюдал в телевизоре отеля «Матрос», действительно были точным барометром. Сатана его не подвел. Скорее условия здесь были еще хуже, чем в прежнем лондонском Ист-Энде.

Герберт Джордж Уэллс заявлял, что прогресс технологии станет спасением и избавлением человечества. Что за самодовольный простофиля! Технологии не уничтожили урбанистическое зло – они были использованы для его создания!

Однако – да, в одном Уэллс был прав: наука поистине является удивительным инструментом. Немногочисленные власть имущие могут с ее помощью отделить и защитить себя от вони и ярости простого люда. Стивенсон ликовал. Здесь, в 1979 году, он действительно нашел свое место!

Поездка закончилась на Бродвее, в Норт-Бич. Он сразу почувствовал родство с этим районом. Огни были яркими и пестрыми, а переулки и боковые проезды – темными. И большинство местных заведеньиц рекламировали запретные сексуальные услуги! Ну, просто чудесно!

Он поглазел на весьма откровенно одетых дамочек, стоящих в дверных проемах и призывающих пешеходов зайти к ним. Да, ему определенно следует обосноваться рядом с Бродвеем. В нескольких минутах ходьбы.

Через несколько часов после поездки по Норт-Бич он уже снял себе квартиру. Конечно, тысяча двести пятьдесят долларов за один месяц была возмутительно большой суммой, однако деньги проблемой не являлись. Помимо купюр у него в поясе было золотых на три тысячи фунтов. Если у него вдруг возникнут денежные затруднения, он всегда сможет вернуться в 1893 год и привезти еще. Да, Ноб-Хилл будет идеальным местом жительства. Такое спокойствие, такая аристократичность – и всего в шести кварталах от Бродвея!

Он содрогнулся от наслаждения, вскочил и направился в ванную. «Машина времени – подумал он, – это же просто поразительное изобретение. Если использовать ее должным образом, можно вообще ни в чем не нуждаться в материальном плане. (А все духовное и гроша ломаного не стоит!) Даже умирать не придется».

Он поднял голову и полюбовался своим мужественным видом в зеркале. Какие возможности! За считаные часы можно вернуться в Древний Египет, прокрасться по коридорам дворца, легко расправляясь со стражей с помощью автомата, – и застать Клеопатру у нее в будуаре. Он сможет овладеть ее роскошным телом и расчленить его, прежде чем Антоний успеет добраться до берегов Нила. Еще несколько минут в четвертом измерении – и он сможет заняться анальным сексом с Еленой Прекрасной, изрезав лицо, которое стало причиной Троянской войны. Мария Магдалина тоже будет принадлежать ему – он изнасилует и убьет ее прежде, чем Иисус получит шанс спасти ее жалкую душонку. Но зачем на этом останавливаться? Всего несколько столетий назад, и он сможет надругаться над простушкой Жанной д’Арк – и британцам не придется сжигать ее в Руане, да и несколько тысяч жизней при этом будут спасены.

Стивенсон оперся на раковину: от такой перспективы у него подогнулись колени. Он представил себе, как вся история лежит перед ним, словно заброшенная улочка в Уайтчепеле. Он сможет выбрать любую женщину из любой эры и, покончив с ней, изменить ход истории человечества. Какому мужчине удавалось такое? Он может выбрать королеву или принцессу. Изабеллу или Елизавету, Екатерину или Марию Стюарт… Подумать только!

Если только он получит тот ключ, который отключает фиксатор обратного вращения.

Опустив взгляд, он обнаружил, что открыл ящик туалетного столика – и играет скальпелями, украденными в больнице.

* * *

– Я объясню тебе, что случилось, – сказал Эйч Джи, вставая с пола. – Доктор Лесли Джон Стивенсон жив, вот что случилось!

Он начал одеваться.

– Не понимаю.

Уэллс вручил ей газету и, отойдя к окну, стал смотреть на улицу, нисколько не радуясь тому, как утреннее солнце пронизывает изящные деревца, отбрасывающие кружевные тени на улицу.

Эми быстро просмотрела статью, но осталась в недоумении:

– Здесь ничего не говорится про Лесли Джона Стивенсона.

– Конечно не говорится! – воскликнул он. – Этот человек совершил очередное ужасающее преступление – и скрылся. Он же не оставил там визитку, знаешь ли.

Она подошла к нему сзади и обняла за талию.

– Может, расскажешь мне, что происходит? – мягко предложила она.

Он высвободился из ее объятий и начал расхаживать по комнате. Что именно ей можно сказать? Действительно, ей нужны какие-то объяснения. Он решил представить дело так, будто печально знаменитые преступления в Уайтчепеле произошли всего несколько лет назад. И – в его реальности – это так и было.

– Эми, доктор Лесли Джон Стивенсон на самом деле психопат-убийца, который попал в Сан-Франциско несколько дней назад. Я здесь для того, чтобы поймать его и позаботиться о том, чтобы правосудие свершилось.

– О! Значит, ты работаешь на Скотленд-Ярд!

Он откашлялся.

– Их интересы тут присутствуют, хотя я действую исключительно самостоятельно, и доктор Лесли Джон Стивенсон целиком на моей ответственности.

– На самом деле не так уж и важно, на кого ты работаешь. – Она не смогла справиться с разочарованием, прозвучавшим в ее голосе. – Важно то, что ты вовсе не писатель и не путешественник, верно? А ты именно так мне представился.

Его это задело. Сев рядом с ней, он взял ее за руку.

– Эми, я тебе не лгал! Ты должна мне верить!

– Тогда, если ты именно тот, кем себя называешь, то почему это вдруг именно ты ловишь убийцу?

Он застонал:

– Можно сказать, что это личная месть.

– Он что-то сделал с кем-то из твоих близких?

– Нет. Дело в том, что это я позволил ему бежать в Сан-Франциско.

– Каким образом?

– Эми, ну, пожалуйста! Я пока не могу объяснить… но, пожалуйста, поверь мне!

– Сначала ты говорил, будто этот Стивенсон был твоим спутником в путешествии. Потом – что он умер. Теперь ты говоришь, что он жив и что он – убийца. И все из-за газеты, которая рассказала об убийстве какой-то несчастной проститутки. – Она ненадолго замолчала. – Если бы я сама его не видела, то вообще усомнилась бы в его существовании.

– Никто, кроме Стивенсона, не мог совершить это преступление! – заявил он.

– Ладно, ладно, ты меня убедил.

– Значит, ты будешь мне доверять?

– А почему это так важно?

– Эми, мне может понадобиться твоя помощь.

– Герберт, у меня Шерлок Холмс в предках не значился.

– Ты ни одному моему слову не поверила, да?

– Слушай! Я к этому не имею никакого отношения, забыл? Тогда какая тебе разница?

– Ох, черт! – Он взмахнул руками. – Если бы только…

– Герберт, если ты действительно уверен, что доктор Стивенсон совершил это убийство, почему ты просто не обратишься в полицию?

– Думаю, они не поймут, – туманно ответил он, устремив взгляд куда-то вдаль.

– О, черт!

– Эми…

Она бросила на него хмурый взгляд.

– Я опоздаю на работу! А я еще ни разу не опаздывала!

Она выскочила из комнаты.

Эйч Джи догнал ее в коридоре и заставил повернуться, удерживая бережно, но крепко. Сначала она вырывалась, но потом смягчилась, увидев его волнение, потребность быть понятым. Она ничего не понимала, но ее вспышка гнева погасла.

– Эми, я…

– Ш-ш! – Она прижала палец к его губам. – Не надо ничего говорить. Сейчас я ни в чем не могу разобраться, но это неважно. Я чувствую твою искренность. И что бы ты ни делал, береги себя и оставайся целым и невредимым. Сиделка из меня плохая.

Она поцеловала его точно так же, как при их пробуждении, а потом повернулась, быстро ушла в ванную и закрыла за собой дверь.

Уэллс тупо смотрел на то место, где только что стояла Эми, слушая шум воды в душе. Усмехнувшись, он почувствовал прилив сильнейших эмоций: по его щекам потекли слезы, орошая усы.

* * *

В нескольких кварталах от своего дома Стивенсон нашел английский паб и ресторан. Народа там оказалось немного. Похоже, в это заведение приходили в основном выпить, а не пообедать. Это было приятно знать: если его одолеет ностальгия, можно будет вечером сюда зайти, подсесть к барной стойке и обменяться враками с остальными выходцами из Британии.

Порядком проголодавшись, он заказал самое дорогое блюдо меню – и вскоре перед ним поставили стейк «рибай», глазунью из трех яиц, миску с чипсами, тарелку тостов и чайник с горячим чаем. Главная часть меню оказалась явно американской, но, съев несколько кусков стейка, он всей душой его одобрил. Закончив трапезу, он отодвинул тарелку – и заметил на стуле неподалеку утреннюю газету. Принявшись за чай, он открыл ее и стал искать сообщение о своем ночном похождении. К его разочарованию, первой полосы он не удостоился. Это еще впереди. Однако и третья страница – это совсем недурно, к тому же его особенно обрадовало использование пользующегося дурной славой прозвища Джек-потрошитель. Он насладился точным репортажем о том, что сотворил с миниатюрной куртизанкой-китаянкой. Жаль, что времени для работы было маловато: кровь начала подтекать под перегородку в соседнюю кабинку. Он удалился слишком рано.

Он довольно посмеялся над последней фразой статьи: «Представитель полиции отказался делиться соображениями относительно убийства, сообщив только, что «на настоящий момент подозреваемых не имеется». Бросив газету, он откинулся на спинку стула и задумался. По сведениям больничной администрации, он умер. Так как в 1979 году он появился недавно, то его вообще не существует! Улыбаясь, он понял, что никогда еще не чувствовал себя в такой безопасности. Его переполняло всеобъемлющее чувство довольства жизнью. Он не только умер, его не существует, еще раз повторил Стивенсон мысленно. Однако он как никогда здоров и может творить зло всякий раз, как ему заблагорассудится. Решение за ним. Все, что только взбредет ему в голову.

Стивенсон уже собрался уходить, когда услышал, как несколько посетителей заговорили о преступлениях. Он прислушался.

– Читал в утренней газете про Мэнсона?

– Ага.

– Что скажешь: его отпустят?

– Без шансов.

– Знаешь, что меня бесит? Налогоплательщикам содержание этого сукина сына обходится в двадцать тысяч в год.

– Ага, – согласился его собеседник. – А про другого психа, который тут орудует, прочел?

– Нет.

– Кто-то убил одну из этих – девицу из азиатского массажного салона.

– Да, приятель: когда даже шлюхи оказываются в опасности, то дело точно плохо.

– Еще бы.

– Повтори, бармен!

Стивенсону стало интересно, кто этот Мэнсон, о котором шла речь. Он снова взялся за газету и вернулся к первой странице. Шапка объявляла: «СКОРО МЭНСОН ВЫЙДЕТ ПОД НАДЗОР». Он жадно прочел статью, выяснив, что Чарли виновен в целой серии зверских убийств.

Что раздосадовало Стивенсона – так это утверждение, будто Мэнсон – самый страшный убийца всех времен. Стивенсон не знал, кого можно было бы так назвать (хотя вопрос был интересный), но не сомневался в том, что Чарли этого титула не заслуживает. А как же слава Джека-потрошителя?

«Значит, Чарли самый страшный, да? Ну что ж: наверное, нам следует показать жителям Сан-Франциско, кто на самом деле величайший из всех. Семьдесят три раза ударить ножом кому-то в спину – это просто, Чарли. Подожди – и прочтешь, на что способны мои миленькие скальпели».

Расплатившись по счету, он заметил, что у него кончается американская наличность. Он вышел на тротуар, сощурил глаза от солнца и огляделся, пытаясь сориентироваться. До Банка Англии было довольно недалеко. Кажется, аппетитная дамочка там говорила, что деньги обменять можно в любое время от десяти до трех? Времени у него достаточно.

Стивенсон рассматривал прохожих, оценивая их свободный и щегольской стиль одежды, а потом нахмурился, вспомнив, что с его единственной смены одежды, которая сейчас сохнет над ванной в его квартире на Ноб-Хилл, так и не удалось полностью удалить следы крови. Надо будет пройтись по магазинам. Его гардероб слишком мал для этого времени и этого города. Он всегда гордился своей элегантностью – и не видел причин, по которым нельзя было бы оставаться на том же уровне и в 1979 году. Ему надо казаться самым ультрамодным и необычным джентльменом из всех, что когда-либо прогуливались по Бродвею. Он повернулся, сверкнув лаковыми полуботинками на солнце, – и торжествующе направился в банк.

* * *

Когда Эми Роббинс постучала ключами от машины в стеклянную дверь банка, чтобы охранник ее впустил, ей было ужасно неловко. Хорошо бы никто не заметил, что она опоздала на двадцать три минуты! Не поднимая взгляда, Эми быстро прошла к своему столу. Сев за него, она начала разбирать пачку заявок на кредитные карты, но увидела, что кто-то опирается на ее стол. Она подняла голову с пылающими от стыда щеками.

– Выглядишь великолепно! – сказала Кэрол Томас, полногрудая остроглазая женщина, которую совсем недавно перевели с должности кассира, сделав второй женщиной-служащей среднего звена.

– Привет, Кэрол.

– Кое-что случилось, да?

– О чем ты?

– Ты почти на полчаса опоздала.

– Пробка.

Кэрол со смехом покивала головой:

– Где? На входе в спальню или на выходе из нее?

– Кэрол!

– Ладно-ладно, не буду допытываться. Просто поздравлю. Тебе пора было встретить кого-то, с кем стоит встречаться.

Кэрол пошла к своему столу.

Эми улыбнулась, ощутив волну радости:

– Кэрол!

Та обернулась:

– Да?

– Он как мальчишка и дедушка одновременно.

– Интересно. Я с ним знакома?

– Вы не встречались. Точно говорю.

– Ладно, а брата у него нет?

– Откуда мне знать?

Кэрол рассмеялась:

– Может, хотя бы кузен найдется? Ладно, мне пора бежать. Выпьем попозже кофе?

– Конечно. Эй, а может, придешь пообедать в пятницу вечером? Познакомлю тебя с Гербертом.

– С Гербертом? – Она округлила глаза. – Ты уверена, что правильно расслышала его имя?

Эми снова засмеялась:

– Примерно в шесть тридцать?

– Приду. Разве можно упустить возможность посмотреть на Герберта!

Эми мечтательно вспомнила прошедшую ночь. У нее было тепло на сердце – и она не испытывала никаких сомнений. Проведенное с Гербертом время стало одним из тех значимых моментов, когда она была уверена, что ей отвечают взаимностью. Даже странная сцена, разыгравшаяся этим утром, не уменьшила переполнявшей ее радости. Вот только… кто же он, мистер Герберт Уэллс из Лондона? Она предчувствовала, что когда это выяснит, то будет приятно удивлена. Она откинулась на кресле, заложила руки за голову и вернулась мыслями к себе в спальню…

Вздрогнув, она села прямо и уставилась на часы на дальней стене помещения. Что она творит? Двери откроются уже меньше чем через час, а у нее еще ничего не сделано! Она схватила бумаги с подноса «входящие» и положила перед собой, как будто это могло ускорить работу над ними. После чего она взялась за заявление о кредите от мисс Алексис Линд, собравшейся отремонтировать городской дом на Твин-Пикс. Женщина была ответственным сотрудником рекламного агентства и имела ликвидные активы порядка шестидесяти тысяч долларов. (Эми тихо ей позавидовала.) Заявление одобрено. Работа пошла.

Когда охранники открыли двери перед клиентами банка, она читала отчет о колебании курсов мировых валют, представляя себе стенающих итальянских финансистов (лира продолжала стремительно обесцениваться) и рисуя ухмылки султанов (стоимость динара увеличилась втрое). Ощутив чье-то присутствие, она отложила ручку и подняла голову.

– Да, чем я…

Она резко втянула в себя воздух и чуть было не прижала руки к губам – но вовремя опомнилась и вцепилась в подлокотники кресла. Герберт был прав! Перед ней в отрепетированно непринужденной позе стоял доктор Стивенсон, тот самый поджарый темноволосый англичанин, который считался умершим. Он нависал над ней – и его глубоко посаженные глаза инстинктивно вглядывались в ее лицо, ища признаки слабости. Она выдавила улыбку и почувствовала, что к ее щекам чуть прилила кровь.

– Доброе утро, мисс…

– Роббинс, – подсказала она механически.

– О да. Мисс Роббинс. Надеюсь, я вас не испугал. – Он натянуто улыбнулся. – Мне хотелось бы опять обменять валюту.

– Конечно.

Он выложил перед ней стопку британских купюр.

Эми секунду тупо смотрела на них, лихорадочно решая, что делать. Она открыла ящик своего стола, сразу же его закрыла – и снова улыбнулась.

– Если вы немного подождете, сэр, я уточню утренний курс. Это всего минута.

– Конечно, не торопитесь.

Едва заметно кивнув, он сел напротив ее кресла.

Она прошла через зал, отчаянно надеясь, что голос у нее не дрожал. Зайдя за ряд кассовых окошек, она тайком схватила телефон и набрала номер своей квартиры. Ей пришлось ждать целых пять гудков, но наконец ей ответили.

– Герберт!

– О, привет, Эми, дорогая. Как мило с твоей сто…

– Герберт, он здесь!

Долгое молчание, наполненное электрическим потрескиванием.

– Господи! Ты меня слышал?

– Задержи его в банке как можно дольше. Я еду прямо к тебе.

– А если не смогу?

– Постарайся.

Дрожащей рукой она вернула трубку на место и, оглянувшись на свой стол, убедилась, что он по-прежнему сидит на месте. Вот только она не заметила, что он видел, как она звонила по телефону.

– Одна целая семьдесят восемь сотых сегодня утром, сэр, – сообщила она. – Это лучше, чем в ваш прошлый визит.

– Чудесно! – ответил он низким бархатным голосом, все так же вольготно раскинувшись в кресле. Голову он откинул назад, а ресницы приопустил, так что казался полусонным. На самом деле он размышлял, водя чуть подергивающимися пальцами по губам.

Эми вычислила причитающуюся Стивенсону сумму, а потом открыла ящик и начала медленно отсчитывать доллары, отчаянно пытаясь придумать какую-нибудь уловку. Просить охрану его задерживать без причины было нельзя. Наконец она вручила ему наличные.

– Вот, сэр.

– Спасибо.

Он сложил купюры, спрятал в карман, встал и улыбнулся ей.

Она тоже встала. Если бы удалось занять его разговором! Хоть каким-то.

– Вам нравится в Сан-Франциско?

– Да. Очень. Спасибо.

– Как вам отель «Матрос»?

Он мрачно нахмурился, блеснув прищуренными глазами, а потом презрительно захохотал.

Она поняла свою ошибку и прижала пальцы к губам.

– Мисс Роббинс, вы, случайно, не знакомы с джентльменом по фамилии Уэллс?

* * *

Эйч Джи появился в Банке Англии спустя пять минут – и ему пришлось успокаивать сильно переволновавшуюся Эми Роббинс, взяв ее за руку через стол и шепча слова утешения. Она готова была расплакаться, но сдерживалась, чтобы не привлечь к себе внимания.

– Мне так жаль! – повторяла она. – Так жаль!

– Ничего страшного, Эми. Правда! Я найду Лесли Джона Стивенсона. Он ведь всего лишь человек.

Она неуверенно улыбнулась:

– Ты чертовски милый.

– Ну, вот и молодец.

Краткий звонок в отель «Матрос» сказал Эми, что Стивенсон съехал оттуда накануне, заплатил наличными и не оставил нового адреса.

«С тем же успехом его можно считать мертвым», – мрачно подумал Уэллс, останавливая у банка такси. Попросив шофера отвезти его к полицейскому участку, он откинулся на сиденье, безучастно глядя в окно. Поездка по городу не доставила ему никакого удовольствия.

Однако он был просто изумлен при виде департамента полиции Сан-Франциско. Он оказался почти таким же большим и неприветливым, как больница, но хотя бы стены у него были чистыми и свежеокрашенными.

Полисмены в форме выходили из здания вчетвером или впятером, небрежно проверяя оружие и прочие принадлежности, после чего забирались в черно-белые автомобили, ожидавшие их наподобие кавалерийских коней и уносившие прочь. Герберт Уэллс потрясенно наблюдал за этим. Он еще никогда не видел такого количества полицейских. И каждый имел при себе огнестрельное оружие. Неужели все жители Сан-Франциско имеют преступные наклонности, как уверял его Стивенсон в отеле «Матрос»? Неужели именно поэтому городу, который даже сейчас вчетверо меньше Большого Лондона, требуются полки полиции, обеспечивающие статус-кво? Или же врагом являются сами горожане? Если так, то Америка действительно превратилась в тоталитарное государство. Он задумчиво хмурился. Если страна свободы оказалась под каким-то гнетом, это определенно никак не проявлялось. Уэллс не заметил никаких цепей, никакого рабства – никого, кто действовал бы не по своей воле. Нет-нет, успокоил он себя, тут диктатуры нет. Но все же – зачем тогда столько людей в синем?

– Погоди-ка!

Он ухмыльнулся. Ну конечно! Их задача – помогать населению города. Тогда все понятно.

Эйч Джи направился было ко входу, но снова остановился. Если они – добрые самаритяне, логично спросил он сам себя, то почему они вооружены? В здание он входил грустным, предвидя разочарование.

Он довольно легко нашел убойный отдел, логично предположив, что из-за его консервативного костюма указывавшие ему дорогу служащие принимали его либо за государственного чиновника, либо за адвоката. Однако на месте он наткнулся на бюрократического дежурного сержанта, не пожелавшего направить его к лейтенанту, пока не узнает его фамилию, адрес, номер телефона и повод обращения. Раздраженный и возмущенный, Уэллс отказался сообщать ему какие бы то ни было данные, а потом вступил с дежурным в спор, но ничего не добился. Тогда он уселся на скамейку перед столом и решил ждать. Внимательно прочтя газету, он узнал о политических махинациях некоего Джерри Брауна, губернатора штата Калифорния. Решив, что этот человек – настоящий мастер манипулирования и подтасовок, Эйч Джи отложил газету и снова гневно уставился на дежурного сержанта.

Спустя три часа Герберт со вздохом решил сдаться. Он сказал дежурному, что имеет сведения относительно личности «убийцы из массажного салона».

– Почему было сразу не сказать?

Уже через несколько минут Уэллс сидел в каком-то кабинете на диване, обитом красной кожей. Стены были увешаны благодарностями, дипломами, фотографиями и разными другими вехами длительной карьеры государственного служащего. За письменным столом, устремив взгляд в окно, сидел лейтенант Дж. Уиллард Митчелл, седеющий, но подтянутый ветеран полиции, отслуживший здесь уже двадцать семь лет. Время от времени он отхлебывал из большой кружки и затягивался сигаретой. Пепельница перед ним была переполнена, на столе громоздились стопки бумаг. В кабинет постоянно поступали звонки, заставляя электронную коробку рядом с его локтем зажигаться наподобие странной рождественской елки. Глядя на Митчелла, Уэллс моментально понял, что перед ним человек, который чего только не видел и чего только не делал, но никогда не находил времени, чтобы хоть над чем-то из этого задуматься.

Митчелл взял телефонную трубку и нажал какую-то кнопку:

– Рут, отложи звонки, пожалуйста. – Говорил он медленно и приятно, создавая впечатление, будто на его мысли никак не воздействует лихорадочная деятельность вокруг. – И скажи сержанту Рэю, чтобы он зашел сюда, если у него найдется минутка.

Спустя несколько секунд в кабинет зашел мужчина с волосами до плеч. На нем были джинсы и пестрая рубашка, расстегнутая до пупа. Уэллсу это показалось неуместным: во-первых, этот человек – следователь, а во-вторых, лицом он походит на мудрого английского бульдога. Можно было не сомневаться: у него за плечами тоже немалый опыт.

Рэй уселся у стены и посмотрел на Герберта с подозрительностью, которую обычно приберегал исключительно для представителей мэра. Он вытащил из кармана джинсов блокнот и карандаш и стал ждать.

– У мистера Уэллса есть для нас информация относительно вчерашнего убийства, и я решил, что нам следует послушать его вдвоем. Во избежание недоразумений.

– Которого убийства?

– В массажном салоне.

– Ага.

Рэй сделал какую-то пометку.

– Вы – гражданин США? – спросил Митчелл у Герберта.

– Нет, – ответил тот. – Как это явно заметно, я из Лондона. Я недавно приехал.

– Впервые в Штатах?

– Да.

– И тем не менее у вас есть сведения относительно некоего убийства в городе Сан-Франциско?

– Да. Можно было бы сказать, что я – гражданин мира, – добавил он неубедительно.

Митчелл наклонился над столом, сложил руки поверх кипы бумаг и изобразил улыбку.

– Хорошо. Так почему бы вам не рассказать то, что намеревались нам рассказать?

Эйч Джи откашлялся.

– Мне известно, что человек, виновный в смерти китайской куртизанки, – это мужчина, которого зовут Лесли Джон Стивенсон.

– Сте – вен – сен? – переспросил Рэй, поспешно записывая.

– Нет. Стивен-сон. Этот человек живет в Лондоне. Он врач, практикующий в престижном районе, ему тридцать один или тридцать два. Рост шесть футов, вес, как мне кажется, сто восемьдесят фунтов. Темные волосы, глубоко посаженные глаза.

– Проверьте, сержант.

– Есть, сэр.

Рэй ушел из кабинета.

Митчелл снова посмотрел на Уэллса:

– Откуда вам это известно, мистер Уэллс?

– Это несколько трудно объяснить. По правде говоря – невозможно.

У него вспотели ладони.

– Ясно. – Лейтенант на секунду задумался. – Вы медиум?

– Прошу прощения?

– У вас есть связь с духами? Мне любопытно узнать источник вашей информации.

– У меня нет никаких сверхъестественных способностей, лейтенант. Если бы я мог открыть вам источник моих данных, я бы с радостью это сделал, но я не могу. Я рассказал вам все, что знаю.

Спустя несколько секунд вернулся Рэй, вручивший Митчеллу несколько больших сложенных листков. Извинившись, он снова ушел. Лейтенант быстро просмотрел принесенные ему сведения, а потом тактично улыбнулся Уэллсу.

– Ну что ж, я благодарен вам, мистер Уэллс, что вы пришли и поделились с нами своим пониманием ситуации. Где мы сможем вас найти в том случае, если нам понадобится задать вам еще какие-то вопросы?

– А это нужно? Мне несколько неловко… Я остановился у знакомой. Есть ли необходимость втягивать ее во все это?

– Только в том случае, если нам потребуется с вами связаться. Мы совершенно не болтливы, поверьте.

– Хорошо. Я остановился в доме 92Ѕ по Грин-стрит, а мою знакомую зовут мисс Эми Роббинс.

Митчелл кивнул и отложил карандаш.

– Тогда я благодарю вас за потраченное время.

До Эйч Джи вдруг дошло, что происходит. Выпрямившись, он возмущенно заявил:

– Вы не собираетесь ничего предпринимать, да?

– Мистер Уэллс, вы предлагаете нам арестовать человека как убийцу, потому что, по вашим словам, он совершил преступление. Работай мы так, половина этого города уже была бы за решеткой.

– Вы сомневаетесь в моих словах?

Митчелл нахмурился, взял принесенные ему листки и начал читать.

– Таможенная служба США не зарегистрировала приезд доктора Лесли Джона Стивенсона в страну, однако он мог приехать нелегально. Правительство Британии не выдавало Лесли Джону Стивенсону паспорт, но он мог его подделать. Лондонская полиция не имеет данных о Лесли Джоне Стивенсоне, как и Скотленд-Ярд, ФБР, ЦРУ, Интерпол или Сюрте. – Сделав паузу, он зажег очередную сигарету. – И, наконец, в Бюро статистики Великобритании не зарегистрирован никакой Лесли Джон Стивенсон. – Он хмуро посмотрел на Уэллса. – Да, мистер Уэллс, я действительно сомневаюсь в ваших словах.

Эйч Джи эти слова настолько поразили, что он даже не осознал, что Митчелл только что назвал его лжецом.

– Как вы так быстро получили всю эту информацию?

– Компьютеры, мистер Уэллс. – Он встал и перешел к окну. – Они у нас есть, как и у всех. – Обернувшись, он указал на дверь. – Прошу прощения, у меня очень много дел.

– Вы просите меня уйти? – изумился Эйч Джи.

– Давайте выразимся иначе, – отозвался тот снисходительно. – Я старался быть с вами вежливым, потому что вы иностранец. Однако мне не нравятся рекламные трюки и ложные сведения. Если бы мне не пришлось связываться с вашим консульством, я бы вас посадил на трое суток.

Эйч Джи заледенел.

– Я не давал вам ложных сведений, лейтенант!

– Компьютеры не лгут! – резко возразил Митчелл.

– Любезнейший, вы хотите сказать, что доверяете электронному прибору больше, чем слову джентльмена?

– А вы бы так не сделали? – Митчелл с ухмылкой открыл перед ним дверь. – И прошу вас, мистер Уэллс, давайте я больше вас в этом здании не увижу, хорошо? Счастливо!

Потрясенный Уэллс вышел из кабинета и быстро зашагал к выходу. Он кусал губы – разочарованный, растерявший свой оптимизм. Да, конечно: у этих жителей 1979 года были машины и воздушные суда, телефоны и телевидение и всяческие электронные волшебные штучки, делающие все что угодно, начиная с сушки волос – и кончая тем, что они думают за тебя. Однако технологии не избавили человечество от преступлений – скорее бесчеловечность отношения человека к другим людям только усиливается. Ведь если верить сказанному лейтенантом Митчеллом, преступность растет быстрее, чем полиция успевает ее сдерживать.

Уэллс вышел из здания в глубокой задумчивости. Неужели человек не способен успевать за наукой? Или никто не удосужился это выяснить? Или дело в том, что чудеса науки служат не всем людям – и потому некоторые восстают против этого и совершают ужасные преступления? Или, может, технологии создают свою собственную форму отчуждения?

Прежде чем покинуть 1979 год, ему надо ответить на эти вопросы. Ему вдруг захотелось плакать. Не придется ли ему предостерегать людей об опасностях прогресса? Не придется ли писать, что будущее – это ярко освещенная и чистая, однако ядовитая среда, где никого не ждет ничего хорошего? Он стиснул зубы и повернулся спиной к внезапно налетевшему холодному ветру. «Смирись, Эйч Джи. Осознай. Ты будешь писать правду, какой бы она ни была – и ты в любом случае останешься сторонником разума и логики».

Он зашагал прочь от полицейского управления, низко опустив голову и уныло разглядывая сорняки, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте. «Ладно, думал он. – Пусть Утопии не существует. Пусть человеку пока не удается справляться с технологиями. Но кто станет утверждать, что стойкие и умные люди из 2079 года все не исправят? Или из 3079!» Он улыбнулся. Возможно, он предпримет еще один полет по четвертому измерению, чтобы это выяснить.

Итак, полиция Сан-Франциско не намерена что бы то ни было предпринимать в отношении Лесли Джона Стивенсона. Он выпрямился и расправил плечи. Значит, он сам поймает Джека-потрошителя! И таким образом он преподаст им урок из прошлого – несомненно, забытого. Он покажет им – и в особенности лейтенанту Митчеллу – что пренебрегать словом джентльмена не следует.

* * *

Стивенсон вышел из вагончика фуникулера на перекрестке Хайд-стрит и Бич-стрит: поездка оказалась крайне неприятной. Несмотря на веселье и смех туристов, нелепое транспортное средство вызвало у него резкую неприязнь. Этот вагон был совершенно устаревшим! Мерзкий реликт прошлого! Медленный, неудобный, неэффективный. Ему вспомнились многочисленные вечера, когда он ездил по Районной линии метро, дыша мерзким дымом, скорчившись на деревянной скамье и опасаясь, что его остановит полиция. Да, фуникулер принадлежал девятнадцатому веку – и это его злило.

Он приостановился, чтобы плюнуть на заднее стекло вагончика, – и быстро пошел прочь. Двигаясь по Бич-стрит, Стивенсон не получал удовольствия от великолепного вида на океан, изящных чаек, свежего соленого ветра. Он мечтал о тумане и ночи, испытывая острое отвращение к яркому зимнему солнцу. Происшествие в банке вызвало у него глубокую тревогу. Конечно, тот факт, что в 1979 году его не существует, делал его положение идеальным. Он может убивать, когда ему вздумается, не опасаясь оставлять после себя улики. Тем не менее реакция той молодой женщины в банке была слишком явной, чтобы ее игнорировать. Герберт Джордж Уэллс знает, что он жив, – и это становилось проблемой. Конечно, в физическом плане Уэллс мало чего стоит, однако этот человечек хитер и талантлив. Такого врага нельзя не принимать всерьез.

Стивенсон обнаружил, что вышел на Гирарделли-Скуэр с небольшими эксклюзивными магазинчиками, которые прежде были зданиями шоколадной фабрики. Значит, Уэллсу известно, что он жив, так? Несомненно, это надо исправить. По правде говоря, ему не хотелось убивать мужчину, поскольку убийство – это по определению акт сексуального характера. Возможно, с Уэллсом можно разобраться иным способом. Совершенно необязательно избегать встречи с маленьким ученым. Можно не бояться, что этот человек его выследит. Наоборот. Даже убивать Уэллса не понадобится. Достаточно просто его найти.

Ему вспомнилась большая тяжелая книга, лежавшая в отеле «Матрос» рядом с телефоном, после чего он нашел телефонную будку. Зайдя в нее, он открыл справочник, прикрепленный цепью к полочке. Как фамилия этой девицы? Той, которая знакома с Уэллсом? Роббинс! Ага, точно. Он открыл справочник на «Р», просмотрел страницы – и довольно ухмыльнулся. Вот оно! Он запомнил адрес. Выйдя из будки, он неспешно вернулся на площадь. Ему совершенно не о чем беспокоиться: теперь он сможет разобраться с Уэллсом. Возможно, прямо этой ночью. Когда в городе станет темно и упадет густой туман. Поздно ночью, когда она ляжет спать. Если у него будет желание.

Он зашел в магазин одежды, названный (как он решил, со вкусом) «Все для тела». Заведение оказалось пустым, что его удивило. Современной галантереи оказалось много, кругом был хромированный металл и стекло. Из невидимых громкоговорителей лилась современная музыка, вызывавшая у него желание танцевать, отбросив все комплексы. Да уж, тут не было фраков, цилиндров и вальсов: тут ощущалось будущее – и он наслаждался пребыванием в этих зеркальных стенах.

Стивенсон выбрал шесть ярких шелковых рубашек с широкими воротниками, пышными рукавами и обтянутыми тканью пуговицами, и ухмыльнулся. Идеальное оперение для пребывания здесь и сейчас.

И тут он увидел, как она входит в комнату: длинноногая фигуристая особа, потряхивающая головой так, что волосы развеваются, словно грива породистой кобылки. На ней были обтягивающие брюки из отбеленного муслина и в пару к ним блузка-жакет, расстегнутая на две ладони ниже приличного. Лицо у нее было приятное, но некрасивое: рот чуть великоват, карие глаза чуть излишне доверчивые. Может, именно поэтому у него создалось впечатление, будто ей не хватает уверенности в себе. А с другой стороны, он мог и ошибиться: она остановилась прямо перед ним, уперла руки в бока и не стала уклоняться от его взгляда.

– Привет, я Марша. Я могу вам сегодня чем-то помочь?

Голос у нее был хрипловатым, но звучал жизнерадостно.

– Для начала я хотел бы вот эти.

Он вручил ей рубашки.

– Эй, мне нравится ваш акцент!

Он ухмыльнулся.

– Вы уверены, что это ваш размер, или хотели бы померить?

– Нет, это ни к чему. Размер мой.

– Хорошо. – Она прошла к кассе, положила рубашки на прилавок и, развернувшись на месте, улыбнулась. – Еще что-то?

– Брюки. Хотел бы посмотреть, если не возражаете.

– С радостью.

Марша первой прошла в смежный зал, где на полках лежали стопки брюк. Стивенсон не мог оторвать взгляда от ее зада, остро ощущая то, что под брюками у нее нет никаких полосок. На ней не было белья! У него загорелись щеки.

– У них разный покрой, так что хорошо бы мне определить ваш размер, а потом можно будет какие-то померить, хорошо?

– Если вас это не слишком затруднит.

– Эй, – отозвалась она со смехом, – это моя работа.

Она обернула сантиметр вокруг его пояса.

Марша оказалась так близко, что он ощущал ее запах. Запах был приятный, но чуть несвежий, как будто она считала, что потеть для женщины вполне нормально. У него намокли ладони, и он почувствовал некоторое напряжение под тканью брюк.

– Тридцать первый.

Она встала на колени и приложила ленту к внутренней стороне его ноги. Казалось, Марша медлит – и это мгновение застыло у него в мозгу. Он не мог понять, то ли она смотрит на него, то ли определяет мерку, но его взгляд свободно проник за свободную блузу мимо грудей. Он не справился с реакцией собственной плоти.

– Тридцать пять. – Она выпрямилась и одарила его широкой улыбкой, но ничем не выдала своих мыслей. – Какой фасон предпочитаете?

Он начал просматривать стопку брюк.

– Вы тут одна? – спросил он подсевшим гортанным голосом.

– У остальных перерыв на ленч. А что?

– Просто интересно.

– О, я тут не хозяйка, если вы об этом. Я тут просто работаю. Неплохое место. Получаю пятьдесят процентов скидки на все товары.

Стивенсон подумал, что она слишком много болтает, – и выбрал пару джинсов с маленьким британским флагом, нашитым на задний карман. Расправив их, он ими залюбовался.

– Хотите померить?

Он кивнул.

Марша пригласила его в примерочную. Стивенсон зашел в кабинку, снял брюки – и облегченно вздохнул. Эрекция исчезла. Теперь он сможет разговаривать с этой девицей, не заикаясь. Теперь она не узнает, что затронула самую сердцевину его похоти и ненависти.

Он натянул джинсы. Настолько тесных брюк он еще никогда не надевал, однако неудобными они не были. Он вышел из примерочной, шагнул к зеркалу, повернулся перед ним – и пришел в восторг от нахально-обтягивающего вида джинсов и того, как он в них себя чувствует. Стивенсон уже собрался было задать девице вопрос – и тут увидел, что она смотрит на его ширинку. Он проследил за ее взглядом. Тонкий материал обрисовывал контуры его органа! Он поднял взгляд: она продолжала смотреть. Он был потрясен. Он знал, что женщины определенного сорта всегда находили его привлекательным, но сейчас был изумлен, потому что ни одна уважающая себя английская продавщица из девятнадцатого века не стала бы смотреть на мужчину вот так, что бы ни таилось у нее в душе.

А она так и продолжала глазеть! Да она ведет себя как самая откровенная проститутка с Торговой! Да, если подумать, то, идя по Бродвею, он замечал, что проститутки 1979 года внешне не отличаются от любых других женщин. Похоже, здесь не существует никаких особых форм одежды или поведения, которые бы сказали джентльмену, что он имеет дело с профессионалкой. Возможно, сейчас все женщины реагируют, как потаскухи, хоть некоторые и не берут денег за оказанные услуги. Если это так, то он может обращаться с предложениями сексуального толка к любой женщине и не опасаться, что та возмутится. «Господи, – подумал он, – дьявольски приятно. Просто великолепно!» Теперь ему не надо бояться получить отказ или наткнуться на девицу, которая – как его сестра – окажется чересчур любвеобильной и податливой. Он со всеми может обращаться как с проститутками. Он сможет манипулировать ими до того дивного момента, когда их барьеры не исчезнут, превращая их в обезумевших животных. А тогда он сможет отнимать у них и их испорченную жизнь, и их благородную девственность, ибо не подобает леди наслаждаться тем, что в нее попадает грязь мужчины или отца.

Он вернулся в примерочную и быстро надел свои собственные брюки. Выйдя, он выбрал семь пар джинсов разного цвета. Продавщица стояла за прилавком, упаковывая его рубашки. Услышав его шаги, она подняла взгляд и улыбнулась:

– Что-то выбрали?

Кивнув, он положил брюки на витрину. Руки у него тряслись от страха и возбуждения: он не отваживался задать вопрос. Он ни разу в жизни не задавал вопроса. И потом – у него ведь уже есть планы на эту ночь. Разве он не собирался навестить эту Роббинс и тем самым закончить свои дела с Уэллсом? Да… но это может подождать.

Марша пробила его покупки и вручила ему два пластиковых пакета, набитых коробками.

– Приятно было вам помочь, сэр.

Итог составил почти триста долларов. Стивенсон вручил ей пачку купюр, а когда она отдавала ему сдачу, их пальцы соприкоснулись. Он ощутил прилив эмоций, который подарил ему необходимую смелость.

– Марша? – Ноги у него подгибались, голос ему самому показался странным. – Вас ведь так зовут, верно?

– Угу.

– Я хотел спросить, – хрипло пробормотал он, – есть ли у вас планы на сегодняшний вечер или я могу иметь честь нанести вам визит?

* * *

Время было еще не позднее, но ночь уже была темной и холодной. Эйч Джи стоял, пил дорогой джин (чего обычно не делал) и смотрел в окно гостиной. Наступила пора размышлений. Разбирая причины и следствия столь же успешно, как это делал Фома Аквинский, он мысленно проклинал свой давний интерес к математике, ведь именно с него все и началось, приведя в итоге к созданию машины времени и встрече с Эми Роббинс в 1979 году.

А потом она вышла в гостиную, освежившись в душе, – просто роскошная в линялых джинсах и синей рабочей блузе, свободно завязанной у талии. Плюхнувшись на диван, она поманила его к себе. Ему захотелось, чтобы прошлое и будущее исчезли, навечно оставив его в комнате с этой женщиной. Осуществление этой мечты избавило бы его от ответственности, от долга, камнем лежащего у него на душе. Однако этому не бывать.

– Может, пока я не сел, налить тебе выпить?

– Конечно.

– Чистого или по-американски?

– По-американски?

– Со льдом.

Она захихикала и сдвинула ноги в радостном предвкушении.

– Лед и «Доктор Пеппер», пожалуйста.

– Доктор Пеппер?

Глаза у него округлились, а свободная рука потянулась к усам в привычном жесте недоумения.

«Доктор Пеппер? Что это, к дьяволу? – подумал он. – Какое-то синтезированное вещество – или, возможно, овощ, который обеспечит здоровый сон и хорошее самочувствие утром, независимо от того, что было ночью?» Странное название.

– Он в холодильнике. Блок на нижней полке.

Он сразу сообразил, что такое холодильник, – это было ясно по названию. Речь шла об электрическом леднике на кухне. Уэллс счел холодильное устройство гениальной придумкой – как и другие устройства, которые обитатель 1979 года спокойно втыкал в стену. А вот второе указание поставило его в тупик. На мгновение его ум отказался работать, но вскоре он ухмыльнулся.

– Я знаю, что это ужасно, – заявил он воодушевленно, – но мне, похоже, не помешал бы доктор.

– Герберт, это не ужасно – это вообще кошмар.

Она рассмеялась.

– Так что?

– Что – что?

– Милая моя леди, что такое блок?

– Слушай, хватит меня разыгрывать! В Лондоне тоже должны быть блоки!

– Только называются иначе, думаю.

– «Доктор Пеппер» – это блок из шести вишневых банок на нижней полке. Слово «полка» ты, надеюсь, знаешь?

Он слегка поклонился и направился на кухню, весело сверкнув глазами.

– Конечно, знаю. Это часть обстановки железнодорожного вагона, обычно используемая для сиденья или сна.

Она смотрела ему вслед, смеясь и качая головой. Непонятно: то ли у него тяжелый приступ наивности, то ли передозировка обаяния. Впрочем, оба варианта ее устраивали: она готова была отдать ему и сердце, и руку.

Уэллс отыскал «Доктор Пеппер» и открыл банку сравнительно легко. Пузырьки напоминали хинную воду. Любопытствуя, он понюхал напиток, а потом попробовал.

– Гм!

Напиток был похож на сладкий лимонад, только – употребляя современные образы – немного подзаряженный электричеством. Он сделал большой глоток, но совершил при этом ошибку, втянув жидкость сквозь зубы. Образовавшаяся пена ударила ему в нос и попала не в то горло. Он поперхнулся – и в приступе кашля согнулся над кухонной мойкой.

– Тебе нехорошо? – спросила она из комнаты.

– Пустяки, – с трудом выдавил он.

Вытерев глаза, он приготовил ей напиток. Банку «Доктора Пеппера» он возвращал в холодильник так, словно в ней была взрывчатка.

– Чертовы янки готовы пить что попало, – проворчал он.

Он вернулся в гостиную с двумя бокалами.

– Как все прошло? – спросила она негромко.

– Неважно. Полиция содействовать отказалась.

– Но почему?

– Мне не поверили.

– А ты не показал им удостоверение?

– Ты не хуже меня знаешь, что я путешествую инкогнито.

Отпив немного, она задумалась:

– А зачем такая секретность, Герберт? То есть – если честно? Меня это тревожит.

Это был подходящий момент для того, чтобы все ей рассказать, но, встретив ее открытый, обеспокоенный взгляд, он не смог себя заставить.

– Поверь, – заявил он бойко, – тебе не о чем тревожиться.

– Точно?

– Точно, – подтвердил он, подумав, как странно на языке ощущаются эти разговорные обороты. – Это же на меня навалились проблемы.

Она кивнула, не зная, что сказать на это. Ей тоже было страшно: она ощущала любовь и не хотела убить ее в этом зачаточном состоянии. Нервно поправив упавшую на щеку прядь, она все-таки спросила:

– Какие проблемы?

– Ты же знаешь. Мне надо остановить Стивенсона.

– Ты справишься. Ты ведь сумел найти его здесь.

– С немалым трудом и благодаря слепому случаю, – поскромничал он. – Этот человек очень хитроумен.

– Я помогу тебе, чем смогу, если ты скажешь, что надо делать! – оптимистично пообещала она.

– Правда?

Она медленно кивнула:

– С удовольствием.

– Это может быть опасно.

Она мимолетно улыбнулась и устремила взгляд в потолок.

– В колледже я слушала курс современной истории. Роберт Кеннеди как-то сказал: «Те, кто не решается на огромные ошибки, никогда не достигают огромных успехов». И это относится не только к твоему доктору Стивенсону.

– А, да – Роберт Кеннеди. Ирландец.

Она со смехом легонько стукнула его по плечу кулаком.

– Может, уже хватит этого напускного неведения?

А в следующее мгновение они уже обнимались и нежно целовались. Эйч Джи долго прижимал ее к себе – крепче обычного. Он наслаждался тем, как ее тело постепенно расслабляется, ее теплом.

– Эми. Дорогая. Ты чудесная.

Она прижалась щекой к его щеке, поцеловала в мочку уха и прошептала:

– Взамен я прошу только, чтобы ты был со мной честным.

Уэллс рухнул на диванные подушки, чувствуя, как у него сжимается грудь, однако не разжал объятий. Никогда в жизни он не испытывал подобной нежности. Они уже стали временными напарниками и любовниками, но кто знает, к чему еще это может привести? Возможно, они начнут скакать по четвертому измерению, сделав остановку, чтобы встретиться с ее предками – и с его тоже. Эта мысль заставила его зардеться от удовольствия, и он почувствовал, как его усы щекочут ей щеку. Кто знает? Возможно, он подстроит время таким образом, чтобы они принесли брачные обеты где-то во вселенной – и при этом будут присутствовать их родители, бабушки и дедушки, прабабушки и прадедушки, дети и внуки. Да ведь эту церемонию мог бы провести сам Моисей, читая с каменных скрижалей! И там мог бы оказаться Аристотель, за компанию с… Кого она упомянула в качестве автора этой восхитительной цитаты? Какого-то Роберта Кеннеди? Он широко улыбнулся – и вернулся в реальность их объятий.

Эйч Джи задумался над их союзом. Он понимал, что Эми, возможно, способнее, чем он. Ему надо будет полагаться на нее и надеяться, что сможет отплатить ей любовью и общением. Значит, их партнерство – это предприятие равных, союз двух личностей, находящихся на одном уровне. Им обоим еще не встречалась подобная взаимность.

Уэллс нахмурился и чуть напрягся. Эми почувствовала перемену – и, встав, посмотрела на него. Он отвернулся и сел прямо: его лицо отражало беспокойство.

– У тебя все в порядке?

– Не знаю.

– Тогда что не так?

– Все так, – ответил он, устремив взгляд на папоротник в керамическом горшке.

Какое, к черту, «все так»!

Если Эми уже ему доверяет, разве она не заслуживает той честности, о которой просит? Он содрогнулся. Возможно, она больше никогда не станет его обнимать, никогда не прижмется к нему своим гибким телом! С тем же успехом можно назвать ее Джульеттой и признаться, что убил Тибальда ни за что ни про что. Да, то, что он собирается сказать, может разлучить их навсегда, и никаким путешествием в машине времени этого уже нельзя будет исправить. Однако она имеет право знать.

– Я кое-чего тебе не рассказал, – признался он мучительно.

Она обхватила его лицо ладонями, глядя ему прямо в глаза.

– Если ты сейчас скажешь, что врал мне просто, чтобы…

– Я тебе не врал!

– Дай договорить. – Она помолчала. – Если ты собираешься сказать мне, что женат, я тебе не поверю. – Она опустила глаза. Лицо ее побледнело, голос стал совсем тихим. – А если это и правда так, то, пожалуйста, не говори. Просто уйди и не возвращайся.

– В последний раз повторяю, Эми: я не женат! – взорвался он и, вскочив, начал расхаживать по комнате. – За кого ты меня принимаешь? За чертова донжуана?

Она недоуменно смотрела на его беспорядочные метания.

– А если ты не женат, то что еще может быть не так?

– Я… я не знаю, как…

У него сорвался голос.

– Проклятье, Герберт, да скажи уже наконец!

– Я… я родился в Эссексе близ Лондона двадцать первого сентября…

– О господи! – С досады она даже зашипела и прожгла его возмущенным взглядом. – Значит, ты – Дева. Чудесно. А я – Скорпион. Хочешь, погадаем по Книге Перемен?

– Эми! – вскричал он с мукой. – Я родился сто тринадцать лет назад!


 Глава 9

Изумленно воззрившись на него, она подумала, что он шутит. Что за дикая чушь! Он сумасшедший?

Однако ее болевой порог оказался перейден. Ей невыносимо было слушать, как этот человечек трещит про четвертое измерение. Она медленно поднялась на ноги.

– Герберт?

– Теперь, когда ты все поняла, дорогая, – сказал он, – должен признаться, что мое полное имя – Герберт Джордж Уэллс. Так я подписываю свои литературные труды, но предпочитаю, чтобы меня называли Эйч Джи.

– Герберт Джордж Уэллс? – К такому она была не готова. – А Шекспир ждет за углом, да? – саркастически бросила она.

– Прошу прощенья?

– Думаю, тебе лучше уйти, – заявила она чуть дрогнувшим голосом.

Она увидела, как его глаза расширились, а потом потухли, словно кто-то выключил там свет.

– Ты мне не веришь, – сказал он тускло. – А я подумал уже…

Он неожиданно шагнул к ней, широко распахнув объятия:

– Эми, ты должна…

– Пожалуйста, не подходи ко мне!

Он горько вздохнул:

– Так я и знал. Я знал, что если я расскажу тебе правду, то все развалится, но ты должна была узнать. А я больше не в состоянии был играть эту нелепую роль современного невероятно наивного британца, особенно если бы мы…

– Если бы мы – что?

– Забудь. Это больше не имеет значения.

Уэллс пошел к двери, безутешно повесив голову.

– Что забыть?

Он повернулся:

– Чертовски обидно!

– Что обидно? О чем ты вообще говоришь?

– Не знаю насчет остальных здесь присутствующих, но я-то начал в тебя влюбляться!

Это было полной неожиданностью. Эми уставилась на него, изумленная и растерянная.

А потом он вдруг рухнул на диван, бурно разрыдавшись. Раздраженно вытирая глаза, он бросил:

– Бога нет! Никакое Высшее Существо не стало бы создавать человека, чтобы потом допустить, чтобы с ним происходило подобное!

– Герберт, в чем дело? – Она потеряла всякую уверенность в себе. – Объясни, пожалуйста, что происходит?

– Я только что это сделал! Меня зовут Герберт Джордж Уэллс, и я родился в 1866 году и попал сюда не на чертовом воздушном судне, а на машине времени и сейчас очень жалею, что ее изобрел. И я, наверное, вообще сюда не попал бы, если бы доктор Лесли Джон Стивенсон не украл мою машину! А он – не простой убийца, дорогая моя леди! О нет! Не знаю, насколько глубоким было твое увлечение историей с этими твоими Робертами Кеннеди и ему подобными, но злодей, которого я преследую, зовется Джеком-потрошителем!

Он явно не в себе, решила она. Одному Богу известно, что означают его слова о Джеке-потрошителе. Она начала озираться в поисках чего-то, что можно было бы использовать для самозащиты. Сердце у нее отчаянно колотилось.

Он встал с дивана.

– Это безнадежно, – проговорил он тихо и печально. – С тем же успехом я мог бы объяснять этому дивану, что он – как и я – это непрестанно движущийся вихрь электронов.

Сдаваясь, он медленно направился к двери.

Ей вдруг стало ясно, что даже если он и сумасшедший, то определенно не собирается причинить ей зла. По правде говоря, чем дольше она за ним наблюдала, тем более нормальным он ей казался. «Погоди-ка!» – сказала она себе, садясь прямее. Ей надо довести эту игру до конца: ни одному мужчине не позволено настолько легко отделаться, закрутив настолько невероятную историю.

Уэллс уже взялся за дверную ручку, когда Эми его окликнула:

– Подожди.

Он обмяк, прижавшись лбом к окрашенной створке.

– Сядь.

Он вернулся к дивану и осторожно присел на самый край, почему-то напомнив ей пса, которого окончательно забили. Она подалась к нему, теряясь в догадках.

Может, он из другой галактики? Может, он пришелец, которому удалось преобразиться в невысокого и бесконечно симпатичного английского джентльмена? Эми вздрогнула. Если это и правда контакт третьего рода, то она переспала с инопланетянином! Господи, помоги, а что, если его основная форма – это насекомое, а она беременна? Нет-нет, поспешила она себя успокоить, это уже совсем нереально.

Наконец к ней вернулась способность нормально мыслить – и она мрачно усмехнулась. Во-первых, этот мужчина наивен и беспомощен. Во-вторых, она взяла на себя высказанные и невысказанные обязательства. В-третьих, она явно его испугала. В-четвертых, его рассказ – это просто безумная попытка вывернуться из щекотливого положения. (Возможно, он рассчитывал просто провести с ней ночь и вдруг обнаружил, что неравнодушен.) Итак, на самом деле он просто пытается сказать, что несвободен. Вот и все, верно? Все очень просто: что бы он ни говорил раньше, у него дома жена в коттедже на берегу моря. Он не гоняется за убийцей, а, наверное, подбирает книги для библиотеки Оксфордского университета. Наверняка все так и есть.

– Почему ты сразу мне не сказал?

– Прошу прощения?

– Почему ты не признался, что женат? Чего ты боялся? Что я тебя пристрелю? То есть – давай не будем. Я и раньше спала с женатыми мужчинами.

Он покраснел.

«Ага! – подумала она. – Я права!»

– Какая ирония!

– В чем ирония?

– Дорогая моя девочка, ирония в том, что когда-нибудь я смог бы доказать тебе, что я – писатель и изобретатель Герберт Джордж Уэллс из Лондона 1893 года, но, похоже, мне так и не удастся убедить тебя в том, что я совершенно свободен и не связан.

– Да будет тебе, Герберт!

– Эйч Джи, – поправил он ее.

– Ну ладно, как тебе угодно! Раз у тебя не хватает духа признаться, то хотя бы объясни, зачем было придумывать эти враки насчет вращения в четвертом измерении в машине времени! По-моему, этому должна быть какая-то причина!

– Я бы согласился.

– Ну, и?..

– Это правда, – сказал он прямо.

– Ох-х-х, чтоб тебя! – Эми придвинулась к спинке кресла и уставилась в потолок.

– Ну что ж, так – значит, так. Будь добр, уйди.

– А что, если бы я смог доказать, что я Герберт Джордж Уэллс? И что я недавно прибыл в Сан-Франциско на машине времени?

– Это невозможно.

– Все возможно благодаря чудодейственным науке и технике.

– Слушай, прекрати, ладно? Просто прекрати и запри дверь, когда будешь уходить.

Она отвернулась и крепко зажмурилась, но ей не удалось подавить шевельнувшееся в глубине души любопытство.

– Послушай, разве я не был прав насчет того, что Стивенсон жив? Это была правда, так?

– Да.

– А что, если бы я смог доказать тебе, что я – это действительно я?

– Ладно, ладно! Дай подумать минутку, а?

Эми начала грызть ногти (а ведь эту привычку она переборола в восемь лет), отчаянно размышляя. Она вздохнула. Может, он ее и не обманывает, но то, что он утверждает, невозможно. Тем не менее ей надо довести эту историю до конца, надо проделать с ним каждый шаг этого пути.

Она резко встала. У нее закружилась голова, так что пришлось ухватиться за спинку кресла. Эми невольно улыбнулась. Ее головокружение было вызвано не эмоциональным стрессом: оно стало результатом охватившего ее странного восторга. А что, если он сумеет доказать свою честность? В этом случае ее тяга к нему может оказаться просто вселенской.

– Ладно, Эйч Джи. Доказывай.

– У тебя есть какие-нибудь инструменты? – требовательно спросил он.

– Инструменты?

Она не смогла скрыть недоумения.

– Ну, знаешь: пассатижи, отвертки, гаечные ключи, кусачки, дрели и тому подобное.

– Кое-какие есть, но зачем?

– И масло. Мне нужно машинное масло.

* * *

На углу Четырнадцатой улицы и Ноу, в неприветливом и неинтересном городском районе, Стивенсон вышел из такси, расплатился с водителем и быстро направился по адресу, который ему дала Марша. Неожиданно его пробрала дрожь: надетая на нем шелковая сорочка притягивала холод, создавая ощущение, будто она сшита изо льда. Завтра надо будет купить верхнюю одежду. Не скучное шерстяное пальто, а такую куртку из искусственной кожи, которую предпочитают здесь цветные мужчины.

По цементным ступеням он поднялся в вестибюль викторианского доходного дома. Вытертый ковер был чистым, однако пах плесенью, а в квартире первого этажа кто-то несколько часов назад поджаривал бекон. Стивенсон брезгливо поморщился, обводя прищуренными глазами выцветшую краску. Он терпеть не мог напоминаний о восемнадцатом веке.

Его взгляд скользнул по почтовым ящикам в поисках ее имени. Оно действительно там нашлось: Марша Макги, Ноу-стрит, 37. Повернувшись, он взбежал по лестнице, перешагивая через ступеньку. Если он помедлит сейчас, в момент своей первой настоящей любовной связи с женщиной, то выбежит из этого дома и с криком бросится на Бродвей. Ему не следует задумываться. Ему надо положиться на собственную животную притягательность. У него больше нет желания оплачивать свои вскрытия трупов.

Он неожиданно быстро добрался до нужной квартиры, судя по цифрам на двери. Под ними оказался дверной глазок и металлический дверной молоток с облупившимся медным покрытием. Он набрал в грудь воздуха и ударил по деревянной створке.

– Секундочку!

Стивенсон услышал быстрые шаги – а потом дверь распахнулась (без благоразумного взгляда в глазок). Он ощутил приятную волну теплого воздуха.

– Привет! Заходи.

На ней были надеты джинсы и облегающая майка, притягивающая взгляд к грудям и обнаженным плечам. Ее густые волосы, недавно расчесанные, сияли, заставив его вспомнить запретную французскую открытку, которую он как-то нашел у отца в кабинете: она называлась «Леди Годива».

Он нерешительно вошел в квартиру. Не слишком ли он нарядно одет? Если это и было так, она на это внимания не обратила. Взяв его за руку, она провела его по дощатому полу и толкнула на раздвижной диван. Других предметов мебели в комнате не было.

– Хочешь винный кулер?

Он кивнул.

– Отлично, я уже пару приготовила.

Марша вышла на кухню и быстро вернулась с двумя стаканами. Вручив ему один, она поставила второй на пол у дивана, после чего ушла через проем, где когда-то была двустворчатая дверь, в темную часть помещения, которая теперь служила ей будуаром.

Он увидел, что она копается в комоде (может, хочет надеть блузку?), и, отвернувшись, попробовал принесенный ею напиток. Это оказалась смесь содовой и красного вина с коркой лимона. Не особо впечатлившись, он все же был рад смочить пересохшее горло прохладной жадностью.

Марша вернулась в комнату, покачивая на ходу бедрами, и подошла к фонографу, стоящему на окне мансарды.

– Тебе нравится Флитвуд Мак?

– Вполне, – ответил он неопределенно, испытывая легкое любопытство.

– У меня все знакомые балдеют от Линды Ронстадт, а по-моему, она слишком печальная. Все эти неудавшиеся отношения и одинокие ночи. Это не жизнь. – Тут она засмеялась. – Но от таких денежек, как у этой цыпочки, я не отказалась бы!

Она нажала кнопку на проигрывателе и прибавила громкость. Комнату затопил звук – и Стивенсон инстинктивно подскочил на месте и вскинул руки, инстинктивно торопясь защитить барабанные перепонки. Он был уверен, что музыка слышна в нескольких кварталах отсюда, а Марша ритмично раскачивалась в центре комнаты, словно в таком звуке не было ничего особенного. Он расслабился, получая удовольствие от примитивного ритма и высоких гармоничных тонов. Эта музыка была лишена величественности его любимого «Кольца Нибелунгов» (ему посчастливилось слушать это произведение в исполнении Лондонского симфонического оркестра, которым дирижировал сам гениальный Вагнер, когда он, Стивенсон, был студентом первого курса естественных наук), однако она его устраивала. Он улыбнулся. Вполне сойдет.

Хозяйка квартиры села рядом с ним и разжала левый кулак, в котором оказалась самодельная сигарета. Она раскурила ее и глубоко затянулась. Запах был ему незнаком: это не были ни табак, ни опиум, который он пробовал в убогих заведениях Ист-Энда.

– Домашняя травка, получила от бывшего парня, когда навещала предков в Модесто месяц назад.

Марша сказала это прямо в ухо Стивенсону, чтобы он расслышал ее на фоне громкой музыки. От близости ее горячего дыхания его пробрала дрожь. Она еще раз затянулась странной сигаретой, а потом протянула ее ему.

Он хотел было возмутиться, но быстро сообразил, что этот жест следует считать современным вариантом индейской традиции совместного курения трубки мира. Таким образом, это был знак дружбы и доверия – и он мысленно рассмеялся. Взяв травку, он повторил действия Марши – и закашлялся.

Она захихикала:

– Ах уж эта травка! Нужна привычка.

Он вытер выступившие на глаза слезы и молча кивнул. Между ними воцарилось молчание – была только музыка. Он сделал более осторожную затяжку – и вернул сигарету обратно.

– И что тебя привело в Сан-Франциско? – спросила она между затяжками.

Глаза у нее сощурились, голос звучал хрипло.

– Погода, – ответил Стивенсон, внезапно ощутив веселье и легкость.

– Погода? Господи, если бы у меня были деньги, я бы прямо утром уехала в Гонолулу!

Он лег на спину, закрыл глаза и прижал ладонь ко лбу. Музыка вроде как стала громче. Все тело у него вибрировало.

Она улеглась рядом с ним:

– Хорошо, да?

– Удивительное ощущение.

Она докурила травку, затушила ее о жестяную крышку от какой-то банки, а потом, к немалому его изумлению, проглотила остатки.

– Умею поддержать разговор, – отметила она, кривовато улыбаясь.

Он кивнул, но ответить не смог. Он не представлял себе, о чем она говорит.

– И что это вообще такое? – спросила она не столько у него, сколько вообще, и уставилась на голые стены.

– Жизнь, наверное, – просипел он.

– Ага, ну, наверное, но точно-то ведь не знаешь, да? То есть я порой не понимаю, если ты понимаешь, о чем я.

Он не понимал, но решил, что должен понимать, и потому снова кивнул – медленно и значительно.

– Гавайи так далеко, а ведь туда можно добраться всего за пару часов.

– Я там не был.

– Я тоже.

– А как там?

– Ну, ты же понимаешь. Вот тут как? То есть мы-то тут, но к чему это все? А там наверняка так же. Только теплее. А может, и не так. Там ведь тоже бывают шторма, знаешь ли.

– Славно, наверное.

– Давай туда рванем.

– Нельзя.

– Почему?

– Тебе утром магазин открывать.

– А! – Она помолчала, чтобы сделать хороший глоток своего кулера и поразмыслить над его последним заявлением. Казалось, оно повисло в воздухе, приятно переплетаясь с музыкальными пассажами. – Ограничения.

– Не нужны.

Его голос звучал хрипло и забавно.

– К черту их. Я просто хочу приятно проводить время.

– Разумно.

– Может, вообще не вернусь на работу.

– Просто очаровательно.

– И, может, в этом-то и весь смысл. – Она провела пальцами по его щеке. – Выпьешь еще вина перед уходом?

– Перед уходом? А мы куда идем?

Он чуть нахмурился.

– Не знаю. Куда-нибудь.

– Я определенно буду не прочь остаться, если ты не возражаешь, Марша.

– Эй! – Она подскочила, внезапно переполняясь энергией. – Знаю!

– Что? Опять Гавайи?

– Нет-нет, это у нас завтра.

– А что?

– Порнушку никогда не смотрел?

* * *

Эми припарковалась на пустой стоянке у японского сада с чайными домиками. Уэллс взял ее за руку и повел в обход территории музея. Они остановились у задней двери музея, через которую он впервые вышел в будущее три дня тому назад.

Дверь была заперта. Он достал из небольшой сумки с инструментами стамеску и начал отковыривать от двери металлическую накладку с ручкой. Освободив себе достаточно места, он осмотрел внутренности замка с помощью узкого луча карманного фонарика. Это оказалось сложное цилиндровое запирающее устройство, работающее по тому же принципу, что и самый первый автоматический замок, изобретенный американцем Лайнусом Йейлом-младшим в 1861 году.

Поручив Эми держать фонарик, он начал разбирать замок на детали. Заинтересовавшись устройством, он начал в нем копаться. Он отвинчивал мелкие детальки замка, которые вполне можно было бы оставить на месте, восхищаясь современными достижениями человека в области охранных устройств. Так он добрался до системы сцепляющихся друг с другом деталей, означавшей, что придется удалять замок целиком. Пилкой для ногтей он начал перерезать шурупы, крепившие замок в двери. У замка были фланцы, так что по-другому снять его было нельзя. Он начал насвистывать мелодию Брамса.

– Ш-ш!

– Ох! Извини.

– Быстрее! – отчаянно прошептала она.

– Это же не деревянный засов на средневековой двери! – отозвался он не без сарказма.

– Почему ты его просто не собьешь?

Она подала ему небольшой молоток.

Он отверг столь грубое орудие.

– За кого ты меня принимаешь? За обывателя?

Не успела она ответить, как он уже снял запорное устройство, дверные ручки, а потом и защелку, которую поднес к свету и рассмотрел, словно только что удаленный гнилой зуб.

После этого они собрали все инструменты и быстро проскользнули в подвал музея. Когда их глаза привыкли к темноте, Уэллс повел Эми наверх. Там работало ночное освещение.

Внезапно до них донесся звук шагов, двигающихся в их сторону. Эми начала лихорадочно оглядываться в поисках укрытия и потянула Эйч Джи с собой. Приглядевшись, он ахнул: она собралась затащить его в дамский туалет!

Он начал вырываться, игнорируя ее отчаянный шепот. Эми наконец сдалась и отпихнула его от себя. От неожиданности Уэллс отлетел назад, резко дергая руками. Упав на спину, он успел увидеть, как за ней закрылась дверь уборной. Поспешно вскочив, он увидел напротив убежища Эми укромное место – дверь в мужской туалет. Бросившись к ней, он успел нырнуть туда за секунду до того, как охранник появился в вестибюле.

Эйч Джи спрятался в кабинке. Услышав, что охранник вошел в помещение, он забрался на унитаз и пригнулся. По его бокам тек холодный пот. А потом он услышал вздох – и звук струи, бьющей по фарфору. Потом – рев спускаемой воды, шаги, звук открывающейся и закрывающейся двери – и тихое эхо удаляющихся шагов. Уэллс прокрался к двери, высунул голову и осмотрелся. Удивившись, он увидел Эми прямо напротив себя: она точно так же выглядывала из дамской комнаты.

Они встретились в центре вестибюля, и, несмотря на ее протесты, он повел ее в глубь музея.

Они добрались до круглого главного помещения. Там находилась справочная – и за столом сидел охранник, читая газету и попивая кофе. Они прятались за колонной чуть ли не вечность. Наконец охранник отложил газету, зевнул, лениво прошел через зал и скрылся в каком-то темном коридоре.

Уэллс кивнул Эми – и они двинулись дальше. Наконец они добрались до выставочного зала. Он завел ее внутрь и включил свет, после чего они зашли за бархатное ограждение, отделявшее экскурсантов от вех жизни Герберта Джорджа Уэллса. Радостно улыбаясь, он направился к «Утопии». Похлопав по тусклой стенке, словно приветствуя старого друга, он ощутил волну эмоций. Ему невыносимо хотелось снова оказаться дома, сидя с хорошей книгой и рюмкой кларета у зажженного камина. Он вздохнул. В другой раз, наверное.

Он заглянул в двигательный отсек. Кристаллические стержни блестели, как новенькие, шестеренки из нержавеющей стали легко прокручивались. Изоляция на ФОВ стала ломкой, но уцелела, а буфера из слоновой кости и алмазов только потемнели от времени. Коррозия металла коснулась только тонких листов корпуса. Рабочие детали были в отличном состоянии. Он обрадовался. Смазав соединения, он закрыл крышку, выпрямился и вытер руки ветошью. Только тут он заметил, что Эми рядом нет. Поспешно обогнув машину времени, он увидел, что она читает старую книгу, лежащую на витрине.

– Что ты делаешь?

Она не повернула головы.

– А почему это тебе не нравился Джордж Бернард Шоу? – весело поинтересовалась она.

Ее вопрос поставил его в тупик.

– Ты же не о театральном критике из «Таймс»?

Она рассмеялась:

– Помимо всего прочего.

– Да я с ним даже не знаком!

– Ну, оказывается, ты счел его нудным. – Она зачитала по книге: – «Пересушенный старый девственник-вегетарианец, писавший для страдающих от бессонницы». – Она понимающе посмотрела на Эйч Джи. – Если, конечно, ты тот, за кого себя выдаешь.

Он вырвал у нее книгу и захлопнул ее. Его трясло.

– Не могла бы ты этого не делать?

– А в чем дело?

– Я бы предпочел написать книги до того, как меня начнут цитировать.

– Я же просто шучу!

– А я нет. Моя жизнь станет бессмысленной, если я узнаю, что именно напишу и изобрету в будущем. – Он бросил книгу обратно в витрину. – Все это – одна сплошная эпитафия!

Он заметил, что она переводит взгляд с него на старые фотографии в еще одной витрине, сравнивая его лицо с черно-белыми отпечатками.

– Да. Удивительное сходство, правда?

Она немного растерянно кивнула.

Уэллс подошел к двери кабины и потянул за какое-то кольцо. Из машины времени вылезло устройство в форме призмы, покрытое тонкой разноцветной пылью. Он стер ее и осмотрел устройство.

– Это что?

– Мой вариант деклинометра. Он выравнивает магнитные колебания во время полета. При этом он собирает вневременной осадок и время от времени требует чистки.

– А зачем он?

– Не дает машине свернуть в бесконечность.

– А чем плоха бесконечность?

– У нее нет начала и конца. Если ты туда попадешь, то там и останешься.

– А почему нельзя вернуться?

– Потому что неоткуда возвращаться, – мрачно ответил он. – Тебя навечно замораживает в искаженном времени.

– О! – задумчиво отозвалась она после короткого молчания и пристально на него посмотрела. – Ты определенно немало об этом знаешь, да?

Он покраснел и скромно потупился.

– Поняла! – воскликнула она, прищелкнув пальцами. – Ты услышал про эту выставку, почитал про машину времени, а потом прихватил меня, потому что боялся проникать сюда в одиночку, чтобы попробовать! Верно?

Он нахмурился.

– Неверно.

– И ты вовсе не Герберт Джордж Уэллс, ты просто оказался на него похож, верно?

– Опять неверно.

Он аккуратно вернул призматическое устройство на место, а потом забрался в кабину.

Она пошла за ним.

– Эй, все нормально. Я всегда готова попробовать что-то новое.

Обидевшись, он не стал ей отвечать и раздраженно нахмурился, глядя на панель управления. Стеклянные окошки измерительных приборов настолько потемнели от времени, что прочитать показания было нельзя. Маленькой отверткой он снял окошки и отшвырнул в сторону. Они разбились с тихим звоном.

– Что ты делаешь?

– Использую скудные, но имеющиеся под рукой средства для того, чтобы исправить недочеты конструкции.

Он осмотрел панель управления. К счастью, ручки, включавшие и соединявшие энергетические поля двигателя, были керамическими и пережили разрушительное действие времени. Капелька масла, нанесенная на каждую, смазала бронзовую пружину под ними, облегчив перемещение ручек.

Наконец, очередь дошла до рычага вращения, застывшего в восточном положении. Проклиная собственное недомыслие, в результате которого этот важнейший рычаг оказался изготовлен из низкокачественной стали, он вылил на него остатки масла и начал тянуть, бормоча викторианские ругательства. В конце концов он попытался сдвинуть его ударом ноги. Рычаг вращения не шелохнулся. Он повернулся к Эми, слабо улыбнулся и развел руками:

– В настоящий момент я не в состоянии отремонтировать рычаг вращения. Следовательно, мы можем отправиться только в будущее.

– О! – Она на секунду задумалась, а потом беспечно заявила: – Да и зачем возвращаться в прошлое и менять историю?

Он снова проигнорировал ее слова и указал на вращающееся кресло:

– В когда, мисс Роббинс?

– В субботу, – весело отозвалась она. – Давай отправимся в субботу. Я же не хочу совсем терять контакт, правильно? И остаться без уик-энда.

– Хорошо, – вежливо согласился он.

Он повернулся и, щуря глаза на лимбы, очень тщательно установил нужные показатели, пользуясь тоненькой отверткой. Сверив часы в кабине со своими цифровыми, он наконец выпрямился.

– Сколько это займет?

Она спокойно устроилась в кресле.

– Путь в три дня? – Он выгнул брови. – Ровно четверть секунды.

Она рассмеялась:

– Не может быть!

– Ты не веришь, что она работает, да? – взорвался он. – Ты просто считаешь, что я просто чертов дурень, копающийся в бесполезной руине из музея, да?

– Я такого не говорила.

– А говорить и необязательно.

Он закрыл и запер дверь, втиснулся рядом с ней, пристегнул их обоих – и повернул выключатели, а потом покосился на нее. Чувствуя себя отомщенным, он мрачно усмехнулся: в этот момент на ее лице отразился глубочайший ужас. С тем же успехом она могла сказать: «А что, если каким-то чудом этот сумасшедший англичанин прав?» Он забарабанил пальцами по подлокотнику из красного дерева в ожидании знакомого завывания электромагнитных энергетических полей, разгоняющихся и пересекающихся.

– Ну и?

Теперь наступила его очередь тревожиться: ожидаемого шума не было. Он отключил все устройства, а потом попробовал включить снова.

Ничего не происходило.

– Похоже, тут небольшая проблема.

– В чем?

– Она не работает.

– Черт! – Эми вздохнула. – А я уже было решила, что стану первой настоящей Алисой в Стране чудес.

Тут ему в голову пришла страшная мысль, от которой его прошибло холодным потом. А что, если он застрял в чужом времени?

С посеревшим лицом он поспешно отстегнулся, выскочил из кабины и бросился к двигательному отсеку. Поспешный взгляд на окружавшие их витрины его не успокоил. Ему подумалось, что кто-то другой – например, Гриннел или даже Престон притворились им и продолжили его карьеру. Он поднял крышку кожуха и осмотрел двигатель, подсвечивая себе тонким лучом фонарика. При этом руки у него так тряслись, что луч света резко дергался. Он ни черта не видел! Глубоко вздохнув, он взял себя в руки, после чего начал проверять провода, шедшие от выключателей к маховику и импульсному генератору. Все оказались в хорошем состоянии. Тогда он задался вопросом, способна ли его машина преодолеть столь крошечный отрезок времени, как три дня. Он сказал себе, что никакой разницы быть не должно. Конечно, включение ровно на четверть секунды – дело непростое, но не выходит за рамки возможностей его устройства.

– Я сейчас кое-что поняла, – прошептала она у него за спиной. – Ничего более нелепого я в жизни не делала.

– На твоем месте, – парировал он совершенно спокойно, – я бы счел согласие пойти со мной на ленч гораздо более серьезной ошибкой.

– Послушай, тебе не кажется, что этот… этот спектакль чересчур затянулся? – Чуть помедлив, она посмотрела в сторону выхода. – Признай, это просто бред!

– Называй как хочешь.

– Пожалуйста, давай отсюда уйдем! Сюда ведь в любую минуту могут войти.

– Милая моя, я не намерен уходить отсюда, пока не выясню, что случилось с моей машиной времени, – заявил он. – Для тебя выбор – это вопрос доверия. Для меня решение носит просто глобальный характер.

Он продолжал работать. Руки и лицо у него почернели от смазки.

– Одна я не пойду!

– Как знаешь.

– Ну же, Эйч Джи! Давай уйдем!

Он не отозвался.

Она привалилась к боку машины, закрыла глаза и начала кусать губы.

Уэллс просунул руку в раму реверса, проверяя, не застрял ли там какой-то обломок. Все вроде было чисто и свободно, хорошо смазано… никаких заусенцев от трения… никаких посторонних металлических осколков, которые могли бы застрять в зубцах сцепления… Постойте-ка! А это еще что за черт? Перебирая пальцами, он ощупал цилиндрический предмет: он висел свободно, однако был закреплен. А вот ему здесь не место!

Он высвободил руку, порылся в неудовлетворительных инструментах – и нашел полотно ножовки. Просунув гибкую полоску стали внутрь рамы, он старательно перепилил ненужный предмет. С тихим звяканьем он наконец упал на днище. Вытащив его наружу, он посветил на него фонариком.

Это оказался небольшой замочек.

Он ничего не понимал, так как пытался вспомнить нечто еще не произошедшее.

– И за каким дьяволом мне понадобилось запирать двигатель?

– Что?

– Вот почему он не работал. – Он продемонстрировал Эми замок. – Зубчатая передача была заперта, и шестеренки не вращались.

– Зачем ты это сделал?

Он вынырнул из-под крышки, опустил ее и выпрямился.

– Не уверен, что это я. Поскольку этого еще не произошло, то я точно не знаю, кто именно поставил замок.

– Объясни мне, пожалуйста, одно, – попросила она. – Как ты мог попасть сюда на машине, если эта чертова штука не работала?

Он ухмыльнулся:

– А она работала… когда я уходил.

Эми воззрилась на него, потеряв дар речи. Она даже не сопротивлялась, когда он взял ее за руку, завел в кабину и снова пристегнул их обоих к креслу. Она была совершенно ошеломлена вытекающими из его последних слов следствиями. Эйч Джи снова повернул выключатели. Послышалось характерное тихое гуденье, и он почувствовал радость и облегчение. Так как индикатор готовности не работал, он выждал двадцать секунд, дожидаясь, чтобы шум работающих вхолостую полей начал звучать правильно. Затем он устремил на нее вопросительный взгляд.

Она посмотрела на него, удивляясь шуму, а потом сглотнула и кивнула.

Обозначив губами поцелуй, он ей подмигнул. А потом он решительно толкнул руль ускорения вперед до упора.

* * *

Стивенсону пришлось стискивать колени, чтобы не начать ее лапать прямо в машине по дороге к ее квартире. Он то и дело бросал на Маршу быстрые взгляды, пытаясь определить, чувствует ли она то же, что и он. «Порнушка» (как она это назвала) оказалась неожиданностью для них обоих. Там было показано, как культисты из секты поклоняющихся пустынному солнцу насилуют прелестную пятнадцатилетнюю девочку. Все завершалось оргией поклонения сатане.

Стивенсон был невероятно возбужден. Он пытался понять, следует ли ему к ней прикасаться. В конце концов это ведь она предложила такое развлечение. Потом он решил, что надо подождать, чтобы она сделала первый шаг. Он боялся отказа. Он боялся изумленного возмущения. Смотреть – это далеко не участвовать. Он не мог прямо наброситься на эту Маршу Макги, поскольку она явно не была профессиональной шлюхой. Ох, но как же ему хотелось это сделать!

– Ну как? – спросила она. – Понравилось?

«Разве такое могло не понравиться? – подумал он. – Это чудесное, бесценное произведение искусства! Блестящая черная жемчужина, которую можно швырнуть в мерзкий глаз морали и всего женского рода! Да я в восторге!»

– На мой взгляд, это было весьма интересное и непростое произведение, – сказал он вслух.

– Ага. Под конец был небольшой перебор. Я бы удовлетворилась простым и добрым старомодным сексом. Но должна признать, мозги мне это вывернуло.

Когда они вернулись к ней на квартиру, Марша сменила музыку, поставив нечто под названием Элис Купер. Это именование было Стивенсону незнакомо, но звуки ему понравились больше, чем предыдущие. Она налила им выпивку и объявила, что они выкурили последнюю травку. Казалось, ее удивило, что у него при себе нет ни травы, ни каких-либо других наркотиков. Но, подумав, она пожала плечами.

– Наверное, сложно пройти таможню и службу безопасности с тем, от чего ловишь кайф.

– Совершенно верно, – кивнул он.

Она засмеялась:

– Могу поспорить, если бы все разрешили, то никто ничего не стал бы и трогать.

Тут она снова встала и начала рыться в комоде в спальне. Вернулась она с пузырьком с белым порошком и крошечной серебряной ложечкой, ручкой которой служило изображение совокупляющихся мужчины и женщины.

Он ухмыльнулся, опознав в веществе из пузырька кокаин – стимулирующее средство, которым он частенько пользовался в студенческие годы. Он с удовольствием вспомнил спортивные достижения, которые ему удавались под воздействием этого наркотика. Один раз он вырвался из драки за мяч в матче с Оксфордом и, сшибив пять их лучших игроков, пронесся по полю, набрав решающие очки. Однако он никогда не позволял себе баловаться наркотиком во время вылазок в Ист-Энд. Он опасался, что кокаин заставит его забыть об осторожности ради бездумной невоздержанности.

– Занюхаешь?

– Предлагаешь понюшку? – благожелательно уточнил он, стараясь не выказывать возбуждения.

– Да как ни назови!

Ее голос дрожал от нетерпения.

– Это же кокаин, да?

– Причем отличный. Босс привозит на яхте и продает мне граммульки по дешевке.

– Тогда – да, спасибо.

Стивенсон приглашающе наклонил голову. Марша зачерпнула дозу и поднесла ложечку к его носу. Он зажал одну ноздрю и быстро втянул в себя порошок. После второй затяжки он рухнул на диван. Кровь его бурлила, в голове резко прояснилось. Он не заметил, что у него на верхней губе под носом остался след порошка. Стивенсон услышал, как она несколько раз занюхала порошок и шумно вздохнула. А потом наклонилась над ним и медленно слизала кокаин с его губы.

Это было так невероятно эротично, что он не в состоянии был пошевелиться и ответить тем же. Она легла на диван и повернулась к нему.

– Вечер был чудесный! – воскликнул он.

– Угу, – кивнула она.

– Фантастический флирт! Просто чудесная возможность двум выдающимся индивидуумам подготовиться к… э… освященному временем моменту?

– Да уж.

– Знаешь, Марша, мне кажется, что я целую вечность пребывал за твоей спиной – и теперь ты вдруг повернулась ко мне лицом и признала мое присутствие.

– Как скажешь.

– Ты… ты не желаешь, чтобы мы отдали должное… отметили твое признание и мою скромную готовность…

– Угу.

– Тогда почему бы нам… – У него внезапно пересохло во рту, так что он бурно раскашлялся. – Прошу прощения.

Стивенсон вскочил, бросился в надежное убежище – ее ванную комнату – и посмотрел на себя в зеркало. Он часто дышал, из носа лило, зубы судорожно сжимались. Он внезапно понял, что кокаин оказался отнюдь не таким чистым, как она обещала. К нему было подмешано еще какое-то вещество, которое сейчас вмешивалось в его мыслительные процессы. И тем не менее ему было так хорошо! Однако вопрос был не в наркотике. Проблема была в том, что он еще ни разу не просил женщину о сексе, небрежно не предложив ей перед этим золотую монету. Даже та шалость с сестрой началась по ее предложению. Эта Марша Макги – не проститутка. Да, по викторианским меркам она, может, и считалась бы распущенной шлюшкой, но деньги она явно не берет. Ну и что, дьявол забери? Если она делает это бесплатно, то она дура.

Он шмыгнул носом, выскочил из ванной и захлопнул дверь. Он просто возьмет и спросит: не хочет ли она с ним лечь? Совокупиться? Прелюбодействовать под омерзительные звуки Элис Купер?

Он вышел из коридора и осипшим гортанным голосом начал:

– Марша…

Замолчав, он достал свои карманные часы и открыл крышку: ему не требовалось произносить ни звука.

Она раскинулась на диване, согнув одну ногу в колене и спустив другую на пол, описывая носочком круги. Руки она закинула за голову, и ее волосы рассыпались по ним лепестками. Марша озорно улыбалась ему: за время его недолгого отсутствия она сняла с себя всю одежду.

Он дал волю беззвучному, леденящему безумию.

* * *

Эми чувствовала себя невероятно усталой и слабой. Она подняла голову, открыла глаза – и инстинктивно бросила взгляд на часы. Они показывали 10.23.45. Всего несколько секунд прошло с того момента, как Эйч Джи передвинул рычаг вперед. Он вытащил ее из кресла, и она привалилась к стенке кабины. Металл казался теплым, что ее удивило: она ожидала, что он будет холодным. А еще из-под обшивки слышались скрипы и потрескивания, что было даже более дико. Она попыталась вспомнить, что происходило после того, как рычаг со щелчком встал на место, однако промежуток времени был слишком коротким, слишком маленьким. Она туманно отметила бешеный вихрь ярких красок – а потом волну темноты, но и только.

Они отошли от машины времени. К Эми вернулись силы – и она быстро обвела взглядом выставочный зал. Все казалось прежним. Да и сам Уэллс вроде не изменился. И вообще – чем это он сейчас занят? Вставляет и поворачивает маленький ключик на штуке с маркировкой «ФОВ» над дверной ручкой? А, ладно…

– Ничего не изменилось, – уныло констатировала она.

– Мы же отправились всего лишь в субботу, помнишь?

Он щедро растянул губы в улыбке Чеширского Кота.

Неужели она стала первой настоящей Алисой? Неужели действительно прыгнула вперед во времени? Она нахмурилась, не желая в это поверить – и в то же время понимая, что что-то произошло.

– Что ты сделал?

Голос ее прозвучал решительно и четко.

– Перевез тебя в воскресенье.

Он казался совершенно спокойным – даже не дергал себя за ус.

– У меня складывается впечатление, – возразила она, – что ты никуда меня не отвозил.

– А, – беззаботно отозвался он, – ты находишься в том же месте. Просто сейчас вечер субботы, а не вечер среды.

Ей хотелось заявить, что это чушь, но она просто вздохнула, решив не мешать ему доиграть спектакль.

– Пошли! – прошептал он отрывисто.

Она последовала за ним к краю круглого зала: он запомнился ей достаточно хорошо, ведь они были здесь совсем недавно! Там оказалось пусто. Пока они замерли у стены, она слушала, как часы отсчитывают минуты. Наконец он взмахнул рукой и повернул направо. Она не пошла за ним, заметив на стойке справочной рядом с чашкой остывшего кофе сложенную газету. Ей было очевидно, что подстроить такое Эйч Джи никак не мог: все это время она постоянно находилась рядом с ним. Не дав ему времени возразить, она смело направилась к стойке. Там оказалась часть утреннего выпуска «Кроникл» – и ее глаза тут же стали искать дату.

– Суббота, 10 ноября 1979 года.

Она ахнула и отшатнулась. «О боже! – подумала она. – Неужели можно так просто прыгнуть через дни, а потом вернуться в свое время и стать пророком?»

Сомневаться в подлинности газеты не приходилось. Герберт не играл спектакль, он не лгал – он был так же искренен, как Антоний с Клеопатрой, как Ромео с Джульеттой. Она подняла голову – изумленная, ошеломленная – и увидела, как он настороженно идет к ней. Значит, он действительно писатель Герберт Джордж Уэллс – и она уверена в том, что он ее любит. Она снова посмотрела на газету. Да, она не обманулась: число то же. Немного успокоившись, она стала листать газету, чтобы узнать, что же важного произошло к субботнему утру, по мнению этого непререкаемого авторитета, «Кроникл». Первая страница оказалась в самом низу – и, взглянув на нее, Эми снова ахнула.

Она плюхнулась на стул у стойки, прижав ладонь ко рту, содрогаясь от страха и тошноты. Этот заголовок навсегда запечатлеется в ее памяти.

– Что случилось? – спросил Герберт Джордж.

У нее едва хватило сил указать пальцем. Он проследил за ее жестом, уставился на газету… и шумно выдохнул. Лицо у него сначала мертвенно побледнело, а потом побагровело.

– Посмотрим! – прошипел он. – Это мы еще посмотрим!

– Что нам делать? – пролепетала она.

– Как – что? Изменять будущее!

Сложив газету, он сунул ее в карман, а потом подхватил Эми под руку и потащил обратно к машине времени. Сейчас она была жива – и хотела бы сохранить этот драгоценный дар навечно. Она не знала, о чем он думает или что может сделать, но все ее мысли занимала ее собственная судьба. Забравшись в кабину, он дернул рычаг вращения, чтобы он вернулся на место и они смогли переместиться в прошлое.

Да, она никогда не забудет эту газетную шапку: «Сан-Франциско Кроникл», суббота, 10 ноября 1979 года. «ДЕВУШКА, ДЕЛАВШАЯ КАРЬЕРУ, УБИТА. Четвертое убийство в стиле Потрошителя поставило полицию в тупик». Не было никакой ошибки в фотографии жертвы и подписи под ней:

«Служащая Банка Англии Эми Кэтрин Роббинс».


 Глава 10

Когда они наконец укрылись у нее в квартире, Уэллс долго не выпускал Эми из объятий, хотя держалась она поразительно стойко. Ему было очевидно, что само по себе путешествие во времени произвело на нее глубочайшее впечатление. Это вкупе с потрясением, вызванным той газетой, кого угодно ввергло бы в истерику. «Эми сильная, – подумалось ему. – И слава богу за это».

Наконец он почувствовал, что она немного расслабилась в его объятиях.

– Все хорошо?

Она кивнула, не поднимая головы с его плеча.

– Поговорим?

– Ты ведь не скажешь мне, что я только что вынырнула из кошмарного сна.

– Извини, не скажу.

Она вздохнула:

– Ну, я не собираюсь тебя в чем-то винить. Никто меня не заставлял с тобой общаться.

– Наверное, мы могли бы просто скрыться, – сказал он, задумчиво отводя взгляд.

– Что?

– Я не люблю отступать, и мне противна мысль о том, чтобы предоставить Лесли Джону Стивенсону свободу действий в этом прекрасном городе, но при самом плохом повороте событий мы сможем убраться отсюда на «Утопии» до момента твоей смерти. Или, наверное, даже на авиалайнере.

– Что ты хочешь сказать?

– Одну простую вещь: мы можем избежать твоего убийства, – ответил он ровным тоном. – И тем самым мы успешно изменим будущее, что и следовало доказать.

На секунду она обрадовалась, но блеск ее глаз почти сразу же потух.

– А что, если мы не сможем ничего изменить? Что, если это безнадежно? Ты же знаешь старую поговорку: чему быть, того не миновать.

Он скептически выгнул брови.

– Если ты не возражаешь, то я обошелся бы без всей этой чепухи насчет предопределения. Я твердо верю, что человек способен управлять своей судьбой.

– Я просто не хочу умирать!

Ее голос задрожал. Она прикусила губу.

– Эми, ты не умрешь! Свобода воли существует. И я уже изменил будущее, прибыв сюда на машине времени и познакомившись с тобой.

– Извини.

Он не стал ей напоминать, что Стивенсон тоже изменил будущее, совершив два диких убийства.

Тут он вспомнил, что у него в кармане пиджака лежит газета из будущего. Он развернул ее на обеденном столе и стал внимательно читать, надеясь, что в статье обнаружатся какие-то подсказки относительно местопребывания Стивенсона. Их там не было, но журналист пересказал мерзкие деяния Стивенсона, совершенные до убийства Эми.

– Хм…

Он пропустил строки, касавшиеся восточной проститутки из массажного салона: об этом он уже знал. С ужасом и интересом он прочел о том, что Стивенсон сотворил с довольно хорошенькой продавщицей по имени Марша Макги. Однако большая часть статьи, где не рассказывалось об Эми, была посвящена смерти некой Долорес Кларк, дочери известного и богатого чернокожего адвоката. Тело девушки нашли в парке Джона Макларена рядом с парковкой, располагавшейся между озером и проездом Джона Ф. Шелли, около трех часов ночи в четверг, 8 ноября, – примерно через полчаса после самого убийства, по мнению полицейских экспертов. Уэллс нажал кнопку часов. Было 11.30 вечера. Долорес Кларк предстояло умереть меньше чем через три часа.

Он резко поднял голову. У него в голове начал складываться план. Отличная идея: совершенно четкая, простая и надежная.

Он встал и вернулся в гостиную.

– Что?

– Клянусь: я, похоже, придумал!

– Правда?

В ее глазах сияла благодарность.

– По словам субботней «Кроникл», доктор Стивенсон уже успел совершить еще одно убийство. Жертву зовут Долорес Кларк – и она умрет через считаные часы.

– Со всем моим уважением (и я это серьезно), но какое это имеет ко мне отношение?

– Самое прямое.

– Объясни.

– Если мы предотвратим это зверское убийство, тогда и твоя смерть не состоится, просто потому что станет невозможной.

– Другими словами, мы перекроем ему дорогу.

– Вот именно.

– Но как это сделать?

– Мы точно знаем, где и когда состоится ее убийство.

Ее глаза округлились. Секунду она молча взирала на него, а потом медленно кивнула, соглашаясь.

– Это… это гениально! – прошептала она, а потом засмеялась от облегчения. – Все будет хорошо, да?

– Дорогая моя, – ответил он, – для человека нет ничего невозможного. Надо просто мыслить позитивно.

– Ты просто потрясающий!

– Сколько добираться до парка Джона Макларена?

– Двадцать минут. Самое большее.

– Раз у нас масса времени, то почему бы нам не отправиться в час тридцать?

Она радостно кивнула.

– А тем временем предлагаю отдохнуть. Мне лично хотелось бы выйти на битву с судьбой со свежими силами.

– А если мы проспим? – спросила Эми.

Она пристроилась к нему, так что ее грудь прижималась к его руке.

Он тихо засмеялся:

– Ты, дитя современности, боишься проспать?

– А что в этом странного?

– У вас есть часы, которыми управляет могучий и бесконечный электрон! – объяснил он экспансивно. – Они не отстают, и сигналы их будильника не смолкают.

– Если не отключают электричество.

– О! – Он быстро покосился на нее, почувствовав себя ужасно глупо. – Да. Конечно.

– Нам необязательно спать.

– Да как же я, к черту, засну? – укорил он ее. – Я ведь теперь глаз не отведу от этих проклятых часов, все два часа ожидая, что электричество отключится!

– Я хотела сказать, что есть другие способы расслабиться.

Она положила руку ему на колено – и вдруг замерла.

– А интересно… – начала она.

– Что именно?

– Когда все закончится, надо будет снова пробраться в музей и попробовать.

– Что попробовать?

– Заниматься любовью, дурачок! Можешь себе представить, как это получится в бесконечности?

Он изумленно воззрился на нее:

– Да это просто потрясающая идея!

* * *

Рядом с Бродвеем и Коламбас-стрит работал клуб, где иногда проходили дискотеки. Его фасад, отделанный искусственным черным мрамором, был зажат между двумя более крупными зданиями. Клуб намеренно устроили в узком боковом переулке, чтобы создать впечатление интимного и необычного уголка. Помимо звукоизолирующей входной двери блестящую черную поверхность нарушала только зеленая неоновая вывеска с буквами, составившими длинный прямоугольник.

Приглашение посетить «БАЛ ЗЕЛЕНОГО СВЕТА» мигало каждые тридцать секунд, намекая, что внутри ждет ультрасовременная ложь, и в то же время маня войти, заплатить пять долларов за коктейль и убедиться в этом самостоятельно.

Лесли Джон Стивенсон беззаботно сидел за столиком внутри и пил джин. Он лениво наблюдал за молодыми парочками (и необязательно разнополыми), танцующими перед занавешенной сценой. Мужчины – некоторые в броских костюмах-тройках – крутили своих партнерш, словно это были куклы, созданные для экспериментов. Стивенсон предположил, что видит современный менуэт. Скорость была, несомненно, большей, чем в семнадцатом веке, но, как он решил, элементы цинизма и развратности оставались прежними. Некоторые вещи не меняются.

Сделав небольшой глоток, он откинулся на спинку стула. Ему приятно было расслабиться по завершении. Приглашающие движения танцующих напомнили ему, как Марша Макги покачивалась в такт музыке у себя в квартире. До того.

Ему вспомнилось ее лицо – и как менялись его выражения. Сначала, когда он начал ее бить, она отреагировала приливом страсти, но потом, когда поняла, что сила его ударов перешла за границы похотливой причуды, ее глаза испуганно округлились. И, наконец, когда он ударил ее сжатым кулаком, – боль, ужас и полная беспомощность: она была обнажена, придавлена его телом – и он был в ней. Она начала кричать, но он почти сразу же перерезал ей горло и оборвал ее жизнь.

Завершив свой кровавый ритуал, он вымылся в старенькой ванной Марши, а потом ушел из квартирки и взял такси до Рашен-Хилл. По выясненному адресу он нашел квартиру Эми Роббинс и вскрыл замок на ее двери. К его изумлению, ее там не оказалось: он предполагал, что работающая девушка должна была лечь спать рано, чтобы отдохнуть перед трудовым днем. Он ошибся. Сначала он собрался дождаться ее возвращения, но потом начал нервничать. А что, если она вообще не придет домой? Учитывая позднее время, такое было вполне возможно. Действительно, скорее всего она прямо сейчас где-то с кем-то совокупляется, если вспомнить про аморальность этих современных женщин.

Тогда он удалился так же незаметно, как и пришел, спокойно сознавая, что время на его стороне. Эми Роббинс нет дома – ну и что? Он вернется следующей ночью.

После этого он направился в Норт-Бич – и обнаружил клуб «Бал зеленого света».

Музыка смолкла, танцевавшие вернулись за свои столики. Церемониймейстер произнес в микрофон:

– Леди и джентльмены, «Бал зеленого света» с гордостью вам представляет: впервые в Сан-Франциско, «Убийцы домашних животных»!

Под жидкие вежливые аплодисменты занавес раздвинулся, открывая группу худых высоких музыкантов в черных одеждах, с густо забеленными лицами и лиловыми губами. На подставке за их спинами стояла серебряная клетка. В ней находилась блондинка в струящемся платье-сорочке. Стивенсон заинтересованно подался вперед.

Группа начала со сложной оратории под названием «Блюз кровавой лихорадки». Зал сотрясали децибелы из громадных усилителей. Лучи прожекторов вспыхивали и сияли. Стивенсон был заворожен: ему показалось, что сам сатана был бы рад явиться на эту сцену.

На середине композиции один из певцов выпустил женщину из клетки и начал водить на поводке. Другие музыканты толкали ее, выкрикивали в ее адрес ругательства. Некоторые даже отвешивали ей пощечины. В финале они сорвали с нее платье, связали, а потом обильно полили алой жидкостью (Стивенсону хотелось надеяться, что это настоящая кровь).

Когда гитары взяли последние аккорды, певец толкнул женщину на пол, наступил на нее, а потом поволок по сцене за кулисы, оставляя позади нее темно-красный след, залитый зеленым светом. Стивенсон вскочил и начал бурно аплодировать, требуя повторения на «бис», тогда как большинство зрителей остались сидеть, глядя на происходящее с иронией или отстраненным недоумением. Казалось, музыканты не ожидали, что один из посетителей с таким энтузиазмом примет их первую заявку на музыкальный хоррор: они сами опасались, что зашли слишком далеко.

Когда «Убийцы домашних животных» закончили выступление, Стивенсон подумал: «А почему бы и нет?» Он не убивал двух женщин в одну ночь с сентября 1888 года. То было время, когда ему хотелось не только продемонстрировать свою мужскую силу, но и (спасибо занятиям по общей хирургии) некоторые другие недавно приобретенные навыки. Тогда Лондон впал в панику. Так почему бы не предоставить великолепному Сан-Франциско такие же возможности?

– Потанцуем?

Он повернулся. Позади него, поджав под себя ноги, сидела девушка, которой еще секунду назад там не было.

– Я Долорес, – улыбнулась она.

Он был удивлен и неприятно поражен: она сама к нему подошла! Больше того, она была черная, а он еще никогда не имел дела с цветными женщинами. У нее были необычные глаза, курносый нос и полные сочные губы. Формы были менее пышными, чем у Марши Макги, – скорее эта Долорес была миниатюрная и стройная, почти как азиатка. Волосы были заплетены в десятки косичек, и необычная прическа заставляла ее казаться одновременно и искушенной горожанкой, и дикаркой.

Наряд ее тоже заслуживал внимания. На ней были надеты шелковые шаровары, заправленные в ботфорты из крокодиловой кожи. Вместо блузки на ней была надета майка цвета мха с рекламой клуба, в котором они сейчас находились. Запястья были унизаны тонкими браслетами, звенящими при каждом движении, а длинную шею украшала нитка жемчуга, демонстративно-небрежно завязанная.

Ему подумалось, что эта чернокожая девица окажется интересной партнершей. А почему бы и нет? В девятнадцатом веке их обоих осудили бы за сближение, но, похоже, теперь это было не так. Он наблюдал – причем с некоторым одобрением – за непринужденным смешением рас в 1979 году. Это казалось вызовом устоям веры, общественному устройству и законам Матери-Природы – и потому подобающим адскому миру. Тогда не пора ли ему принять в этом участие? Кроме того, эту девушку окружала аура изысканности и очарования, говорившая о богатых родителях. Она определенно ступенькой выше Марши Макги, продавщицы из среднего класса. Да – решено.

– А я – Лесли Джон.

Стивенсон встал и вышел с ней на площадку для танцев. Они начали танцевать. Поначалу он двигался неуверенно, а потом закрыл глаза, чтобы почувствовать музыку. Он откинул голову назад и влился в жесткий ритм музыки. Он притянул Долорес ближе и стал крутить туда-сюда, представляя себе, что она – раскачивающаяся кобра с раздутым капюшоном, как та, которую он когда-то видел в Зоологическом саду парка Риджентс. Его видения стали ярче: она была то смертоносной рептилией с равнин Кашмира, то гурией, чувственной темнокожей девственницей из мусульманского рая. Что это отведено назад: ядовитые зубы или ее ноги? Его танец стал бешеным: он тоже вообразил себя коброй. У них брачные танцы. Скоро они сплетутся, обменяются ядовитыми укусами страсти и впрыснут друг другу яд.

Лесли Джон открыл глаза. Всмотревшись, он увидел, что Долорес явно приятно удивлена тем, как быстро он освоил этот танец. Он ухмыльнулся. Скоро они это отпразднуют.

* * *

Будильник зазвенел.

Они оба моментально очнулись, уставившись друг на друга. Эйч Джи развернул руку, посмотрел на свои часы – и убедился, что они показывают час ночи. Он облегченно вздохнул, повернулся и отключил ее будильник (сигналом была мелодия, казавшаяся нелепо неуместной в такой час). Оба встали с постели. Эми ушла на кухню, чтобы приготовить ему чай, а себе – кофе. Он зашел в ванную и плеснул в лицо воды, которая в середине ночи оказалась неожиданно холодной.

– Черт! – вырвалось у него.

Тут он решил принять горячий душ: у них с Эми был запас времени.

Стоя под теплой водой, он вдруг почувствовал сомнения и тревогу. Его способ остановить мерзкого Стивенсона казался божественно простым, но не позволил ли он своему оптимизму отключить Аристотелеву логику? Конечно, он первый в истории человечества покоритель времени, но это не означает, что он способен победить судьбу или причину и следствие. Конкретнее, он не может объяснить содержание субботнего утреннего выпуска газеты иначе чем… как это Эми выражалась?.. «прогнувшись под» предначертание, а этого он делать не собирается. «Свобода воли» – это та песня, которую он мурлычет еще со школы, как и все выдающиеся британские мыслители.

Он намылился – и снова нахмурил брови, мысленно проклиная апостола Павла, Фому Аквинского и всю компанию блестящих пессимистов-богословов Католической церкви. Это тоже не помогло: образ газеты упорно возвращался в его мысли. Как это объяснить? Долорес Кларк погибла – и Эми тоже зверски убита. Таковы были / будут факты! Как с этим бороться? А что, если знание будущего и гроша ломаного не стоит?

Внезапно он шумно выдохнул. Как это он раньше не сообразил? Вся его методика четвертого измерения базируется на том, что сферы времени геометрически высятся одна над другой, словно громадная поленница. Все время во вселенной перманентно; события непрерывно происходят снова и снова, точно так же, как атомы и электроны не прекращают своего танца в вечном вихре. (Если бы время и события были не такими, если бы они были вре́менными, а не временны́ми, то путешествие в прошлое или будущее было бы абсурдным и бесполезным, ибо того времени не будет и, следовательно, некуда будет отправляться.) А раз время, события, причины и следствия перманентны, то это значит, что Эми – да и он сам тоже – где-то во вселенной уже мертвы. Значит, то, что они обнаружили в будущем, – это старое событие, возможно, повторенное бесчисленное количество раз. Тогда космический масштаб того, что они с Эми собираются сделать, просто ошеломляет! Когда он помешает Стивенсону совершить убийство, он бросит камень в мифическое Море Спокойствия. Круги разойдутся по вселенной, изменяя все на своем пути. Когда они достигнут берегов Вечности, то эти самые круги превратятся в приливную волну – и разобьют стены предопределенности раз и навсегда. Человек станет всевластным!

Значит, он не просто изменит примитивную «судьбу»: на самом деле он заменит прежнюю картину времени на новую. Одна газета уже напечатана в ближайшую субботу. Она пожелтеет, станет хрупкой от времени и выпадет из космоса окаменевшей пылью того, что когда-то было – и чего больше никогда не будет. Ее заменит другая газета.

Эйч Джи вышел из душа умиротворенный, с широчайшей ухмылкой на лице. Он неспешно вытерся и начал одеваться. Его мысли неизбежно устремились к Эми – и он пожалел, что разбирается в эмоциях гораздо хуже, чем в научных вопросах. Успел ли он уже ее полюбить? И если он действительно ее любит, а она разделяет его чувство, то как они разрешат проблему принадлежности к разным столетиям? Он наблюдал смешение рас в 1979 году и принял его как естественное и неизбежное для великого американского эксперимента под названием «демократия». А вот смешение времен? Теоретически это должно получиться, однако он был достаточно опытен, чтобы понимать: в человеческих отношениях теория ни черта не значит.

Он нахмурился. Только бы эта история со Стивенсоном закончилась! Можно было бы забрать Эми с собой: ведь когда-нибудь ему придется вернуться в свое время и продолжить свою жизнь. Однако она никогда не пойдет на столь радикальную перемену. Нет, он уверен, что она не отправится в прошлое. Разве она сможет быть счастливой в девятнадцатом веке, если счастлива здесь? Как она станет терпеть викторианские идеалы и правила? Не говоря уже о тех ограничениях, которые его общество накладывает на женщин. Она не сможет работать на каком бы то ни было уважаемом посту. Больше того, она не просто женщина, она американка. Да ведь одна только общепринятая манера одеваться заставит Эми броситься обратно в 1979 год со всей возможной скоростью! А если в 1893 году она озвучит свое отношение к мужчинам и продемонстрирует женскую чувственность, ее опозорят во всех кругах Большого Лондона.

– Пфе! – воскликнул он, выражая свое отвращение к чопорному викторианскому миру.

К несчастью, если у нее появятся мысли о том, чтобы отправиться с ним в 1893 год, ему придется убеждать ее остаться здесь, в Сан-Франциско 1979 года. Так им обоим будет лучше. Они будут несчастны, но это сгладит время и требования повседневной жизни. И потом, он ведь сможет то и дело устраивать путешествия во времени: запрыгивать в кабину, закрывать дверь – и нестись в ее объятия. И да – это будет чудесно: тайком убегать на уик-энды или рождественские каникулы, чтобы проводить эти редкие мгновения с возлюбленной, которую от него отделяет восемьдесят шесть лет. А когда он улучшит проект и усовершенствует «Утопию», они смогут вместе отправиться в далекое будущее и ознакомиться с изменениями в неподражаемой жизни человечества. Кто знает? Возможно, перемещаясь в таинственном четвертом измерении, они смогут где-то найти настоящий Эдем, где смогут идти рука об руку, пока не отыщут райские кущи. Возможно, они оба откажутся от своего родного времени ради жизни в вечном блаженстве.

Он снова забеспокоился. А что, если – по какой-то необъяснимой основополагающей причине – он не сумеет спасти Эми от Стивенсона? Что, если он ошибся насчет уязвимости Рока? Что, если – эта мысль заставила его покраснеть – католики были изначально правы?

* * *

Эми в свободной теплой одежде ждала его в гостиной, обхватив руками кружку с кофе, над которым поднимался легкий пар. Эйч Джи вошел в комнату, увидел, что она одета, и кивнул:

– А, отлично. Ты готова.

– Чай на кухне.

Он зашел туда и налил себе чашку горячего бодрящего напитка. Туман над лужайками парка Макларена будет сейчас густым… его персональное поле решающей битвы, где для него и для нее решится столь многое.

Уэллс сел рядом с ней за стол и посмотрел на часы.

– Наверное, нам уже скоро надо будет отправляться.

Эми кивнула.

Он подергал себя за ус.

– Ладно. Для начала: мы в главном договорились? Например, насчет полиции?

– Если мы к ним обратимся, то они либо нам не поверят, либо появятся – и тогда Стивенсон просто сотворит свои мерзости где-то в другом месте.

– Совершенно верно. Следовательно, рассчитывать на полицию – значит дать судьбе шанс, так?

– Да. И нам нельзя предостеречь Долорес Кларк, потому что она с ним, а мы не знаем, где они.

– Таким образом, – торжественно провозгласил он, – мы проследуем к месту преступления. Итак, согласно газете, убийство произошло… – он замолчал и оторвал взгляд от газетного листа, – надо было сказать «произойдет», да?

– А может, «не произойдет»?

– А! Да. – Он помолчал, хмуря брови, после чего продолжил: – Как бы то ни было, событие, которого не будет, произошло приблизительно в половине третьего. Следовательно, нам следует постараться приехать заранее.

– А что именно ты собираешься сделать?

– Неожиданно показаться и помешать убить бедняжку! А что еще?

– Но как? Мы не вооружены.

– Я и не хотел быть вооруженным.

– Не понимаю.

– Милая моя, когда я явился к нему в отель, я, так сказать, первым кинул камень. Я унизился до его варварства – и проиграл. В одном он был прав: насилие заразно.

– Но бывают моменты…

– Посмотри на это так, Эми: первый, кто поднял кулак, – это тот, у кого иссякли идеи.

– Очень хорошо сказано, но Стивенсон крупнее тебя – и очень опасен! А что, если у тебя иссякнут идеи? И слова?

Он вздохнул. Сейчас это так и было. Но он тут же нашелся:

– Нас двое. И будущая жертва, конечно.

– Но в самом плохом случае?

– Наверное, твой автомобиль можно считать оружием. Он наверняка стал бы рассматривать его именно так. И… – закончил он неохотно, – хирургические инструменты Стивенсона можно обратить против него.

Эми накрыла его руку ладонью, устремив на него взгляд, полный сочувствия и заботы.

– Но во всем этом необходимости не будет, конечно, – добавил он отрывисто. – Ну, вот. Я готов.

За три минуты до намеченного времени они вышли из ее квартиры, спустились по лестнице и оказались на улице. Он вздохнул, осознавая, что в конечном счете его вера в себя и его чувства к ней – это его самое действенное оружие.

Прежде чем сесть в машину, он посмотрел на Эми – и увидел, что она улыбается ему, а глаза полны любви. Уэллс потрясенно подумал, что она, похоже, читает его мысли!

Эйч Джи залез в машину и удобно устроился на сиденье. Бросив на Эми взгляд, он поспешно отвел глаза: она все еще смотрела на него с такой нежностью, какая до этой поры ограничивалась только временем, которое она называла «сразу после».

– Я тоже, – тихо сказала она.

Они отъехали от дома. У края залива монотонно гудел туманный горн. Где-то в городе включилась сирена. В нескольких кварталах какой-то пес откликнулся печальным воем.

* * *

Лесли Джон Стивенсон и Долорес Кларк сидели вместе за его столиком, время от времени поднося к губам стаканы и прижимаясь друг к другу бедрами. Их головы почти соприкасались, чтобы можно было негромко переговариваться, слыша друг друга на фоне музыки. Она курила длинные темно-коричневые сигареты, выпуская дым мимо него. Время от времени дым начинал слоиться и затуманивать ее черты, делая их таинственными. Это ему нравилось.

– Ах, дорогая моя Долорес, – проговорил он, играя глубокими тонами голоса, – встреча с тобой стала для меня очень приятной неожиданностью.

Она рассмеялась:

– Аналогично.

– Тебе нравится? – спросил он, приопуская веки.

– Угу.

– Ну что ж. – Он осушил стакан и причмокнул губами. – Не стоит ли нам?

– Не стоит ли нам – что?

– Счесть остаток вечера шансом развить хорошее начало? Или возможностью отдать должное чудесному, неизвестному и неизведанному?

Стивенсон быстро ее поцеловал, чуть прикоснувшись языком к ее губам.

Долорес вздрогнула, прижалась к нему и с коротким смешком сказала:

– Ты говоришь, как танцуешь.

Они ушли из клуба и после банальных фраз насчет того, когда, где и как, он позволил ей вести себя к ее транспортному средству, которое оказалось (как и она сама) ухоженным, черным и элегантным. Сзади красовалась надпись «Порше 944».

Стивенсон устроился в уютном салоне рядом с ее стройным телом и с наслаждением втянул в себя пьянящий аромат дорогой кожаной обивки. Теперь он позволит этой стройной молодой темнокожей леди увезти себя куда-то – и получит огромное удовольствие. А назавтра он вернется на Грин-стрит, застигнет Эми Роббинс врасплох и похитит ее. Она приведет его к неподражаемому малышу-ученому, Уэллсу. А если она откажется помогать? Тогда он ее изнасилует – и она умрет, как и все остальные, кто были до нее.

Но это будет завтра. Сегодня время Долорес.

Он откинулся на роскошном сиденье и поправил на себе рубашку. Его спутница стремительно выехала со стоянки, вылетела на дорогу на второй передаче – и вскоре уже неслась по улице, разрывая воем двигателя тишину Пасифик- авеню.

Стивенсон положил левую руку на бедро Долорес и начал ее ласкать. Правой он достал карманные часы и принялся рассеянно их поглаживать.

* * *

Эми и Эйч Джи оставили позади Рашен-Хилл и по Джонз добрались до Маркет-стрит. Благодаря позднему времени машин было мало. Эми решила, что они попадут к парку Макларена быстрее, если поедут по автостраде, так что повернула в сторону Бэйшор, погрузившись в раздумья. Она ломала голову, пытаясь обнаружить ошибки в рассуждениях Уэллса. Однако можно ли сомневаться в том, что «А» существует, а затем следует «В», а все завершает «С»? И она напомнила себе, что если человек настолько гениален, что способен создать машину времени, то ему вполне по силам предотвратить пару убийств.

Она въехала на эстакаду и свернула на юг, двигаясь на умеренной скорости. Ни к чему рисковать штрафом за превышение скорости: сейчас это стало бы катастрофой. И потом, у них в запасе много времени.

Чем ближе был парк Макларена, тем меньше становилась ее тревога. Эми охватило странное возбуждение: ничего похожего она никогда не испытывала. Дело было не только в огромной важности их миссии и знании будущего, не только в спасении жизни какой-то девушки, а следовательно, и ее собственной, и даже не в шансе помешать самому знаменитому злодею. Скорее дело было во всем этом – и еще в одном: она безоглядно влюбилась в Герберта Джорджа Уэллса. Он – гений. Писатель и изобретатель, равных которому найдется не много. Прежде Эми никогда не задумывалась об идеальном спутнике жизни: у нее не существовало какого-то перечня необходимых качеств – и она не собиралась заводить его сейчас. Однако когда оказывается, что человек такого масштаба ею увлечен… Она была потрясена. Эми чувствовала себя как никогда сильной и способной на все.

Внезапно раздался громкий хлопок.

Сначала Эми показалось, что это выстрел. А потом она почувствовала, что машину ведет налево, – и поняла, в чем дело. Стараясь не потерять управление, она пыталась подавить волну паники – тошнотворное чувство, которое все нарастало в ней.

– Что за черт? – воскликнул Эйч Джи.

Левая передняя шина дико хлопала. Резина стремительно рвалась на неровном бетоне. Машину занесло влево, так что она чиркнула по ограничительной стенке, разделявшей южные и северные полосы движения. Эми резко вывернула руль вправо и затормозила. Машина остановилась на левой обочине.

Она смотрела прямо перед собой, не в силах пошевелиться. Сердце у нее колотилось, руки тряслись.

– Что случилось?

Он смертельно побледнел. Ему было ясно, что произошло нечто ужасное.

– Шина спустилась!

– Шина? Это можно починить?

– Это нужно починить!

Она выскочила из машины, открыла багажник, вытащила оттуда инструменты и домкрат и попыталась извлечь запасное колесо. Уэллс начал ей помогать, но, казалось, запаска застряла навечно. Создавалось впечатление, будто разработчик сделал углубление для запасного колеса слишком маленьким, и таким образом по недомыслию инженеров колесо оказалось на стороне неприятеля. В конце концов Эйч Джи все-таки удалось раскачать его и вынуть из багажника. При этом он ударился лодыжкой о бампер, взвыл от боли и выронил колесо. Оно покатилось по автостраде, и Эми пришлось за ним гнаться.

С расширившимися от испуга глазами она прикатила колесо обратно – и начала нудную операцию подъема машины с помощью домкрата.

– Чем я могу помочь? – спросил Уэллс.

– Ничем!

Он лихорадочно озирался.

– Если бы тут был телефон! Я бы сказал полиции ехать в парк Макларена!

– Если пройдешь вдоль автострады, – Эми действовала быстро, – то на обочине через каждые полмили стоит телефонная будка!

– Ясно. – Он двинулся было прочь, но тут же снова вернулся, судорожно сжимая и разжимая кулаки. – Мне нужно знать! Шины! Они часто спускаются?

– Такое бывает.

Она уже откручивала гайки.

– Часто?

– На это у меня ответа нет! – Она указала на испорченную шину. – Смотри! Протектор на месте! Колесо было в хорошем состоянии. Я не понимаю, почему так получилось!

Уэллс еще мгновение смотрел на нее, а потом повернулся и быстро зашагал прочь.

Эми снова занялась спустившимся колесом. Хрипло выдохнув, она сняла его с оси и отшвырнула в сторону. Попытавшись поставить запасное колесо, она обнаружила, что надо поднять машину еще выше, иначе ничего не получится. Она стонала, работая рычагом домкрата: ей казалось, что звук лопнувшей шины разнесся по всему четвертому измерению.

* * *

Эйч Джи бежал вдоль автострады. То и дело мимо проносились автомобили, сверкая на него фарами и завывая моторами.

Простой поворот судьбы.

Это же именно она? Или предначертание нанесло ответный удар? И, следовательно, обладает всезнанием? «Нет-нет, – сказал он себе, – пусть так думают священники. Просто у шины мог быть дефект отливки. Нагрузки были плохо рассчитаны. Под шину могло попасть что-то острое – возможно, зазубренный камень. Эми ведь говорила, что такое случается? – Тут он нахмурился. – Да, но почему именно в этот момент? Почему не раньше, когда они ехали в ресторан? Или в музей?»

У него не было ответа. Он обругал себя за пессимистический настрой, за отход от постулатов свободы воли.

От дальнейших сомнений его избавил телефон-автомат. Он быстро прочел инструкции на диске и вложил необходимую монетку. (При этом он неосознанно представил себе, как трудно ему будет обходиться в девятнадцатом веке без этого чудесного средства связи.)

Спустя какое-то время его соединили с дежурным отдела убийств. Он представился мистером Уэллсом из Лондона и поведал о срочности своего сообщения.

– Повторите, пожалуйста!

– Скажите лейтенанту Митчеллу, что вот-вот произойдет убийство девушки у озера в парке Макларена! Пожалуйста, срочно выезжайте туда!

– Повторите ваше имя еще раз, сэр!

– Уэллс! У-э-л-л-с!

* * *

Когда «Аккорд» пронесся по Мэнделл-стрит с Эми за рулем, Эйч Джи сверился с часами. Они показали два тридцать пять.

– Мы еще можем успеть! – крикнул он.

Машина ускорилась на крутом склоне – и они внезапно оказались в парке, летя по темному лесу на максимальной скорости. Уэллс видел, как напряжена Эми. Но она не закатывала истерики – и даже не сказала ни слова, и он восхищался ее стойкостью. Оставалось только надеяться, что в нужный момент он окажется не менее стойким. Если бы он сумел предвидеть спущенную шину, если бы они выехали из дома раньше, если бы… Он тряхнул головой. С приближением к решающему моменту учесть все переменные было невозможно. И тем не менее одержать победу можно было, только учитывая все повороты и неожиданности. Герберту Уэллсу отнюдь не хотелось, чтобы кто-то из них уподобился Кухуланну, самодовольному герою ирландского предания, символу трагической иронии, когда тот каждое утро на рассвете выходил на берег моря и вступал в бой с Атлантическим океаном, вооружившись тяжелым двуручным мечом. Только превратившись в слабого исхудавшего старика, неспособного поднять меч, этот воин понял, что волны бесконечны, а он сам – нет.

Эми свернула направо и сбросила скорость.

– Отключи фары! – резко приказал он.

Она послушалась.

– Когда окажешься у въезда на парковку при озере, остановись и дай мне выйти, а потом медленно двигайся к черной машине. Когда окажешься достаточно близко, используй свои фары как пушку.

Она судорожно сглотнула и кивнула.

Дорога сделала поворот – и Уэллс услышал, как Эми испуганно застонала. Машина остановилась. Закрыв лицо ладонями, она обмякла на сиденье. Мгновение он не мог понять, в чем дело, а потом увидел черно-белый патрульный автомобиль, стоящий рядом с какой-то машиной в дальней части парковки. Красно-оранжево-голубая мигалка отбрасывала разноцветные блики. Один из полисменов что-то отчаянно кричал в рацию. Второй стоял на четвереньках прямо на асфальте: его безудержно рвало. Вдали завывали сирены.

Уэллс уже знал: они опоздали.


 Глава 11

Во время поездки до Рашен-Хилл Эми как-то удавалось сохранять спокойствие, однако как только они остановились перед ее домом, она навалилась на руль и разрыдалась. Руки у нее так сильно дрожали, что ей даже не удавалось извлечь ключ из зажигания.

– Эми, все хорошо! Нас здесь не будет!

– Обещаешь? – прошептала она.

– Обещаю! Все очень просто. Мы просто отбудем, как и планировали сначала.

Однако она никак не могла взять себя в руки.

– Не хочу умирать! – стонала она. – Не хочу умирать!

Он вынул ключ из зажигания, положил брелок себе в карман и помог Эми выйти из машины и подняться в квартиру. Там он усадил ее на диван. Слезы больше не лились: она съежилась там, в ступоре устремив глаза в никуда. Он метался по комнате, стараясь не нервничать из-за своей неудачной попытки изменить ход событий. Должен был существовать какой-то иной вариант, нежели самоуверенная христианская идея о предопределенности. Просто обязан существовать! Других Долорес Кларк, с помощью которых можно было бы проверить какую-то теорию, не имелось. И права на ошибку не было тоже: у них оставалось всего пятнадцать часов.

А потом он сел рядом с Эми и крепко ее обнял. Он понимал, как ей больно. Мы все знаем, что когда-то умрем, но способны продолжать смиряться с абсурдностью собственной смерти, потому что не знаем, когда именно она случится. Даже больные, находящиеся при смерти, способны выдержать мысль о том, что конец скоро наступит – но вот знать, когда именно? Уэллс поежился.

Внезапно у него начала оформляться идея. А что, если они воспользуются «Утопией», чтобы отправиться еще дальше в будущее? Он нахмурился. Нет, это не сработает: можно преодолеть тысячу лет времени – и все-таки убедиться, что будущего они не изменили.

«А как насчет недавнего прошлого?» – подумал он. Если невозможно изменить историю, то всегда можно снова и снова переживать последние несколько дней, навсегда задержавшись в их с Эми утопической любви. Нет, он постоянно будет помнить, что навечно испугался конфронтации со Стивенсоном и Мойрами. А это будет чистой трусостью. Кроме того, если они с Эми встанут на эту замкнутую дорожку, то он продлит ее жизнь в пустоте. А это абсурдно, ибо он лишит ее свободы воли. Единственным приемлемым вариантом было продолжить курс на столкновение с судьбой.

Неожиданно для него она заговорила:

– Все это так ошеломляет, Эйч Джи! – Ее голос дрогнул. – Мне кажется, что я полностью рассталась с реальностью. Или со здравым смыслом. Ты – то единственное, что не кажется безумным.

Он повернул голову и увидел, что ночь кончается: за окном висел серый туман.

– Уже светает. Тебе надо отдохнуть.

– Ты прав, но я вряд ли смогу заснуть.

– Сейчас заварю тебе чая.

– Нет. В аптечке есть валиум. Тогда я и почувствую себя лучше. Сейчас возьму.

Эми приняла две таблетки, а потом свернулась на кровати, глядя на него.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– Что я навечно твой.

Она улыбнулась:

– Мне нравится.

Уэллс посмотрел вдаль. Когда очередная мысль полностью оформилась, он снова повернулся к ней.

– Что за выражение когда-то создал великий Шекспир, дорогая? Разлученные звездами сердца?

Она просияла, хоть и оставалась очень сонной.

Он тихо засмеялся.

– Может, я когда-то потом напишу о разлученных временем сердцах.

– Это мне тоже нравится.

* * *

Лейтенант Дж. Уиллард Митчелл прошел по парковке, забрался в машину и закурил десятую за этот день сигарету. Было около девяти утра. Он махнул рукой напарнику – и сержант Рэй включил двигатель и вывел машину из парка Макларена.

Митчелл потер обветренное лицо, словно надеясь разогнать тревожную усталость. Он не спал всю ночь – и предчувствовал, что выспаться ему удастся еще очень не скоро. Пресса уже рычит и орет, а у него нет подозреваемого. Даже близко нет.

Он недовольно уставился в окно. Сначала та китайская шлюшка, Джейд Чан. За ней – всего несколько часов назад – девушка по имени Марша Макги. А теперь эта. Дочь богатого адвоката. Убита в собственной машине, а потом расчленена. Митчелл содрогнулся. Он еще никогда не сталкивался с подобной зверской жестокостью – и при этом во всех трех случаях признаков сопротивления не было. Судя по всему, в момент убийства женщины добровольно занимались сексом. Значит, убийца хитер и опасен: он способен притворяться нормальным страстным мужчиной. Лейтенант вздохнул. Да, по сравнению с этим парнем маньяк Зодиак кажется Робин Гудом. Он мысленно выругался. Самое то за пять недель до Рождества: самопровозглашенный мясник. Какое прозвище ему дадут? Калифорнийский Джек-пот- рошитель?

Сержант Рэй сделал левый поворот на Брайент-стрит и на полной скорости миновал два квартала, остававшиеся до управления полиции. Уже на подъезде к главному входу его корявое лицо отразило изумление:

– Ты смотри!

У здания собралось около пятидесяти репортеров. При виде полицейской машины они дружно рванулись вперед. Две команды местных теленовостей стали разворачиваться удобнее, и один из операторов с силой отпихнул соперника в сторону. Неудачливый парень споткнулся и выпустил из рук камеру. Устройство стоимостью шестьдесят пять тысяч долларов перевернулось и упало на зацементированную дорожку. Разваливающиеся транзисторы выпали из корпуса вместе с мощным объективом «Кэнон». Оператор потрясенно застыл – и вся толпа репортеров замерла, словно сопереживая ему.

– Господи! Они настроены попить крови.

– Подвези нас к черному ходу.

– Все им мало.

Они припарковались на служебной стоянке и поднялись наверх в убойный отдел. Оказавшись, наконец, в своем отделанном красным деревом кабинете, Митчелл сбросил китель и ослабил галстук. Его преданная секретарша Рут поставила ему на стол чашку горячего кофе с такой осторожностью, словно в ней была плазма.

– Спасибо, – благодарно буркнул Митчелл и снова закурил.

Глотнув кофе, он сел и уставился в окно. Рут вышла, но не успел Митчелл собраться с мыслями, как к нему проскользнул сержант Рэй, выложив перед ним на стол очередную компьютерную распечатку.

– Отпечатки пальцев, взятые с «Порше» Долорес Кларк, совпадают с теми, которые мы нашли в квартире на Ноу-стрит, – доложил он серьезно.

– Великолепно! – отозвался Митчелл с невеселым сарказмом. – Это значит, что они совпадают и с теми, которые мы сняли в массажном салоне.

Это относилось также к следам обуви, микрочастицам крови, бактериальным мазкам, анализу спермы и так далее. Митчелл хмуро бросил распечатку в мусорную корзину. Никаких зацепок: у него нет ни единой улики. Когда все данные, в том числе и отпечатки пальцев, были введены в главный полицейский компьютер, ответа не было! Вместо этого они получали электронные сбои: компьютер (прозванный Шерлоком) выдавал крестики и нолики, а потом отключался, словно желал остудить свои цепи.

Слыханное ли дело: отпечатки пальцев и анализ спермы, которые никому не принадлежат? Митчелл был в полной растерянности. Казалось, компьютер хочет сказать, что подозреваемого не существует! Не существует… черта с два!

Он не знает, что делать. Может, ему пора уйти в отставку – и пусть дела принимает кто-то из молодых, вроде сержанта Рэя. Может, он что-то упустил, а кто-то со свежим взглядом это сразу заметит. Но нет – гордость не позволит ему сдаться.

Зазвонил телефон.

– Да, Рут?

– Сэр, вы заняты?

– К сожалению, нет. – Он невесело усмехнулся. – Входи.

Она послушалась.

– Ваши звонки.

Она вручила ему лист с зарегистрированными звонками. На одной стороне было время, на другой – фамилия звонившего и тема звонка. Он пробежал его глазами.

– Что-то интересное есть? – спросил сержант Рэй.

Митчелл вдруг резко сел прямее и пристально посмотрел на список.

– Помнишь того мистера Уэллса из Лондона? Того забавного мелкого психа, который назвался гражданином мира?

– Ну и?

– Он позвонил, чтобы сообщить нам об убийстве Долорес Кларк.

Митчелл откинулся на спинку кресла, глубоко затянулся и позволил себе широко улыбнуться.

Рэй схватил лист и вчитался в запись:

– В два тридцать пять? Это до того, как оно произошло!

Митчелл глубокомысленно кивнул:

– Господи, лейтенант! Может, он был прав насчет этого Стивенсона! Может, этот мистер Уэллс действительно экстрасенс.

– Нет. Он не экстрасенс.

– Погодите-ка! Компьютер сказал, что Стивенсона не существует. Как и тех отпечатков пальцев!

– О, еще как существует.

– Кто? – переспросил запутавшийся Рэй. – Уэллс или Стивенсон?

– Это один и тот же человек.

– Э-э?

– Психопатологическое раздвоение личности.

– Не понял.

– Рациональная часть приходит ко мне в кабинет и говорит, что знает, кто убийца, потому что ей хочется, чтобы мы не позволили ему убивать. Тем временем безумная часть этого парня продолжает резать женщин. Мне думается, что этот Уэллс на самом деле просит о помощи. Классический синдром доктора Джекилла и мистера Хайда.

– А мне все-таки кажется, что он экстрасенс.

– Поверьте, сержант Рэй, никакой он не экстрасенс. – Митчелл затушил сигарету. – Он позвонил до убийства, потому как знал, что его совершит.

* * *

Эми погрузилась в глубокий медикаментозный сон.

Уэллс сидел рядом с ней на краю кровати и любовался ее утонченным, спокойным лицом. Он был потрясен той нежностью, которая между ними возникла. Теперь он не сомневался в том, что любит эту девушку так, как никого и ничто прежде не любил. Он поклялся себе, что будет защищать ее и спасет ей жизнь, несмотря ни на что. Если он ее потеряет, то потеряет все – в том числе и волю к жизни.

Он достал из шкафа лоскутное одеяло, сделанное ее бабушкой, и укрыл Эми.

Выйдя в гостиную, Уэллс встал у окна, глядя в облачное небо. Настенные часы на дальней стене пробили один раз, напоминая, что судьба неотвратимо приближается.

– Дьявольщина! – тихо пробормотал он.

Ему не хотелось скрываться. Это означало бы, что он уступил Стивенсону без боя. Тот останется на свободе и будет волен продолжать свою карьеру, полную зверств. Конечно, жизнь Эми будет спасена, но он, Герберт Джордж Уэллс, не вернет Лесли Джона Стивенсона в девятнадцатый век, чтобы тот предстал перед правосудием.

Эйч Джи посмотрел на свой хронометр и нажал на кнопку. Они показали ровно половину двенадцатого. У него оставалось шесть часов. Он решил, что этого будет достаточно, чтобы что-то предпринять. В противовес пассивному ожиданию. Праздность не сделает чести ни ему, ни Эми Роббинс, ни «Утопии».

Внезапно у него возникла идея. Он сказал себе, что должен попытаться. Если он сейчас сдастся, то все надежды на просвещенное человечество пойдут на дно Моря Спокойствия. Как когда-то сказал Гексли: «Прежде всего человек должен оставаться верным себе. В противном случае он терпит поражение и не может быть верен никому».

Прежде всего Эйч Джи обязан это сделать ради Эми.

Он вышел из квартиры с ясной головой и четкими мыслями, несмотря на недосып. На улице он поймал такси.

– Куда едем, сэр?

– В публичную библиотеку Сан-Франциско.

Он ехал в библиотеку, чтобы выяснить, поймали ли в прошлом Джека-потрошителя. Если да – то, значит, он, Герберт Джордж Уэллс, успешно вернул злодея в Лондон 1893 года и передал под охрану агентов Скотленд-Ярда. Эйч Джи пришел к выводу, что эти факты окажут огромное влияние на то, что он предпримет этим вечером.

Уэллс вышел из такси, радуясь возможности снова оказаться в библиотеке. Ему вспомнились те бесчисленные часы, которые он провел в библиотеке Южного Кенсингтона, ставшей для него прибежищем во время первого брака.

У дежурного библиотекаря он заказал все книги о Джеке-потрошителе. После мучительных двадцати минут ожидания библиотекарь вернулся и положил перед Уэллсом стопку книг. Эйч Джи забрал их и поспешно ушел в дальний угол читального зала. Разложив их перед собой, он погрузился в чтение.

Спустя час Эйч Джи захлопнул последнюю книгу и тихо выругался.

– У меня не получилось! – сказал он вслух.

Он снова заглянул в книгу и прочел неотвратимое заключение: «Джек-потрошитель не был найден, не был арестован, его личность так и не была установлена. До наших дней его личность остается одной из величайших неразгаданных загадок истории криминалистики».

Что это означает?

Все очень просто: события происходили так, как они сейчас скорее всего и произойдут. Судьба одержит победу. Эйч Джи и Эми спасутся бегством, предоставив Стивенсону полную свободу действий в двадцатом веке. Или же Эйч Джи может остаться в квартире, встретиться со Стивенсоном – и проиграть. В этом случае Эми умрет, как и сообщалось в газете.

Погодите-ка… Есть и третий вариант. Что, если он остался, встретился со Стивенсоном, а Эми осталась жива? Ну конечно! Он заставит Эми уйти, а сам останется. Тут он нахмурился и снова посмотрел на книгу: «…остается одной из величайших неразгаданных загадок истории криминалистики». Он не вернул Джека-потрошителя обратно в девятнадцатый век. Следовательно, если он и поборол судьбу, то Стивенсон был побежден здесь и сейчас, в 1979 году.

Но как?

Уэллс шумно втянул воздух, внезапно догадавшись, что сделает. Его лицо стало мертвенно-бледным. Эйч Джи медленно встал и шаркающей походкой направился к массивным дубовым дверям. Он выберет единственный приемлемый вариант, который ему остался.

Он купит пистолет.

* * *

«Ломбард Сэма: наличные сразу» обнаружился к востоку от Маркет-стрит, неподалеку от станции междугородных автобусов «Грейхаунд». Хотя библиотека и муниципальный центр находились всего в нескольких кварталах, здесь лицо города было совсем иным. Улицы были замусоренные и грязные, в глазах людей читались безнадежность и отчаяние. Здания давно не красили, в воздухе ощущался противный и тяжелый привкус отработанных газов.

Стараясь не думать об этом, Эйч Джи стоял у прилавка и ждал владельца. Выходя из библиотеки, Уэллс вспомнил слова Стивенсона относительно того, что в этой так называемой Утопии 1979 года оружие может купить каждый. Для этого достаточно было зайти в магазин спортивных товаров. И сейчас Уэллс убедился в том, что ломбарды тоже продавали винтовки и пистолеты – как и чуть ли не все на свете. Он стоял, устремив взгляд в темные глубины лавки, – и видел старые вещи, о которых в 1893 году еще никто и не мыслил. Свалка технологий, так он охарактеризовал это заведение. Памятники будущих достижений науки, незамеченные и ненужные. Он пытался понять, для чего они когда-то служили. А если этот футурологический антиквариат ожидает подобный конец, то зачем его вообще создавали? Вот, например, «магнитофон высшего класса фирмы Ар-си-эй» всего за двенадцать с половиной долларов. Пластинка с названием растрескалась и потускнела.

Другие старые вещи постепенно обретали форму – и Уэллс вдруг представил себе, как человечество заканчивает свое существование там, где оно начиналось. Вот так, в пещере, с развешанными по стенам высокоточными приборами. Люди с их склонностью сдуру лезть туда, куда не следовало бы, уже успели создать неразумные технологии. Кто знает, каких синтетических чудовищ человек сможет сотворить в будущем? Чудовищ, способных превратить поверхность Земли в пустыню? Возможно, компьютеры уже стали началом такого фиаско! Его мысли прервало появление владельца.

– Восемьдесят баксов.

– Звучит вполне приемлемо.

Мужчина пожал плечами:

– В наше время я ни за что никуда не пошел бы без оружия. – Он тихо присвистнул. – Но это я такой.

Эйч Джи осторожно взял пистолет. Судя по ярлыку, это был «смит-вессон» калибром 0,38 дюйма. Он почувствовал пальцами и носом, что оружие покрыто смазкой. Рука у него начала дрожать: казалось, пистолет весит тысячу фунтов. Он в первый раз прикоснулся к огнестрельному оружию – и в первый раз не испытывал ни малейшего желания разобраться в устройстве технического изобретения. Ему противен был этот коротконосый злобный пример неспособности человека мыслить рационально – этот стальной символ бесчеловечности, эта кованая икона Ары, богини отмщения. Пистолет вызывал у него отвращение. Он воплощал в себе все, что было Уэллсу ненавистно. Он решил положить пистолет обратно.

Но что-то не позволило ему это сделать.

А как же Эми?

Внезапно он с изумлением отметил, что пистолет совершенно естественно лег ему в руку. Уэллс взвесил его. Ему стало спокойнее – он ощутил радость жизни. Это было удивительно.

– По руке пришелся?

Он не ответил.

– Давайте, покажу, как он работает.

Спустя двадцать минут Эйч Джи вышел из ломбарда с пистолетом в одном кармане пиджака и коробкой патронов в другом. Он медленно шел по унылой улице, стараясь убедить себя в том, что все будет хорошо. Несмотря на покупку, ему было тревожно.

Да, он собирается пристрелить своего бывшего однокашника ради блага всего человечества – в прошлом, настоящем и будущем.

Но вот только… вдруг он все-таки не сможет заставить себя это сделать?

* * *

Эми завозилась на кровати. Не просыпаясь, она привстала, но, ощутив прикосновение холодного воздуха, упала обратно, свернулась клубочком и закуталась в одеяло. Как мило! Эйч Джи ее укрыл! Ей тепло. Уютно. Так приятно нежиться в тепле. Спать. Все хорошо. Скоро Эйч Джи ее увезет – и они будут жить долго и счастливо. Но спать так приятно! Ей начал сниться сон.

Она плыла по озеру на лодке, скользила по его глади в летнюю пору, свесив руку через борт. Вода ласкала ее пальцы. Солнце садилось за сосны и березы на берегу, золотя гладь озера. Дул теплый ветерок. Вода плескалась о борт лодки, создавая влажный успокаивающий шум. Лодка чуть покачивалась. В одно мгновение Эми оказывалась в объятиях матери, в следующее – в объятиях возлюбленного. Мир был безупречен, радость была бесконечна. Она вздохнула, ощущая себя в полной безопасности. Эми всегда была очень спокойным и сильным ребенком. Вот такие моменты объясняли, почему это так. Ее существование было безмятежным. Ее жизнь должна была стать плавным скольжением по золотистым водам космоса. Ее мысли всегда будут свободны от тревог, а тело всегда будут ласкать прохладные воды и теплые ветра. Она – вечное дитя вселенной. Эми, богиня Спокойствия.

Кто-то звал ее с берега. Лодка повернула. Эми открыла глаза и увидела причал. Там стоял Эйч Джи: он улыбался и махал ей рукой. Она ощутила прилив радости – и удивилась. Она его не ждала. Видимо, возлюбленный пришел на озеро, чтобы отдохнуть вместе с ней. Теперь все дни станут отдыхом. Да, это он стоит на причале – он хочет сейчас быть с ней. Вместе они неспешно будут двигаться по вселенной безупречно-благословенной парой.

Ей надо встать, взяться за румпель и подплыть к причалу, чтобы он смог подняться на борт. Да, так она и сделает, хоть ей и не хочется нарушать мечтательное настроение. Она подняла голову. У лодки больше не было паруса: он исчез. Эми пожала плечами. Значит, она будет грести. Она лениво подняла руки – и ее пальцы нашли уключины… но в холодных металлических креплениях ничего не оказалось. Весла тоже исчезли. Она вздохнула. Что делать? Ничего поделать нельзя. Она так соскучилась по своему возлюбленному!

Ветер усилился, лодку начало относить от берега. Эйч Джи становился все меньше и меньше, превратился в точку. Эми больше не слышала его, не видела, как он машет. Ей пришло в голову, что следовало бы прыгнуть за борт и плыть к причалу. Эйч Джи наклонится, поможет ей подняться по трапу – и они станут держаться за руки, смеяться и любоваться горизонтом. Но не слишком ли много ей придется проплыть? Лодку отнесло еще дальше. И умеет ли она плавать? Или разучилась?

А потом она лишилась способности двигаться. Она мысленно засмеялась. Это было уже неважно.

Не просыпаясь, Эми накрыла голову подушкой.

* * *

Эйч Джи шагал по Мишен-стрит. Пиджак ему оттягивали тяжелый пистолет и патроны. Пройдя еще шесть кварталов промышленных трущоб, он понял, что в этой части города такси не найдет. Повернувшись, он уныло направился обратно к центру. Мрачная атмосфера района наконец на него подействовала. Почти сто лет развития техники и научного прогресса не улучшили жизнь местного населения. Больше того, он сам только что купил пистолет. Значит ли это, что Стивенсон прав? Не станет ли он Мефистофелем для Фауста – Уэллса?

– Нет, черт побери! – громко воскликнул он.

«Я просто хочу, чтобы колесница науки и технологии толкала человеческую цивилизацию к работающей системе ценностей, к всеобщему золотому правилу. К тому, к чему человечество стремилось всегда, – и сейчас, благодаря открытым дверям вечности и вселенной, сможет, наконец, достигнуть. Я просто хочу увидеть несколько примеров такого прогресса, чтобы мне можно было вернуться в мое жалкое, примитивное столетие с чувством облегчения и не слишком опасаться Армагеддона».

А еще нельзя забывать про Эми. Его цифровой хронометр сообщил, что сейчас половина третьего.

Очень скоро он заставит Эми уехать прочь на машине – за несколько часов до предполагаемого момента ее смерти. Ей опасность угрожать не будет. А потом он усядется в кресло-качалку лицом к двери с пистолетом «смит-вессон» на изготовку. Когда Стивенсон войдет в дверь, он спустит курок – и положит конец извращенному существованию этого человека.

Наконец такси подъехало к тротуару и остановилось. Эйч Джи забрался на заднее сиденье и назвал шоферу адрес. Машина поехала на север по Маркет-стрит.

Эйч Джи вздохнул. Ему казалось, что такси увозит его все дальше от той части его личности, которой ему совершенно не хотелось бы лишиться: от его оптимистического взгляда на природу человека. И разве он может серьезно защищать разум, когда у него в кармане лежит пистолет? Создается впечатление, что в любом случае его соперник-хирург выиграл битву взглядов на жизнь. Эйч Джи смотрел в окно – и чувствовал себя жалким. Как он может опасаться за невинных жителей, как может думать о справедливости, когда мир, в котором он сейчас очутился, кажется настолько более пропитанным злом, нежели тот, откуда он явился? Ему не встретилось ни одной твердыни высокой моральности – пусть даже зиждущейся на ошибочном фундаменте. Скорее увиденное им свидетельствует, что мир 1979 года гораздо больше подходит Джеку-потрошителю, чем, скажем, какому-либо спасителю. Разве он сам не стал живым доказательством этого? Миролюбивый, законопослушный человек, который теперь решительно вознамерился кого-то убить!

Он вдруг заплакал. «Человек – это самый жестокий зверь», – сказал как-то Ницше. «По отношению к себе подобным», – добавил Герберт Джордж Уэллс. Он чувствовал себя глубоко несчастным.

У него оставалась только Эми.

– Черт! Побыстрее нельзя? – воскликнул он.

Его выкрик заставил шофера вздрогнуть. Он нажал на газ – и машина лениво отреагировала, постепенно набрав приличную скорость.

На перекрестке Джонз и Грин Эйч Джи расплатился с таксистом и поспешно зашагал по Грин-стрит. Он на месте. Слава богу! Еще несколько секунд – и он окажется с Эми… и они станут первыми во вселенной людьми, которым удастся преодолеть предопределение.

Он задержался у деревьев в кадках перед входом в ее дом, бросил беглый взгляд на незнакомый седан, припаркованный поблизости, но не задержал на нем внимания. Эми ждет!

Он взбежал по ступенькам, влетел в вестибюль – и уже собирался кинуться к ее двери, когда на нем сомкнулись четыре сильные руки. Его протащили по вестибюлю обратно, выволокли за дверь – и швырнули на шершавый цемент дорожки. Ничего не соображая, Уэллс попытался встать. Жесткий начищенный ботинок ударил его в живот – и он снова упал, ударившись о кадку с деревом. Дергая руками, Эйч Джи попытался выкрикнуть имя Эми, когда на его затылок опустилось что-то тяжелое. Тут мир стал серым, а его тело обмякло. Его вздернули на ноги и запихнули в тот незнакомый седан, который он недавно заметил.

А потом автомобиль поехал, поворачивая и набирая скорость. Его затошнило: он оказался беспомощным. Его насильно увозят от Эми в решающий час.


 Глава 12

Лесли Джон Стивенсон заворочался на темно-коричневом белье, которым была застелена его просторная кровать. Он потянулся, громко зевнул и снова лег спокойно. Улыбаясь, он поднял голову, чтобы посмотреть на часы на туалетном столике. Четверть четвертого. Ну, не лентяй ли он: валяется в постели до вечера! Тем более когда ему необходимо закончить свое дело с Уэллсом. Он тихо рассмеялся. Получить удовольствие от двух женщин за вечер – это для мужчины непросто. К тому же он не так молод, как прежде. Да и полиция оказалась в парке Макларена неожиданно быстро. Можно было подумать, что их вызвали. Он был застигнут врасплох – и ему пришлось бежать, как когда-то в Уайтчепеле. Домой он попал только в семь утра – и был в тот момент очень усталым.

– Даже ангелам Сатаны нужен сон, – сказал он себе.

Стивенсон бодро встал с постели, на которой спал нагим, ушел в ванную и встал под горячий душ.

Он не жалел, что так вымотался. Соблазнение и убийство Долорес Кларк стали самым ярким сексуальным опытом всей его жизни. Полностью обнаженная, она оседлала его, повернувшись к нему спиной. Ее темное блестящее тело энергично двигалось. Она стонала, но постепенно эти звуки перешли в крики, в отчаянные мольбы о завершении. Он потянулся за ножом, нашел его – и мощно кончил, вонзая лезвие ей в живот снова и снова. Он толком не помнил, что делал потом, – столь сильной была его страсть, столь глубоким удовлетворение.

Он выпил привычную чашку чая перед камином, любуясь зимним солнцем, падавшим в гостиную сквозь витражное окно. Наверное, Уэллс с ума сходит, читая газетные отчеты об убийствах и понимая, что за это ответственна его машина времени. Да, Уэллс, конечно же, продолжает попытки его найти. Какая сладкая ирония! Он отыщет его уже очень скоро, только не совсем так, как ожидает.

Стивенсон налил себе еще чая, смакуя свой строгий и в то же время причудливый план. Его действия принесут ему свободу, устранят все преграды и угрозы. Машина времени окажется в его полном распоряжении: он станет непобедимым.

Вдохновившись, он прошел к секретеру, сел за него и начал слагать стихотворение.


«Жестока настоящая любовь, —

Рек мудрый царь, что истину прозрел. —

Голубка моя царственная, вновь

Мы утолим желанье наших тел.

Царица поклялась: «Твоя навечно,

Люби, убей, терзай бесчеловечно».

Ведь женщина одно должна понять:

Любовь дана, чтобы страдать.


Он запрокинул голову и расхохотался, восторгаясь своей импровизацией. Он записал ее для потомства – и передернул плечами, испытывая чувство гордости. Хотя это стихотворение и пронизано духом донкихотства, оно обладает легкостью, танцевальным ритмом, поистине ироническим тоном. И при этом он не пожертвовал ни единой идеей. Да, это творение определенно должно сохраниться в веках. Надо будет озаботиться его публикацией. Он не сомневался в том, что это сочинение может тягаться с тем, что Шелли запечатлел в своей поэме «Ченчи».

Быстро одевшись, Стивенсон ушел из дома. До наступления вечера ему хотелось купить какой-нибудь необычный нож. Возможно, если у него останется время, он зайдет куда-нибудь на легкий ужин, а потом отправится на квартиру к Эми Роббинс. Он улыбнулся. Поистине, сатана к нему благоволит!

Лесли Джон повернулся лицом к проезжей части. В очередном потоке машин такси не оказалось, поэтому он принял позу, которую уже много раз наблюдал в 1979 году: выставив руку с отставленным вверх большим пальцем, он стал ждать, чтобы его подвезли.

* * *

Более щуплый из двух мужчин медленно вел седан по Джонз-стрит, словно на неспешной экскурсии по городу. Второй сидел, обернувшись через заднее сиденье, и с задумчивым видом качал в руке «смит-вессон».

– Вы совершаете ошибку! – крикнул Уэллс. – Ужасную, ужасную ошибку! – Наручники больно впивались ему в запястья. – Там будет убита девушка, вы меня слышите?

– Славный пистолет. Где взяли?

– Может, разъяснишь ему права?

– Угу.

– Да послушайте же меня!

– Вы имеете право молчать…

– Прошу вас!

– И право выбрать себе защитника.

– Бога ради, парень!

– С этого момента вы уведомлены, что все вами сказанное может быть использовано против вас на суде.

– Вы не понимаете, да? – завопил Уэллс.

– Слушай, ты! Если не прекратишь на меня орать, то вообще не сможешь разговаривать! Это тебе понятно?

– И вам все равно, – тихо добавил Эйч Джи.

Он уставился в окно: его разум переполняли пугающие мысли вселенского масштаба. Ему нельзя терять голову, иначе все будет потеряно.

Они наконец добрались до полицейского управления и остановились позади здания, где собрались полисмены в форме: они курили и перешучивались. Надпись над дверью гласила: «ТЮРЬМА». Его вытащили из седана и повели к зданию. Никто на него внимания не обратил. Этот человечек мог быть кем угодно: богачом, бедняком, нищим, вором… Он был неинтересен.

Когда Уэллса проталкивали в дверь, ему удалось в последний раз оглянуться. Тени удлинились… Ему отчаянно хотелось посмотреть на часы, но они были на запястье одной из скованных за спиной рук.

Время, самый драгоценный дар – его похитила у него полиция.

– Я не преступник! – крикнул он.

Его никто не слушал.

По зеленому коридору его провели к лифту и заставили в него войти. Устройство медленно поехало вниз. Эйч Джи тупо недоумевал, преисполняясь глубокой печалью. Он понял, что если бы был полностью честен с Эми и рассказал ей о своих намерениях, то скорее всего здесь не оказался бы. Или же как минимум она поехала бы с ним. Сейчас же Эми осталась одна – и ждет его возвращения. Ему хотелось надеяться, что она сообразит уйти из своей квартиры. Если она задержится, то вместо него самого увидит доктора Лесли Джона Стивенсона. При этой мысли он резко выпрямился, панически заорал и ударил всем телом в двери лифта. Более массивный из полисменов отшвырнул его к дальней стене кабины. Его голова с силой ударилась о металлическую панель. Он соскользнул по стене на пол. Следователь бесстрастно помог ему встать и удержаться на ногах.

Тут лифт остановился, и дверцы открылись. Уэллса подвели к зарешеченному окошку, и он разглядел, что сидящий за решеткой мужчина – сержант, а следовательно, лицо с некоторой долей влиятельности.

– Я требую встречи с лейтенантом Митчеллом!

С него сняли наручники. После этого сержанту передали пистолет Эйч Джи, его газету, дорожные чеки, драгоценный цифровой хронометр и все остальное, что было у него в карманах. В качестве последнего унизительного момента с него сняли ремень – и он побагровел: на мгновение ему показалось, что с него спадут брюки.

– Любезный!

– Мы же не хотим, чтобы вы повесились, да?

После этого у него взяли отпечатки пальцев и сфотографировали его – и все это заняло мучительно много времени. Все делалось так небрежно, что Уэллсу уже начало казаться: эта современная полиция только и делает, что смеется над безвкусными анекдотами друг друга, курит сигареты, обсуждает баб и поминает каких-то непонятных «Рейдеров».

Его завели в камеру. Он ужаснулся, поняв, что ему не дадут возможности объясниться прямо сейчас.

– Прошу вас, времени очень мало! Мне надо увидеть лейтенанта Митчелла!

– Не терпится сделать признание, что ли?

Эйч Джи вырвался и неуклюже попытался выбежать за дверь. Его поймали прежде, чем он успел к ней приблизиться. Заведя ему руки за спину почти до перелома, его снова протащили в глубь камеры, отшвырнули к стене и захлопнули дверь.

Он встал с пола и осмотрелся. В камере попахивало мочой и желчью. В бессилии Уэллс закрыл лицо ладонями.

* * *

Лейтенант Митчелл занимался тем, что он обычно делал в тех случаях, когда расследование заставляло его нервничать. Он неспешно вкушал обед в ресторане «Рокказ». Еда почему-то успокаивала его и устраняла тошноту, вызванную крайней усталостью. В том случае, если он ел медленно, а именно это он и делал.

Митчелл доел ванильное мороженое, неспешно выпил третью чашку кофе, закурил сигарету – и задумался. Сейчас ему можно было только ждать. Конечно, журналисты воют, но они это делают постоянно. Окружной прокурор и глава полицейского департамента штата благоразумно к ним не выходят, предоставив все ему самому и начальнику управления. Такое положение Митчелла устраивало: политики относились с уважением к его послужному списку и не дергали.

Он вздохнул. Трапеза позволила ему сбросить напряжение. Он посмотрел на часы, оставил щедрые чаевые за хорошее обслуживание и вернулся в управление полиции.

Когда он вошел в кабинет, то сразу увидел, что световой сигнал у него на телефоне горит.

– Митчелл слушает!

– Где вы были, лейтенант? – вопросил сержант Рэй. – Я вас уже пару часов ищу!

– В чем дело?

– Мы его взяли! Полисмены Спектор и Шефф схватили подозреваемого, когда он входил в дом 92 по Грин-стрит.

Митчелл ухмыльнулся и засмеялся:

– Скажешь, чтобы Спектор и Шефф присматривали сержантские лычки.

– А как же, сэр.

– Можете снять наблюдение за квартирой этой девушки.

– Есть, сэр.

– Я же сказал, что все правильно сообразил?

– Конечно, лейтенант. Он хотел, чтобы его поймали. Он и правда именно там жил.

– Он ничего с ней не сделал?

– С кем?

– С Эми Роббинс.

– Ее дома не было.

Митчелл вздохнул.

– Хочется надеяться, что она не обнаружится где-нибудь в виде трупа. – Он закурил очередную сигарету. – Где Уэллс сейчас?

– Внизу, в камерах.

– Я хочу с ним поговорить.

– Сейчас распоряжусь, лейтенант.

Митчелл ухмыльнулся:

– О! И вот еще что, сержант.

– Что?

– Вы и сейчас думаете, что он экстрасенс?

* * *

Старинные настенные часы в гостиной пробили шесть раз – приглушенным медным звоном, который на несколько секунд повис в воздухе, а потом стих.

Эми внезапно проснулась и села на кровати, широко раскрыв глаза и не моргая. Мгновение она не понимала, где находится: из-за лекарства в голове у нее остался туман. Она встала на ноги и посмотрела в окно. За окном была ночь! Она посмотрела на часы, висевшие над изголовьем. Шесть? Тут какая-то ошибка! Почему она до сих пор здесь?

Она включила свет.

– Эйч Джи? – неуверенно позвала она. – Нам не пора отсюда уезжать?

Пройдя по коридору, она постучала в дверь ванной.

– Эйч Джи! Сейчас ужасно поздно! – прошептала она, стараясь, чтобы в ее голосе не зазвучала паника. – Эйч Джи?

В ванной его не оказалось. Она осмотрелась – и убедилась, что во всей квартире темно. Испугавшись, она стала прислушиваться, пытаясь уловить какой-нибудь шум – любой, – который бы предупредил ее об опасности. Она услышала только слабый звук музыки, доносящейся из дома напротив.

Наверное, Эйч Джи прилег и заснул, не желая ее беспокоить. Она немного успокоилась. Ну, конечно. Так все и есть. Ведь он же не спал всю ночь!

Она прошла на цыпочках по коридору и, остановившись в дверях, всмотрелась в темноту – однако ничего разглядеть не смогла.

– Эйч Джи! – прошептала она решительно. – Эйч Джи?

Она выждала несколько секунд, опасаясь идти через комнату, но потом метнулась к дивану.

– Эйч Джи! Проснись! Эйч Джи!

Она наклонилась над диваном, потянувшись к нему руками, но нащупала только подушки. Эйч Джи не было! Он исчез! Она вслепую проковыляла в коридор. Всхлипывая, она нащупала выключатель и включила свет. Медленно поворачиваясь, она осмотрелась, чувствуя, что находится на грани срыва. Сделав глубокий вдох, она постаралась взять себя в руки.

Обернувшись, Эми убедилась, что входная дверь заперта. Поспешно вернувшись к кровати, она нашла свои теннисные туфли и обулась. Куда он исчез – и почему? Когда именно он ушел? Что произошло за то время, пока она так беззаботно спала? Если бы она ему не доверяла, то ни за что не стала бы пить валиум! Эми нахмурилась. Эйч Джи сам требовал, чтобы они были друг с другом совершенно откровенны – и при этом не был с ней честен. Он ушел из квартиры, ничего ей не сказав, – а ведь ее жизни угрожает опасность!

Она вернулась в спальню, надела пальто и выключила свет. Почему? Почему он ушел? Она тряхнула головой. Невозможно поверить, что он ее предал!

Нет, она отказывается в нем сомневаться. Ей остается только надеяться – горячо надеяться, – что с ним все в порядке. Эми вытерла одинокую слезинку, которая просто была отражением ее желания оказаться рядом с ним. И вдруг она снова испугалась: а если с ним что-то случилось?

Настенные часы снова пробили – один раз. Шесть пятнадцать. Звук был полон зловещей окончательностью. Сердце у нее отчаянно забилось. Руки тряслись.

Ей надо уходить!

Она схватила со стола портмоне и бросилась к двери. В прихожей она вспомнила о ключах от машины. Пошарив по карманам, она их не нашла. Нахмурившись, она повернулась. Они остались на диване? Или она положила их на секретер?

* * *

В допросной Уэллса посадили за стол, только кажущийся деревянным, на стул, похожий на тот, который он впервые увидел в «Макдоналдсе». Три раза Эйч Джи терпеливо объяснил, кто он такой, откуда явился, как оказался в 1979 году и какая опасность угрожает его любимой, Эми Роббинс. Три раза лейтенант Митчелл, озадаченный логичным и искренним рассказом Эйч Джи, недоверчиво качал головой и предлагал ему начать сначала. Три раза полицейский стенографист безмолвно и ненавязчиво работал на небольшой клавиатуре, записывая странную историю.

Митчелл не переставая курил, расхаживал по комнате, но оставался спокойным и бесстрастным. Он был человеком терпеливым и дотошным. Он опять повернулся к допрашиваемому.

– Проверим, правильно ли я все понял. – Он поднял указательный палец, глядя на Эйч Джи без всякого выражения. – Ваше имя Герберт Джордж Уэллс, и вы прибыли сюда на машине времени под названием «Утопия», и вы преследуете доктора Лесли Джона Стивенсона, который, как вы утверждаете, является Джеком-потрошителем.

– Совершенно точно, лейтенант. – Эйч Джи энергично кивнул. – Это совершенно правильно. Я сам не смог бы изложить все более лаконично.

– Вы понимаете, насколько нелепо это звучит?

Черная стрелка часов передвинулась на одно деление. Эйч Джи посмотрел на нее – и трясущейся рукой вытер пот с мертвенно-бледного лица.

Было уже 6.17 вечера.

– Бога ради, лейтенант! Времени почти не осталось! Прошу вас! Спасите девушку!

– Я уже это сделал, Уэллс, – холодно заявил Митчелл. – Ее и множество других женщин этого города.

– Через сорок пять минут Лесли Джон Стивенсон войдет в ее квартиру и убьет ее!

– Лесли Джона Стивенсона не существует – и никогда не существовало.

– Что вы хотите сказать?

– Стивенсон – это вы, а вы – это он. Одна ваша половина хочет убивать женщин, а потом их расчленять. Второй половине такое поведение отвратительно, и она хочет, чтобы вас поймали. – Он ухмыльнулся. – Поздравляю, Уэллс. Ваша половина финишировала первой.

– Нет! Все совсем не так! Вы должны мне поверить! Прошу вас! Времени совсем мало!

Лейтенант сухо хохотнул:

– Не знаю насчет вас, Уэллс, но у меня есть вся ночь. Может, попробуем еще раз? Сначала?

Уэллс попытался успокоиться, чтобы объяснить все в четвертый раз, но безуспешно. Его трясло. Когда он попытался заговорить, у него перехватило горло, и он смог выдавить только сдавленный кашель.

Митчелл понаблюдал за ним, а потом молча ушел из допросной. Спустя несколько мгновений он вернулся с графином холодной воды и стаканом. Налив немного воды, он протянул стакан Уэллсу.

Эйч Джи жадно выпил воду. Позывы на рвоту прекратились. Он посмотрел на Митчелла и кивнул, выражая свою благодарность.

– Ну вот. Закурить не хотите? – Митчелл протянул ему пачку «Кэмел». – Может, станет легче?

– Нет, – тусклым голосом отказался Уэллс. – Ненавижу сигареты.

Митчелл закурил, устроился верхом на стуле рядом со стенографистом и уперся подбородком в спинку. Он задумчиво разглядывал Уэллса. Кто-то постучал в дверь.

– Открыто!

Митчелл не отрывал глаз от лица Уэллса.

В комнату вошел сержант Рэй с запечатанным бумажным пакетом, который он положил перед Митчеллом.

– Это было при нем.

– Там нашлось что-то интересное?

– Ага. Вот.

Другой рукой Рэй протянул Митчеллу «смит-вессон» и коробку с патронами.

Тот быстро осмотрел оружие и небрежно бросил на стол. Оружие громко и грубо брякнуло. Он затушил сигарету и потер морщинистое лицо, а потом устремил на Уэллса желчный взгляд и многозначительно произнес:

– Это оружие восемьдесят шесть лет назад не производилось, Уэллс.

– Вы все не так поняли, лейтенант! Я купил это оружие сегодня днем, чтобы иметь возможность защитить мисс Роббинс! Я собирался задержать мерзкого преступника, Стивенсона! Я был готов стрелять в него, если потребуется!

Митчелл захохотал:

– Придумайте что-нибудь более убедительное. Гораздо более убедительное.

Эйч Джи зажмурился и глубоко вздохнул. Холодный пот тек у него по спине. Ему нужно сохранять спокойствие – владеть собой. Ему необходимо применить логику и придумать выход. Ему надо как-то их убедить.

– Прошу вас, лейтенант! – тихо проговорил он. – Эта девушка, мисс Роббинс…

– А у меня вот какая теория, Уэллс. – Митчелл снова встал и начал расхаживать по допросной. – Ни одна из убитых вами женщин не сопротивлялась. Точнее, перед самой своей смертью все они участвовали в половом акте. Почему? Как? Да очень просто: вы приставляли им к голове пистолет. Вот этот пистолет.

Уэллс выпучил глаза: он не смог сразу найти ответ. Переполненный ужасом, он понял, что этот хитроумный и методичный лейтенант полиции собрал достаточно улик, чтобы отправить его в тюрьму! Теории этого человека были логичны, аргументы вполне убедительны. Однако в его словах не было ни капли истины! Должен же существовать способ убедить его в обратном – должен найтись способ в оставшееся короткое время спасти Эми жизнь!

– Давайте-ка посмотрим, что еще при вас было, Уэллс.

Митчелл разорвал пакет и вывалил на стол его содержимое.

– Прошу вас, лейтенант! Забудьте все, что я вам говорил, ладно? Просто забудьте! Вы должны спасти Эми Роббинс! – крикнул он. – Почему вы не можете хотя бы послать к ней на квартиру одного из ваших подчиненных, чтобы ее защитить? Если вы этого не сделаете, то в семь часов она погибнет!

Митчелл его не слушал.

* * *

Следователь уставился на выпуск «Сан-Франциско Кроникл», извлеченный из пакета. Он смотрел на фотографию очень хорошенькой молодой женщины по имени Эми Роббинс и читал шапку об очередном убийстве.

– Господи Иисусе! – прошептал он.

Он никак не мог понять, что же видит, не мог истолковать происходящее. За все свои двадцать семь лет службы в полиции он никогда не встречал ничего более странного. Газета датировалась 10 ноября 1979 года: это был завтрашний утренний выпуск, который и печатать-то начнут только часов через восемь! Он яростно растер щеки и передал газету сержанту Рэю.

– Что вы об этом скажете, сержант?

– Да-да, правильно! – крикнул низенький англичанин. – Посмотрите на нее. – Он обратил на Митчелла взгляд, в котором снова зажглась надежда. – Это доказывает мою невиновность! Это доказывает мои слова, идиоты! Теперь вы поняли, о чем я вам говорил? – Он поднял взгляд на часы. – Сейчас без двадцати семь, лейтенант. У вас ровно двадцать минут! Теперь-то вы отправите кого-то охранять мисс Эми Роббинс? Чтобы она не оказалась на первой странице этой проклятой газеты!

Митчелл не обратил на него внимания.

– Что скажете, сержант?

– Господи, я не знаю. – Его угловатое лицо было бледным. – Может, нам и надо кого-то отправить туда? То есть – вы видели эту врезку сверху?

– Какую врезку?

– «Ставка сто к одному попала на Бэй Мидоуз», – прочел он и посмотрел на Митчелла. – А что, если это на самом деле, лейтенант?

– Конечно, это на самом деле! – крикнул Уэллс.

Митчелл понял, что его напарник потрясен, он то и дело поглядывал на арестованного, словно тот и правда обладал какими-то сверхъестественными способностями. Лейтенант презрительно фыркнул.

– Вы смотрите не на медиума, сержант Рэй! Вы смотрите на одного из самых безумных убийц на вашей практике!

– Да, сэр, но дата? Как же дата?

– Господи, сержант, включите мозги! Вы никогда не слышали о мелочных магазинчиках, которые торгуют поддельными газетами? – Он ткнул пальцем в сторону Уэллса. – Этот тип настолько вывихнут, что состряпал газетную статью о своей очередной жертве!

– Угу. – Рэй печально кивнул, так и не собравшись с мыслями. – И вообще, такие выигрыши достаются только пенсионерам или безработным.

Эйч Джи был потрясен.

– То есть… то есть вы даже этому не поверили? Образчику истории будущего? – Он взмахом руки указал на газету. – Боже, да что еще вам требуется?

– Правда.

Митчелл увидел, что арестованный выпрямился на стуле: все его тело напряглось для отчаянных действий. Он приготовился.

И тут Уэллс обмяк и сгорбился. Слезы полились по его щекам, губы задрожали:

– Я хочу с вами договориться, лейтенант!

– Не в вашем положении предлагать сделки.

– Если вы отправите кого-то в квартиру мисс Роббинс, я признаюсь во всем, что хотите.

– Меня не интересует признание вины, Уэллс. Мне нужна правда.

– Какого черта, лейтенант! – вмешался сержант Рэй. – Что тут плохого? То есть – если ему больше ничего не надо? Почему бы нам не отправить туда машину?

Митчелл вздохнул:

– Угу. Ты прав. Тогда, может, он начнет сотрудничать со следствием. Так, Уэллс?

Эйч Джи кивнул.

Митчелл посмотрел на лейтенанта:

– Действуйте. – Рэй вышел из допросной, а Митчелл снова повернулся к Уэллсу, глядя на него выжидающе. – Я слушаю.

– Я их всех убил, – прокаркал Эйч Джи, задыхаясь от облегчения. – Всех до одной.

* * *

Эми посмотрела в секретере, поискала на кухне, в спальне и ванной. Везде. Она десять раз перерыла карманы. Ключей от машины нигде не было. Она в последний раз подошла к секретеру. Ключи так и не обнаружились. Она в отчаянии вывернула все ящики на пол и перебрала их содержимое. Нет. Она бросилась обратно в спальню и проделала то же самое с ящиками туалетного столика. Настенные часы пробили еще раз.

Шесть сорок пять.

У нее осталось пятнадцать минут. И все. К черту машину! Надо бежать. Немедленно. Она бросилась к квартирной двери – и застыла на месте.

Дверная ручка медленно проворачивалась – и замок вместе с ней.

Эми отпрянула назад, широко открыв глаза, беспрерывно мотая головой. Замок со щелчком открылся. Она повернулась и в последний миг успела забраться во встроенный шкаф в прихожей.

Она шумно выдохнула. Заведя руку назад, она ухватилась за перекладину для вешалок, чтобы не потерять сознание и не упасть. Когда кровь прилила обратно к ее голове, она осторожно пробралась вглубь, за ненужные пальто и плащи. Там она села на пол. Ее начало трясти. Дыхание у нее прерывалось, все тело заледенело, а сердце колотилось так сильно, что ей казалось: этот звук доносится даже до гостиной. Эми больно прикусила губу, стараясь унять дрожь.

А потом она услышала его в квартире: он двигался медленно, бесшумно, по-кошачьи, профессионально. Он пришел раньше! Она мысленно возмущенно вскрикнула. Раньше! В газетной статье коронер определил, что убийство было совершено между семью и половиной восьмого. Значит, коронер ошибся!

Она сморщила лицо, стараясь справиться с нахлынувшими слезами.

Страх был ужасающим – она была уверена, что это гораздо хуже реальной смерти. По коже у нее ползли мурашки в ожидании радостного смеха безумца, сильного рывка за волосы и обжигающей боли от ножа, перерезающего горло и вспарывающего живот. Она невольно дернулась и тихо застонала. Эми опасалась, что не выдержит, выскочит из шкафа и бросится к его ногам, умоляя об освобождении – о власти над собой.

У нее все-таки нашлось достаточно силы воли, чтобы закрыть глаза и помолиться сверхъестественному существу, которого она прежде принимала только походя.

* * *

Затянутой в перчатку рукой Лесли Джон Стивенсон закрыл дверь – и аккуратно убрал скальпель, которым вскрыл замок, в чехол, заправленный в полуботинок. Он стремительно прошел в ее гостиную, низко пригнув гибкое сильное тело, готовый к неожиданностям. Там он остановился и быстро осмотрел квартиру. Не заметив ничего подозрительного, он выпрямился и немного расслабился. Затем Стивенсон заглянул на кухню и в ванную и, наконец, прокрался в спальню, почти надеясь, что обнаружит Уэллса и эту девицу страстно совокупляющимися – так что они не смогут остановиться, даже опознав в нем леденящее кровь воплощение смерти. Нет, не повезло. Вместо этого у него появилось впечатление, будто до него в квартире побывал грабитель. Он недоуменно нахмурился, а потом ухмыльнулся. Пожалуй, хаос в комнате ему даже нравится – ощущение беспорядка и беспокойства.

Повернувшись, он вернулся на кухню с легкой улыбкой довольства. Он один.

На этот раз он подождет – и, наверное, ждать придется недолго. Девица не выключила свет, что говорило о ее скором возвращении. Может, ушла на ужин: в мойке не видно грязной посуды. Лесли Джон заглянул в шкафчики и обнаружил бутылку бомбейского джина. Он опять ухмыльнулся. Значит, Уэллс здесь действительно бывал. Тогда проблем не будет. Девица определенно будет знать, где он находится. Возможно, они вернутся вместе. Это было бы приятным совпадением!

Стивенсон налил себе стопку джина и, вернувшись в гостиную, устроился в кресле. Отпив джина, он удовлетворенно вздохнул.

Он вытащил необычный испанский кинжал – свою недавнюю покупку – из ножен, закрепленных на левой ноге, и полюбовался блеском и изгибом клинка. Кинжал имел в длину почти две ладони и был выкован из толедской стали. Конечно, он не будет более эффективен, чем его скальпели, но зато он выглядит страшнее. А это важно, учитывая важность сегодняшнего вечера. Ведь ему предстоит торговаться не с идиотом – хотя если Уэллс уже питает сильные чувства к этой девице, то он скорее всего поведет себя глупо. И это было бы просто чудесно!

Возможно, в вопросе его собственной свободы – его воцарении в качестве князя тьмы – не будет слишком серьезных проблем. Если сегодня он одержит победу, то ему больше не придется опасаться преследования какого-нибудь неотвязного мерзкого глашатая позитивизма. Он будет творить зверства, как ему заблагорассудится, а машина времени станет для него подобием пламени древнего Бога Войны. Сатана будет править балом. Лесли Джон Стивенсон станет вечным всадником апокалипсиса, перемещаясь в четвертом измерении и сея смерть и горе по прихоти, по мимолетной мысли, по импульсивному порыву.

Стивенсон осушил стопку и довольно вздохнул. Встав с кресла, он бесшумно вернулся в прихожую. Там он выключил свет и подождал, чтобы глаза привыкли к темноте. Постепенно формы и размеры стали приобретать четкость и объем.

Услышав шум с улицы, он усмехнулся. Несомненно, это Эми Роббинс. Он рассеянно провел пальцем по кинжалу, и дыхание его участилось.

Тихий глухой удар.

Он резко обернулся. Этот звук шел от входной двери или из другого места? Не обманул ли его слух? Нет. Только что был еще какой-то шум. Кто-то в этой проклятой квартире все-таки находился. Он полуприсел, выставив перед собой кинжал. Сердце у него колотилось, мышцы напряглись. По его телу прошла дрожь испуга. Он начал потеть. Лесли Джон напряженно застыл, стараясь уловить хоть какое-то движение, ловил слухом хоть какой-то звук. Его кожа ощущала вибрацию воздуха. Медленно – очень медленно – он продолжил поворот.

И тут его взгляд зацепился за встроенный шкаф. Он же не заглянул в этот шкаф, когда вошел в квартиру, так?

Стивенсон глубоко вздохнул и, подняв нож, начал медленно приближаться к шкафу, выпуская воздух сквозь зубы с тихим шипением. Он протянул руку к дверце.

* * *

– Я их всех убил!

После этого Эйч Джи стало не до притворства: он упал лицом на стол и заплакал от облегчения. Если Эми все еще в квартире, то отданный Митчеллом приказ вполне может спасти ей жизнь. Сейчас это было важнее всего на свете. Ибо кто он такой без нее – всего лишь трагик вне времени?

«Хватит мыслей о вечном, – приказал он себе. – Тут еще останется постскриптум». Он сделал признание. Очень скоро он окажется в тюрьме, лишится возможности видеться с Эми. Более того, он не сможет добраться до «Утопии» и сбежать из этой современности, полной противоречий и неравенства. И тем не менее он оптимистично улыбнулся. Разве он не одержал убедительную победу над предначертанным?

Тут Митчелл ушел из комнаты, чтобы спустя несколько секунд вернуться с чашкой горячего кофе. Он сел, закурил – и продолжил допрос:

– Ты их всех убил, да?

– Сколько раз мне это повторять?

– Тогда почему ты не знаешь, сколько Джейд Чан брала за сеанс?

– Деньги меня не интересуют, любезный.

– Какую машину водила Долорес Кларк?

– Э… черную.

– Какая модель?

– Автомобили меня тоже не интересуют.

– Какого цвета были сиденья?

– Красные, – предположил Уэллс, а потом хитро улыбнулся: – Когда я с ней закончил.

Митчелл нахмурился.

– Что вы пили в гостях у Марши Макги?

– Не припоминаю.

– Не припоминаешь.

Уэллс раздраженно выпрямился:

– Я уже признался, лейтенант. Чего вы, к черту, еще добиваетесь?

– Правды.

Он не успел возобновить допрос: дверь открылась. Все тот же сержант Рэй заскочил внутрь, словно спасаясь от преследования. Его грубое лицо было белым как мел, полным страха и тревоги.

– Вам звонок, сэр, – объявил он уныло.

– Спроси, что хотят передать.

– По-моему, вам следует на него ответить, сэр.

Он говорил почти шепотом и косился на Эйч Джи – наполовину сочувствующе, наполовину благоговейно.

Эйч Джи резко встал.

– Она цела? – спросил он дрожа. – Ответьте мне! С ней все в порядке?

Митчелл сделал знак стенографисту – и тот удалился за дверь. А потом ушел и сам лейтенант, тихо прикрыв дверь, не глядя Уэллсу в глаза. Ответа не последовало.

Тогда Эйч Джи понял: его возлюбленная Эми мертва.


 Глава 13

Лейтенант Митчелл оперся на стул, глядя в окно на акации, чьи кружевные листья подсвечивали красно-синие мигалки полицейских машин, стоящих на улице. За все время расследований убийств его рвало всего один раз. Это было семнадцать лет назад, когда он увидел, что обманутый муж способен сотворить со своей супругой с помощью крупнокалиберной винтовки на близкой дистанции.

Тут все было гораздо хуже. Отрешившись от тошноты и мерзкого запаха свертывающейся крови, он погрузился в размышления. Что за человек способен на подобное?

– Лейтенант, – прошептал дежурный полисмен, – вы в порядке?

– Не задавай глупых вопросов, – буркнул он тихо.

Он заставил себя вернуться в гостиную, где его давние и надежные напарники совершали необходимые действия. Они тоже были в ужасе: на их лицах застыло потрясение. Вся комната была забрызгана и залита кровью, словно убийца использовал куски жертвы как малярные кисти. Тут не нашлось бы ни одного предмета, не запятнанного кровью, – и, наоборот, не было ни единого фрагмента тела погибшей, который не был бы испоганен и изуродован.

Фотографы закончили свою работу и повернулись к Митчеллу, ожидая распоряжений. Тот жестом отпустил их. Ассистенты закончили сбор анализов крови и быстрый, но планомерный осмотр квартиры на предмет улик. И наконец – слава богу! – помощники коронера, которые обычно заканчивали первыми, уложили в пластиковые мешки все фрагменты трупа. Для них это была зловещая работа – сатанинский поиск сокровищ. Им приходилось сверяться с анатомическим атласом, удостоверяясь, что ничего не пропущено.

Митчелл остался в квартире. Ему необходимо было запечатлеть эту сцену насилия у себя в памяти: ведь на этот раз он совершил роковую ошибку в отношении подозреваемого. Это необходимо исправить. Он вспомнил остальные жертвы: проститутку-китаянку, продавщицу и Долорес Кларк. Все те убийства были стилизованы, почти срежиссированы: их наполняло ощущение ликующего зла. Здесь же все было иначе. Убийца был раздосадован, обозлен, взбешен. Расчленение было неуправляемым. Судя по предварительным докладам, полового контакта перед убийством не было. Значит, убийца был чем-то выбит из колеи – такой вывод сделал Митчелл. Что-то пошло не так.

Он начал спускаться по лестнице. Ну и что? Может, где-то залаяла собака. Может, неожиданно заглянул кто-то из соседей. Это не меняет того факта, что сейчас он к преступнику не ближе, чем несколько дней назад. Он мрачно признал, что его теория относительно Уэллса и убийств была совершенно логичной, но абсолютно неверной. По тем же соображениям он не купился на эту чушь относительно путешествий во времени. Единственный возможный вывод – это тот, который сделал сержант Рэй. Уэллс – экстрасенс. Иначе он не мог бы заранее узнать о двух убийствах как минимум.

Он вышел на тротуар – и увидел толпу репортеров, бьющуюся о полицейский заслон.

– В этом здании произошло еще одно убийство, лейтенант?

– Да.

– Это чем-то похоже на убийство Долорес Кларк?

– Тут есть сходство.

– У вас еще нет подозреваемых?

– Без комментариев, джентльмены.

– Жертва была проституткой?

– Нет, это была не проститутка. Если хотите знать больше, дождитесь, пока мы уведомим ближайших родственников. А теперь прошу меня извинить, джентльмены.

– Соседи говорят, что наверху жила некая Эми Роббинс! Это она, лейтенант?

– Я не уверен, джентльмены. – Он повернулся и обжег их взглядом. Его голос начал дрожать. – Ни я, ни кто-то еще не в состоянии установить личность этого трупа. Он неузнаваем, понимаете, джентльмены?

* * *

Эйч Джи съежился в углу тесной комнатки, глядя на завтрашнюю газету, которая так и осталась лежать на столе. Заголовок соответствовал истине: пророчество осуществилось. Он кутался в пиджак и дрожал, хотя температура и не изменилась. Он проиграл. Эми больше нет. Он один. За восемьдесят шесть лет от дома – и не особо желает вернуться. Неважно, что ему не удалось победить судьбу. Неважно, почему их тщательно продуманные планы провалились. Неважно, почему полиция так глупо вмешалась – а потом не сумела действовать достаточно быстро. Эми мертва. Он больше никогда не услышит, как она говорит, не ощутит ее прикосновения, не почувствует ее тепла, не увидит ее глаз. Уэллс представил себе ее лицо и взгляд, которые он видел только этим утром, мечтая разделить с ней Эдем. Ее прекрасные глаза будут преследовать его вечно. Он был за нее в ответе – ее смерть тяжким грузом ляжет на его душу. И вот это было важно. А еще то, что Стивенсон по-прежнему свободно расхаживает по Сан-Франциско. Эйч Джи поклялся, что останется в 1979 году, пока не разыщет доктора и не получит отмщения.

«Да, именно отмщения, клянусь Богом! К черту правосудие».

Этот принцип исправления социальных зол недостаточно последователен, недостаточно быстр и недостаточно жесток. Он не намерен стоять в стороне и смотреть, как Стивенсона приговаривают к пожизненному заключению или даже к повешению. Он хочет убить этого злодея своими руками.

Уэллс резко согнулся и зарыдал. Почему он не настоял, чтобы они скрылись сразу же, как узнали? Он ведь открыл путь в четвертое измерение! Возможно, в его открытиях и изобретениях всегда крылась ирония: прошлое и будущее предопределены, и их невозможно изменить, как ни пытайся. В результате человек, отправившийся вперед во времени, вернется в свое настоящее, переполненный знанием будущего (хорошего или дурного), но ему никто не поверит. Он будет бессильно наблюдать за тем, как человечество бредет к абсурду.

Более того – поэтому же он не может вернуться вспять по четвертому измерению и воскресить Эми Роббинс. Снова и снова переживать с ней три дня – или перескочить через ее смерть – будет означать бегство и уход из реальности. Это равносильно отрицанию собственного существования. Конечно, она останется жива и они будут вместе, но сколько продлится их любовь, если она будет знать, что в итоге он оказался виновен в ее ужасной смерти? Если она будет знать, что не сможет вернуться в свое родное время и прожить свою собственную жизнь? И как он сможет любить ее, когда вся вселенная будет знать, что он не сумел ее спасти?

Итак, знание будущего в лучшем случае пустяк, а в худшем – отрава. Давным-давно жребий был брошен, судьба была предначертана. И что тогда с раем на земле? Как это сказывается на «Утопии»? Все эти легковесные, наивные идеи ничего не стоят. С тем же успехом их можно считать налетом пыли на футурологической мусорной куче цивилизации, ибо они бессмысленны.

«Значит, к дьяволу оптимизм. Все закончится так, как было задумано изначально. Когда вся вселенная хохочет над этим охвостьем космоса, человеком, у которого едва хватило ума с ужасом понять, что с ним происходит, и не хватило сообразительности, чтобы что-то по этому поводу предпринять».

И да поможет нам всем Бог.

Он насухо вытер лицо платком, откашлялся – и поднял покрасневшие глаза.

Лейтенант Митчелл успел войти в комнату и теперь просто стоял и смотрел на него.

– Вы можете идти.

Эйч Джи медленно кивнул.

– Я хочу, чтобы вы знали: я сожалею. Я глубоко сожалею.

Эйч Джи встал со стула и собрал свое имущество – все, кроме пистолета, который конфисковали. Он бросил газету из будущего в мусорную корзину и вышел за дверь.

– Вас куда-нибудь подвезти? – спросил позади него Митчелл.

– У вас нет такого транспортного средства, которое бы увезло меня достаточно далеко отсюда, лейтенант.

* * *

Эйч Джи отошел от полицейского управления – и его поглотил туман. Его осанка чуть изменилась. Он больше не стоял совершенно прямо с видом мальчика из церковного хора. Он чуть сутулился, инстинктивно готовый резко повернуться, – и его прищуренные глаза соответствовали тем глубоким переменам, которые произошли в его настрое и убеждениях. Порыв ветра подхватил какой-то мусор (полистирольные стаканчики и полиэтиленовые обертки от сэндвичей) из-под припаркованных машин и унес прочь. Эйч Джи кивнул, словно природа одобрила его новые установки. Мусор, конечно же, отнесет в трущобы. «Кроткие не унаследуют землю», – подумал он. Только ее отбросы.

Уэллс остановил такси на перекрестке, хоть и не знал, куда именно поедет. Он беспомощно пожал плечами. С чего это он решил, будто сможет перехитрить Лесли Джона Стивенсона? Да даже просто его разыскать! И вообще, какое это имеет значение? Эми больше нет, а ему обрыдло пребывание в конце двадцатого века с его винегретом недостатков.

Он велел таксисту ехать к музею науки. Да, и пусть все катится к чертям. Он признает свое поражение, заберется в машину времени и вернется домой, в более благородное время. По приезде он уберет название «Утопия» со стенки над дверцей кабины. Он уничтожит это слово (и, надо надеяться, и то понятие, которое за ним стоит), расплавив медную табличку и выбросив огарыш в Темзу. А потом он соберет осколки своей жизни и продолжит банальное существование.

Внезапно Уэллс ощутил мимолетную боль. Он решил, что ему хочется вернуться на Рашен-Хилл, чтобы вспомнить то, что сейчас казалось далеким прошлым. Конечно, там будет только здание, но это было ее здание. Да, Эми умерла, но он хотя бы с ней попрощается. Он хотя бы отдаст ей дань памяти.

Он приказал шоферу повернуть направо на улице Ван-Несс и высадить его на углу Грин-стрит. Там он расплатился с таксистом и тяжело зашагал вверх к Рашен-Хилл. Он двигался механически, шаркая подошвами по тротуару. Его разум был закрыт для размышлений о свободе воли, предначертании и знании будущего. На его лицо легла маска горечи, а тело ежилось от холодного ночного воздуха.

* * *

Лесли Джон Стивенсон стоял в тени внушительной живой изгороди, разделявшей два больших дома на склоне над тупиком. Место было достаточно укромным, но при этом позволяло видеть расположенную ниже Грин-стрит. А еще при нем была Эми Роббинс – и она была жива. Одной рукой он держал ее за волосы, а вторая рука приставляла ей к горлу испанский кинжал. Эми стала послушной и молчаливой.

Он не разговаривал с ней: в этом не было никакой необходимости. Вечер сложился не так, как он рассчитывал. Он нашел Эми Роббинс во встроенном шкафу в прихожей – и при виде его ножа она сдалась, не сопротивляясь. Но тут в квартиру без стука заявилась вторая девица, весело объявившая, что просит прощения за небольшое опоздание. Девица увидела нож у горла Эми – и оцепенела от страха. Эта секунда неподвижности его спасла. Одним ударом он отправил Эми в обморок, схватил вторую девицу и без всяких церемоний перерезал ей горло. А потом он впал в бешенство.

Стивенсон нахмурился, проклиная себя. В этот раз было так много крови! Если бы он не вышел из себя. Если бы не дал волю ярости. Он мог бы просто зарезать ту девицу – и на этом закончить. Тогда ему можно было бы остаться в квартире и действовать так, как планировалось. Однако когда он закончил с трупом той девицы, Эми Роббинс пришла в себя – и завопила. Он ее заткнул, но это уже ничего не меняло. Наверняка кто-то услышал тот вопль – и потому ему пришлось убежать, прихватив ее с собой.

Отойдя подальше от дома, он пригрозил Эми Роббинс смертью – и убедился в том, что она действительно ждала Уэллса. Посему Стивенсон вернулся на Рашен-Хилл после отъезда полиции – и начал наблюдение. Ему хотелось надеяться, что переговоры с Уэллсом не будут сложными. В любом случае ему необходимо держать себя в руках. Если он снова будет потворствовать себе и вести себя необдуманно, то может попасть в серьезные неприятности. Стивенсон случайно потянул ее волосы сильнее. Она застонала от боли. Он ухмыльнулся, переполненный ненавистью ко всем представительницам женского рода.

И тут он увидел крошку-ученого, плетущегося по Грин-стрит. Уэллс остановился напротив дома девицы и уставился на темные окна ее квартиры. А потом он уткнулся лицом в ладони и привалился к ящику с акацией, выставленной на тротуар.

Стивенсон подтолкнул девицу ножом. Они пошли по склону вдоль викторианского особняка, выходившего в тупик. Он остановился, секунду подумал – и отпустил волосы девицы. Достав из кармана часы, он открыл крышку.

Раздались тихие ноты французской колыбельной: звуки чуть приглушал туман, но они все-таки были слышны.

Уэллс поднял голову, прислушался – и двинулся к нему, быстро и нетерпеливо – и в то же время осторожно.

* * *

Сначала Уэллсу показалось, что музыка доносится из какого-то дома, потом он подумал, что это радио в автомобиле. Он заглянул в открытое окошко приземистой машины с брезентовым верхом, которая напоминала жука.

– Эйч Джи!

Он стремительно повернулся.

– Эйч Джи, я здесь!

Эми жива! Хрипло вскрикнув, он бросился к стене дома, предвкушая, как к нему снова прижмется ее притягательное тело.

– Эми! Боже мой, Эми! Ты цела?

И тут он резко остановился. ОНИ вышли из темноты. Стивенсон приставил нож к ее горлу и держал ее за волосы.

– Эми! Боже мой! – Уэллс не мог поверить собственным глазам. – Но кто?..

– Он убил Кэрол, – просипела она. – Кэрол Томас, мою подругу с работы. Я пригласила ее на ужин. – Голос у нее прервался, но она все-таки сумела продолжить: – Ты был прав. Газета ошибалась.

– Ошибка при опознании!

Она кивнула и начала тихо плакать.

Эйч Джи решительно выпрямился и возмущенно посмотрел на Стивенсона.

– Что вам нужно?

Стивенсон тихо хохотнул:

– Вам ли не знать! Тот особый ключ, который разблокирует фиксатор обратного вращения. Я с самого начала стремился его получить. Отдайте его мне – и расстанемся.

– Откуда вы о нем узнали?

– Ну откуда еще, как не из чертежей в вашей скромной лаборатории на Морнингтон-Кресент? Однако зная о близости героев Скотленд-Ярда, я не успел его у вас попросить.

– Я не могу его вам отдать!

– Хотите увидеть, как умирает мисс Роббинс?

– Она не имеет к этому отношения! Это касается только нас с вами!

– Роль героя вам не идет, Уэллс, – презрительно бросил Стивенсон. – Голос недостаточно низкий, да и фигура мелковата.

– Господи, ну будьте же благоразумны!

– А я как раз благоразумен. Я просто не могу допустить, чтобы вы преследовали меня по вечности, словно «Летучий Голландец». Так ведь?

Эйч Джи не ответил: он смотрел на Эми. Встретившись с ней взглядом, он прочел в ее глазах глубочайший ужас, смятение, желание освободиться.

– Да, милое создание, верно?

Стивенсон медленно провел тупой стороной кинжала по ее шее, словно лаская ее.

Уэллс устремил на Стивенсона пустой взгляд. Ему ничего не приходило в голову.

– Однако мы теряем время. – Стивенсон приставил острие кинжала к ее виску. – Отдайте мне ключ, или я ее убью.

Эйч Джи поник. У него и правда не было выбора. Если решать, нужен ли ему пропуск в бесконечность или возможность быть с любимой, то все просто.

– И вы ее отпустите?

Стивенсон расхохотался:

– Конечно, Уэллс! Разве я не ясно выразился? Я предлагаю простой деловой обмен, который, полагаю, будет взаимно выгоден нам обоим.

– Вы обещаете? – громогласно переспросил он.

– Даю слово джентльмена.

– Ладно, я согласен. – Он облегченно вздохнул. – Отпустите ее, и тогда я брошу вам ключ.

Стивенсон хихикнул:

– Нет-нет. Моя матушка была довольно-таки гнусная женщина, но в числе ее многих недостатков не значилось воспитание умственно неполноценного сына. – Он сделал паузу. – Бросайте мне ключ. Тогда я отпущу девушку.

– Слово чести?

– Слово джентльмена.

Эйч Джи сунул руку в карман и извлек оттуда ключик, управлявший ФОВ. Мгновение он грустно смотрел на него, вспоминая, как его изготавливал. В тот момент он не отдавал себе отчета, какие громадные, бессмертные силы он вкладывает в этот кусочек металла. Се ля ви! Человек всегда важнее проклятой машины, какой бы великолепной ни была ее конструкция. И он цитирует не Гексли – он цитирует себя самого. В следующий миг он бросил Стивенсону ключ. Он звякнул об асфальт у ног Эми. Стивенсон быстро подхватил его рукой, в которой держал нож, но, сильнее захватив волосы Эми, снова прижал лезвие к ее горлу и стал пятиться к улице.

– Вот только есть одно «но», дорогой мой приятель. Честно говоря, мне казалось, что вы уже должны были заметить: я не джентльмен.

Уэллс ахнул и отшатнулся:

– Отпустите ее, пожалуйста! Она не имеет к этому отношения!

Стивенсон опять хихикнул:

– Имеет, любезный, еще как имеет! Извините, что так долго не мог поставить диагноз, но вы ведь в нее влюблены, верно?

– Ну и что?

– Тогда ее следует лишить дара жизни, чтобы вы могли о ней горевать.

– Нет, постойте!

Доктор захохотал:

– Успокойтесь, старина. Я не собираюсь убивать ее на ваших глазах. Пусть я и не джентльмен, но у меня есть вкус. Так что не волнуйтесь. Могу только сказать, что она встретит своего Создателя где-то в четвертом измерении, после того как у нас обоих будет возможность расслабиться и насладиться обществом друг друга.

Придя в ярость, Эйч Джи закричал:

– Вам далеко не уйти! Я позвоню в полицию!

– Делайте что хотите, дурачок.

Стивенсон засмеялся – и открыл дверь машины, похожей на жука.

– Эйч Джи! – в отчаянии крикнула Эми. – Он и ее ключи забрал! У него машина Кэрол!

Тут Стивенсон запихнул ее на место водителя и заставил включить мотор.

Эйч Джи с криком бросился к автомобилю, но машина уже отъезжала от тротуара. Он ухватился за задний бампер. Ускорение сбило его с ног, бросив на асфальт. Подняв голову, он успел увидеть, как красные габаритные огни заворачивают за угол и исчезают из виду.

* * *

Эйч Джи со стоном поднялся на ноги и бросился к дому Эми. Взбежав по лестнице к ее квартире, он намеревался позвонить в полицию.

Дверь оказалась запертой.

Он плюхнулся на ступеньку и закрыл лицо ладонями. Боже, что на него нашло? Как можно было поверить Стивенсону, считать его джентльменом? Его обманули, провели как дурачка, унизили! А еще он был зол. Как он мог вообще отдать тот ключ?

Внезапно он поднял голову. Ключ? Он сунул руку в карман и извлек ключи от «Аккорда» Эми. Его мысли лихорадочно метались. Он может за ними поехать! И неважно, что он никогда раньше не водил машину. Он знает принципы, видел, как другие водят, и устройство ему объясняли несколько раз. К тому же, если миллионы людей двадцатого века способны это делать, то не существует причин, по которым один разумный и умеющий логически мыслить человек из девятнадцатого века с этим не справился бы.

Эйч Джи поспешно вышел из дома и запрыгнул в припаркованный у подъезда «Аккорд». Быстро скользнув взглядом по приборной доске, он вставил ключ в замок зажигания, повернул его – и машина ожила. Он ухмыльнулся и покрутил руль туда и обратно, чтобы познакомиться с ощущением. Чуть прижав педаль газа, он включил передачу. Машина рванулась вперед и врезалась в припаркованный перед ней автомобиль. Зазвенело стекло. Он вспомнил, что следовало делать, и включил задний ход. «Аккорд» отлетел назад и врезался в машину, стоявшую позади. Опять зазвенело стекло.

– Черт! – пробормотал он.

Открылись окна, загорелся свет. Разъяренные жители начали вопить из-за своих машин. Наконец Эйч Джи резко вывернул руль, одновременно включая передачу. Машина вырвалась с парковки на улицу. Он опять покрутил руль туда и обратно, а потом вдавил педаль газа, решив, что, как и в случае с рулем ускорения в машине времени, действовать следует решительно. «Аккорд» полетел к перекрестку и промчался через Джонз-стрит.

К счастью, в этот поздний час движения не было: к тому моменту, когда Эйч Джи добрался до Ван-Несс, он проскочил шесть красных сигналов светофора и задел десяток припаркованных машин, виляя по улице. Машина Эми выглядела так, словно попала под метеоритный дождь.

Добравшись до скоростной автострады Гири, он сумел неуклюже повернуть налево, однако, пытаясь выровнять машину, сбил знак «Уступи дорогу». Двигатель начал стучать – и Эйч Джи испугался, что как-то его повредил. А еще он боялся, что если не будет спешить, то опоздает. Он прибавил скорость и опять начал резко крутить руль, так что покореженный «Аккорд» снова начало мотать и кренить набок, словно попавшее в тайфун судно. Поскольку дорога шла прямо, у Уэллса не возникало проблем, пока он не обнаружил, что спускается в туннель. Встревожившись, он крепче сжал руль. Машину отнесло к стене, и она принялась чиркать по бетону.

Он крутанул руль налево – и повторил то же с противоположной стеной.

– Господи! – воскликнул он – и случайно нажал на педаль газа.

Автомобиль отреагировал, выскочив из туннеля. Эйч Джи вцепился в руль изо всех сил. «Аккорд» с выведенной из строя подвеской сильно тянуло вправо. Уэллсу приходилось напрягать все силы, чтобы вернуть его обратно. Он еще сильнее отклонился влево, чтобы не налететь на телефонный столб, выскочил на тротуар, смял несколько урн – и снова вернулся на дорогу. Он проклинал машину, оказавшуюся такой упрямой, и наконец-то понял слова Томаса Гексли о том, что «в какой-то момент человечеству следует провести черту на песке и дать отпор технологии».

Каким-то образом Эйч Джи добрался до бульвара Парк Президио. Он повернул налево, не заметив, что в отличие от других улиц на этой по центру шла полоса зеленых насаждений.

– Что за черт! – выругался он.

«Аккорд» перескочил через бордюр, проломился сквозь кусты и перемолол траву. Эйч Джи отчаянно крутил руль – и смог вывести машину обратно на дорогу. Правда, он поехал не в том направлении по улице с односторонним движением, но понял свою ошибку, только оказавшись в парке «Золотые ворота». Навстречу ему ехала машина, не переставая сигналить. Эйч Джи резко свернул влево. «Аккорд» еле разминулся со встречным автомобилем. Он перепрыгнул через обочину, два раза повернулся вокруг своей оси, покатился с небольшого склона и наконец (очень удачно) остановился в центре пруда в японском саду.

Ошеломленный, но целый Эйч Джи вылез из сломанной машины, не обратив внимания на то, где произошла ее остановка. Отряхнув костюм, он прошлепал к берегу. Сориентировавшись, он увидел туманный силуэт музея науки – и побежал к зданию.

Он попал в музей через ту же пожарную полуподвальную дверь, через которую так наивно вошел в двадцатый век за пять дней до этого. Быстро поднявшись на первый этаж, он бросился к выставке. Ему стало тошно при виде мертвых охранников, попавшихся ему на пути: один был убит в главном вестибюле, второго застали и зарезали в круглом зале.

Наконец он вбежал в выставочный зал – и успел увидеть, как Стивенсон заталкивает Эми в кабину «Утопии», угрожая ножом. Он повернулся, помахал Эйч Джи рукой и забрался следом за ней. Эйч Джи бросился за ними, но Стивенсон захлопнул дверцу и запер ее. Эйч Джи начал колотить в нее кулаками. Он попытался просунуть пальцы под дверь, под пластины обшивки – сделать хоть что-то – но гладкая металлическая поверхность была так точно спроектирована и так старательно собрана, что он не смог даже ногтя под какую-нибудь заклепку просунуть.

* * *

Запершись в кабине, Стивенсон отпустил Эми и повернулся, чтобы рассмотреть пульт управления. Она рванулась к двери и лихорадочно потянулась к ручке. Он ударил ее по голове.

Несмотря на поплывшее сознание, она снова попыталась открыть дверь. Тогда он ударил ее в живот, а потом снова по голове. Эми упала без сознания.

Очнувшись, она ощутила холод. Было слышно, как ее похититель дышит и шевелится, щелкая переключателями и двигая рычагами. Постепенно у нее в голове прояснилось. Она лежала на полу, скорчившись – и уже оказавшись полураздетой. Он содрал с нее блузку и ею связал ей руки за спиной. Она тихо застонала.

Ухмыляясь, он встал рядом с ней на колени, осмотрел лицо, а потом умело прощупал ее интимные места. Она велела себе признать, что скоро умрет. Сначала он воспользуется ее телом – несомненно, разнообразными способами. Только бы он не растягивал свой дикий ритуал! Больше ни на что надеяться не приходилось.

Он повернул ее голову к свету, и она вынуждена была посмотреть в его прищуренные глубоко посаженные глаза. Ей подумалось, что это глаза дьявола. Маленькие и злобные. Безумные.

– Волосы у тебя не такие, как у нее, не черные, – заметил он. – И кожа недостаточно белая. – Тут он улыбнулся и кивнул. – Но ты ближе, чем все остальные. Намного.

Он легко поднял ее и посадил верхом на себя в кресло. Она почувствовала, как он закрепляет их обоих ремнями, – и начала дрожать. Все переключатели были в рабочем положении. Определитель временной сферы указывал на 2000 год. У нее над ухом слышалось его непрерывное дыхание. Он поднял руки – и его пальцы сжались на руле ускорения. С радостным возгласом он толкнул рычаг вперед, а потом отвел в сторону, чтобы зафиксировать.

Ничего не произошло.

* * *

Внезапно Эйч Джи вскинул голову. Нахмурившись, он прислушался к машине времени. Как странно: двигатель не издает шума. Значит, Стивенсон еще не отбыл. Он поспешно вскочил и тихо ахнул.

Ну, конечно же, Стивенсон еще не отбыл!

Когда они с Эми вернулись из своего путешествия в субботний вечер, он вернул на место замочек на маховике главной передачи, не позволявший запустить двигатель.

Он толком не знал, почему это сделал, не считая того, что раз когда-то он этот замочек установил, значит, у него была на то веская причина. Возможно, его соображения были связаны со святостью вселенной. Как бы то ни было, он явно опасался, как бы кто-то безответственный не взялся за руль ускорения времени.

Эйч Джи вспомнил, как они вернулись из субботы. Тогда он тревожился из-за того, что перед отправкой перепилил защелку замка. В тот момент он отмахнулся от этой мысли и все равно вернул замок на место. Поскольку он висел прямо в системе передач, то двигатель все равно не смог бы запуститься. Он усмехнулся. Итак, в данном случае само наличие несложного физического объекта рядом с сердцем устройства означало, что и у него, и у истории появился второй шанс.

Он услышал, как дверца кабины щелкнула и открылась. Стивенсон вытолкнул Эми наружу, держа нож у ее горла.

– Как видите, – холодно проговорил Стивенсон, – она цела. Пока.

Эйч Джи испытывал глубокое облегчение и радость, но не смел демонстрировать свои чувства. У него в голове начал складываться план: он осознал, что тоже может прибегнуть к обману.

– Единственный вопрос вот в чем, Уэллс, – сколько еще она будет оставаться в таком виде?

Уэллс ничего не ответил.

– Либо вы сейчас наладите это приспособление, либо я немедленно ее убью.

– Если я починю машину, вы все равно ее убьете, – твердо заявил Уэллс.

Его тон не выдал ни того, как отчаянно колотится его сердце, ни как пересохло во рту.

– Может, да, а может, и нет. – Стивенсон привалился к боку машины времени. – На это можно смотреть двояко, любезный приятель, в зависимости от ваших взглядов на человечество. Вы можете починить это устройство, считая, что ваше доброе дело будет соответственно вознаграждено. Либо вы можете оказать мне услугу, опасаясь, что худшее все равно произойдет. Вы согласны с моей оценкой ситуации?

Эйч Джи медленно кивнул.

– Так что в любом случае у вас нет выбора, верно? Если, конечно, вы не более черствый, чем мне казалось.

– Вы правы.

– Не делай этого! – крикнула Эми.

Стивенсон рассмеялся:

– Ему придется починить машину, милочка, потому что он безнадежно в тебя влюблен. Ну, не удивительно ли, до чего слабым бывает сердце человека? – Он посмотрел на Уэллса. – Давайте! Чините эту чертову штуку.

Уэллс пожал плечами:

– Но у меня нет инструментов.

Стивенсон наклонился, извлек из полуботинка скальпель и бросил его. Инструмент со стуком докатился до Уэллса.

– Ничего другого предложить не могу.

– Эйч Джи! – снова крикнула Эми. – Лучше я умру!

Эйч Джи поднял нож и прошел к двигательному отсеку. Подняв крышку кожуха, он залез в двигательную установку. Чтобы снять замочек с центрального маховика, нож ему не был нужен (да и любой другой инструмент тоже). Достаточно было просто просунуть руку в узел обратного хода, вывернуть кисть, выгнуть пальцы в обратную сторону – и все: замок оказался у него в руке. Двигатель мог нормально работать. Тут Уэллс глубоко вздохнул и всмотрелся в переплетение проводов. Да, машина времени будет работать, но не так, как того ожидает Стивенсон. Эйч Джи взялся за нож.

* * *

– Какого черта вы так долго? – вопросил Стивенсон.

Эйч Джи вылез из двигательного отделения, встал на ноги и закрыл кожух.

– Ну?

– Все в порядке.

Доктор ухмыльнулся:

– Спасибо, Уэллс, вы у нас добрый малый! – Он извлек из кармана гинею и бросил ее Эйч Джи. – Сдачи не нужно.

Повернувшись, он стал толкать Эми к кабине.

– Зачем ты ее наладил, Эйч Джи? – завопила она. – Зачем?

– Потому что он жеманный юный дурень, который верит в золотое правило!

Стивенсон почти затащил ее в кабину. Несмотря на его кинжал, она продолжала сопротивляться. Наконец ему удалось затолкать ее внутрь, но при этом он потерял скорость, а цепочка его часов зацепилась за ручку двери. Он автоматически повернулся, чтобы ее освободить, и случайно отпустил Эми.

Она выскочила из машины времени.

Эйч Джи бросился к кабине. Стивенсон увидел его приближение, выругался, захлопнул дверь и запер ее. Оставшиеся снаружи карманные часы болтались на ручке. Крышка открылась, зазвучала французская колыбельная.

Эйч Джи заколотил в дверь, но понял – опять, – что его попытки бесполезны. Он ничего не мог сделать. «Утопия» басовито гудела. Эйч Джи с проклятием посмотрел на нелепые часы, играющие мелодию, – и тут его взгляд упал на кольцо деклинометра. Схватившись за него, Уэллс извлек эту небольшую деталь из машины. Бросив ее на пол, он попятился, стараясь не думать о том, что сейчас сделал. Тут его взгляд упал на застывшую в шоке Эми. Он поспешно развязал ей руки и крепко обнял. Ее гибкое тело дрожало от уходящего напряжения. Она начала рыдать и вскрикивать. Наполняясь радостью, он вообразил, что слышит небесный хор – прославление добра, песнь жизни.

Он тоже плакал: ведь Эми наконец-то была спасена. Обманов больше нет. Это мгновение было реальным и истинным.

Они стояли поодаль от машины времени – темные фигурки на фоне яркого голубого поля, окружавшего «Утопию» по мере прогревания двигателя. Он крепче прижал ее к себе, гладя по щекам и голове. Она прекратила рыдать: ее взгляд был прикован к машине времени – зачарованный, словно у примитивного примата, попавшего в конус автомобильных фар. Он тоже взирал на происходящее потрясенно. Гул двигателя поднялся до привычного уровня и выровнялся, указывая на то, что нужная скорость достигнута. Слабый красный свет мигал за маленькими полупрозрачными окошками кабины: Эйч Джи знал, что очень скоро Стивенсон совершит свой решающий прыжок в четвертое измерение. Эйч Джи затаил дыхание. Не взорвется ли «Утопия»? Он и сам не знал.

Внезапно двигатель взревел, словно борясь сам с собой. Раздался удар – и гул изменился, став почти пронзительным. Вспышка света. Все на мгновение утонуло в ослепительном сиянии.

Протяжный мучительный вопль раздался в кабине. Жуткий, долгий вопль, который разнесся по вселенной, постепенно затухая, подобно комете, навсегда падающей за бесконечный горизонт.

Долгая тишина.

Из-под дверцы кабины пробилась струйка дыма, а потом постепенно рассеялась вместе с голубоватым сиянием, окружавшим «Утопию».

* * *

Выйдя из музея, они укрылись в табачной дымке теплого и уютного бара, где не было окон, которые бы впускали в себя фантомы воображения. Им обоим увиденного хватило на всю оставшуюся жизнь. По крайней мере, так в тот момент сказал себе Герберт Джордж Уэллс.

А потом неизбежные вопросы были заданы – и получили ответы.

Первым делом Эми захотела узнать, что именно сделал Эйч Джи после того, как ей удалось вырваться от Стивенсона. Эйч Джи объяснил, что, когда она оказалась в безопасности, он смог выдернуть из своей машины деклинометр. Внутри кабины ничего не изменилось, и, следовательно, Стивенсон не мог определить, что вот-вот отправится в путешествие, которое никогда не закончится.

– О! – воскликнула Эми. – Ты отправил его в вечность!

– Совершенно верно.

Уэллс улыбнулся и кивнул.

– Это значит, что он мертв?

– Толком не знаю, дорогая. – Он сделал глоток джина с тоником. – И не уверен, что хочу об этом думать. Мне достаточно знать, что доктор Лесли Джон Стивенсон навсегда застрял вне времени.

– Навсегда?

– Конечно. Ты же помнишь. Стоит попасть в бесконечность, то уже не вернешься, потому что возвращаться неоткуда. Вообще.

– Но как же твоя машина времени? Она по-прежнему в 1979 году!

Он улыбнулся:

– Ты права. Когда Стивенсон потребовал, чтобы я починил «Утопию», я понял, что не все потеряно.

– Не понимаю.

– Мне ничего не надо было чинить. Достаточно было просто снять замок, который я закрепил на двигателе до этого. Но, копаясь в машине, я ножом злодея перерезал часть проводки фиксатора обратного вращения.

Она ахнула, округляя глаза:

– Ты собирался за мной последовать!

– К счастью, я был избавлен от этого испытания благодаря его невнимательности.

Она радостно рассмеялась:

– Дальше!

– Когда я извлек деклинометр, он отправился в вечность без машины. Если бы часть проводки от ФОВ не была перерезана, «Утопия» отправилась бы вместе с ним. Мне повезло.

Эми тряхнула головой, глядя на него с изумлением:

– Ты просто чудо!

– И все благодаря вот этому.

С улыбкой фокусника он сунул руку в карман и извлек оттуда замочек, снятый с маховика коробки передач. С тихим смехом он предался воспоминаниям. Тот экскурсовод, с которым он первым встретился в 1979 году, был прав: машина времени никогда на памяти человека не работала, хотя бедняга ни за что не догадался бы, что причиной этого был предельно простой штампованный замок.

Эйч Джи с удовольствием вздохнул. Качнув замок на ладони, он задумался над тем, как работает принцип обновления вещества при путешествии в прошлое. (Защелка замка перепилена сейчас: она окажется целой тогда, восемьдесят шесть лет тому назад, но только в том случае, если ее положить, например, на панель управления и тем самым оставить внутри времени и подвергнуть воздействию вихря высокоэнергетического вращения.) Тут он ухмыльнулся.

Он наконец понял, что это он, Эйч Джи Уэллс, на самом деле установил замок на двигателе, вернувшись обратно в девятнадцатый век. А еще он знал, почему это сделал. После того вселенского испытания, которое выпало на долю им двоим, он понял – причем очень хорошо, – что больше никто и никогда не должен использовать его машину времени.

– А что мы тогда скажем про доктора Стивенсона? – спросила Эми, распахнув удивленные глаза.

Он сел удобнее.

– Согласно историческим данным, никто так толком и не узнал, что стало с Джеком-потрошителем. – Он поднял взгляд и рюмку, словно приветствуя небеса. – И никто никогда этого так и не выяснит, дорогая.

– Знаешь что? – проговорила она потрясенно. – Я сейчас кое-что вдруг поняла.

– Что же?

– Я влюбилась в мужчину намного старше меня.


 Эпилог

В отличие от Лесли Джона Стивенсона судьбы Герберта Джорджа Уэллса и Эми Роббинс стали широко известны. Возможно, даже более широко, чем хотелось им обоим, хотя они никогда публично не сетовали на сомнительные блага славы и удачи.

Когда Эйч Джи вернулся в 1893 год, он взял с собой охотно согласившуюся на это Эми. Поскольку они вернулись через считаные минуты после его первоначального отбытия, миссис Нельсон не удивилась его скорому возвращению. По правде говоря, она так и не поняла толком, отсутствовал ли он. Особенно потому, что не успела найти в подвале конверт с пятьюдесятью фунтами и приложенную к деньгам записку. Ее не слишком удивили его цифровые часы: она решила, что он создал их у себя в лаборатории. Однако она была шокирована появлением мисс Эми Роббинс и потрясена тем, что такая хорошенькая молодая леди так странно одевается. Тем не менее, подобно большинству истинных и настоящих английских благородных дам, она стоически приняла сообщение Эйч Джи, что его спутница, только что приехавшая из Америки, поселится у него. Кроме того, миссис Нельсон и Эми быстро подружились и в тех редких случаях, когда оставались вдвоем, вместе ворчали на невнимательность взрослых представителей мужского рода.

Не стоит и говорить, что Лондон был глубоко шокирован тем, что Герберт Джордж Уэллс и женщина из печально знаменитого Сан-Франциско проживают под одной крышей. В результате те статьи, которые ему приходилось писать для «Пэлл-Мэлл Газет», стали еще популярнее. Читатели жадно выискивали эротические детальки касательно жизни радикала, который живет во грехе и всем доволен. У Эйч Джи было мало свободного времени: он начал писать свой первый роман. Тем не менее он не отказался от ежедневных поездок по городу на велосипеде – теперь в компании с Эми. И если погода выдавалась хорошая, то они в воскресенье днем катались на лодке по озеру в парке Риджентс. А если нет, то их обоих обязательно можно было найти в библиотеке дома номер семь на Морнингтон-Плейс: они сидели у камина, попивали вино и читали вслух.

Эйч Джи вернулся из своего путешествия человеком умудренным. Его взгляд на будущее стал более критическим – и, следовательно, более реалистическим. Он больше не верил слепо сторонникам науки и техники, ибо осознал, что они могут оказаться моральными банкротами. Более того, он понял, что за промежуток в восемьдесят шесть лет многие из их ослепительных творений были использованы для разорения наций и уничтожения людей – иногда без всякой причины. А еще он успел убедиться, что прогрессивная техника способна эффективно принижать людей – если они сами это допускают. Уэллс увидел, что человек опасно приблизился к тому, чтобы стать рабом искусственного автоматизированного мира, который, как это ни печально, был создан для его собственного удобства и возвеличивания. Следовательно, если Техноутопия когда-то и станет реальностью, то существует вероятность того, что в итоге она будет служить только себе самой.

Решений у Эйч Джи не было – не возвращаться же к религиозным институтам! Он мог только посвятить свою жизнь и творчество постоянным призывам к разумности. Как об этом говорил Гексли? «Не вызывает сомнений, что люди должны контролировать науку и сдерживать неизбежный прогресс техники. Однако еще важнее, чтобы они контролировали себя в соответствии с принципами разума, иначе им не избежать конечного результата, не предполагающего пощады».

«Аминь!» – наконец добавил к этим словам Герберт Уэллс.

Эми с неизменной преданностью помогала ему работать над книгой, и вскоре «Машина времени» была опубликована. Она стала сенсацией в литературных кругах – хотя и не все, к ним принадлежащие, приняли ее благосклонно – и моментально превратилась в бестселлер. Один из критиков заявил, что эта книга заслуживает серьезного внимания из-за «фантастических, но прозорливых картин будущего человечества».

А что до борьбы с предопределением, то Уэллс никогда не объявлял о его преодолении или хотя бы о победе. Он предпочел оставить этот вопрос в покое вместе со своими заметками и другими философскими загадками. Довольно будет сказать, что Герберт Джордж Уэллс и Эми Кэтрин Роббинс поженились в 1895 году и счастливо жили во взаимной приязни долго-долго.


Об авторе

Карл Александр, коренной житель Лос-Анджелеса в пятом поколении, написал пять романов, в том числе «Папа и Фидель» – роман о Хемингуэе, Кастро и Кубе. По книге «Эпоха за эпохой» был снят хит с Малкольмом Макдауэллом и Мэри Стинберген в главных ролях. Также в 2017 году вышел одноименный ТВ-сериал на канале Эй-би-си. За свой вклад в американскую литературу был назван рыцарем ордена Марка Твена. Он также был продюсером и соавтором сценария ужастика «Гремучие змеи».

Был стипендиатом Эм-си-эй по специальности драматургия в Писательской мастерской Университета штата Айовы, а также учился по стипендии Лейтона Г. Джонсона в Университете Сан-Франциско.

Во время войны во Вьетнаме был офицером морской пехоты. Преподавал в колледже, а также работал режиссером по свету в Голливуде.

К глубокому сожалению, Карл Александр скончался в 2015 году.



Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  •  Глава 5
  •  Глава 6
  •  Глава 7
  •  Глава 8
  •  Глава 9
  •  Глава 10
  •  Глава 11
  •  Глава 12
  •  Глава 13
  •  Эпилог
  • Об авторе
  • X