Сурен Сейранович Цормудян - Край земли. Затерянный рай

Край земли. Затерянный рай 1520K, 289 с. (Метро 2033: От края до края-3)   (скачать) - Сурен Сейранович Цормудян

Сурен Цормудян
Метро 2033
Край земли. Затерянный рай

Автор идеи – Дмитрий Глуховский

Главный редактор проекта – Вячеслав Бакулин


Серия «Вселенная Метро 2033» основана в 2009 году


© Д. А. Глуховский, 2017

© С. Цормудян, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *


Кто мы и откуда?
Объяснительная записка Вадима Чекунова

Пальмовые листья с жестяным шелестом скребли деревянную крышу веранды ресторана. Солнце. Жара. По календарю – февраль. На родине, в Москве – темень и снежные заносы.

– Не, ну вот ты-то парень нормальный… – убежденно сказал мне Вова, с которым я познакомился минут пять назад. – Вы, питерские, ребята правильные. Не москвичи ведь.

Его приятель Серега согласно кивнул и плеснул по рюмкам.

– Ну, за встречу и знакомство!

Водка была теплой и явно поддельной. Откуда тут взяться иной… Заведение, в котором мы сидели, называлось «Киевская Русь» и тоже было не совсем настоящим в этом плане. Ведь за верандой лизали пляжный песок волны Южно-Китайского моря, а хозяином ресторана «русской кухни» был колоритный грузин – толстый, смуглый и носатый. Как его занесло сюда, на самую южную точку Китая, совершенно непонятно. Официантка маячила лишь одна – щуплая китаянка в псевдорусском сарафане. Я, «питерский», дополнял этот поддельный ряд. Только Вова и Серега были настоящими, из Петропавловска-Камчатского. Обгоревшие до красноты под хайнаньским солнцем, но жизнерадостные и простые ребята. Такие когда-то сидели на «камчатке» в моем классе – подальше от учителя, поближе к свободной жизни. Но Вова с Серегой прилетели с Камчатки настоящей.

Это, конечно, совсем неправильно – приехать в чужую страну на отдых и вместо местной кухни искать «Макдоналдс» или «что-нибудь из нашего, типа борща». Но китайская еда не всем по нраву. Мои новые приятели ее не любили. Подошли на улице, признав за своего, и спросили, где можно «нормально посидеть и поесть».

– Виды у нас – знаешь какие? – закусывая сомнительным «оливье» из местных продуктов, спросил меня Вова.

Я покачал головой.

– И не узнаешь, пока не приедешь и не глянешь! – назидательно изрек собеседник. – Белых ночей, как у вас там, конечно, нет. Но зато – океан! Серый, скажи!

Молчаливый Серега лишь кивнул и опять налил «за встречу».

Мне было неловко за то, что сказал ребятам неправду. Но после года жизни на острове, каждый день встречая приехавших на отдых соотечественников, уже убедился, что москвичей бо́льшая часть нашего народа, мягко говоря, не жалует. Одна милая женщина из Владивостока, которой помог в китайской аптеке купить нужные лекарства, так сердечно благодарила меня… А как узнала, что я из Москвы, грустно вздохнула, словно подумала: «Надо же, какая неприятность с человеком случилась…» Мне к такому не привыкать – еще в армии картина была точно такая же. Так что лучше представиться «питерским», чтобы не огорчать людей понапрасну. Тем более, все же некоторое время я в Питере действительно жил и до сих пор шаурму называю «шавермой», а бордюр «поребриком». Но мне еще терпимо, я хотя бы русским оставался всегда. А вот приятель-казах, живший по соседству, то за китайца себя выдавал, то за бурята – по обстоятельствам. Сплошное «свой среди чужих, чужой среди своих».

Не знаю, читают ли Вова с Серегой книги «Вселенной Метро 2033». Если читают, надеюсь, они мне простят тот небольшой обман. В конце концов, совсем ведь неважно, откуда мы. Важнее – кто мы.

Поэтому книгу Сурена Цормудяна я читал с особым пристрастием. Тут тебе и Камчатка – живая, настоящая. Я так и не побывал на ней до сих пор, хотя меня и звали в гости. Но зато узнал много любопытного теперь. Тут тебе и проблемы – на фоне условных и фантастических событий – самые что ни на есть тоже настоящие. Попробуй-ка, будучи лицом «неправильной национальности», окажись среди чужого тебе окружения, да еще вооруженного… Ничего приятного, кто служил или жил на неприветливых чужбинах – подтвердит. И ведь не застрахован от этого никто из нас – неизвестно, как завтра судьба распорядится. Решение таких проблем далеко не всегда происходит мирно и справедливо. Порой случаются такие потрясения, сравнить которые возможно разве что с извержением вулкана. Или с ядерной войной. А иногда и сравнивать не нужно. Или вообще может так оказаться, что некому уже будет сравнивать.

Но тут уж все зависит лишь от нас самих.

Светлой памяти моего брата

посвящается эта книга…


Первоначало всего существующего – огонь.

Гераклит Эфесский
Около V–VI веков до нашей эры


Вместо пролога
Осколки прошлого

Это так странно – оказаться здесь. Как будто после долгих поисков сказочной страны, что снилась тебе с детства, наконец найти ее. Прийти в нее.

Сердце замирает при видах, воспаленных памятью, словно уже и не своей, а какой-то привнесенной в разум силами непостижимыми. Необъяснимыми.

Но все прозаичнее на самом деле. В этом романтическом и сказочном ореоле грез клубились воспоминания из детства. Настоящие воспоминания о настоящей жизни, которая теперь кажется замечательным приключением. Неповторимым и недосягаемым ни в пространстве, ни во времени.

Однако пространство он преодолел. Но вот временную пропасть в одну четвертую часть столетия преодолеть невозможно. Если для пространства есть самолеты, то для времени – только память. И вот он здесь. Через двадцать пять лет после того как покинул эти края, будучи еще отроком. Он не мог даже описать ту гамму чувств, которые охватили его при виде знакомых по этим детским грезам мест. Водная гладь Авачинской[1] бухты все та же. А вокруг нее безмолвные зеленые сопки, густо поросшие причудливо искривляющимися деревьями. На противоположном берегу бухты все тот же Петропавловск-Камчатский, чьи улицы растянулись террасами по склонам сопок. Здесь практически нет ровных поверхностей, он это хорошо помнил. Один из немногих ровных ландшафтов на всем гигантском полуострове Камчатка в его памяти сохранился лишь в виде аэропорта Елизово, куда его доставил самолет из Москвы. Трудно даже вообразить, насколько недоступными стали бы эти края для людей извне, если бы аэропорт вдруг прекратил свое существование. И какой бы ловушкой стала Камчатка для тех, кто здесь живет. Конечно, оставался и другой вариант. Морской. Но для этого надо было отчалить от Петропавловского причала, пройти по Авачинской бухте до пролива у мыса Станицкого, миновать торчащие из воды скалы, именуемые Три Брата и являющиеся такой же визитной карточкой Камчатки, как и ее вулканы и гейзеры, а затем выйти в безбрежный Тихий океан. Ну а дальше, огибая южную оконечность полуострова, через энное количество дней добраться до Сахалина. Или Владивостока. Или Японии. Но был и другой вариант. Выйдя из Авачинской бухты в Тихий океан, взять курс не на юг, а на север. Добраться до ожерелья Алеутских островов, которые, словно морские буйки, очерчивали бассейн Берингова моря, и, пройдя вдоль этих островов, добраться до Аляски – самого большого штата США. Но аэропорт Елизово сжимал пространство и время. Завтра вечером он сядет там в самолет и всего через каких-то восемь-девять часов будет в Москве. На Камчатке к тому моменту уже будет утро нового дня. А в столице, когда он прилетит, поздний вечер дня предыдущего. Благодаря причудам часовых поясов в прошлое можно вернуться. Именно это с ним и произойдет, ведь где-то над Охотским морем он уже попадет в завтрашний день, но в Москве он окажется примерно в то же время, в какое он вылетит из этого спасительного для жителей Камчатки аэропорта Елизово.

Все эти ожившие воспоминания из детства порождали какую-то потаенную, одному ему понятную трепетную радость, перемежавшуюся с доброй грустью. Но на видах Авачинской бухты, далекого Петропавловска-Камчатского и возвышающегося за столицей полуострова, покрытого ледниками белого гиганта – вулкана Авача, радость кончалась. При ближайшем рассмотрении ареала его детских приключений начиналась боль.

Городок, в котором он жил когда-то, в те времена был настолько секретным, что, по сути, не имел названия. Он обозначался лишь цифровой литерой – «51». Но для удобства отправления и получения почтовой корреспонденции в те времена на конвертах и посылках писали – «Петропавловск-Камчатский 51». Видимо, чтобы враг не догадался. Секретничать было из-за чего. В городке 51 находился судоремонтный завод по ремонту и обслуживанию атомных подводных лодок Второй Тихоокеанской атомной флотилии. Сама флотилия тут же. В пределах видимости. Она находится в поселке Рыбачий, на полуострове Крашенинникова, который кривым пальцем врезается с запада в Авачинскую бухту, создавая еще одну, маленькую бухту имени того же Крашенинникова. Хотя еще ее называли Сельдевой. Вот и лодки. До них всего четыре километра по воде. Он хорошо помнил, что из окна кухни его дома всегда были видны эти грозные черные гиганты, заряженные под завязку апокалипсисом. Лодки на месте и хорошо видны отсюда. Но вот с самим городком 51 случилось нечто ужасное.

Сразу на въезде в него располагались три одинаковые казармы, которые когда-то, по аналогии с теми знаменитыми скалами на выходе в Тихий океан, именовались «Три Брата». В одной казарме располагалась береговая база. Там размещались экипажи военных кораблей, которые вставали на ремонт в завод 51-го городка. Вторая казарма – судоремонтный батальон. Третья – стройбат.

Он помнил их другими. Большие патриотические плакаты. Строевые подготовки. Флаги и огромные стенды с гербами пятнадцати советских республик. Сейчас бетонные плацы разбиты пробивающимся из трещин кустарником. Трехэтажные здания казарм пусты и мертвы. Стекол и даже оконных рам давно нет. Вокруг какие-то кучи ржавого железа, которые когда-то являлись автомобилями. Это был его первый шок, когда он въезжал в свой детский мирок. Потом он увидел свой дом.

Единственная в поселке пятиэтажка, построенная на склоне сопки по улице Владивостокской. Улица столь мала, что этот крайний ее дом имел номер 4. Когда-то пятиэтажка имела красивый красно-белый окрас. Сейчас она не имела цвета вообще. Точнее, это было сочетание серости и сырости. Триста метров от дома, вниз по склону, и там находилось длинное одноэтажное здание Клуба юных моряков. Дети в те времена даже в такой удаленной и труднодоступной местности имели массу вариантов проведения досуга. В городке 51 имелась горнолыжная, туристическая, баскетбольная и еще ряд других секций. А также авиамодельный и судомодельный кружки. Оба они располагались в том самом здании КЮМ, но… Сейчас он увидел только редкие осколки битого кирпича и фундамент, давно заросший бурьяном. Здания нет, как и нет полудюжины соседних строений. Идя дальше через поселок и наблюдая пейзаж уныния и запустения, он добрался до кинотеатра «Вилюй». Точнее, до того жуткого короба, который от него остался. Место, в котором он проводил чуть ли не каждые выходные, с друзьями, а иногда и с моряками из тех казарм, которых сюда водили на киносеансы, выглядело так, словно кинотеатр подвергся массированному артиллерийскому обстрелу. Части стены нет. Нет окон и дверей. Внутри какой-то хлам. А вот это…

Он вдруг почувствовал, что сейчас расплачется, что, конечно же, в его возрасте было бы совсем непозволительной глупостью. Эта опрокинутая на бок конструкция – игровой автомат «Морской бой». Ох, сколько они с друзьями спорили и канались, кто первый в него играет. Иногда выигрывал и он. А затем с нетерпением кидал в автомат пятнадцатикопеечную монету, хватался за поручни перископа и, прильнув лицом к резиновому наглазнику, смотрел, как движется по нарисованному морю нарисованный вражеский корабль, и пускал торпеды.

Он осторожно дотронулся до старых, облезлых уже поручней, к которым не прикасался двадцать пять лет. Затем устало уселся на поваленный игровой автомат и закурил, задумчиво глядя на осколки плитки и стекла, как на осколки собственного прошлого. Осколки своего детства. Да, детство его давно прошло. Сейчас он взрослый мужчина. Уже даже в разводе. Его дочь, Рита, сама уже взрослая девушка. Настолько взрослая, что знать не желает отца, оставившего по мимолетной глупости семью. Но он провел здесь девять лучших лет своей жизни. Когда ты ребенок, для тебя эти девять лет – вечность. Фантастический срок. Это сейчас время летит, как тот самолет из Москвы в Елизово, сокращая пространство и время. Но тогда… И он все двадцать пять лет мечтал вернуться. Да, в детство вернуться нельзя, но хотя бы в эти живописные, прекрасные места. В городок, где все друг друга знали и жили дружной общиной. Где детям было чем заняться на досуге в многочисленных клубах и секциях. Но вернувшись, Казимир Гжель[2] ужаснулся…

– Эй, дядя, вам плохо?! – послышался детский голос.

Этот голос вырвал Казимира из его мрачной задумчивости и заставил поднять взгляд. Странное дело, он совершенно не услышал, как в бывшем холле бывшего кинотеатра появились четыре подростка. На вид им было лет по одиннадцать или двенадцать. Все мальчишки. Один, самый высокий, с вытянутым лицом. Второй круглолицый блондин с веснушками. Третий чернявый, большеглазый, с каким-то недобрым взглядом. Четвертый похож на корейца, слегка полноват. На шеях висят старые респираторы, которые они, наверное, раздобыли на заброшенных военных складах, которых здесь в изобилии. В руках игрушечные автоматы и школьные рюкзаки за спинами.

– М-м-м… Нет, ребята, мне не плохо. Просто задумался, – грустно улыбнулся Казимир, – здравствуйте, кстати.

– Ага, самое то место, где удобно призадуматься, – ухмыльнулся долговязый, который глаз не сводил с висящего на шее Казимира фотоаппарата.

– А вы что тут делаете? – спросил Гжель. – Тут все очень ветхое, может и обрушиться. Не лучшее место для детей.

– Мы здесь в сталкеров играем, – ответил предположительно кореец. – А вы?

– Я? Я жил здесь когда-то. Несколько лет копил на билеты на самолет и вот прилетел, чтоб вспомнить детство. Лучше бы я этого не делал…

– А что так? – спросил тот, что с веснушками.

– Да тут… – Казимир замялся, не зная, как описать свое впечатление от увиденного. – Слушайте, здесь был дом культуры. Кинотеатр. У нас тут новогодние утренники проходили. Мы тут кино смотрели. Девчонки сюда танцами заниматься ходили. Вон в той стороне был Клуб юных моряков. Я там делал модели кораблей. И друзья мои со мной туда ходили. А рядом был авиамодельный кружок. Туда ребята постарше ходили. А на площади, возле завода, они потом запускали свои модели самолетов, и те летали. Здесь было больше людей, больше жизни, больше каких-то возможностей. А сейчас… сейчас все выглядит так, будто над Сельдевой атомную бомбу взорвали.

– Над чем? – спросил долговязый.

– Над Сельдевой. Мы так свой городок называли – Сельдевая. Иногда, в шутку, называли его Простоквашино.

– Почему?

– Ну, потому что одна-единственная пятиэтажка… На горе… короче, сейчас это поселок Приморский, я знаю. Но раньше было вот так.

– А мы свой городок Саус-Парк называем, – улыбнулся блондин.

– Как вы вообще здесь живете? – вздохнул Казимир.

– В сталкеров играем, – подал голос до сих пор молчавший большеглазый.

– Понятно, – покачал головой Казимир. – А мы тут в «Морской бой» играли. И в кино ходили.

– А на фига кинотеатр, если сейчас любой фильм можно с Интернета скачать и на мобиле посмотреть?

– Ну, – Гжель растерянно усмехнулся и развел руками, – я даже не знаю, что вам на это ответить.

– Вы сами-то откуда? – спросил кореец.

– Из Москвы, – кивнул Гжель. – Двадцать пять лет там уже живу.

– Ага, был я там, в прошлом году. У вас там метро есть, ага? Жуткое место.

– Это еще почему? – удивленная усмешка появилась на лице Казимира.

– Там у вас куча народу. Миллионы машин. Пробки. И все как зомби. В метро запах странный, а еще в Москве нерусских полно… Говорю же, жуткое место. У нас лучше.

– Ну, ты сам-то… Хотя ладно, – махнул рукой Гжель. – А хотите, я вас проведу по поселку и покажу, где и что было во времена моего детства?

Большеглазый резко наклонился, поднял кирпич и, подбрасывая его в ладони, строго спросил:

– Ты маньяк-педофил?

– Что? – опешил Казимир. – Да вы… Черт возьми, в вашем возрасте я таких слов даже не знал!

– Тупой был?

– Нет! Счастливый был! А вы… Вы какие-то злобные тролли!

Он поднялся и торопливым шагом направился к выходу. Под ногами хрустели осколки его прошлого…

– Эй, дядя, классный у тебя фотоаппарат! – крикнул вдогонку высокий. – Дай поглядеть!

– Идите к черту, дети! – бросил на прощание Казимир и скрылся на улице.

– Долбаные взрослые, – презрительно фыркнул большеглазый Андрей Жаров и швырнул обломок кирпича в корпус от игрового автомата, на котором только что сидел Казимир.

* * *

Из инструкции командору Витусу Берингу

от императора Петра 1.

6 января 1725.


«1. Надлежит на Камчатке или в другом там месте сделать один или два бота с палубами.

2. На оных ботах возле земли, которая идет на Норд по чаянию (понеже оной конца не знают) кажется, что та земля часть Америки.

3. И для того искать, где оная сошлась с Америкой: и чтоб доехать до какого города Европейских владений, или ежели увидят какой корабль Европейский, проведать от него, как оный кюст называют, и взять на писме и самим побывать на берегу и взять подлинную ведомость и, поставя на карту, приезжать сюды».

* * *

С вертолета вид был просто великолепен. Камчатская красота раскрывалась особым образом. Улыбка восторга не сходила с лица молодой Оливии Собески, ученого-вулканолога из Йеллоустонского национального парка США. Она лишь на миг прижимала к лицу фотоаппарат, делала серию снимков и снова освобождала взгляд и любовалась покатыми зелеными сопками, Авачинской бухтой и одноименным вулканом. Ее коллега из Неаполя, обладатель роскошной черной бороды, итальянец Антонио Квалья торопливо и размашисто делал карандашом зарисовки в своем блокноте.

Третий в группе вулканологов, что находились на борту вертолета, это Михаил Крашенинников. Ученый из Института вулканологии и сейсмологии Петропавловска-Камчатского. Он похлопал по плечу итальянца:

– Тони, есть же фотоаппарат! – приходилось перекрикивать двигатель вертолета.

– У фотоаппарата нет души художника, дорогой Михель, – улыбнулся Антонио, продолжая рисовать.

Оливия прервала любование местным великолепием и обратилась к русскому вулканологу:

– Майкл, а мы можем отлететь еще дальше? Я хочу сделать общую панораму с видом Петропавловска, вулканов Авача и Коряка и Авачинской бухты! Может, National Geographic заплатит нам за этот снимок и мы покроем расходы на топливо для вертолета?

– Минутку! – кивнул Крашенинников и, сделав несколько шагов по салону вертолета, обратился к пилоту: – Витя! Вить! Мы можем долететь до Приморского? Топлива хватит?

– Хватит! – кивнул пилот и засмеялся. – Однако в Приморском вулканов нет! Только судоремонтный завод!

– Я знаю, Вить! Просто наши гости хотят сделать крупную общую панораму! И сфотографировать гору Вилюй. С воздуха ее будет видно!

– Не вопрос! За ваши деньги – любой каприз!

Вертолет чуть наклонился вперед и, ускорившись, направился к городку, который когда-то именовался литерой «51».

Михаил вернулся к коллегам и посмотрел вниз.

– Оливия! Я понял, что на самом деле ты хочешь сфотографировать! Я подозревал, что ты американская шпионка! – Он засмеялся и указал рукой вниз.

Собески посмотрела в указанном направлении. Под ними проплывал полуостров Крашенинникова, на южном берегу которого расположился поселок Рыбачий и причалы с атомными подводными лодками.

Улыбка стерлась с лица миловидной ученой из Штатов. Широко раскрыв глаза, она уставилась на Михаила:

– О боже, Майкл, я не знала! Я… Если нельзя фотографировать, я не буду! Я… Я правда не знала!

Михаил расхохотался еще больше:

– Вы, американцы, совершенно не понимаете шуток! Эту базу и эти лодки может увидеть любой человек на планете, у которого есть компьютер! Достаточно открыть Google Maps! Это уже давно не тайна![3] Вы совершенно не понимаете шуток!

Оливия недовольно насупилась и отшатнулась от Михаила:

– Мы просто с трудом верим, что вы, русские, умеете шутить!

– Антонио верит. Погляди, Оля, он смеется.

Квалья действительно смеялся, заканчивая свой рисунок. Затем развернул блокнот к своим коллегам. Рисовал он изумительно. А главное, очень быстро. Недаром его в шутку называли принтером. На странице блокнота красовалась Оливия Собески, увешанная фотоаппаратами, с испуганным лицом и в высокой шляпе «дяди Сэма», а на нее наступал Михаил в мундире и фуражке. На погонах буквы KGB, а в руках серп и молот. Рассмотрев карикатуру, Крашенинников засмеялся еще громче.

– Брависсимо, мой друг!

– Вы как дети, – усмехнулась Оливия.

– Разве это плохо? Кстати, Оля, этот полуостров, над которым мы пролетаем, называется полуостров Крашенинникова.

Американка удивилась:

– Его так назвали в твою честь?

– Нет. Но все равно приятно.

Вертолет продолжал путь к южному побережью Авачинской бухты. Никто на борту винтокрылой машины еще не знал, насколько судьбоносным для каждого из них будет решение Оливии отлететь подальше от Петропавловска-Камчатского…

* * *

Уже стемнело. Покинув терминал аэропорта Внуково, Казимир Гжель окунулся в настойчивые призывы таксистов и вяло отмахивался рукой. Он устал. Поездка в места его детских приключений не воодушевила. Многочасовой перелет, пронзающий часовые пояса огромной страны, утомил. Ему не терпелось попасть домой и окунуться в ванну, а потом упасть в кровать и заснуть. Конечно, услуги таксистов могут ускорить воплощение этого желания, но уж больно бессовестные у них цены. А после траты на билеты до Камчатки и обратно придется экономить год, дабы восполнить потери в личном бюджете. К тому же его ждал человек на машине…

«Девятка» цвета мокрый асфальт находилась на стоянке, как он и предполагал. В салоне включен свет, поскольку небо уже почернело. Водитель, молодой светловолосый парень, читал какую-то книгу, разложенную на рулевом колесе.

Казимир распахнул заднюю дверь и небрежно швырнул дорожную сумку на сиденье. Сам уселся впереди, рядом с водителем, который продолжал читать.

– Здравствуй, Сережа.

– Привет, Станиславович, – отозвался водитель, не отрываясь от книги.

Казимир смерил его взглядом и вздохнул, качая головой:

– Мы сегодня до Москвы-то доедем вообще?

– Погоди, Станиславович. Сейчас, кажись, «Людоед» ледяную дамбу взорвет…

– Какой, на хрен, Людоед? Это платная стоянка. Ты за время моего отсутствия олигархом стал, что ли? По машине как-то незаметно.

– Ах, если бы… – вздохнул Сергей и, положив вместо закладки свой смартфон, захлопнул книгу. Затем провернул ключ в замке зажигания.

Машина медленно, лавируя между другими автомобилями, покинула стоянку и вырулила на шоссе до города.

– Как Рита?[4] – тихо спросил Казимир.

Сергей пожал плечами:

– Не знаю. Мы крепко поругались.

– Вот ты идиот, – разочарованно вздохнул Гжель.

– Согласен. Я идиот. Но и она тоже, знаешь ли, та еще штучка. Вся, блин, в папашу.

– Слышь, Маломальский![5] – повысил голос Казимир. – Ты, между прочим, о моей дочери говоришь! Тебе по шее врезать, что ли?

– Нельзя, – невозмутимо отозвался Сергей. – Я за рулем. Это чревато.

– Ладно. Врежу, когда приедем.

– Осторожней. У меня есть большой разводной ключ. Ты как съездил-то? Рассказывай.

– Отвратительно, – ответил Казимир, открывая окно и закуривая.

– Чего так? Ты же давно мечтал. Деньги копил. Фотоаппарат мой взял. Старинного друга встретить хотел.

– Все так, Сережа, но… – Он выпустил в вечерний подмосковный воздух клуб дыма. – Я был безумно рад встретить друга детства, и это был для нас праздник. Но я не ожидал, что увижу настолько… Как это сказать… Постапокалиптичную картину…

Старая «девятка» цвета мокрый асфальт приближалась к Москве. А миру оставались считаные часы…

* * *

Школа номер четыре находилась выше всех зданий над уровнем моря, а точнее, над уровнем Авачинской бухты в поселке Приморский. Ее построили на склоне сопки, так же как и пятиэтажку на улице Владивостокской, 4. Но только вход в школу располагался примерно на уровне пятого этажа жилого дома, расположенного метрах в ста ниже по склону. Четырем ученикам этой школы порядком надоело играть в сталкеров. Сегодня они решили поиграть в «Квадрат». На площадке у дома этого не разрешали делать взрослые. Мяч то и дело норовил удариться в машину, коих у пятиэтажки было много. Именно поэтому большеглазый Андрей Жаров, высокий Никита Вишневский, светловолосый и с веснушками Женька Горин, а также их друг – Сашка Цой поднялись к школе и зашли во двор позади нее. Нарисовали красным кирпичом на асфальте квадрат, поделенный на четыре секции. Каждый отвечал за свою. Мяч не должен удариться о секцию больше пяти раз. Тот, кто не сможет отбить мяч, выбывает. Поканавшись в «камень-ножницы-бумага», четыре друга определили, что первым мяч подает Никита Вишневский. Тот некоторое время разминался, хлопая ладонью по резиновому мячу и ударяя его в потрескавшийся асфальт заднего двора школы номер четыре.

Услышав рокот приближающегося вертолета, Вишневский обернулся. Летающей машины еще не видно. Судя по звуку, она уже где-то над маленькой бухтой Крашенинникова. Или уже даже над заводом. Но двухэтажное здание школы стояло между ними и поселком, не давая увидеть летательный аппарат.

– Никитос! – возмущенно крикнул Андрей. – Ну давай, подавай уже! Вертолетов, что ли, не видал?

Никита подбросил мяч и, не дав ему коснуться земли, пнул ногой. Тот подлетел и стал падать на секцию Саньки Цоя. Тот отбил руками, сцепив пальцы ладоней. Женька отбил локтем. Вертолет приближался…

Андрей Жаров подпрыгнул и с силой пнул падающий в его секцию мяч. Спортивный снаряд устремился ввысь. Он вылетел из тени школы и оказался выше ее крыши. И вдруг ясное синее небо стало ослепительно белым. Друзья зажмурились от боли, падая на асфальт. Звук вертолета стал каким-то захлебывающимся. А еще, несмотря на тень от родной школы, в которой они находились, стало нестерпимо жарко. Настолько жарко, что раздался крик Никиты:

– Пацаны, на мне одежда горит!!!

Вверху раздался хлопок. Это лопнул от светового и теплового излучения мяч. Дети попадали на асфальт, не зная, куда деться от этого жуткого жара, хотя, похоже, в эти мгновения задний двор школы номер четыре, построенной с расчетом выдерживать девятибалльные землетрясения, был самым безопасным местом. Где-то между ними с хлюпающим звуком упал лопнувший и плавящийся мяч. Следом за светом и теплом раздался грохот, будто лопнула вся вселенная. А потом последовала и ударная волна термоядерного взрыва…

* * *

Выписка из докладной записки

отдела разведки Краснознаменного Тихоокеанского флота

главному командованию ВМФ СССР

Для служебного пользования

Совершенно секретно

1984


«Согласно полученным данным, коррелирующим с данными от собственных источников 1-го Главупра КГБ СССР, вероятный противник нацелил на Камчатский полуостров баллистическую ракету класса «Минитмен-3» с разделяющейся БЧ (341-е стратегическое ракетное крыло. Координаты пусковой шахты см. в приложении 2 к данной докладной записке. ТТХ приводимого класса ракет вероятного противника см. в приложении 1 к данной докладной записке). По данным разведки, разделяющихся боевых частей у данной ракеты 3 (три). Предположительно мощность каждого заряда составляет от 300 кТ до 700 кТ. В случае отсутствия ответных мер со стороны ВМФ и ВВС СССР предполагаются дублирующие удары силами подводных стратегических лодок вероятного противника, а также крылатыми ракетами воздушного базирования, силами тяжелых стратегических бомбардировщиков. Мощность дублирующих ударов приблизительно 120–250 кТ. Оценка приоритетных целей позволяет с высокой степенью достоверности утверждать, что одной из целей для удара РБЧ данной ракеты является аэропорт Елизово. Вопреки предыдущему анализу с выводами о том, что данный аэропорт необходим силам вторжения вероятного противника для промежуточных посадок боевой и транспортной авиации, наличие в Елизово группировки высокоскоростных перехватчиков МиГ-31, способных нивелировать боевой наступательный потенциал воздушных стратегических сил вероятного противника, делает данный объект одной из приоритетных целей. Цель для второй БЧ – база ТОФ в Усть-Камчатске. Цель для третьей БЧ – Вторая флотилия атомных подводных лодок на полуострове Крашенинникова в Авачинской бухте и судоремонтный завод в «ПК-51». По имеющимся данным, боеголовка должна взорваться на высоте 200–400 метров над бухтой Крашенинникова (Сельдевая) между «ПК-51» и пунктом постоянной дислокации боевых единиц Второй атомной флотилии ТОФ. Первичные поражающие факторы, даже при минимальном заряде в 300 килотонн, в течение сорока секунд уничтожат как базу подводных лодок, так и судоремонтную инфраструктуру на противоположном берегу, в «ПК-51» (расчетные таблицы потерь в живой силе среди военнослужащих и гражданских лиц см. в приложении 3 к данной докладной записке). При этом поражающие факторы, воздействующие на сам Петропавловск-Камчатский как при ударе по аэропорту Елизово, так и по бухте Крашенинникова, будут минимальными. Это позволит силам вторжения вероятного противника использовать в дальнейшем морской порт Петропавловска-Камчатского во время следующего этапа войны – военной интервенции на дальневосточную территорию СССР…»


Что-то заставило одну из боеголовок отклониться… Она взорвалась не между полуостровом Крашенинникова и поселком Приморским, а между полуостровом Крашенинникова и Петропавловском-Камчатским. Где-то над Авачинской бухтой. При этом вся мощь термоядерного взрыва обрушилась именно на столицу Камчатского полуострова…

В остальном данные разведки ВМФ тридцатилетней давности оказались верны. Только вот дублирующих ударов не последовало. По всей видимости, их уже некому было наносить…


Глава 1
Рассвет

Больше других сохранилась именно средняя казарма из тех трех, что стояли у дороги, ведущей из Вилючинска в поселок Приморский. Все те же три этажа, два входа и высокие потолки, делавшие здание значительно выше обычной жилой трехэтажки.

Внутри уже давно прибрано, и чувствовалось, что это место обитаемо. С первыми лучами солнца, заскользившими между сопок со стороны тысячелетиями охранявших вход в Авачинскую бухту Трех Братьев, на лестнице послышались шаги.

Антонио Квалья носил все ту же аккуратную «бородку интеллектуала». Но теперь она не была знойно-черной, а все больше седой. И все больше морщин испещряло лицо, ведь прошло столько лет. А голова его давно лишилась роскошной черной кудрявой шевелюры. Антонио стал совершенно лысым. Но он оставался верен себе и в каждую годовщину той страшной катастрофы Квалья поднимался на третий этаж их жилища, устанавливал большой самодельный мольберт, крепил на нем лист ватмана и со свойственной ему фотографической точностью, сдобренной поэтической душой художника, начинал писать масляными красками тот же самый пейзаж, что и годом раньше. Авачинская бухта и ее противоположный берег, где когда-то был Петропавловск-Камчатский, уничтоженный много лет назад водородным взрывом, сопки, ярко-зеленая растительность которых довольно быстро оправилась после катастрофы, давая немногим выжившим призрачную надежду на будущее, и, конечно же, величественный вулкан Авача.

Итальянский вулканолог сильно хромал на левую ногу. Сказывалась серьезная травма, которую он получил тогда, во время аварийной посадки вертолета. Все приборы мгновенно отказали от электромагнитного импульса, и пилот Виктор изо всех сил старался посадить отказавшуюся слушаться летающую машину на авторотации, спасая жизни людей. Людей он спас. Себя – нет.

А потом был страшный шок и непонимание, что же произошло. Поначалу почти все выжившие думали, что на одной из лодок в Рыбачьем взорвалась ракета или реактор. А значит, скоро прибудут спасатели. Никаких спасателей и никакой помощи люди не дождались ни через год, ни через три года. Потом думали, что все-таки случилась война, учитывая, как стремительно ухудшались отношения между странами накануне того чудовищного взрыва. Но разве война может уничтожить всех и длиться так долго? Кто-то должен появиться, так или иначе. Своя армия. Вражеская армия. Ну, хоть кто-то.

Никто не появился ни через десять лет, ни через пятнадцать. И теперь у выживших была другая вера. Вера в то, что ничего больше нет. Ничего, кроме Камчатки, умеющей волшебным образом и довольно быстро восстанавливать свою красоту после любой катастрофы. Это ее, видимо, вулканы приучили. Натренировали выживать после своих бесчисленных катастрофических извержений с лавовыми потоками, вулканическими бомбами, сернистыми осадками и пирокластическими тучами, сметающими все на своем пути.

Первые дожди были, конечно же, радиоактивными, несмотря на то что взрыв водородного боеприпаса оставляет меньше радиации, нежели обычного атомного. Но последующие дожди, а потом и долгая снежная зима смыли отравленный слой с сопок, уносясь бурными весенними ручьями в Авачинскую бухту. А морская вода довершила начатое очищение. Да, первая зима, продлившаяся больше полутора лет, была страшной, голодной и смертоносной. Возможно, она убила не меньше людей на западном берегу бухты, чем предшествующий ей взрыв. Но насколько было тяжким это лихолетье, настолько же прекрасной была долгожданная очистительная весна и вернувшееся в этот затерянный мир лето. И с того самого первого лета Антонио Квалья посвящал свой талант художника великолепию Камчатки, ее жизнелюбию и природной силе. Своего рода поклонение жизни.

Он держал карандаш как дирижерскую палочку, и каждое движение его руки, отмечающей контуры и штрихи для будущих мазков кистью, было выверенным и твердым. И он задумчиво улыбался, глядя на то, как вид из большого окна третьего этажа с каждым взмахом руки все больше переносится на безликий белый ватман.

И снова шаги. На сей раз легкие. Почти беззвучные. Оливия поставила на столик рядом с художником одну из двух кружек, что несла в руках. В кружке плескалась горячая еще настойка из кедровой хвои – горькая замена давно позабытому чаю и утреннему кофе. Однако эта настойка позволяла поддерживать здоровье в этом новом, избавившемся от большинства людей мире. Хорошая профилактика дизентерии, кариеса и цинги. Хорошая бодрящая порция витаминов с утра. А то, что она горькая, это ничего. Жизнь в разы горше, но ведь ей все же удавалось радоваться.

– Спасибо, – кивнул Антонио и, прервавшись на несколько секунд, отпил немного настойки.

Кутаясь от утренней прохлады в старый плед, Оливия присела в свободное кресло от какого-то автомобиля и, обхватив ладонями свою кружку, подставила все еще красивое, несмотря на годы и беды, лицо исходящему от напитка ароматному пару.

– Где Миша? – тихо спросила она.

– Он еще ночью ушел в поселок, добывать детали для своей машины.

– О боже, – женщина зажмурилась от досады и легкой злости. – Я сколько раз его просила этого не делать. Сколько раз… И вот он снова пошел туда. Неужели он не понимает, что эти бандиты его когда-нибудь пристрелят? Как можно быть настолько беспечным? И как можно быть столь глухим к моим просьбам?

– Успокойся, Оливия. Миша всегда находил способ договариваться с ними. Потому он и ушел ночью, чтобы не тревожить тебя. И отчего ты называешь приморский квартет бандитами? Мне кажется, что с учетом всего произошедшего и того положения, в котором все оказались, они ведут себя пусть и жестко, но достаточно адекватно ситуации.

– Они установили в своей общине диктаторский режим, Тони.

– О, моя прекрасная, славная Америка! – засмеялся Квалья. – И вновь тебе чудятся всюду диктаторские режимы!

– Перестань, – поморщилась Собески. – Знаешь, я до сих пор не понимаю твоего странного юмора, хотя в своей жизни я никого не знаю столь долго и хорошо.

– А как же Михаил? – тихо спросил итальянец.

Оливия улыбнулась, слегка прикрыв глаза:

– А он – мое сердце. Хоть и сердит меня порой.

– Что ж, моя дорогая. Я неаполитанец. И юмор у меня неаполитанский. Мы рождались и жили в тени Везувия. И радовались каждому мгновению своей жизни, позволяя себе шутить обо всем. Даже о смерти. Ибо помнили мы печальную участь жителей Геркуланума, Помпеи и Стабии[6] и знали, что обязаны ценить каждый миг своей жизни, потому что каждый следующий миг мог стать часом пробуждения вулкана. – Он отложил карандаш и устремил задумчивый взгляд на белую вершину Авачи. – Святая Дева Мария! Ох, Оливия, если бы ты знала, как я боялся в детстве Везувия. Особенно когда оставался дома один. Я глядел в окно и молил Вулкан не просыпаться. Ведь все плохое может произойти, только если родителей нет рядом. Мне почему-то думалось, что я непременно выживу, но не смогу найти в хаосе родных. Но я никому не признавался, как я его боюсь. Потому что страх этот был особый. Как какая-то странная форма доверительного общения между мной и этим вулканом. Как стокгольмский синдром, когда ты начинаешь питать странную форму симпатии к тому, кто тебе угрожает. И потому, когда мы с друзьями, все еще будучи детьми, уходили на склоны Везувия, играть в восставших гладиаторов, что укрылись на горе за столетие до его страшного извержения от римских легионов, я молчал. Молчал, что меня пугает мысль о восхождении на источник моих страхов. Молчал и шел, превозмогая страх.

– Потому ты и стал вулканологом, я помню, – улыбнулась и покачала головой Собески.

– Да. Я хотел посвятить себя разгадке всех его тайн. И научиться предугадывать его дальнейшие поступки. Я думал, что это позволит мне спасти жителей родного Неаполя, вовремя предсказав извержение, если Везувий таковое задумает.

Женщина подобрала ноги, устроившись поудобнее, обхватив их руками, и, уткнувшись в колени подбородком, тоже предалась воспоминаниям:

– А я родилась в Вест-Йеллоустоуне. Маленький городок в Монтане. В паре миль от границы с Вайомингом. И я жила на Гризли-авеню.

– Что, правда? – засмеялся Антонио. – Гризли?

Оливия улыбнулась:

– Да, Тони. Гризли-авеню. И я ловила рыбу с отцом на Мэдисон Арм. Он всюду брал меня с собой, как только я научилась ходить. Крохотные ножки маленькой Оливии протопали по всему огромному заповеднику. Покоряли горы Коффин, Болд Пик, Кирквуд Ридж. А потом, став чуточку постарше, я узнала, что эти прекрасные, сказочные места – одна гигантская бомба. Супервулкан, способный разрушить наш мир. И тоже познала страх. Везувий, Пинатуба, Кракатау, Авача, Ключевская сопка, Шивелуч, гора Святой Елены… Даже сложенные вместе, они не превзойдут по силе Йеллоустоун. Он просто Дарт Вейдер среди вулканов.

Антонио улыбнулся:

– Взгляни на это ясное чистое небо, Оливия. Если бы твой Дарт Вейдер проснулся, мы бы знали об этом. Пепел застилал бы солнце. И мы получили бы более долгую и холодную зиму, чем та страшная зима, последовавшая после войны. Так что все в порядке. А вот произошло ли что-то с Везувием за все эти годы, мне так и не узнать. Забавно, правда?

Собески подняла взгляд на собеседника:

– Что же ты находишь здесь забавного, Тони?

– Мы с тобой так боялись вулканов, приютивших наши колыбели и отбрасывавших зловещие тени на наше детство… Мы с таким энтузиазмом бросились их изучать, чтоб знать, когда они задумают недоброе… А в итоге уничтожили все маленькие, крохотные людишки…

* * *

Бродить по заводу, который был крупнее населенного пункта, в котором находился, можно было еще столько же лет, сколько он уже жил в его окрестностях. И при этом всегда имелся шанс обнаружить что-то полезное, в зависимости от потребностей. Северным сторонам корпусов цехов крепко досталось от ударной волны. Трубы заводской котельной давно рассыпались. Портовые краны на причалах опрокинуты. Половина корпусов частично разрушена. И практически все пострадало от огня. Однако поднятый взрывом из Авачинской бухты гигантский столб воды разнес по округе водяную взвесь, не давшую пожарам бушевать долго и распространиться далеко.

Михаил Крашенинников осторожно выглянул за угол административного здания. Уже давно рассвело, и попадаться местным на глаза он не хотел. Отношения с жителями поселка Приморского у них не сложились сразу. Еще бы! Не успел рассеяться султан термоядерного взрыва, как с неба рухнул вертолет. А в нем три человека из четырех живы, причем двое из них в то время практически не говорили по-русски. Это могло вызвать и вызвало массу вопросов. Правда, поначалу люди были заняты паникой, тушением пожаров, разбором завалов и поисками близких. Но вот потом…

Михаилу стоило огромных усилий убедить местных, что иностранка с ним – это ученая из Финляндии, а с Финляндией никакой конфронтации и вражды не было. Чернобородый человек с ним вовсе не арабский террорист, а кубинский коллега, и с Кубой Россия дружила. Ему пришлось долго убеждать людей, что если бы эти двое были американскими диверсантами, прилетевшими, чтобы взорвать Камчатку, то перед этим их точно обучили бы в совершенстве владеть русским языком. И тогда толпа решила, что надо разорвать на части его, Михаила Крашенинникова. Потому что он в совершенстве владел русским языком, а значит, американский диверсант, который прилетел, чтобы взорвать Камчатку.

Первые дни были страшные. Настолько страшные, что он до сих пор вздрагивал, вспоминая их. Ни последующая долгая зима и голод, эпидемия в поселке и массовая смерть от лучевой болезни, ни раскол выживших на враждующие банды и воспоминания об этом так не холодили его нутро. Все это было тоже страшно. Но не так, как эти первые дни. Он не понимал, что произошло. Авария на лодке, метеорит, война? Знал только, что это точно не его профиль. Не какой-нибудь вулкан. Он не знал, что с ними будет через час и даже минуту. Что решит толпа? Он боялся за жизнь сильно травмированного Антонио. И он неописуемо боялся за Оливию. Тоненькую, напуганную, онемевшую от шока и, казалось, смирившуюся со скорой расправой молодую девчонку. Он понял, что чувствует по отношению к ней, в те страшные мгновения, последовавшие за взрывом. Хотя нет. Чувства у него появились, пожалуй, в первый раз, когда он ее увидел. Но оформились они, обрели понимание разумом лишь тогда, когда над ней нависла смертельная опасность.

Однако нашлись сердобольные люди. И помогли итальянцу, не зная, что он итальянец. Правда, в тех условиях трудно было даже надеяться, что его перелом срастется правильно. И теперь он обречен хромать до конца жизни. Но тогда было слишком много пострадавших и слишком мало людей, способных оказывать медицинскую помощь, чтобы имело смысл кого-то упрекать за это.

Ту зиму они пережили вместе, но он продолжал бояться. Одно неосторожное слово, и кто-то непременно поймет, что девчонка вовсе не из Финляндии, а самая что ни на есть американка. Что бородатый с переломом – итальянец. А значит, представитель союзной Америке страны. У людей ведь с самого начала чесались руки кого-нибудь убить за случившееся. И вдруг – такой подарок.

Как только позволили условия, Михаил нашел жилище для них троих. Среднюю из трех давно заброшенных казарм в нескольких сотнях метров от основных жилищ выживших жителей Приморского. Потом начались междоусобицы, но все это проходило как-то мимо их нового пристанища. А потом стало подрастать новое поколение из числа выживших. И самые сплоченные и достаточно умные из них – четыре подростка, которых сейчас именуют приморским квартетом. Именно они в один знаковый момент захватили власть и положили конец вражде группировок, перебив их непримиримых лидеров. А потом они сделали то же самое с выжившими в Вилючинске, городке гораздо крупней, чем Приморский, находившемся километрах в трех к северо-западу от их общины. Выживших там оказалось больше, а значит, и больше банд. Это при том, что Вилючинск пострадал сильнее из-за того, что между ним и взрывом не имелось естественного защитного барьера, как у Приморского. Городок 51 был частично спасен полуостровом Крашенинникова, на котором находилась база подводных лодок. Именно по этому небольшому полуострову пришелся наибольший удар. А вот между Вилючинском и эпицентром не было почти ничего, кроме водной глади Авачинской бухты.

Наведя порядок в Приморском, квартет взялся за ближайший городок. Сначала разведка. Потом диверсии. Они умудрялись весьма успешно устранять лидеров наиболее серьезных группировок. А затем предложили сход оставшимся. Сход, на котором должно было произойти окончательное разделение сфер влияния банд, собрали в северной казарме. Совсем рядом с жилищем Михаила, Оливии и Антонио. В бункер под казармой спустилось тридцать девять человек. Вышли оттуда только четверо. Приморский квартет. Никто не знал, как именно они расправились с соперниками. Но с тех пор эту четверку боялись все. И авторитет их возрос неимоверно. Потом им пришлось некоторое время повозиться со сторонниками ликвидированных главарей банд, но теперь, и уже очень давно, Вилючинск находится под неоспоримым протекторатом приморского квартета. А другим выжившим появиться здесь просто неоткуда. Ближайший населенный пункт – Рыбачий – находился на четыре километра ближе к эпицентру. И кто не испарился там во время взрыва, догорел после него. Таким же мертвым и безжизненным выглядел находящийся на противоположном берегу Петропавловск-Камчатский. И взгляд на него в бинокль лишь подтверждал опасения, что жизни там нет уже долгие годы.

Осторожно оглядевшись, Михаил убедился, что на заводе пока никого нет. Он выкатил из пролома в стене тележку, загруженную сегодняшними пожитками, и прицепил ее к своему велосипеду, спрятанному в высокой траве у стены. Затем направился к берегу бухты, чтобы по серому прибрежному песку обойти общину и добраться до своего жилища.

Не успел он дойти до поваленной ограды территории завода, как услышал голос, донесшийся с крыши старого кунга, мимо которого Михаил в этот момент шел.

– Ай-ай-ай, Миша. Какой же ты скверный человек.

Крашенинников замер, медленно повернул голову и поднял взгляд. На крыше кунга на корточках сидел Андрей Жаров. Один из того самого квартета. В левой руке он перебирал четки из автоматных гильз, в правой держал пистолет ТТ.

– У нас ведь с тобой уговор, Миша, – продолжал Андрей. – Если ты хочешь поискать в нашей тихой гавани что-то для себя полезное, ты уведомляешь меня, или Горина, или Вишневского, или Цоя. Ты просишь у нас разрешения явиться сюда и копошиться в наших вещах. И только если его получишь, ты приходишь и роешься. А потом показываешь все, что добыл, и мы решаем, что ты можешь забрать просто так, что можешь забрать, предъявив адекватную плату, а что не можешь забрать ни при каких обстоятельствах. Забыл, крыса?

– Нет. Я не забыл, – вздохнул Крашенинников.

– Тогда как ты объяснишь, что ранним утром ты уже с полной тележкой пытаешься слинять с нашей территории?

– Я пришел ночью и не хотел никого из вас беспокоить. – Сказав это, Михаил поморщился от того, насколько глупо звучала эта отговорка.

– Ну и какого хрена ты пришел ночью, мать твою?

– У меня бессонница.

– Вот как, – ухмыльнулся Жаров. – Тогда позволь дать тебе бесплатный совет. Если у тебя бессонница, сдерни трусики со своей финской подруги и засади поглубже. Через пять минут уснешь как младенец.

После этих слов за кунгом раздался чей-то хохот, и оттуда вышел молодой парень с автоматом. Один из подручных квартета. А следом вышел Евгений Горин с СВД в руках. Он ткнул прикладом винтовки автоматчика в бок, чтоб тот прекратил смеяться.

– Или этой ночью не твоя очередь, а твоего хромоногого приятеля? – продолжил глумиться Жаров.

Кулаки сжались, и Михаил зло посмотрел на Андрея:

– Не смей так говорить!

Тот спрыгнул с кунга и подошел ближе.

– Или что?

– Я просто прошу проявить уважение…

– Уважение? – Голос Жарова был таким спокойным и в то же время угрожающим, что Михаилу хотелось уже, чтоб тот, наконец, сорвался на крик. – А с какой стати я должен проявлять к тебе уважение, а? Ты проявляешь к нам уважение? Ты нарушаешь установленные нами правила. Нарушаешь наш уговор. А теперь говоришь об уважении? Вытряхивай все из тележки.

– Послушай, Андрей…

– Вытряхивай все из тележки! – Он, наконец, повысил голос, но легче от этого не стало.

Крашенинников вздохнул и выполнил требование, опрокинув двухколесный прицеп своего велосипеда и высыпав на землю все, что тайком насобирал ночью.

– Та-а-к. – Жаров присел на корточки и принялся перебирать трофеи. – Это что? Паронит?

– Да. Но там еще много листов его. Я взял только два небольших куска.

– И зачем?

– Хочу вырезать из них прокладки на блок цилиндров и масляный поддон.

– Ах да, ты же там какой-то драндулет собираешь, – покачал головой, отбрасывая в сторону неровные куски паронита, Жаров. – Ну и как успехи?

– Пока не очень…

– Так, а здесь что? – Андрей размотал бечевку на тяжелом вещмешке.

– Шурупы, гайки, шайбы, гровера, гаечные ключи.

– Так-так. Вижу. Однако наглости у тебя хватило…

– Слушай, Андрей, здесь тонны этого добра.

– Разумеется, – кивнул Жаров. – Здесь тонны. Но и океан состоит из капель. А все эти болты и гайки на деревьях не растут. Нет сейчас производств. А значит, и ресурс этот не восстанавливающийся, в отличие от кедровых шишек и черемши.

– Я просто хочу собрать машину.

– Ну, а мне какой интерес в этом, а Миша?

– Что, если, собрав ее, я поеду в Петропавловск и привезу оттуда много полезных для вашей общины вещей?

– Мы восстанавливаем корабль. Не окажемся ли мы там раньше? – усмехнулся Жаров.

– Да, но машину собрать легче, чем…

– Конечно. Только ее собираешь ты один. А корабль восстанавливаем все мы. Итак. Какой мне интерес в твоей машине?

– Ладно. Пусть не Петропавловск, – вздохнул Крашенинников. – Что, если я поеду в Паратунку[7] и привезу оттуда целебные грязи и минеральную воду? До Паратунки на корабле не добраться.

– Ну-ну. И кто тебе даст брать там грязь и воду? Или ты думаешь, что если в Паратунке давно никто не живет, то все, что там есть, никому не принадлежит? Все на этой земле принадлежит нашим общинам. А машины, кататься туда за целебными грязями и минеральными водами, имеются и у нас. Но знаешь, что на самом деле больше всего меня интересует? Где ты возьмешь масло и топливо для своей машины?

– У вас же этого добра море. Подземные хранилища флота и здесь, и в Рыбачьем были защищены от ударов, и большая их часть сохранилась…

– Вот, значит, как? И что меня убедит поделиться с тобой?

– У нас большие запасы кедровых шишек и хвои, – пожал плечами Михаил.

– У нас тоже. Мы трудолюбивая община и дары природы собираем с большим усердием. Молодой папоротник тоже не предлагай. И черемшу, и щавель, и шиповник, и крапиву тоже. Каждый житель нашей общины обязан сделать себе запас на будущую зиму. А еще у нас есть пасека, и ферма с кроликами, и курятник. И крыжовник вдоль главной улицы растет с незапамятных времен. Так что ты можешь нам предложить?

– А чего ты хочешь? – вздохнул Крашенинников.

– Да бабу твою он хочет! – засмеялся автоматчик.

Андрей Жаров поморщился, поджав губы. Затем приподнял руку, давая Михаилу знак подождать, и, развернувшись, подошел к стрелку.

– Послушай, чучело, если ты еще хоть раз разинешь пасть, чтобы сморозить какую-нибудь хрень, я возьму твой автомат, запихаю его тебе в глотку, потом вытащу его у тебя из задницы и снова запихаю в глотку. Кивни, если понял.

– Прости… Жар… Я понял… – замямлил перепуганный стрелок.

– Ты, кажется, ни хрена не понял. Я ведь сказал тебе кивнуть, а не разевать пасть. Закрой ее вообще и не открывай, пока не придет время обеденного часа. Теперь понял, недоумок?

Тот кивнул, мгновенно покрывшись испариной.

– Замечательно. Теперь вернемся к нашим баранам.

Жаров продолжил перебирать трофеи Михаила, а Крашенинников смотрел на них с тоской, понимая, что труды ночной вылазки пропали даром.

– А это что, акварельные краски? – Андрей вертел в руках упаковку.

– Да.

– И где ты их взял? Ведь точно не на заводе.

– Это моему другу… Я их нашел…

– Где? Ну?

– Там, недалеко от проходной, домик давно заброшенный…

– Вот как? И на домике висела табличка «Миша Крашенинников может взять что хочет»?

– Нет…

– И знаешь, что это значит? Это значит, что ты не просто вор, но и мародер к тому же.

– Послушай, – пробормотал совсем осунувшийся Михаил, – я заплачу…

Он запустил руку в карман старых военных штанов и вытащил ее уже с пистолетом ПМ.

– Черт! – воскликнул Евгений Горин, тут же снимая с предохранителя винтовку и направляя ствол СВД на голову Крашенинникова. Автоматчик тоже среагировал. Еще мгновение, и они произведут выстрелы…

– Стойте, стойте, СТО-ОЙТЕ!!! – закричал Михаил, разводя руки в сторону и демонстрируя рукоятку пистолета. – Он пустой! Он без патронов! Это моя плата!

Жаров тут же выхватил у него оружие и, зло глядя на нарушителя местных порядков, прорычал:

– Откуда он у тебя? Отвечай, живо!

– Нашел.

– Где?

– Там, – Крашенинников кивнул на бывшее административное здание. – Внутри, завалы и я разбирал и наткнулся…

– То есть ты мне предлагаешь за украденные тобой вещи украденный у нас пистолет?

– Но я нашел его, черт возьми! – разозлился Михаил.

– Ты так ничего не понял, да? Все, что находится здесь… Не важно, где именно, а на подконтрольной нам территории и в Приморском, и в Вилючинске, – ПРИНАДЛЕЖИТ НАМ! Я бы мог принять, что ты его нашел, в том случае, если бы ты пришел сюда копаться по закону, а не как крыса, под покровом ночи. Но ты воруешь наше имущество и им же с нами расплачиваться пытаешься!

– Я нашел этот пистолет и отдал его. Ты бы предпочел, чтоб оружие нашел кто-то из ваших людей, недовольных вашим правлением?

– Подними руки! – крикнул Евгений. – Андрюха, лучше обыщи его. Может, он патроны припрятал отдельно.

– Твоя правда. – Жаров принялся шарить по одежде Крашенинникова.

– У меня больше ничего нет, – зло проговорил Михаил. – Я пришел без вашего ведома, потому что вы забираете треть того, что у меня получается добыть. И мне это порядком надоело.

– Вот, значит, как? – усмехнулся Андрей, убедившись, что больше ничего нарушитель не утаил. – А знаешь, почему треть? Потому что вы там живете сами по себе. Воркуете, устраиваете групповичок, не знаю, мне вообще насрать, чем вы там занимаетесь. Самое важное, что вы не работаете на общее благо. Так кто, кроме тебя, скажи мне на милость, может быть недоволен нашей властью, а?

Сказав это, он вдруг повернулся к автоматчику:

– Рябой, а ну ответь, может быть, ты недоволен нашей властью?!

Брови стрелка поднялись, он молчал и только замотал головой.

– Ты язык, что ли, проглотил?

– Андрюх, ты же сам ему велел рта не раскрывать, – засмеялся Горин.

– Отменяю на четыре минуты. Говори.

– Я всем доволен! – выдохнул стрелок.

– Конкретней. Почему. Говори!

– У нас нет воровства! У нас нет голода! У нас справедливое перераспределение ресурсов! Никто не остается со своей бедой один на один. И вы нас заставляете читать! – одним выдохом крикнул Рябой.

– Заставляем? – поморщился Андрей. – Ты охренел?

– Нет. Не заставляете! Симулируете!

– Стимулируем, дурень, – тихо подсказал ему Горин.

– Ой, да! Стимулируете чтение! Много читать!

– А почему? – прищурился Жаров.

– Потому что каждое последующее поколение не должно быть глупее предыдущего!

– Вот молодец. Ты слышал, Миша? Они всем довольны.

– Ну-ну, – скептически и с презрением покачал головой Крашенинников.

– А теперь о главном. – Жаров взял у Евгения СВД и, направив ствол оружия на Михаила, прильнул к оптическому прицелу. – Ты был недоволен, что мы оставляем тебе треть добытого. Сейчас ты не получишь ничего. Вообще ничего. Скажу больше. Если ты еще раз сунешься к нам без предупреждения и без нашего разрешения, я больше не буду ничего говорить. Я посмотрю на тебя вот в этот самый прицел в последний раз и спущу курок. Потом мы придем в вашу нору и перережем горло твоему хромоногому другу. А твою женщину, Миша, мы заберем с собой, как плату за потраченный на твою голову патрон. Но мы великодушны. И наш уговор в силе. Если тебе что-то нужно найти, приходишь, просишь разрешение, ищешь, демонстрируешь добытое. Но в качестве наказания ближайшие десять дней лучше не приближайся к нашей общине. Ты все понял?

– Да…

– Прекрасно. А теперь убирайся. И помни. Десять дней.

Крашенинников поднял свой велосипед, поправил тележку и угрюмо направился к дороге. Скрытно уходить по берегу бухты уже не было смысла.

– Стоять! – крикнул вдруг Жаров, когда Михаил уже вышел за ограду.

– Что еще? – зло отозвался он, обернувшись.

Жаров и Горин подошли к нему, и Крашенинников заподозрил что-то недоброе.

– Мне, конечно, плевать, – с презрением заговорил Андрей. – Но Женя у нас гуманист и настаивает, что мы тебя должны предупредить еще кое о чем.

– Я слушаю.

Горин поправил соломенного цвета челку и кивнул.

– Правильно делаешь, что слушаешь. Ты помнишь, как в прошлом году здесь объявился гигантский медведь? Слышал об этом? Он у нас разорил дальнюю пасеку и один из крольчатников.

– Да, помню. Потом, вроде, что-то еще зимой было связано с ним.

– Верно, – кивнул Евгений. – Он задрал одного из наших людей. И еще троих в Вилючинске. Следы там были такие же. Так вот, похоже, этот монстр вернулся. Два дня назад одна из наших групп собирателей пропала. Два человека. Позже мы нашли их. Вернее, то, что не доел зверь. И следы огромных медвежьих лап. Я тебе очень советую не отпускать твоих друзей в сопки.

– Черт, но нам ведь тоже надо готовить запасы на зиму. Я что-то сомневаюсь, что вы с нами поделитесь или дадите мне оружие.

– Ты чертовски догадливый, – усмехнулся Андрей. – Ни хрена ты от нас не получишь, особенно после сегодняшнего. Но все же есть вариант, мы же не звери, в конце концов.

– И что это за вариант?

– Твоя женщина может приходить к нам в общину на рассвете. И уходить в сопки в составе наших групп собирателей. Они теперь будут при оружии. Но пятую часть добытого она будет оставлять нам.

– Почему именно она? – напрягся Михаил.

– А вот тут соображалка тебя подводит, – вздохнул Жаров. – Потому что твой хромоногий кубинский друг будет только обузой. Он же еле ходит. Но если ты думаешь, что кто-то из нас причинит твоей бабе вред, то ты нас оскорбляешь. Впрочем, решать все равно тебе. Если хочешь, можешь сам приходить к нам и присоединяться к группам, что уходят в сопки. Но десятидневное эмбарго на твое появление мы не отменяли. И ты будешь не пятую часть собранного оставлять, а половину. Выбор за тобой. И помни о нашем великодушии.


Глава 2
Приморский квартет

У каждого из них было имя. И каждый обладал прозвищем. Точнее, почти каждый. У Александра Цоя не было прозвища. С такой фамилией оно и не нужно. Андрея Жарова называли Жар. Тут все понятно. Сокращение фамилии, но, возможно, и взрывной характер сказывался. Жене Горину его прозвище – Гора – ну никак не подходило. Даже созвучность с фамилией не помогала в восприятии. Евгений был не столь высок и могуч. Да еще спокойный и добродушный на вид. Но местные сопки тоже выглядели спокойно и даже добродушно. А ведь это маленькие горы. Никита Вишневский имел свое прозвище уже по иным причинам. Его называли Халф-Лайф. Но гораздо чаще просто Халф. И уж совсем редко – Фримэн. Никита был высок, худ, с тонкой ухоженной бородкой, да еще и в очках. Вылитый персонаж компьютерной игры. Правда, уже все позабыли давно о компьютерах и играх. Наверное, так же, как, будучи детьми, эти четверо не могли понять, что это за железный ящик посреди хлама в заброшенном еще задолго до войны кинотеатре. Именно на этом ящике когда-то они увидели странного незнакомца, сетовавшего на то, как все скверно стало в городке его детства. А это был всего-навсего игровой автомат – «Морской бой», привычный совсем другому поколению.

Андрей Жаров задумчиво смотрел на ржавое железо. И даже нашел взглядом кирпич, который швырнул в этот ящик накануне того страшного взрыва. Сейчас он прекрасно понимал незнакомца, приехавшего из Москвы, чтобы с грустным видом сидеть здесь, на останках своего детства.

– Ну что скажешь, Жар? – спросил один из группы бойцов. – Тут на крыше самое то оборудовать пост. Если медведь появится, то мы его издалека заметим.

– Нет, Стас, – сказал Андрей и, подняв небольшой камень, кинул его в корпус от «Морского боя», как много лет назад. До катастрофы.

– Это еще почему? – разочарованно развел руками боец. – Отсюда вид хороший. Ты поднимись наверх, сам погляди.

– Я знаю. Мы в детстве эти руины излазили вдоль и поперек. Но уж больно оно ветхое. Обрушится вместе с вами, и все.

– Да с чего оно обрушится, Андрей? Столько лет стоит и…

– Все когда-нибудь рухнет, Стас. Абсолютно все. Вчера были толчки. Сегодня утром, кажется, тоже.

– Да тут эти микроземлетрясения всегда, Жар. Как вопли чаек.

– Ищите другое место для наблюдательного поста. Здесь опасно. Может обрушиться. – Жаров был непреклонен.

Он вышел из обросшего бурьяном и молодыми деревьями древнего здания кинотеатра «Вилюй» и неторопливым шагом двинулся к центральной улице Приморского. У ржавого корпуса старых «Жигулей», давно вросших в землю, был припаркован его велосипед.

По дороге с юга приближались три гужевые повозки с людьми. Живых лошадей удалось добыть уже давно в Вилючинске. К счастью, эти животные были способны давать потомство. А в нынешних условиях они просто незаменимы. Караван с юга на самом деле возвращался с полуострова Крашенинникова. Это была седьмая экспедиция в поселок Рыбачий. Путь по суше, огибая бухту Сельдевую, превращался в два десятка километров, хотя между уцелевшим Приморским и выжженным Рыбачьим было всего чуть больше четырех. Жаров наклонился, вытянул травинку и, сжав ее зубами, стал ждать, когда мимо пройдет караван.

В последней повозке был сам Халф. Увидев друга, он спрыгнул на землю и направился к нему, велев остальным двигаться дальше.

– Долго вы. Трое суток почти, – сказал Жаров, пожав руку Вишневского.

– Еще обшарили пару мест. Вот и задержались.

– Понятно, – вздохнул Андрей. – Судя по твоему выражению лица, то, что нам нужно, вы так и не нашли?

Никита мотнул головой:

– Нет. Да я тебе уже давно говорю, что пустая эта затея. Не могли они их хранить в том же месте, где и лодки были.

– И почему ты так считаешь?

– Да потому же, почему и раньше. Из соображений безопасности. Чтобы все одной ракетой не накрыли супостаты.

– Это-то понятно. Но у нас в заводе стоит единственная уцелевшая ударная атомная подводная лодка. Разумеется, когда лодка встает на ремонт, с нее выгружают оружие и топливо из реакторов. Топливные элементы мы нашли в глубоком бункере под заводом. Где торпеды и ракеты? На заводе их нет. Мы за эти годы перерыли все. Да и рабочие с завода о них не слышали. Значит, их выгрузили в Рыбачьем, перед тем как загнать сюда. Логично?

– Логично, если нет более детальной информации, – кивнул Вишневский. – Но мы не нашли ничего. Возможно, боеприпасы были перегружены на те лодки, что сейчас лежат на дне у причалов Рыбачьего. Или на те лодки, что ушли в океан перед войной.

– Где-то должны быть хранилища боеприпасов.

– Да на кой черт они тебе, Андрей?

– Если мы восстановим лодку, то выпускать ее в мировой океан без оружия я не собираюсь.

Никита засмеялся:

– Ты все еще одержим этой затеей? Кто поведет эту лодку?

– Здесь и в Вилючинске остались люди, которые служили на флоте. И на лодках в том числе.

– Дряхлеющие старики, – махнул рукой Халф. – Как ты убедишь их отправиться в плавание? Они хотят спокойно дожить свой век. А здесь, быть может, самое благополучное и спокойное место для людей, что остались.

– Никита, напомни-ка, сколько там лодок затонувших у причалов после взрыва покоится?

– Четыре. Одна дизельная. Остальные атомные. Ты сам в прошлую экспедицию там был и видел.

– Три атомные лодки – это шесть реакторов. Не говоря уже об оружии на борту. А теперь представь, что когда-нибудь соленая вода съест железо и вскроет содержимое лодок. Тогда все. Тогда здесь действительно нельзя будет жить. Все когда-нибудь рухнет…

– Так это когда будет, Андрей? Лет сто пройдет. Я вот где-то читал, что после Второй мировой войны союзники затопили все химические снаряды и бомбы Гитлера в Балтийском море[8]. А ведь там сплавы не такие крепкие, как у последних лодок и уж тем более у реакторных и ракетных отсеков. Однако я не слышал, чтоб вещества из этих боеприпасов просочились в море. Во всяком случае, до того дня, когда сюда прилетела эта чертова ракета.

Жаров покачал головой:

– Эх, Никитос, Никитос. А еще очки надел. Типа умный…

– Да иди ты, – засмеялся Халф. – Здесь-то как дела? Что нового?

– Злая[9] ощенилась. Семерых родила. Это хорошая новость, потому что собаки нам нужны. Хотя бы для ночной охраны завода. Сегодня с утра опять этого чертова вулканолога поймали там. Хотел его пристрелить сразу, да патрон пожалел. Кстати, если увидишь его ближе бывшего военного лазарета, можешь смело валить. Мы ему запретили приближаться к общине ближайшие десять дней.

– Оставил бы ты их в покое, Андрей.

– А я их и не трогал, Никитос, – нахмурился Жаров. – Но он лезет и ворует у нас.

– Ладно, а какая плохая новость? Не крысятничество Крашенинникова ведь?

– Нет. Не это. Медведь вернулся.

– Что, тот самый? – сразу помрачнел Вишневский.

– Похоже, что тот. Следы особи килограмм на восемьсот с лишним. И уже потери есть.

– Кто?

– Лапин и Кирсанов.

– Старший или младший?

– Кирсанов? Старший… Вот сейчас дополнительные посты расставляем. Не хочется, конечно, с завода и ферм людей снимать. Но эту зверюгу уже пристрелить надо. Достала, сука.

– Может, запросим дополнительный отряд из Вилючинска и облаву устроим?

Андрей кивнул:

– Я думал об этом уже. Но там своих работ по ноздри. Да и зверю ничего не стоит метнуться в Вилючинск, пока мы его здесь ловить будем. Весточку им я уже отправил, чтоб начеку были. К тому же большие облавы на медведя, да еще без обученных собак, – дохлый номер. Почует неладное и сбежит, как и в прошлый раз. Его заманить надо. Заманить и грохнуть падлу.

* * *

Михаил Крашенинников не торопился заходить в дом. Точнее, в огромную казарму, что была домом для них троих. Он сидел на ступеньках у входа и задумчиво смотрел на стебли подсолнухов, что Оливия старательно выращивала в том месте, где когда-то был забор воинской части. Камчатское лето было слишком коротким, чтобы подсолнухи вырастали до конца. Однако и тех крохотных семечек хватало на корм в их небольшом курятнике и даже на несколько литров масла за сезон.

– Ты так и будешь там сидеть у порога, как провинившийся пес? – послышался голос Антонио из окна третьего этажа.

– Как ты узнал, что я уже вернулся? – вздохнул Михаил, наматывая сорванную травинку на палец.

– Я это понял еще минут сорок назад, когда услышал скрип твоего велосипеда. Поднимайся уже. Я салат из одуванчиков сделал.

– А где Оля?

– Она тебя с нетерпением ждет.

– Потому и не поднимаюсь.

– От судьбы не уйдешь, Миша. Поднимайся, съешь салат и достойно прими смерть.

– И ты, Брут?..

– А-ха-ха! – Квалья расхохотался. – Ну все, Цезарь! Рубикон пройден! Твой час настал! Поднимайся…

Михаил вздохнул, поднимаясь с подогретых летним солнцем ступенек, и направился внутрь.

Жилища этой троицы были оборудованы на первом и втором этажах здания казармы. На первом этаже жил Антонио. Из-за хромоты ему необходимо было находиться ближе к выходу из здания в случае землетрясения, которыми славилась Камчатка. Оливия и Михаил жили на втором, поскольку уже давно не являлись просто коллегами. Они были семьей. Здание достаточно большое, с высокими потолками и огромными помещениями, в которых когда-то располагался целый военный батальон. Именно поэтому им пришлось в свое время приложить немало усилий, чтобы оборудовать дополнительные стены, уменьшая жилые помещения, в которых зимой легче удерживать тепло домашнего очага. Третий же этаж был для них чем-то вроде большой летней веранды. Прекрасный вид, большое пространство и много дневного света из больших прямоугольников оконных проемов.

Он неторопливо поднялся наверх, и его действительно ждала Оливия. Ей уже не двадцать пять, как когда-то, во времена краха всего мира и внезапно вспыхнувших между ними чувств. Поначалу им казалось, что все это из-за попытки забыться. Что их рассудок борется с безумием от осознания случившейся катастрофы и потому бросает обоих в пучину страсти, горячей, как извержение вулкана. Но теперь их чувства проверены временем. Да, ей уже давно не двадцать пять. И он уже не молодой камчатский ученый, еще не решившийся взяться за работу над докторской диссертацией.

Но Оливия все так же прекрасна, и не замечал он, чтоб она сильно изменилась с того дня, как Антонио набросал в блокноте на них карикатуру. И сейчас эта карикатура висела на стене, среди остальных работ Антонио.

Михаил взглянул на нее и улыбнулся. Все тот же золотисто-пепельный цвет волос и те же большие голубые глаза. И даже когда сердится, вот как сейчас, она все же прекрасна.

– Привет, – как ни в чем не бывало выдавил Крашенинников, глядя на ее напускную суровость и упертые в бока кулачки. – Оля, ты же американка, а встречаешь меня совсем как-то… по-русски…

– И что, ты решил, что ты сейчас придешь, пошутишь, я разомлею от счастья и упаду в твои объятия? – строго спросила она.

Михаил уставился в потолок, затем опустил глаза к возлюбленной и кивнул:

– Ну, было бы неплохо. Почему бы и нет?

– Да потому что ты asshole, Майкл! – воскликнула Оливия.

Они уже давно называли друг друга Оля и Миша. Крашенинников иногда, в минуты интимной близости, поизносил с трепетом «Оливия», сладостно смакуя каждый звук в этом мелодичном имени. Но вот когда Оливия злилась, то Миша очень быстро превращался в Майкла, и к тому же она, сама того не замечая, разбавляла русскую речь, которой теперь владела почти в совершенстве, уже давно не употребляемыми родными словами. Особенно ругательными.

– Да, но я ведь твой asshole. У вас же так заведено…

– Нет, Миша, у них принято хорошо относиться к их сукиным детям[10], а не к… – вмешался Антонио, но договорить не успел.

– Shut up! – крикнула на итальянца Собески.

– O, mamma mia, beh, così sia! – Квалья поднял руки и отвернулся.

– Послушай, Михаил, – продолжала негодовать Оливия. – Разве я не просила тебя не связываться с этими бандитами? Разве я не умоляла тебя не нарушать их правил и не злить их?

– Просила, – виновато вздохнул Крашенинников.

– Тогда какого черта ты опять это сделал?! Почему снова ушел посреди ночи?!

Еще один вздох:

– Послушай, Оля, я проснулся. Мне показалось, что было землетрясение. Я проснулся и не мог уже уснуть. Ждал, будут ли еще толчки, чтоб разбудить тебя и вывести на улицу. Но они не повторились. Тогда я пошел на завод…

– Кстати, – снова вмешался в семейную ссору Квалья. – Я тоже почувствовал землетрясение. Так что он не врет.

– Уже четвертое за неделю? – Михаил взглянул на друга, надеясь уйти от ссоры в совершенно другой разговор.

– Вообще-то третье, – улыбнулся Антонио. – За сутки. Ночью было три серии подземных толчков. Тебя разбудила последняя серия.

– Что-то зачастили они в последнее время. – Сказав это, Крашенинников сел в свободное кресло и принялся снимать ботинки. Кое-какие трофеи он все-таки от Жарова утаил. В его обуви находились три линзы от разбитого бинокля, что он обнаружил во время своего ночного рейда.

– Я даже могу тебе подсказать почему, – продолжал Антонио.

– Да? И почему же?

– Так, а ну хватит! – крикнула Оливия. – Майкл, прекрати меня игнорировать!

– Я не игнорирую тебя, Оля, – снова обувшись, Михаил поднялся.

– Ты игнорируешь! Ты пренебрегаешь! Ты тайком оставил меня ночью и пошел ворошить это бандитское гнездо! А ты не подумал, что произойдет со мной и Тони, когда они тебя в один прекрасный момент застрелят?!

– Вот уж не ожидал, что этот момент будет для тебя прекрасным, – нахмурился Крашенинников.

– Прекрати! Ты отлично понимаешь, о чем я сейчас!

– Проклятье, Оливия, да я это делаю ради тебя! Я все делаю ради тебя, черт возьми! И эту машину я пытаюсь собрать ради тебя!

– Объяснись, чтоб тебя! Или ты из тех дураков, что считают, будто девчонкам нравятся только парни с тачками?!

– Можно подумать, что это не так, – хохотнул Антонио.

– Заткнись!

Михаилу сейчас хотелось оказаться как можно дальше отсюда. Похоже, Оливия была не просто сердита. Ее переполняла самая настоящая ярость. Ему порядком испортила настроение на десяток дней утренняя встреча с представителями приморского квартета, но нынешний напор его женщины грозил вывести Крашенинникова из равновесия окончательно.

– Оля, сколько раз ты говорила, как скучаешь по дому? Сколько раз ты задавалась вопросом, что стало с твоей страной? Эта машина – единственная возможность. Я не могу украсть у квартета тот корабль, что они ремонтируют. Но я могу собрать машину. И мне осталось совсем немного.

Собески поморщилась, выражая этим свое отношение к подобной затее, которая ей казалась как минимум нелепой:

– На машине пересечь Камчатку? Ты сам в это веришь? Больше двух тысяч километров до Берингова пролива по суше. И не просто по суше – а по одному из самых непроходимых ландшафтов в этих широтах. Сопки, горы, вулканы, каньоны, а потом тундра!

– Я знаю…

– Вы осваивали этот полуостров дольше, чем мы строили свою страну, и у вас здесь дорога только до Усть-Камчатска! Всего пятьсот километров! Эта земля настолько непроходима, что прежде чем отправить на Луну свой аппарат, вы испытывали его именно здесь![11]

– Я знаю, Оливия!

– Тогда почему ты мне сейчас говоришь подобную чушь?!

– Да потому что ты хочешь домой! И я хочу помочь тебе!

В кресле снова тихо хохотнул Квалья:

– Миша, а если я скажу, что хочу вернуться в Неаполь, ты построишь для меня самолет?

– Черт тебя дери, Тони, прекрати, а! – вскинул руки разгоряченный Крашенинников.

– И почему тебе взбрело в голову восстанавливать машину через столько лет, если ты и веришь в эту безумную возможность добраться до Северной Америки?

– Все эти годы я ее и восстанавливаю. Или ты забыла? А еще меня сводит с ума мысль, что остаток жизни мы проведем здесь. Нет, конечно, я люблю свой родной край. Я люблю эти сопки и вулканы. Но ведь есть еще целый мир. И я не прощу себе, что до конца своих дней так и не узнаю, что же творится за пределами этого затерянного между Тихим океаном и огромным Охотским морем полуострова.

Собески разочарованно покачала головой:

– Вот, значит, как? Знаешь, а мне все равно, где я проживу остаток жизни. На Камчатке, в Монтане, Вайоминге, Средиземье или планете Пандора. Меня беспокоит только одно. Будешь ли ты все эти оставшиеся мне годы рядом, или уйдешь тайком однажды и больше никогда не вернешься?

Михаил устало опустил руки и виновато посмотрел на Оливию:

– Оля, ты же знаешь, что я тоже тебя люблю. И я всегда к тебе вернусь…

– Не верь! Он просто грин-карту хочет! – бросил очередную шуточку Квалья.

– Да ты уже достал, Антон! – гневно заорал Крашенинников.

Квалья что-то тихо проворчал, взял свою трость и, поднявшись, направился к выходу.

– Я достал, – с горькой ухмылкой говорил он, глядя перед собой. – В воспоминаниях о моем детстве, помимо угрожающе-тихого Везувия за окном, отпечаталось еще кое-что. Частые ссоры моих родителей. Темпераментные итальянцы ругаются ярко и памятно. Впрочем, вы их уже переплюнули. А потом все мы имели радость лицезреть, как весь мир поссорился с рассудком, здравым смыслом и самим собой. Я бы отдал здоровую ногу тому, кто сумел бы показать вам, насколько вы сейчас безобразны в своей ругани…

Сказал он это с такой тоской и надрывом, рвущимися из души, что трудно теперь было поверить в то, будто это именно Антонио так зло и безапелляционно шутил про самолет до Неаполя и грин-карту для Михаила.

Итальянец уже вышел за пределы большого помещения и направлялся к лестнице, когда его окликнул Крашенинников:

– Антон, постой.

Тот остановился и нехотя обернулся, опершись двумя руками на трость.

– В чем дело? Разве я не все акты вашей эсхиловской драмы имел честь узреть?

– Не выходи на улицу, – ответил Михаил.

Квалья нахмурился.

– Это еще что за запрет?

– Это не запрет, Антон. Это предупреждение. Тот медведь-убийца, похоже, снова орудует где-то в окрестностях. В Приморском два человека погибли.

– Ясно, – коротко ответил Антонио и медленно двинулся на нижний этаж, стуча тростью по ступеням бывшей казармы.

Оливия в это время отошла к окну. Она продолжала сердиться на Михаила и, чтобы хоть как-то справиться со своим гневом, решила просто на него не смотреть. Лучше устремить свой взор на бухту, сопки и далекий вулкан. Камчатские пейзажи умели умиротворять и заставляли забыть обо всем, кроме вечности. Нигде планета не казалась такой живой, как здесь, где ее дыхание и пульс чувствовались во всем – в обыденных земных толчках, термальных источниках и зыбких дымках над вершинами огнедышащих гор.

По истрескавшейся единственной дороге, что соединяла поселок Приморский с Вилючинском, неторопливо катила телега, сделанная из легкового автомобиля. Теперь у этого транспортного средства только одна лошадиная сила. Животное погрузило голову в мешок с соломой, свисавший с лошадиной шеи, и лениво тянуло за собой телегу. Немолодой уже извозчик чему-то ухмылялся, сжав во рту длинный тростниковой стебель, и отмахивался от комаров березовой веточкой, которой изредка хлестал лошадь по крупу. Рядом с извозчиком лежал короткоствольный автомат АКСУ. А позади, в кузове, на каких-то тюках сидел еще один человек. Он, не зная пощады, рвал меха видавшего виды баяна и горланил на всю округу матерные частушки:

Шел я лесом, видел беса,
Бес уху себе варил!
Котелок на хрен повесил,
А из ж…ы дым валил!
Шел в Авачу пароход!
Небо голубелося!
Девки без билетов плыли,
На ма…у надеяся!
Пусть не встанет на жену,
И на молодушку!
Щас гармошку натяну,
Сбацаю частушку!..

Дальше визг музыкального инструмента только усилился, а похабный баянист подпевал ему залихватским свистом. Извозчик повернул голову и вдруг заметил в окне казармы Оливию. Он тут же развернулся и хлестнул березовой веткой своего попутчика по уху.

– А ну захлопнись, дурень, со своей похабенью! Баба, вон, смотрит!

Баян жалобно брякнул, выпуская остатки воздуха, и музыка прекратилась. Певец уставился на Оливию и приподнял водруженное на его голову соломенное сомбреро:

– Экскузе муа, синьорита! Простите великодушно убогого провинциала!

Собески лишь махнула рукой и мотнула головой, дескать, ничего страшного. На самом деле она уже привыкла к тому, что каждый день проезжающие в обе стороны курьеры, служащие коммуникацией для двух населенных пунктов, постоянно орут какие-то сомнительные песенки.

– Ну что за люди, – совсем тихо, почти самой себе, произнесла Собески. – Поет с ненормативной лексикой на русском. Извиняется на помеси французского с испанским или итальянским. А на голове у него мексиканская шляпа.

– Ну, это же Россия, – отозвался осторожно подошедший к ней Михаил.

Они проводили взглядом удаляющуюся в сторону Приморского телегу.

– Не ходите в сопки, граждане! – крикнул на прощание баянист. – Там медведь, сука, опасный!

Крашенинников улыбнулся:

– Нормальные же люди. Не унывают, несмотря ни на что.

– Я не желаю с тобой разговаривать, Майкл, – продолжая смотреть в окно, отозвалась Оливия.

Михаил вздохнул, поджав губы. Делать нечего. Этот вулкан злости в его возлюбленной непременно остынет. Только надо чуть-чуть подождать. А пока можно так же молча смотреть в окно. И при любом настроении, в любом случае, взор привлекает к себе большая белая гора.

Он смотрел на Авачинский вулкан несколько минут, как вдруг что-то в этой горе ему показалось не совсем обычным. Нет, он так же безмолвствовал. Даже легкой дымки с его вершины не было заметно, как это бывало в предыдущие годы. Авача не стала выше, ниже или шире. Но что-то неуловимо новое в ней все-таки было. Михаил отошел от окна и взглянул на свежую картину своего итальянского друга. Затем на предыдущие. Вот на стене висит прошлогодняя. А вот на этой дата позапрошлого года. И снова на свежую, с подписью автора и годом – 2033.

– Ледник… – пробормотал Крашенинников, сравнивая картины, что с такой любовью к фотографической точности воспроизводил Квалья. – Оливия, ты заметила, что большая часть ледника на склонах Авачи в этом году растаяла?

– Лето теплое, – брезгливо отозвалась Собески не оборачиваясь.

– Прошлое было таким же теплым. Даже очень…

– Все верно, – подал голос Антонио. Он возвращался, хромая и стуча тростью, а в руке сжимал старую самодельную подзорную трубу. – Прошлое лето было даже жарче. Почти как в Неаполе…

Он протянул трубу Михаилу, и тот с жадностью прильнул к ее окуляру, усилив свой любопытный взор линзами, уставившимися на далекий вулкан.

– Ледник почти на две трети растаял! – воскликнул он. – Если не летнее солнце, то внутреннее тепло!

– Верно, – кивнул Квалья. – Но воздух над вершиной кристально чист. Нет никаких выбросов. Это значит, что жерло крепко закупорилось породой, а тепло и давление в магматической камере растет. Но то, что ледник растаял…

– Свидетельствует о том, что магматическая камера почти у поверхности, – взволнованно закончил мысль друга Михаил.

Оливия выхватила у него подзорную трубу и тоже стала разглядывать склоны Авачи.

– А еще подземные толчки стали чаще, – улыбнулся Антонио. – Друзья, мы накануне светопреставления.

Волнение полностью захватило сознание Крашенинникова. Впервые за долгие годы в их жизни проснулась почти забытая страсть к вулканам. Впервые, после постигшей всех катастрофы, превратившей жизнь в унылую беспросветную рутину, они были на грани предвкушения события величественного, грандиозного и масштабного.

– Антон, как думаешь, когда это случится?

Тот пожал плечами:

– Трудно сказать, Миша. Может, месяцы. А может, пара лет. Хотя не исключаю, что это может произойти и сегодня. У нас ведь совсем нет данных. Только визуальное наблюдение с такого большого расстояния.

– Хорошо бы, чтоб вулкан не просыпался до зимы. Иначе его пепел быстро закончит наше теплое лето… – с тревогой проговорила Оливия. Она единственная не источала радостного возбуждения от перспективы скорого извержения вулкана Авача.

* * *

Пара ложек меда с пасеки, и хвойный кедровый чай уже не так горек, но все так же полезен. Жаров подул в кружку, чтоб остудить горячий напиток.

– Рубаха, ты не тараторь, будто за тобой гонится кто. Говори вдумчиво. Чаю хочешь?

Они находились на втором этаже школы. В одном из классов, чьи окна выходили на бухту, завод и весь поселок. Много позже сотрясшего весь край взрыва окна с этой стороны частично заложили кирпичом и шлакоблоками. Оставшиеся застеклили. Благо, уцелевшего стекла на разных складах было в достатке. Сейчас здесь была штаб-квартира приморского квартета. Они жили в родной школе. Собирали здесь народные сходы, а также держали главное достояние своего правления – народную библиотеку. Она находилась на первом этаже. И классы школы были оборудованы в читальные залы. Чтение в общине было не просто какой-то прихотью эксцентричных правителей, а залогом будущего, по их же словам. И чуть ли не главным девизом и лейтмотивом их правления была фраза: «Каждое последующее поколение должно быть мудрее предыдущего». И бывшая школа продолжала выполнять свои первоначальные функции. Детей, конечно, сейчас было не так много, как в былые времена, но все же они были. И на первом этаже находились учебные классы для них. Члены приморского квартета иногда присутствовали на уроках, а иногда и сами их вели, стараясь сделать сегодняшних детей мудрее, чем их поколение, пережившее страшные лихолетья и поколение предыдущее, уничтожившее собственный мир.

– Чаю-то? – Вестовой из Вилючинска, в соломенном сомбреро и с баяном за спиной, улыбнулся. – Да кто же откажется?

– Ну, вон чайник. Вон кружка. Вон хвоя. Заваривай и садись, – кивнул Андрей и отпил из своей кружки.

– А чего тут так мочой попахивает, а, Жар? – спросил вестовой, подойдя к соседнему столу и заваривая себе кедровый чай.

Андрей обернулся и посмотрел через плечо на большую деревянную будку, сооруженную в дальнем углу помещения. В будке имелась низенькая дверь и несколько маленьких окошек с мутным красным стеклом. Запах явно шел оттуда, хотя это вовсе не туалет.

– А ты не принюхивайся. Чай пей да рассказывай.

В класс вошли еще двое. Женя Горин и крупнотелый Александр Цой, как всегда в черной бандане с черепами и двумя жгуче-черными косами. В одну сплетены длинные волосы на затылке, в другую косу превращена того же цвета борода. Нижняя часть бороды-косы была обжата серебряным перстнем с черепом.

– О, Рубаха! Здарова! – воскликнул Цой и так хлопнул гостя по спине своей ручищей, что тот расплескал почти половину содержимого кружки. – Дай баян поиграть!

– Не дам, только починил, – запротестовал Рубаха.

– А чего ты его все время с собой таскаешь?

– Ага, оставлю в тарантайке, так ваша детвора опять его утащит и меха порвет…

– Кстати, – заговорил Евгений, – насчет детворы. Если ты еще раз, проезжая мимо детского садика, будешь петь свои похабные частушки, я тебе не только меха порву, но и задницу. Договорились?

Сказав это, Горин с улыбкой посмотрел в глаза гостя и, взяв чайник, долил в его кружку кипятка, немного переборщив и плеснув на ладонь.

– Тс-с-с, а-ай! – Рубаха принялся растирать ужаленную кипятком руку. – Пардоньте, ребята. Неужто я так громко пел, что детишки слышали?

– Ты, сучий потрох, так орал, что тебя, небось, в Паратунке слышно было, – покачал головой Женя.

– Ну, ай эм сорри, чё. Учту на будущее.

– Давай рассказывай уже, – нахмурился Андрей.

– Ну, я и говорю, – Рубаха, наконец, уселся за стол, обхватив кружку ладонями. – Старик Антифеев помер, но наследников у него не осталось. Ну, мы, как говорится, по закону о перераспределении имущества и ресурсов провели ревизию его вещей. А там, значит, не хватает топора, с полсотни патронов к охотничьему ружью, сотни наконечников для стрел, трех канистр керосина… Но, главное, почти все пищевые запасы на зиму исчезли. Думаем – как так? Начали шерстить соседей. У одного и нашлось все это добро. Сердюков, паскуда, покойника обокрал. Короче, будет суд. Ну, по закону, один из вас должен входить в большое судейское жюри.

– Про законы нам можешь не напоминать. Мы же их и писали, – кивнул Жаров. – Когда суд?

– Послезавтра. Я приеду за вами, нет проблем. Так кто поедет-то?

– Это мы решим позже, – сказал после очередного глотка Андрей. – Рассказывай дальше.

– Так-с. Ну, дальше, значит, экспедиция с Паратунки вернулась. Людей там, как и в позапрошлом году, нету. Но и с водой минеральной все в порядке. Набрали пару кубов. Вам привезли вот, немного. Однако, следы там были.

– Что за следы?

– Вроде как стоянка была. Группы людей. Похоже, что весной. Костерок, отхожее место. Несколько дней там вроде перекантовались и ушли. Судя по следам. Короче, бродит какая-то горстка людей в сопках, видимо. А может, и сгинули уже, кто их знает. Но у нас никаких пришлых давно не было. Уже лет пять как, когда последние отшельники с дальних поселков перебрались к нам.

– А чего уходить им оттуда? Место-то там райское, если с водой все в порядке. Может, и их медведь спугнул? – спросил Цой.

– Там не было следов медведя, – вздохнул Рубаха. – Но вот другого зверя были.

– Какого, другого?

– Тут уж я без понятия. Да и все в догадках репы морщат. Вероятно – хищник. И очень большой. А когти у него… Этот наш супермедведь просто обосрется при встрече. Ну, короче, Сапрыкин, ученый наш мутный… Помните ведь его? Он еще предсказал озоновые дыры и меланому от них, да падеж урожая. Вы еще после этого запретили всем загорать на пляже…

– Помним, конечно, – кивнул Андрей. Непонятно, шутил ли так странно Рубаха либо был настолько глуповат? О тайных делах квартета и Сапрыкина давно ходили слухи. Еще со времен уничтожения банд. – Так что Сапрыкин?

– Да он все теории строит насчет зверей этих. Очень хочет поглядеть на следы нашего медведя.

– Зачем?

– Ну, того зверя следы он видел. Вот и сопоставить хочет. А про теории свои все молчит, пень старый. Говорит – «рано делать преждевременные выводы без достаточного эмпирического материала». Ей-богу, эти его фразеологические завороты похуже моих частушек будут.

– Кстати, я тоже думаю, что надо снарядить хорошо вооруженную группу и напасть на след медведя, – сказал Евгений. – А при случае и покончить с ним. А то если мы его ждать будем здесь, то придется усилить посты, а это отвлекает людей с работ. И сколько так ждать будем? Год, два?

– Ладно. Тоже решим, – вздохнул Андрей. – Кстати, Гора, как насчет поучаствовать в судебном заседании? Заодно эту тему с Сапрыкиным перетрешь. Пообщаешься с тезкой.

– С тезкой?

– Его тоже Евгением величают. Забыл, что ли? Что скажешь?

– Я не против, – пожал плечами Горин.

– Тогда решено. Слышь, Рубаха?

– Чего?

– Женя Гора судьей от квартета будет. Понял?

– Понял.

– А чего вы привезли сегодня?

– Да конский волос, зерно, вяленых мидий и пустые пластиковые бутылки. В некоторых вода минеральная.

– Ну, топайте с этим к нашему снабженцу. Получите причитающееся на обмен.

– Лады. – Баянист допил большим глотком чай и, махнув рукой, вышел.

Саша Цой проводил его взглядом и поморщил нос:

– А чего тут так мочой воняет, кстати?

– Как же вы достали уже! – раздался недовольный рык из той самой деревянной будки. Голос принадлежал Никите Вишневскому.

– О, Никитос, ты вернулся?! – радостно воскликнул Цой.

– Да, чтоб тебя. Вернулся. Я пленки проявляю.

Когда-то в воинских частях и на самом заводе были огромные рулоны черно-белой фотопленки для служебного пользования. Потом наступили времена расформирования частей, а позже и времена цифровой фотографии. Тяжелые рулоны оказались никому не нужными. Ну, или почти никому. У некоторых флотских мичманов имелась странная привычка таскать домой все, что может пригодиться в хозяйстве, и все, что не может, кстати, тоже. Спустя годы после катаклизма и первого смутного времени у одного из местных военных пенсионеров, который позже оказался участником банды и был ликвидирован приморским квартетом, в гараже оказались с десяток рулонов на несколько тысяч кадров каждый. Сам Никита Вишневский фотографией увлекался с детства и решил, что вести фотохронику их новой жизни просто-таки жизненно необходимо, как и вести летопись. Благо, старые пленочные фотоаппараты тоже имелись. И с фотопленкой никаких проблем. Вот с фотобумагой все сложнее. Ее не было совсем. А химикаты для проявки и закрепления кадров на пленке Никите приходилось изготавливать самому. Именно составом этих самодельных химикатов и обусловливался характерный запах мочи.

– Что там нафотографировал?

– Рыбачий, что же еще.

Жаров указал на стопку бумаг, сложенных на отдельном столе:

– Саня, ты не забыл, что на этой неделе твоя очередь писать летопись?

– Ах да, – вздохнул Цой. – А что, Никитос раздобыл бумагу под это дело?

– Да, – кивнул Андрей. – Он обчистил архив штаба Второй флотилии. Документы пропечатаны с одной стороны. Другая сторона чистая. Пиши и подшивай. Только пиши помельче, а то ты один день на пять листов расписываешь. Бумага на деревьях не растет.

– Да знаю, не ворчи. – Цой пересел за другой стол и раскрыл скоросшиватель с уже описанными событиями. – Так-с. На чем мы тут остановились? Ага. На поимке этого Крашенинникова сегодня утром на заводе. Ясно.

Александр устроился поудобнее, выставил перед собой чернильницу с большим белым пером, однако прежде чем начать писать, он принялся изучать содержимое первого листа из той стопки бумаги, которую Вишневский прихватил из архивов штаба Второй флотилии атомного флота в Рыбачьем. Страсть к чтению была у всех членов приморского квартета. И они читали буквально все, что попадало им в руки. Однажды, в одном из старых деревянных домов, что совсем пришел в негодность и подлежал разборке, обнаружилось, что под слоем обоев стены обклеены газетами аж семидесятых годов прошлого столетия. Снос старой избы был приостановлен, и квартет многие недели ходил туда читать статьи из далекого, дремучего прошлого.

Прочитав первый лист, Цой шмыгнул носом и взялся за перо.

– В тридевятом царстве, тридесятом государстве…

– Сань, давай посерьезней и молча, а? – поморщился Жаров. – И постарайся в этот раз избегать словечек типа «лошара», «чмошник» и «рукожопое рачелово». Это же летопись. Документ на века…

– Да это было-то всего один раз. Три года тому назад, – отмахнулся Александр, начавший старательно выводить буквы на белом листе.

Жаров поднялся и принялся ходить по классу, задумчиво потирая подбородок:

– Слушайте, пацаны, а кто этого Сердюкова знает?

– Которого судить будут? Я пару раз пересекался с ним, – ответил Цой.

– Да? И что можешь о нем сказать?

– Лошара, чмошник и рукожопое рачелово.

– Сань, ну я серьезно спрашиваю ведь!

– А я шучу, Жар? Хреновый он человек. Вредный, жадный, лживый. У меня вообще ощущение, что он был в одной из зачищенных нами банд, но вовремя перекрасился, почуяв близость нашей революции. Хотя… Я, может, его с кем-то путаю…

– Твои ощущения еще не повод для смертной казни, – покачал головой Андрей и задумчиво уставился на лежавший на подоконнике пистолет, что он забрал утром у Крашенинникова. Ему почему-то не давали покоя слова этого вулканолога о недовольных правлением квартета.

– А с чего смертная казнь-то? – спросил Цой.

– Ты забыл? Он помимо всего прочего украл патроны. Это значит, что судебное жюри поместит в жребий наказаний, который будет тянуть подсудимый, еще и смертную казнь.

– Да и хрен с ним. Может, тогда переведутся всякие Сердюковы?

– Нас слишком мало, чтоб разбрасываться людскими ресурсами. А когда починим лодку и начнется плавание, нас станет еще меньше. Последние несколько лет рождаемость хорошая. Но пока подрастет новое поколение… В общем, Женя…

– Да, – отозвался Гора.

– Постарайся сделать так, чтоб гильза со смертным приговором не попала в жребий, который придется тянуть этому Сердюкову. Пусть лучше на каторге отрабатывает. Всяко пользы больше.

– Постараюсь, – сонно кивнул Евгений. Затем, после долгой задумчивой паузы, произнес: – Андрей, если тебя вдруг коробит наличие смертной казни в наших законах, так, может, отменим?

– Ну да, и все решат, что мы размякли, изнежились и стали совсем сентиментальными, – скривился Жаров. – Нет уж. Наличие смертной казни помогает держать всех в узде.

– А вот нежелание ее применять намекает на то, что мы слабаки, – буркнул Цой.

– В самом деле, Жар, – кивнул Горин, – ты же сегодня сам хотел грохнуть Крашенинникова.

– Не хотел я его убивать. А вот припугнуть – это другое дело. Страх стимулирует дисциплину. А дисциплина – это порядок.

– Я думал, что порядок и дисциплину в первую очередь стимулирует личная ответственность, – сказал Вишневский, выходя из будки и развешивая для просушки на тонкой леске три полоски фотопленки.

– Ну, ты у нас ответственный, – хмыкнул Жаров. – Не все же такие. Вспомни, что началось, когда все поняли, что этот взрыв не локальной аварией был, а лишь небольшим фрагментом глобальной катастрофы. Где была та ответственность? Люди, пережившие катастрофу, зачастую страшнее самой катастрофы становятся, когда выползает наружу их нутро поганое, в условиях беззакония и хаоса. Так что не будем мы смертную казнь отменять. Но казнить будем только в исключительных случаях. Помните Скирду?

– Помним, – кивнул Евгений.

– Конечно, помним, – вздохнул Никита.

– Он всего лишь ударил по пьяни жену, – пожал плечами Александр.

– Всего лишь?! – воскликнул Жаров. – Она была беременна, у нее случился выкидыш, и через два дня она сама умерла! Всего лишь?!

– Да не факт, что она из-за этого умерла. Болела ведь очень, – продолжал высказывать сомнения Цой.

– Не в этом дело! А в том, что никто не имеет права посягать на будущее. Рожающие матери способны дать нам это будущее. Их дети – наше будущее. Это банды не думали о будущем. Они думали, как усладить свою плоть здесь и сейчас! Чтоб сегодня было сытно, пьяно! В данный момент времени отобрать, ограбить, изнасиловать! Но теперь мы правим здесь, на краю земли, именно потому, что мы думали о будущем! А где те банды?! Даже черви позабыли, каковы эти ублюдки на вкус.

– А я помню, как Скирда рыдал, – угрюмо отозвался Цой. – Он даже о пощаде не просил. Только умолял дать ему похоронить жену и ребенка. И только у них, мертвых, просил прощения. Он хотел умереть…

– И мы его казнили! И правильно сделали! Всем наука была! И хватит об этом!

– Сам напомнил, – в очередной раз пожал плечами Цой и отложил исписанный лист бумаги в сторону. Взялся за другой и принялся читать содержимое документа.

– Интересно, о чем думали те, кто заварил всю эту кашу, – хмуро проговорил Вишневский, подойдя к столу с чаем и наливая себе напиток. – О будущем? Едва ли. О детях? У всех этих нажимателей кнопок неужели не было детей? Но и о них не думали. Так о чем же? Вот бы узнать…

– Ничего, вот починим лодку, начнем кругосветку, найдем одного из них, накинем петлю на шею и спросим, – задумчиво глядя в окно, ответил Андрей.

– В Австралию надо плыть, парни. В Австралию, – многозначительно поднял указательный палец Александр. – Там климат хороший. И сто пудов, там все выжили.

– Не они пустили ракеты. У них этих ракет просто не было, – мотнул головой Горин.

– Но контакт с них надо начинать. Наверняка там все цивилизованно, как и у нас.

Женя вдруг засмеялся:

– Я, кажется, знаю, какую книгу ты прочитал последней! «На берегу» Нэвила Шюта![12]

– Гора, последняя книга, которую я прочитал, – это русско-финский разговорник. Нэвила я прочел еще прошлой зимой. Вот он реально о будущем думал. Еще не было подлодок с баллистическими ракетами, а он уже о глобальной ядерной войне всех предупреждал.

– Это там, где подводная лодка плывет в Австралию, а ее капитан так и не запустил ракеты? – спросил Никита. – Я книгу еще не читал, но фильм такой помню.

– Да-да, тот, – закивал изучающий очередной лист бумаги Цой. – Только в книге про ракеты не было. Говорю же, старая она очень, книга эта. Потом киношники добавили это от себя.

– Сильный ход они добавили, что тут скажешь, – хмыкнул Вишневский, отпивая чай.

Горин скривился, поерзав на стуле:

– Чего тут сильного? Он офицер на посту, а свой долг не выполнил.

– В том и дело, Женька, – Никита вздохнул, взглянув на друга. – Что может быть мужественней, чем сказать дьяволу – нет?

Разговоры в помещении стихли. Жаров о чем-то думал, глядя на поселок, завод и бухту у подножия сопки, на склоне которой высилась школа. Горин обдумывал сказанное Вишневским. Тот пил чай, а Александр Цой занимался бумагами. Именно он прервал, чуть позже, затянувшееся молчание:

– Слышь, Никитос, тут на некоторых документах гриф «секретно» стоит. Они в архиве были? Точно?

– В руинах штаба мы нашли сейф. Провозились с ним почти целый день, пока не открыли. Думали, может, там оружие будет или еще что-то полезное. А там куча бумаг, пара смартфонов, печати, связка ключей, аптечка и коробка компьютерных дискет. Секретные бумаги, видимо, из сейфа этого, – ответил Никита.

– А сам смотрел эти бумаги, Халф? – Цой медленно поднял взгляд на Вишневского.

– Нет еще. А что?

– Никто не читал? – многозначительно окинул всех взглядом Александр.

– Да что ты там нашел, черт возьми? – нахмурился обернувшийся Жаров.

Цой приподнял пожелтевший лист бумаги, на котором текст был напечатан не принтером, а старой печатной машинкой, и начал читать:

– «Выписка из докладной записки отдела разведки Краснознаменного Тихоокеанского флота главному командованию ВМФ СССР… Для служебного пользования. Сов. секретно. 1984 год. Согласно полученным данным, коррелирующим с данными от собственных источников 1-го Главупра КГБ СССР, вероятный противник нацелил на Камчатский полуостров баллистическую ракету класса «Минитмен-3» с разделяющейся БЧ (341-е стратегическое ракетное крыло. Координаты пусковой шахты см. в приложении 2 к данной докладной записке. ТТХ приводимого класса ракет вероятного противника см. в приложении 1 к данной докладной записке). По данным разведки, разделяющихся боевых частей у данной ракеты 3 (три). Предположительно мощность каждого заряда составляет от 300 килотонн до 700 килотонн…»

Все слушали, затаив дыхание, этот сухой казенный текст, как тот самый смертный приговор, что они обсуждали чуть ранее. Никто не шевелился, кроме Вишневского. Он подошел к шкафу и взял с полки памятный сувенир с отпечатком того страшного дня. Это был простой мяч. Тот самый мяч, что оплавился и лопнул, тронутый смертоносными лучами в первые мгновения взрыва. Сейчас от него осталась лишь сухая полусфера с обугленными краями.

Дочитав текст, Александр сглотнул и добавил:

– Тут ниже карандашом написано… На данный момент сведения актуальны. Шестнадцатое октября две тысячи девятого года. Сделать копию и приложить к протоколу «О». Подпись…

– Что еще за протокол «О»? – спросил Женя.

Цой принялся ворошить стопку листов:

– Понятия не имею. Ничего с таким заголовком мне еще не попадалось.

– Ну что ж, – вздохнул Вишневский и водрузил остатки футбольного мяча себе на голову, словно каску. – Теперь мы знаем имя убийцы нашего детства. Зовут его «Минитмен».

– Убийца стольких людей… – сквозь зубы процедил Андрей Жаров. Опустившись на стул, он добавил: – И моей сестры в том числе…

– Семьсот килотонн, охренеть, – потер ладонью лицо Евгений. – Это сколько Хиросим в том взрыве было? Тридцать? Сорок?[13] Как мы уцелели? Как вообще здесь что-то уцелело?

– Ракета рванула в стороне от нас, – сказал Вишневский. – А нас прикрыли сопки на полуострове Крашенинникова. И главный приз от дьявола достался Рыбачьему и Петропавловску. То, что мы сейчас сидим в уцелевшей школе уцелевшего Приморского и дышим… Это всего лишь нелепая случайность. В планы больших дядей это не входило…

– Долбаные взрослые, – презрительно фыркнул Жаров. – Долбаный мир…

– Раздолбанный, ты хотел сказать? – усмехнулся Никита.

– Саня, отложи этот листок, – обратился к Цою Жаров, глядя в пол. – И все подобное отложи, если попадется.

– А смысл? – спросил Горин. – Сейчас не то что время совсем другое. Реальность иная.

– Не важно. Сохраним отдельно этот артефакт.

– Как скажешь, – Цой отложил лист на край стола, внимательно осмотрел следующий и, не найдя ничего любопытного в нем, продолжил вести летопись. – Никитос, лучше бы ты там сигарет пачку нашел, в Рыбачьем этом.

– Грызи веточку, если курить охота, – отозвался Вишневский, убирая с головы половину мяча. – Не было там сигарет.

– Да я уже столько леса изгрыз, что любой бобер от зависти повесится. Табачку охота.

– А мне вот охота арбузов. Но где их взять? Крыжовник ем…

– Так, ладно! – Жаров хлопнул себя по коленям, выходя из мрачной задумчивости и поднимаясь со стула. – Надо что-то решать с медведем.

Александр почесал пером за ухом и кивнул:

– Грохнуть его надо. Что тут решать?

– Для этого его надо выследить. Или заманить.

– И то и другое, – предложил Горин. – Я думаю, помимо отправки на поиски хорошо вооруженной группы надо параллельно придумать какую-то ловушку. Хоть как-то шансы увеличит.

Андрей взглянул на Евгения и кивнул:

– А ты, Женя, как смотришь на то, чтоб возглавить поисковую группу?

– Погулять на свежем воздухе я всегда не против, – улыбнулся Горин. – И когда?

– После суда, разумеется. И возьмешь с собой Сапрыкина, кстати. И запроси у Вилючинска дополнительных патронов на это дело. И братьев Ханов желательно. Они из коренного народа. Хорошо зверя умеют выслеживать.

– Жанну Хан тоже проси присоединиться, – добавил Цой. – Она более умелый охотник даже, чем ее младшие братья.

– Лады.

– А как вы ловушки делать собираетесь? – произнес Вишневский, разглядывая фотопленки, которые уже подсохли. – У нас на две общины и сорока капканов не наберется. Но если медведь так огромен, как все думают, то и они не помогут.

– Устраивать по сопкам ловушки – это напрасный труд. Да и опасный, учитывая, что он где-то там бродит. Чтоб все обложить ловушками, уйдут месяцы. А если отправить сразу много групп на их установку, то на всех оружия не хватит. В общинах ведь тоже должно оружие оставаться всегда. – Жаров взял с подоконника изъятый у Крашенинникова пистолет и стал вертеть его на пальце. – Это все не то. Медведя нужно заманить. Это проще и эффективней.

– Заманить? В общину? – выразил своим тоном протест Никита. – Да он тут дров еще наломает, пока мы его пришьем.

– Нет, Халф. Мы его не будем в общину заманивать.

– А куда, в таком случае?

Жаров перестал вертеть пистолет, крепко обхватив ладонью его рукоять.

– Да есть тут местечко неподалеку, – сказал он, недобро улыбнувшись. Затем подошел к Цою, взглянув на очередную страницу летописи. – Черт тебя дери, Саня…

– Что не так… – поднял взгляд Александр.

– Что не так? «Анналы истории» пишется с двумя «Н», если ты, конечно, что-то другое не имел в виду.

Цой внимательно посмотрел на им же написанный текст и сплюнул:

– Тьфу, зараза…

– Ничего. Сверху галочку поставь и вторую «Н» в ней допиши.

– Вот над тобой будущие поколения человечества ржать будут, толстый! – захохотал Евгений.

– Да хрен с ними, пусть ржут. Лишь бы они были, поколения эти будущие, – отмахнулся Александр.

Глядя на то, как Цой делает исправление в тексте, Жаров почесал стволом пистолета шею и похлопал друга по плечу:

– Саня…

– Чего еще?

– Ты вечерком прогуляться не хочешь кое-куда?

– Куда? Далеко?

– Нет, что ты. Совсем рядом. До казарм…

Цой улыбнулся простодушно и кивнул:

– Лишний раз глянуть на финскую красавицу? Это, чуваки, я всегда с удовольствием.

– Да она лет на тринадцать нас старше, дурень! – хохотнул Евгений.

– Да какая разница? Красотка же.


Глава 3
Далекий близкий берег

Тени вытягивались с запада на восток. Огромные мрачные жнецы в черных саванах с капюшоном росли каждый вечер, когда солнце покидало этот уютный уголок жизни и скрывалось за вершинами сопок, утопая за невидимым горизонтом где-то далеко на западе. И только остатки ледника у вершины Авачи сверкали в прощальных лучах солнца, которого уже не видно. Как-то сразу стало прохладно, и вспотевший за кропотливой работой Михаил это особо остро ощутил. Быстро накинув на себя давно лишившийся рукавов старый военный китель, он вернулся к работе, продолжая возиться с машиной, пока еще остатки дневного света позволяли не напрягать зрение. На третьем этаже казармы Антонио Квалья мастерил из старого чайника, подшипниковых шариков и латунной гильзы устройство, способное разбудить их при малейших толчках земли. Установив прибор на столике, он легонько толкнул его. Затем еще раз. И еще. Только после пятого, более сильного толчка, стальной шар выскользнул из носика чайника и с громким звоном нырнул в гильзу. Так не пойдет. Сигнализация должна сработать после первого толчка, иначе может стать совсем поздно и они проснутся не от удара шарика о гильзу, а от грохота рушащихся стен и потолка. Он разобрал свою сигнализацию в поисках того, что нужно исправить.

Оливия сидела на скамейке возле небольшого курятника, который Михаил и Антонио построили с тыльной стороны казармы уже много лет назад. В железном тазу она перемешивала очищенные кедровые орешки, измельченные рыбьи кости, траву, овсяные зерна и кожуру вареного картофеля. Получившуюся массу старательно измельчала, давя обухом топора. Затем снова перемешивала. Куры смотрели на нее сквозь ячейки сетчатой решетки, в нетерпении подергивая головами и уже предвкушая скорую кормежку.

Михаил устало вздохнул, отложив гаечный ключ и почесав правое ухо о собственное плечо. Надо передохнуть. Он запрокинул голову, уставившись в небо, и увидел огромного орлана, парившего в высоте, расправив массивные черные крылья с ярко-белыми плечами. Там, наверху, хищник все еще мог себя побаловать теплыми солнечными лучами, покинувшими уже дно необъятной чаши, наполненной водами Авачинской бухты и прибрежными сопками.

– Везет же тебе, чертова курица, – с тоской вздохнул Михаил, глядя на безмятежность и великолепие белоплечего орлана…

Антонио собрал устройство с внесенными изменениями, установил на столик и слегка толкнул его. Стальной шар тут же выскочил из носика чайника и загрохотал в гильзе, дав повод создателю удовлетворенно качнуть головой и улыбнуться…

Оливия заполнила кормушку для кур приготовленной смесью, закрыла решетчатую дверцу курятника и вздрогнула от грубоватого низкого голоса за спиной:

– Добрый вечер!

Резко обернувшись, Оливия испуганно выдохнула и попятилась, увидев крепкого здоровяка в черной одежде, с черной банданой с черепами и черной бородой, заплетенной в косу. За спиной Александра Цоя стояли двое молодых людей, вооруженных автоматами. Собески прекрасно знала, кто сейчас перед ней. И визит одного из членов приморского квартета, да еще с вооруженными людьми, в ее мыслях не предвещал ничего хорошего. Тем более после вылазки Михаила в их поселок.

– Что вам нужно? – с тревогой в голосе произнесла Оливия и тут же поморщилась от того, насколько неприятно напуганным был ее голос в этот момент. А ведь, как она думала, таких диких бандитов подобный страх и жалостливый голос, наоборот, распалял.

– Оля, ты не пугайся. Где Миша? – продолжал улыбаться незваный гость.

– Зачем вам Миша? – напряглась еще больше Собески.

– Просто. Поговорить.

– О чем?

Цой надул щеки и выдохнул, закатив глаза.

– О том о сем. – Затем, чуть повернув голову, он кивнул своим спутникам: – Парни, вы домой идите. Напугали барышню, понимаешь.

– Так это, вы же запретили теперь ходить поодиночке и без оружия, из-за медведя, – возразил один из автоматчиков.

Александр потянулся рукой за спину и достал из пришитого к спине кожаной куртки чехла обрез двуствольного охотничьего ружья.

– Справлюсь, ребята. Идите.

– Так это… Жар потом ругаться будет…

– Сейчас я буду ругаться, твою мать. Идите домой!

– Понятно, – вооруженные спутники Цоя удалились. Александр вернул обрез в чехол и вновь обратился к Оливии:

– Ну что, хозяйка, так лучше?

Из-за груды старых автомобильных корпусов, которых в окрестностях казарм было полно еще с довоенных времен, вышел Крашенинников. Он сжимал в руках длинное копье с железным зазубренным наконечником.

– Ты зачем сюда пришел?

– Ребята, что же вы такие негостеприимные? – Цой бросил к ногам Михаила вещмешок. – Вот так вот все войны и начинались. Я с приветом – вы с копьем.

– Что это? – хмуро качнул острием Крашенинников.

– Свой вещмеш не узнаешь, что ли? – хмыкнул Александр, поглаживая бороду-косу. – Это твое ведь? Там кое-какое барахло, что у тебя Жар отобрал. Не все, конечно. Но не меньше половины я решил тебе все-таки вернуть.

– И с чего вдруг такое великодушие? – недоверчиво прищурился Михаил.

– Слушай, приятель, что мы тут сверлим друг друга взглядами, как какие-то ковбои на Диком Западе, а? Может, пригласишь к себе, за стол усадишь, да поболтаем как соседи?

– У меня работы много.

– Смеркается уже. Пора отдохнуть от трудов праведных. Я ведь тоже не бездельник. А на тебя время все же выкроил.

– Я этого не просил.

Цой качнул головой и хмыкнул:

– Даже так? Ну что ж. Значит, тебе это не нужно…

Он наклонился к вещмешку и тут же понял, что нужного эффекта достиг.

– Ладно, идем, – недовольно проворчал Михаил.

На плацу перед входом в казарму уже много лет назад был оборудован большой деревянный стол с бревенчатыми скамейками. Именно за него сели Цой и Крашенинников. Вечер уже полностью вступил в права, и полумрак затянул окружающий мир. Последние лучи солнца теперь лишь цеплялись за вершину Авачи, окрашивая ее в бронзовый блеск, как и подбрюшья редких облаков.

Антонио давно заметил гостя. И когда они уселись за стол, он свесил из окна большую масляную лампу, которая тут же привлекла к себе комаров.

– Привет, Куба! – махнул рукой Александр, заметив в окне еще одного жителя центральной казармы. – Спускайся, поужинаем!

– Я уже ужинал. Благодарю, – отозвался сверху Квалья.

– У нас не так много припасов, чтобы кормить гостей, – строго сказала Оливия, скрестив на груди руки.

– Так я и не собирался вас объедать, – улыбнулся Цой, выкладывая содержимое своей наплечной сумки на стол. Это была пара небольших бутылок. В одной какая-то мутноватая жидкость, в другой, похоже, березовый сок. Следом показалось несколько печенных в углях картофелин, банка салата из крапивы, черемши, щавеля и вареных яиц. Стеклянная баночка с красной икрой, которой Камчатка была богата, как иные края лесными ягодами. Следом на стол было выложено и филе лосося. – Присаживайся с нами, хозяюшка. Откушай угощений.

– Я не голодна, – бросила Собески и направилась в здание.

Саша проводил ее взглядом, щупая пальцами свою бороду, затем тихо произнес:

– Ох уж эти бабы. Без них ну никак. Но когда норов свой показывать начинают, хоть вешайся, да? – он подмигнул Михаилу. – Я тут замутил с одной. Оксана. Ух… Огонь просто!

– Так зачем ты пришел? – равнодушно спросил Крашенинников. – За то, что поронит и многое другое вернул, спасибо, конечно. Но чего взамен хочешь?

– Я разве сказал, что хочу чего-то взамен? Хотя, может, и хочу. Например, чтобы ты выпил со мной. – Цой открыл поллитровую бутылку с мутноватой жидкостью.

Крашенинников фыркнул:

– Самогон? Я думал, что вы самогон в общине запретили.

– Ты ошибался, дружище, – ответил Александр, разливая резко пахнущую жидкость в стоящие на столе кружки. – Мы не запрещаем самогон. Мы запрещаем пьянство. Потому и строго регулируем производство этого нектара. И следим, чтобы в одних руках не было столько его, чтоб владелец этих рук мог свалиться без памяти. А для медицинских целей и для поддержания тонуса по праздникам да в стужу зимнюю… Это мы не воспрещаем. Я вот помоложе тебя. Других крепких напитков и не знаю. А ты, наверное, помнишь и коньяки, и вина, и водочку. Да? Тебе уже лет двадцать пять было, когда все рухнуло? Больше?

– Я не увлекался алкоголем.

– Так ведь и я не увлекаюсь. Да что ты смотришь так, тут всего-то по двести пятьдесят капель на брата. Какое уж тут увлечение. К тому же добрая самогонка, поверь. Моя Оксанка гнала. А женские руки, сам знаешь, вроде и нежны до опьянения, но некоторые вещи делают ох какими крепкими… – сказав это, Цой расхохотался.

Михаил в ответ даже не улыбнулся. Так и смотрел пристально на гостя. Александр вздохнул и покачал головой:

– М-мда. Тяжелый случай. Ну, давай уже выпьем, что ли? – он поднял свою кружку.

– И за что пьем? – Крашенинников обхватил ладонью свою.

– А давай, для начала, за понимание.

– Ну что ж, понимание нам точно не повредит.

Они стукнулись кружками и выпили.

Михаил тяжело засопел, мотая головой и с ужасом думая, что у него во рту оказалась вулканическая лава. Судорожно зачерпнув двумя пальцами гроздь ярко-оранжевых икринок, он тут же слизал их, чтоб хоть как-то унять магматическую огненную бурю, грозящую испепелить глотку и язык.

Однако Цой даже не поморщился, опустошив кружку. Он только шмыгнул носом и занюхал кончиком своей бороды-косички. Затем, глядя на то, как Крашенинников слизывает с пальцев красную икру, он покачал головой:

– Слушай, дружище, у тебя в хозяйстве ложки-то есть вообще?

– Оля! Дай нам, пожалуйста, пару ложек! – крикнул в сторону казармы Михаил, продолжая морщиться и выдыхать, а заодно и удивляться, что в вырывающемся из него воздухе нет языков пламени.

Сидевший на подоконнике Квалья повернул голову и взглянул на Собески. Лицо ее было сурово и даже источало гнев. Шаг решительный. Она стремительно прошагала через большое помещение и швырнула в окно, едва не задев Антонио, две ложки. Так же решительно развернувшись, она направилась в свои покои.

Квалья решил никак не комментировать происходящее. Просто улыбнулся, вздохнув и качнув головой, да продолжил свою возню с подзорной трубой, новыми линзами, что раздобыл Михаил, и штативом, что собрал у окна. Работу над сигнализацией для землетрясений он уже закончил.

Одна ложка звонко ударилась о стол. Вторая о голову Михаила, затем, отскочив, воткнулась рукояткой в салат.

– Экая благодать! – развел руками Александр. – Да ты в раю живешь. Что не пожелаешь, все с неба сыплется в ту же минуту!

– Чую, Оля мне ад потом устроит, – недовольно проворчал Крашенинников. – Вы, между прочим, похоже, тоже не бедствуете. Вон, икра красная. Я ее целую вечность уже не видел.

– Ну, приятель, тебе никто не запрещает ходить во время нереста к рекам и собирать рыбу да икру. Мы ведь именно так и делаем. Как нерест, так и отправляем экспедиции на Прорву, Холмовитку и Красную[14]. Не так чтоб очень далеко. За день доберешься. Кто мешает? Кто запрещает? Рыбы сейчас тьма. Нет никаких промыслов, чтоб ее изводить. Только мы – горстка людей. А птица и медведь норму знают. Баланс не нарушают.

– Кто не дает? – Михаил усмехнулся. – Вот медведь и не дает. Вы-то кучу народа на промысел отправляете. А я один ходил. В Хламовитском заказнике дело было. Выхожу к реке. Река вся бурлит горбушей[15]. Так и прет цунамием против течения. А вдоль берега медведи. Штук пятнадцать. Шлепают лапами и рыбу на берег выкидывают. Тоже вкусного отведать хотят. И что мне было делать? Прикинуться своим, встать среди них и рыбку ловить? Это ты на медведя похож. А я вот не очень.

– Обычные мишки были?

– Да обычные. Не громилы, как тот, про которого тут все рассказывают с трепетом и ужасом.

– Ну, так пугливые они, Миша.

– Это десятка человек они испугаются. А я один туда ходил. Только время зря потратил да мозоли натер.

– Ладно, – Александр махнул рукой. – Вот осень наступит, начнется новый нерест. Пойдешь с нашими группами. Треть улова, конечно, нам. Но остальное ваше.

Крашенинников покачал головой, усмехаясь, и скептически добавил:

– Ну-ну…

– Ты что же это, сомневаешься? Зря. Цой сказал – Цой за базар отвечает.

– Ты, Саня, видимо, не в курсе, что твой соратник Жаров под страхом смерти запретил мне появляться в ваших владениях? Или как?

– Разумеется, я в курсе, дружище. Я тебе даже больше скажу… Все правильно он сделал. Ну, сам посуди. Если ты будешь нарушать правила и тебе все это будет сходить с рук, то тогда все начнут забивать болт на законы и порядок. А ты ведь прекрасно знаешь, чего нам стоило удержать здесь хоть какие-то нормы цивилизации. Но в дырявом ведре невозможно удержать воду. Так же и в хаосе и анархии нельзя удержать нормы человеческого бытия.

Крашенинников вздохнул, глядя на то, как его кружка снова наполняется хмельной жидкостью. После ощущений от первого глотка снова притрагиваться к самогону не хотелось. Но, возможно, это удачный шанс хоть как-то наладить отношения с приморским квартетом. Ну, или хотя бы с одним из его членов. Александр Цой всегда казался Михаилу более простодушным, чем все остальные. В нем нет той жесткости, которой веяло от Жарова. Не было той непрошибаемой скрытности, коей наделен Горин. Отсутствовала мрачная отрешенность Вишневского. С этим корейцем было проще. А установление нормальных отношений с квартетом ему, Крашенинникову, было очень необходимо. Можно было по-всякому относиться к их правлению. И по-разному оценивать способ, которым они пришли к власти. Но они сохранили социум. Они избавили этот социум от чудовищных метастаз, которые проявились очень быстро после крушения цивилизации. Крашенинников много размышлял, как бы он поступил с главарями возникших банд и их подручными. И он не находил в себе никаких черт характера, которые позволили бы ему совершить жестокое и массовое убийство, пусть даже и ради всеобщего блага. Но что, если бы вообще никто не нашел в себе сил взять на себя это бремя? Быть может, тогда в настоящее время все эти люди были бы рабами. Дети, если и рождались бы, то росли необразованным, диким и жестоким зверьем. Женщины не были бы защищены строгими законами, запрещающими посягать на их честь и самостоятельный выбор спутника жизни. У беременных не было бы того оазиса, наполненного музыкальными инструментами, приборами для рукоделия и старым патефоном с массой пластинок успокаивающей музыки, какой создал квартет в здании детского садика для того, чтоб матери вынашивали своих чад в обстановке покоя и умиротворения, а не в страхе, что какой-нибудь выродок, забавы ради, будет вспарывать им животы. Теперь нет умирающих с голоду, потому что община всегда заботится о припасах. А если кто-то по состоянию здоровья и преклонности лет не может уже делать для себя запасы, то община это учитывает всегда и собирает пищу в том числе и для тех, кто объективно справиться с этой задачей не в состоянии. Вся правда о приморском квартете в том, что они взяли на себя то бремя, которое до них никто не осмеливался взять. И устроили они бандам кровавую резню не просто для того, чтоб занять место этих банд на вершине пищевой пирамиды, а ради того, чтоб спасти всех остальных. Более того, вдоволь вкусив крови в бойне той революции, что они когда-то устроили, эта четверка вовсе не вошла во вкус. Они не упивались убийствами, хотя Михаил не сомневался, что если в интересах их видения общего блага надо совершить еще убийства, они колебаться не станут.

– Я думаю, – продолжал Цой, – что законы выживания человечества… Неписаные законы, скорее на уровне инстинктов, всюду установили некие жесткие правила, подобные нашим. Но только ради того, чтоб выжить и не растерять память и знания поколений. Ну, давай, приятель, выпьем за будущее.

Кружки гулко ударились друг о друга, и самогон полился в пищевод. На удивление, второй раз было уже не так противно. И новый пожар в глотке не разгорелся.

– А ты, Саня, считаешь, что всюду такие оазисы жизни с выжившими людьми и сохраненным благополучием?

– Почему нет? – удивился Цой. – Мы ведь выжили. А ведь в такой глуши находимся. Еще до войны многие считали наш край богом забытым местом. И очень многие мечтали уехать отсюда куда-нибудь на материк.

– В том-то все и дело, Александр. Камчатка… Этот полуостров размерами побольше некоторых европейских страны[16]. А население здесь было на всю Камчатку не больше, чем в провинциальном городе. Ну, сколько здесь жило людей? Триста тысяч на весь огромный полуостров? Чуть больше? Но я вот с ужасом думаю, что же творилось, например, в Москве, где больше десяти миллионов, которые оказались в огромном каменном мешке. По сути, в ловушке. А что творилось в приграничных регионах? А в других странах? А в густонаселенной полумиллиардной Европе? А в Китае? В Индии? А на родине твоих предков, в Корее? Северяне и южане набросились друг на друга, чтобы добить уцелевших? Что с Америкой?

– Ну, ты еще Америку эту давай пожалей, черт тебя дери! – нахмурился Александр.

У Михаила вдруг все внутри похолодело от этих слов. Нет, все-таки он не найдет среди местных понимания и сочувствия, если они узнают, что его Оливия – американка. Это будет смертный приговор. Даже сейчас самый добродушный и дружелюбный из приморского квартета налился яростью от одного только упоминания об Америке.

– А почему нет, Саша? – тихо спросил Крашенинников. – Там ведь такие же люди, как мы с тобой…

– Да хрена лысого! Это из-за них все! – стукнул кулаком по столу Цой. – Плевать на Америку! Вот уж где точно все выжили, так это в Австралии. Они дальше всех от этих наших разборок были. Ну, еще в Новой Зеландии. Она рядом с Австралией. И там вообще очень красиво…

– Ты был в Новой Зеландии? – удивился Крашенинников.

– Нет. Но я смотрел фильм. «Властелин колец». Его там снимали. Ты помнишь, какие в фильме пейзажи сказочные?

– Нет, – улыбнулся Михаил. – Я не смотрел «Властелина колец».

Александр уставился на него, раскрыв рот.

– Чувак… – сочувственно выдохнул Цой, – ну, ты даешь… Теперь ведь… Теперь ведь и не посмотришь…

– Ничего, переживу, – махнул рукой Крашенинников. – Но я так понял, что фильм тебе понравился?

– Конечно, – кивнул Александр. – Любимое кино моего детства.

– А ведь этот фильм американцы снимали. А еще вы свой поселок иногда, в шутку, называете Саус-Парк. Верно?..

– Да что ты пристал ко мне с этими американцами?! – рявкнул Цой. – Тоже мне, адвокат дьявола!

Он крепко схватил бутылку и налил в кружки еще самогона.

– Давай за мир во всем мире выпьем, – вздохнул Крашенинников, поднимая свою кружку и приближая руку к Александру. Однако Цой отодвинул свою и, недобро глядя в глаза Михаила, произнес после некоторой паузы:

– По русскому обычаю третий тост пьют не чокаясь. В память о тех, кого с нами нет. Так что я пью за всех своих родных. И еще за миллионы превращенных этими твоими американцами в пепел.

Сказав это, Александр запрокинул голову и влил в себя все содержимое кружки.

Михаил лишь пригубил слегка и закивал:

– Я искренне надеюсь, Саня, что ты прав. Что где-то далеко в Австралии у людей все хорошо. И в Новой Зеландии. А еще я надеюсь, что таких заповедных мест, как у нас, очень много по всей России. И в Европе. И, что бы ты ни говорил, в Северной Америке. И в Южной. И в Китае. И в Японии. Всюду ведь люди… И в Африке… Но не покидает меня мысль, что сама Камчатка, ее удаленность и малонаселенность нас спасли. В глобальной ядерной войне здесь всего три цели. Ну нет здесь больше объектов и людского потенциала, чтоб сбрасывать сюда более трех боеголовок на весь огромный полуостров.

Александр вдруг перестал жевать закуску и уставился на Крашенинникова.

– Как ты сказал? Три боеголовки?

– Ну да. По базе подлодок, по Елизово и по Усть-Камчатску.

Перед мысленным взором Александра вдруг возник тот самый листок бумаги с грифом «секретно». Ракета «Минитмен» с тремя боеголовками. Рыбачий, Елизово, Усть-Камчатск[17]… Не странно ли, что этот простой вулканолог из Петропавловска, живший когда-то на улице Витуса Беринга, в точности воспроизвел то, что было намертво впечатано в старый лист секретной бумаги, найденной в сейфе штаба базы атомных подводных лодок?

– Откуда ты знаешь, сколько именно зарядов и по каким именно целям должны были ударить?

Крашенинников на мгновение замер. Он не мог не заметить странную реакцию Александра.

– Я не знаю, – рассеянно пожал плечами Михаил. – Просто… Я предположил… Ну а что здесь еще бомбить, Саня? Долину гейзеров?[18] Ключевскую сопку?[19] Здесь были лодки и завод. В Елизово сверхскоростные высотные перехватчики. В Усть-Камчатске тоже военный гарнизон был, и туда могли заходить те же лодки из Берингова моря. Куда ближе, чем до нас идти. Так что…

– Что ж, логично, конечно, – вздохнул Александр. – Но вот бомба совсем рядом с нами рванула. Мы с парнями тогда в школьном дворе в «квадрат» играли. Так у нас от вспышки мяч лопнул. На Никите одежда загорелась. До сих пор у него плечи и спина в ожогах. И все-таки мы выжили. Нет радиации. Изменения климата были только в самом начале, да и те оказались временными. Есть, правда, какие-то там озоновые дыры. Но вроде как они не часто нас накрывают. Так почему в других местах должно быть хуже?

– Я не говорю, что должно быть хуже. Я пытаюсь анализировать, исходя из факторов. Здесь всюду сопки. При этом на Камчатке выпадает много осадков. Дожди, а весной тающие сугробы просто отмывают наши сопки. И все это течет в замкнутые подножья, где и остается радиация, либо, как в нашем случае, утекает в бухту и просто растворяется в миллиардах литров тихоокеанской воды. Более того, у нашего полуострова в силу рельефа и географического положения есть очень необычные ветры. Они дуют из центра Камчатки в Охотское море и тот же Тихий океан. Наш забытый богом затерянный мир тем и удивителен, что способен к очень быстрой регенерации. Вулканы научили восстанавливаться после каждого масштабного извержения. Вот и нет здесь радиации. Потому и рыбы много. И сопки богаты растительной пищей и могут кормить нас еще не одну тысячу лет. И мы живы. И мутантов никаких нет…

Цой засмеялся:

– Мутанты… Да это только в книгах да в кино…

– А тот медведь? Те, кто видел следы, говорят, что он огромный.

– Ну, так, а что ты хотел? Раньше единственным соперником и врагом у медведя здесь был человек. А теперь людей маленькая горстка. И пищи вдоволь. Вот и отъелся…

– От обилия пищи становятся толстыми, но не большими, – мотнул головой Крашенинников.

Цой погладил свой выпирающий живот и скривился:

– Ты на что, костлявый хрен, намекаешь?

Угрозы или обиды в тоне Александра не слышалось. Скорее самоирония. Поняв это, Михаил засмеялся.

Висящая в окне третьего этажа лампа освещала их тусклым светом и помогала Антонио продолжать работу над подзорной трубой и штативом. Он все еще сидел на подоконнике, постоянно что-то подкручивая в трубе и меняя местами линзы, желая достичь нужного эффекта. Естественно, он слышал весь разговор, продолжавшийся внизу, и понимал, что в общем-то Михаил прав, когда убеждал и его и Оливию в том, что приморский квартет не так ужасен, как кажется. Мягкосердечную добрую Оливию непросто было в этом убедить. Что до Антонио, то он не особо и занимал себя оценками деятельности квартета. Во всяком случае, он соглашался с тем, что эта четверка куда лучше тех главарей банд, с которыми они покончили. Но оставалась одна фундаментальная проблема. Если добрую Оливию так трудно убедить в том, что четыре местных лидера вовсе не злодеи и тираны, даже при том, что лично ей они ничего плохого не сделали, то как убедить ту четверку местных лидеров и всех выживших, что одна американка и один итальянец никакие им не враги, а все эти годы заботившийся о них русский никакой не предатель?

Выросший под склоном мрачного Везувия неаполитанец имел с детства стойкое убеждение в том, что если что-то должно произойти – это произойдет. С этим были связаны его ожидания неминуемого извержения самой известной итальянской горы. Многие годы спустя, накануне всемирной катастрофы, он наблюдал, как весь мир медленно, но верно накрывала пандемия безумия. Закулисные игры режимов разной степени безнравственности, нарастающие социальные и экономические проблемы повсюду, уход от реальности в религиозный фанатизм и ненависть миллионов обездоленных к миру несправедливости, в котором они живут, должны были привести к более страшной катастрофе, чем какое-то там извержение Везувия. Так и случилось. И Антонио Квалья понимал, что однажды местные жители узнают, что он вовсе не гражданин так любимой здесь всеми Кубы, а Оливия вовсе не из тихой, спокойной страны с фэнтезийно-сказочным названием Финляндия. И вот что тогда произойдет? Антонио не имел четкого представления, кто именно нажал первым на кнопку. Он понимал одно – мир был настолько пропитан взаимным недоверием, враждой и просто-напросто порохом, что судьбу мира мог решить один офицер за пультом любой страны с баллистическими ракетами. Напряжение этого офицера после всего того, что он мог перед дежурством увидеть и услышать по телевизору, прочитать в газетах или лицезреть в ежесекундно взрывающемся выдуманными сенсациями Интернете, могло быть таким, что любой неправильно понятый им сигнал на экране радара… любое рутинное помаргивание освещения в бункере… любая мелочь могли запустить непоправимую цепную реакцию в действиях человека, которому, как известно еще с древности, свойственно ошибаться…

Все могло случиться именно так, но каждая нация уже назначила виновных еще до того, как это глобальное преступление будет совершено. А значит, он и Оливия будут здесь обречены, когда правда все-таки всплывет мрачной черной подводной лодкой на поверхность. Точно так же, как любой из местных будет обречен, окажись он сейчас в Америке среди американцев.

Вражда этих двух гигантов, США и России, всегда поражала его своей бессмысленностью. Но еще его поражало то, что большинство жителей двух стран даже не подозревали, насколько они близки. Нет, дело не в том, что они похожи и смеются от одних и тех же шуток, радуются одинаковым радостям и испытывают горечь и боль от одинаковых потрясений… Нет, дело даже не в этом. Дело в том, что, кроме Канады и Мексики, самой ближайшей к США страной являлась именно Россия. Если сейчас отправиться в путь вдоль восточного берега Камчатки на север, то через много миль будет Чукотка и ее крайняя точка – мыс Дежнева. От него до американского берега меньше девяти десятков километров. Уже меньше, чем от Флориды до Кубы. Но даже это не является минимальным расстоянием. Там, в холодном Беринговом проливе, есть два острова. Русский остров Ратманова и американский остров Крузенштерна. Или, как их еще называют, большой Диомид и малый Диомид. А между ними пролив всего в четыре километра шириной. Это намного меньше, чем отсюда до противоположного берега Авачинской бухты, где когда-то был Петропавловск-Камчатский. Это даже на несколько метров меньше, чем отсюда до базы подлодок в Рыбачьем. Много ли американцев и русских знало, как близко они друг от друга? Но четыре километра холодной, ледяной воды…

Думая об этом, Антонио уставился в окно. Покрытый ночью мир не был темен. Силуэты сопок очерчивали призрачные серебристые ореолы, особенно яркие на остатках ледников Авачи. Полная луна словно посыпала Камчатку волшебным сверкающим порошком. Закрепив подзорную трубу на штативе, Квалья прильнул к окуляру, направив внешнюю линзу на вершину вулкана…

– И все-таки, Саня, для меня до сих пор остается загадкой, зачем именно ты пришел.

Крашенинников и Цой продолжали беседу. Самогон, к счастью, кончился. К несчастью, кончилась и икра. Очевидно, что вскоре неожиданный гость уйдет, но Крашенинников очень хотел знать, что же все-таки значил и к чему обязывал его сегодняшний визит.

– Все-то ты подвох какой-то ищешь, – почесал бороду Александр, ухмыляясь. Затем он повернул голову и взглянул на машину, над которой трудился уже не один год Михаил. – Я смотрю, ты уже скоро кататься будешь?

– Да если бы, – изображая безнадежность, взмахнул рукой Крашенинников. – Кое-какие детали еще нужны.

– Ну, так слушай. Приходить в общину и копаться в ней не самая лучшая идея.

– Это мне уже твой приятель Жаров объяснил, – нахмурился Крашенинников. – Весьма красноречиво.

– Ну а я повторю. На всякий случай. Однако. Ты знаешь, где горбольница Вилючинска?

– Напомни.

– Короче, выходишь на дорогу и топаешь в сторону Вилючинска. Там на дороге будет развилка, у бывшей кафешки. Тебе налево. Идешь по дороге и считаешь пятиэтажки. Одна рухнула, но четыре еще стоят. Возле четвертой поворот налево, в лес. Идешь туда. Справа от тебя будет то, что было когда-то городской больницей. Идешь дальше. Прямо по дорожке. Выходишь на поляну, а там такая же «таблетка»[20], как у тебя. Стекол нет. Резина тоже в негодность пришла. Но все остальное на месте. Забирай.

– А с чего вдруг такая щедрость?

– Ну а чего добру пропадать? – пожал плечами Цой.

– Почему себе не заберете, в таком случае?

Александр кивнул:

– Можем, конечно. Но у нас есть машины. А пользуемся все равно редко. В основном для того, чтоб резина, клапана да поршни не простаивали и не портились от простоя. Лошади и велосипеды практичнее. Да и летом особо не покатаешься, а вот зимой снегоходы нужней. Так что ни к чему нам этот «уазик».

– Понятно, вы хотите, чтоб меня вилючинские ребята пристрелили, когда я там с гаечным ключом появлюсь…

– Дурак ты, честное слово, – поморщился Цой. – Вилючинск подчиняется приморскому квартету. А значит, и мне. Если кто тебе что скажет, отвечай, что Саня Цой дал добро. Вот и все. К тому же с той машиной у тебя ни времени, ни повода воровать у нас не останется.

Александр поднялся, отошел от стола и, кряхтя, выгнул спину, разминая затекший от долгого сидения в одной позе позвоночник. Затем уставился на стену казармы. Там куском угля уже давно талантливой рукой Антонио было изображено что-то вроде социального граффити. Рисунок представлял собой цепочку эволюции. Неандерталец с дубиной, перед ним римский легионер. Перед легионером средневековый рыцарь, далее гренадер эпохи наполеоновских войн. Дальше пехотинец времен Второй мировой, перед ним солдат последней войны, в полной выкладке и… снова неандерталец с дубиной.

– Забавно, – покачал головой Александр. – Мрачновато, но забавно.

– Да уж. Весь мир посмешили от души.

– И все-таки есть здесь одна неточность. – Цой сделал несколько шагов в сторону стены с рисунком и указал рукой на финал человеческого пути. На последнего неандертальца с дубиной. – Все-таки мы не стали такими.

– Мы не весь мир, Саша.

– Поживем, увидим, Миша, – подмигнул ему Цой. – Ладно, будь здоров и спокойной ночи. Как-нибудь еще загляну.

– Спокойной ночи, – задумчиво отозвался Крашенинников, провожая взглядом уходящего гостя. Он еще некоторое время сидел в задумчивости, прокручивая в голове состоявшийся разговор и пытаясь понять мотивы представителя приморского квартета. Конечно, всем сердцем хотелось надеяться, что этот визит был не более чем искренней попыткой установить добрососедские отношения и покончить с взаимным недоверием квартета и трех отшельников, живущих у дороги, соединяющей две подчиненные этому квартету общины. Это было бы здорово. Добрососедские отношения – это всегда здорово. И это всегда то, чего очень часто не хватает. Уж как этого не хватало самоистребившемуся миру, ощутили все, кто пережил восход тысяч термоядерных солнц. А еще Крашенинников думал о том, каким может быть сейчас мир за пределами Камчатского полуострова. Не было никаких сомнений, что за пределами их затерянного мира на краю земли катастрофа так же прокатилась всесокрушающим пирокластическим потоком. За все эти годы после никто не видел в небе инверсионных следов самолетов. Ни один корабль не вошел в Авачинскую бухту. Когда еще люди пытались поддерживать работоспособность радиоприемников, теша себя тщетными надеждами, они так и не поймали ни один внятный сигнал. И если обратить взор в ночное небо, как Михаил это сделал сейчас, то он не увидит среди мерцающих звезд куда-то спешащую яркую точку искусственного спутника, которые в былые времена расчерчивали небо ежеминутно. За пределами Камчатки все может быть еще хуже, чем здесь. На континентах масса мест, густо населенных людьми. Там железные дороги, заводы, большие аэропорты, электростанции. Всюду гораздо больше целей, чем здесь, в заповедном краю России. Быть может, там применяли не только ядерное оружие, но и что-то более изощренное. Ракеты и бомбы, о которых он даже и не слышал. Михаил знал наверняка лишь одно – это количество боеголовок, предназначенных для Камчатки и их мишени. Он знал это не из логических умозаключений. Источник знаний был совсем иной. Но Михаил Крашенинников ни с кем не желал делиться этой своей тайной…

* * *

Антонио продолжал разглядывать волшебный свет, которым полная луна подчеркнула склоны далеких сопок на противоположном берегу бухты, когда вдруг услышал мягкие шаги за спиной. В этом доме такие шаги могли принадлежать только одному человеку.

– Наш гость ушел, Оливия, – произнес Квалья, не оборачиваясь.

– Тогда почему Майкл не идет к нам?

Итальянец оторвался от окуляра и посмотрел во двор. Михаил все еще сидел за столом, о чем-то глубоко задумавшись.

– Быть может потому, что ты снова на него злишься? – сказал Антонио, повернувшись к Собески.

– То есть ты хочешь сказать, что это опять моя вина? – нахмурилась женщина.

Квалья улыбнулся:

– Вовсе нет, дорогая.

– Я боюсь этих людей, Тони, – прошептала Оливия.

Он ответил ей вздохом и кивком:

– Ты о квартете?

– Да. Конечно, о них.

– Что ж. Опасаться этих людей разумно в нашем положении. Но не потому, что они кровожадные злодеи. Уверен, что это не так.

– Тогда почему?

Квалья вновь подумал о двух островах в Беринговом проливе.

– Потому что между нами ледяная вода холодной войны, которую однажды кто-то сделал слишком горячей. Думаю, тебе не стоит бояться их. Майкл найдет способ улучшить с ними отношения. Так что не сердись на него. Он все делает для нас.

Собески молчала, задумчиво глядя в окно.

– Все будет хорошо, Оливия. Не волнуйся. – Он снова одарил ее своей яркой неаполитанской улыбкой.

– Почему ты так в этом уверен?

– Быть может, потому что я потомок Кассандры Троянской? – продолжал улыбаться Антонио.

Однако ему никак не удавалось поднять настроение Оливии.

– Для Трои все кончилось очень печально, милый Тони, – вздохнула она.

– Мы помним ее спустя тысячелетия и все наши чудовищные войны. Значит, для Трои ничего еще не кончилось. Хочешь взглянуть? – он указал рукой на подзорную трубу.

– Сейчас ночь. Разве можно что-то увидеть?

– Луна ярка как никогда. И охотно делится с нами своим светом. Посмотри.

Собески прильнула к окуляру и почти сразу убедилась в правоте друга. Лунного света действительно было достаточно, чтоб разглядывать вершины и склоны сопок, великана Авачу и мерцающую рябь на поверхности бухты. Это было восхитительное зрелище. Авачинский вулкан высился над миром, как задремавший усталый страж, за спиной которого сияла россыпь ярких звезд, но стоило вспомнить, что там, на противоположном берегу, был когда-то город, сгоревший в жаре термоядерного взрыва, как вся это сказочная картина превратилась в нечто ужасное, мрачное и угрожающее. У Оливии даже вздрогнула ладонь, которой она держалась за трубу, от чего смотровой прибор качнулся вниз. Теперь в окуляре был только лунный свет, прыгающий на ленивых волнах сонной Авачинской бухты. Собески стала осторожно приподнимать подзорную трубу, чтоб снова взглянуть на вулкан, но задержала взгляд на противоположном берегу.

– Тони…

– Что?

– Там… что-то… Там что-то есть…

– Где?

Оливия отодвинулась от окуляра:

– В Петропавловске! Посмотри!

Квалья занял ее место и через некоторое время произнес:

– Я ничего не вижу, Оливия.

– Посмотри внимательно!

– Именно так я и смотрю. Что вообще я должен увидеть?

– Подожди… – Собески вернулась к подзорной трубе и снова прильнула к окуляру. – Проклятье, это ведь только что было там.

– Что было там, Оля?

– Тусклый огонек. И он двигался. Очень медленно, но двигался. В Петропавловске… – Она отвернулась от смотрового прибора и взглянула на Антонио. – И это вовсе не лунный свет был, Тони… Я видела…

Где-то в поселке вдруг пронзительно и обреченно завыла собака. И следом еще одна. Через несколько секунд они уже слышали невыносимый, холодящий в жилах кровь хор подхвативших этот вой десятков собак.

– Господи, что это? – выдохнула Собески.

Квалья не знал что ответить, и внезапно к пугающему многоголосому вою присоединились хлопки множества крыльев. Как будто все птицы, что дремали вокруг или занимались своими птичьими ночными делами, в одну секунду решили зачем-то взмыть в небо, подальше от земли.

Тревожная догадка уже стучалась в разум Антонио, когда он повернул голову в сторону бухты и увидел, что отраженный в воде свет луны уже не раскачивался медлительными бликами, а расходился волнами усиливающейся ряби. Финальную точку в понимании того, что сейчас произойдет, поставил стальной шар, который выскочил из чайника и с громким звоном нырнул в латунную гильзу. Устройство, которое Антонио сегодня собрал и установил на лестничной площадке, сработало…

– Оливия, беги! – крикнул Квалья.

– Что?! Что происходит, Тони?!

– Беги на улицу, немедленно!!! – заорал он, хватаясь за трость. – Меня не жди, я сам! Это зем…

В этот момент весь мир содрогнулся.


Глава 4
Дрожь земли

Александр не сразу понял, что именно заставило его упасть на тропинке и скатиться на несколько метров вниз. Несколько секунд его кувырканий в траве кружилась мысль о том, что это алкоголь сыграл такую злую шутку. Однако еще мгновение спустя пришло понимание того первого ощущения, которое предшествовало падению. В тот миг сама земля вдруг решила уйти из-под ног. Будто земле почему-то не понравилось, что по ней ходит какой-то двуногий. И, похоже, только людям не дано было знать, какой сюрприз готовит им злопамятная природа. Ведь каким-то непостижимым образом животные были предупреждены, и теперь понятно, отчего внезапно ночная тишина наполнилась воем собак, так похожим на тревожную сирену. И птицы… Они тоже знали, что сейчас произойдет. Именно поэтому они взмыли в небо за несколько секунд до сотрясения земли. И только люди начинают понимать, что происходит, когда уже свершившийся факт сбивает их с ног.

Цой вскочил на ноги и почувствовал, что крепко на них стоять не удается. Подземные толчки продолжались, и камчатские сопки буквально гудели. Слышался натужный треск растущих на склонах деревьев, а со стороны Приморского доносился каменный грохот. Александр бросился бежать к общине.

Поселок был наполнен шумом людей. По улицам метались языки пламени на горящих факелах, что жители держали в руках. Цой с опаской поглядывал на сопку справа от него. Ту самую, у подножия которой и находился Приморский. Только бы не случилось оползня. И хотя густой лес, веками покрывавший эту сопку, крепко удерживал грунт переплетением своих корней, все зависело от силы землетрясения. Чем сильнее эта стихия, тем больше шансов, что пласт грунта обрушится на поселение вместе с этим самым лесом. А на памяти тридцатидвухлетнего Александра, за всю жизнь проведшего вне полуострова Камчатка лишь несколько недель, это было самое сильное землетрясение…

Наиболее высокое здание в Приморском – пятиэтажка на улице Владивостокской в первый раз пострадало во время взрыва. Само здание было поделено на три секции так называемыми сейсмическими швами. Они проходили от фундамента до крыши в двух местах, деля один дом на три части, как борозды делили плитку шоколада для удобного отламывания ее кусочков. Здесь был тот же принцип. Строящийся в сейсмоактивном регионе дом обязан был иметь подобные швы. Они не ослабляли конструкцию. Но в случае обрушения давали шанс соседним секциям устоять и не быть утянутыми в коллапс теми сегментами, что не выдержали подземных толчков. Вот во время взрыва южная секция и обрушилась. Но две другие части дома устояли. До сегодняшней ночи…

Пробегая мимо здания детского сада, Цой отметил, что оно не пострадало. Наверху, на склоне сопки, в свете суетливых факелов, было видно, что и родная школа стоит на месте. Но вот дом номер четыре на улице Владивостокской исчез. Точнее, обрушились его панели, как карточный домик. Две оставшиеся секции не выдержали стихию.

Уже много лет он был малообитаем. Учитывая, что здание находилось выше большинства строений Приморского, на склоне сопки, оно было меньше защищено полуостровом Крашенинникова от ударной волны. И потому сильно пострадало. Здания школы и детского сада были еще выше по склону, но детский сад оказался прикрыт самой пятиэтажкой, а стены школы были массивней стен жилого дома раза в три, при том, что само образовательное учреждение имело меньший размер.

Многие из выживших жителей пятиэтажного дома давно покинули его. Еще в то время, когда, освободившись от диктата жестоких банд, община начала перераспределение уцелевших домов среди уцелевших людей. Но несколько семей все еще жили на первых этажах этого здания. И вот теперь, похоже, они погребены под завалами. И это первое, что понял Цой, вернувшись в родной поселок. Еще неизвестно, что с остальными домами, которые находились дальше…

* * *

Внезапно поднявшийся ветер набросился на Оливию, как только она выскочила на улицу. Он растрепал ее соломенные волосы.

– Отойди подальше от здания! – крикнул промчавшийся мимо Крашенинников. Он бежал в казарму…

– Миша! – отчаянно завопила Оливия.

– Отойди подальше! Я сейчас! – раздался его голос уже из холла.

Она не хотела отходить. Она хотела броситься за своим мужчиной. Но страх удерживал ее на месте. Впрочем, ожившая под ногами земля дарила жуткое ощущение, что нигде в этом мире нет безопасного места. Все, что она сейчас могла сделать, так это только надеяться, что землетрясение стихнет или что сейчас Миша и Антонио выскочат из этого чернеющего перед ней входа в древнюю казарму. Но землетрясение продолжалось, а их все не было видно.

Огромное здание стонало и странно хрустело под натиском давившей из земных недр стихии. Масляная лампа сорвалась с крючка, на который ее повесил Квалья, и стремительно полетела вниз, лопнув огненным шаром в нескольких шагах от Собески. Она ощутила себя снова в том страшном дне, когда над Авачинской бухтой взорвалась термоядерная боеголовка. Их вертолет падал… Пилот пытался использовать эффект авторотации[21], чтобы смягчить удар… Он спас всех, но не себя…

И вот сейчас новая катастрофа. И кто из выживших в той погибнет теперь?..

Ей казалось, что все это длится вечность. Содрогание и гул земли, зашумевшая бухта, ветер и ожидание того, как они выберутся, наконец, к ней, на улицу или… самое страшное… Как здание рухнет, погребя под своими руинами единственных оставшихся близких ей людей…

Забежав на третий этаж, Крашенинников замер, в недоумении глядя на спину своего друга Антонио. Вокруг все тряслось и дрожало. Стонущее здание грозилось рухнуть, а тот сидел у окна и таращился в подзорную трубу.

– Антон! Ты совсем охренел?!

Квалья пренебрежительно отмахнулся:

– Убирайся, Миша! Зачем ты вернулся?! Здесь опасно!

– Вот именно, идиот! Я за тобой пришел!

– Vattene[22], я сам о себе могу позаботиться!

Михаил подскочил к нему, грубо схватил, несмотря на то, что итальянец был заметно крупнее, и поволок к выходу, закинув одну его руку себе через плечо.

– Stronzo[23], – проворчал со злобой Крашенинников.

Антонио с изумлением уставился на друга.

– Ты когда успел выучить итальянский? И вообще, какого черта ты делаешь? Ты теряешь время!

– Лучше заткнись!..

* * *

Похоже, главная беда все-таки случилась здесь. Александр постоянно озирался, но судя по тому, что множество факелов двигалось к руинам пятиэтажки, в других районах поселка таких разрушительных последствий не было. У самого же дома на улице Владивостокской, вернее, у того, что от него осталось, царила суета. Люди растаскивали обломки. К руинам подводили коней, чтоб оттаскивать бетонные куски панелей, чья тяжесть непосильна для людей. Перепуганные землетрясением животные упрямились, фыркали и даже вставали на дыбы, вызывая гневные окрики хозяев. Завалы уже обнюхивали местные собаки, чтобы своим лаем дать людям понять, где приблизительно под обломками есть человек.

Все происшедшее ввело на какое-то время Александра в шоковое состояние. Казалось, ничего его не способно так поразить после того взрыва и вызова, что бросил он с друзьями главарям банд. Но сегодня природа напомнила о себе не своими щедрыми дарами, которыми богата Камчатка. Она напомнила, кто истинный хозяин на планете. И ничтожно все перед ее силой. Да, были сильны когда-то и люди. Но парадокс ее силы в том, что она способна только на самоубийство. И вот сегодня планета намекнула тем немногим, кто еще жив, что она в два счета покончит с ними, если будет в совсем хреновом расположении духа.

Цой дернул себя за бороду, заставляя выйти из оцепенения. Он один из лидеров, и община не должна видеть его вытаращившим глаза и разинувшим рот от шока.

– Цой… жив? – послышался сзади голос.

Александр обернулся. К нему, сильно хромая, подошел Андрей Жаров. Он прижимал ладонь ко лбу, лицо его было залито кровью.

– Жар, а с тобой что за хрень случилась? – воскликнул Саша.

– Когда все началось, сиганул из окна. Как видишь, не очень удачно. Когда нам было по двенадцать лет, такие трюки у нас получались лучше, да, старик? – Он попытался усмехнуться и тут же скорчился от боли.

– Брат, тебе в лазарет надо…

– Некогда. Я здесь покомандую спасательными работами… Слушай, Саня… Женька и Никита сейчас носятся по всему поселку. Проверяют обстановку и выясняют последствия… Пожалуйста, сходи на завод. Посмотри, что там… И это… Отправь кого-нибудь в Вилючинск. Если у них все в порядке, то пусть пришлют нам человек двадцать и лошадей. Нам завалы надо разобрать как можно скорее… Там люди…

– Все сделаю, Жар. Ты Оксанку мою не видел?

– В лазарете она…

– Что с ней?! – воскликнул Цой.

Андрей снова скорчился от боли, взглянул на свою ладонь и опять прижал к серьезной ссадине на лбу.

– В порядке она. Просто медикам помогает. Раненых полно…

– Ладно, я все сделаю. Но ты иди в лазарет. Посмотри, люди сами нормально справляются. И без твоих команд…

– Мы должны быть с людьми, Саня. Всегда…

– Да ты рожу свою видел?!

– Когда мы вырезали банду Сташко Лютого, меня сильнее покоцали. И тебя, кстати, тоже. Все, Сань, иди на хрен…

Жаров направился к развалинам пятиэтажки.

Александр проводил его взглядом, затем осмотрелся. У старого железного гаража заметил несколько велосипедов и, оседлав один из них, поехал в сторону завода. Динамо-генератор вращался от колеса, что позволило включиться фаре. Двигаясь по дороге, ведущей от разрушенного дома вниз, к центру поселка, он наткнулся на пару всадников и остановился.

– Ермалавичюс, Гущин! Вы же в патруле сегодня, так?

– Да, Цой, все так. Только мы решили помочь на разборе завалов…

– Это вы молодцы. Ермалавичюс, отдай своего коня Гущину. Гущин, веди коней к развалинам. Они там нужны. Но отдай автомат напарнику.

Ермалавичюс кивнул и спешился. Затем повесил автомат Гущина за спину.

Александр слез с велосипеда и передал его Ермалавичюсу.

– Садись и гони в Вилючинск. Узнай, что у них там происходит. Если у них есть свободные люди, пусть человек двадцать сюда как можно скорее выдвигаются. И пусть возьмут лошадей и машины.

– Все понял…

* * *

Оливия не помнила такой гаммы чувств. Панический страх, мгновенно сменившийся эйфорией радости, когда она, наконец, увидела Михаила и Антонио.

Они ругали друг друга. Миша почему-то бранился по-итальянски, Антонио больше по-русски. Квалья волочил ногу и виновато смотрел на Оливию. Наверное, виновато. Слишком темно, чтобы разглядеть, но ей почему-то показалось, что именно так. Страх уступил место радости. И даже подземные толчки почти перестали ощущаться. Все плохое, видимо, позади. Михаил довел Антонио до скамейки и, усадив его туда, подбежал к Оливии и крепко обнял.

– Миша, нет ничего страшней, чем мысль, что я вдруг могу потерять тебя, – прошептала она, прижимаясь к Крашенинникову.

– Все хорошо, милая. Я здесь, – ответил он.

Квалья взглянул на них, вздохнул и отвернулся…

В этот момент земля содрогнулась снова. Но на сей раз это было не землетрясение. Это дало о себе знать очередное последствие стихии. Здание северной казармы, в которой когда-то находился строительный батальон, начало рушиться. Сначала медленно, будто нехотя и сопротивляясь из последних остатков сил, оно стало крениться вперед, при этом внутри грохотали разрываемые и падающие перекрытия, лестничные пролеты и стены. Затем неумолимая сила земного тяготения заставила рухнуть все, подняв облако бетонной пыли, кружащей в завихрениях воздуха.

Михаил прикрыл собой Оливию от пыли и долетающих даже сюда мелких обломков. Через несколько мгновений все стихло. Ну, почти все. Их сердца продолжали бешено биться, а взгляды устремились на среднюю казарму. На их дом. Все трое ждали, что сейчас настанет и его очередь рухнуть. Но почему-то они совсем забыли, что стоят в опасной близости от здания. Их охватило такое оцепенение, что они даже не заметили, как позади них на велосипеде в сторону Вилючинска промчался вооруженный человек.

Казарма не рухнула. Но страх не проходил. Вокруг все стихло, и только из поселка раздавался лай собак и другой шум.

– Там, наверное, помощь нужна, – тихо сказал Квалья.

– Они мне запретили десять дней приходить в общину, – отрезал Михаил.

– Миша, это твои соотечественники.

– Да, которые обещали меня пристрелить, если я нарушу запрет.

Крашенинников и Собески опустились на скамейку рядом с Антонио. Страх за свой дом не отпускал, и они продолжали на него смотреть.

– Больше века назад у меня на родине произошло чудовищное землетрясение, – заговорил Антонио. – Страшная катастрофа практически уничтожила Мессину и Калабрию[24]. В те дни в Средиземном море находилась ваша военная эскадра Балтийского флота. Русские моряки были первые, кто пришел нам на помощь в тот страшный час.

– Правда? – устало вздохнул Крашенинников. – Я не знал об этом.

– Мало кто об этом знал и помнил, – покачал головой Квалья. – Очень хорошо в человеческой памяти отпечатываются войны. Войны, войны и войны. Осада Трои, Ганнибал у ворот, Галльская война, Война Алой и Белой розы, Тридцатилетняя, Столетняя… Наполеоновские войны, гражданские войны, мировые войны. Среди всего этого так легко забыть истинное проявление человеческой сути – стремление помочь тем, кто попал в беду, невзирая на оттенки кожи, разрез глаз и языки, что вас разделяют. На меня запрет не распространяется. Я должен туда пойти и помочь…

Он поднялся, сделал один неуверенный шаг, затем еще один и тут же рухнул на скамейку, скривившись не то от боли, не то от отчаянного осознания своей неполноценности. Без трости он совсем не мог идти.

– Cazza rola! – выругался Квалья, потирая искалеченную ногу. – Я бесполезный кусок мяса. Ты не должен был за мной возвращаться…

– Да что на тебя нашло вообще?! – заорал Михаил. – Почему ты остался в доме?!

– Потому что пока я спустился бы с третьего этажа и вышел на улицу, здание могло рухнуть множество раз. Какой в этом прок? Уж лучше остаться и наблюдать за вулканом. Это все, на что я способен. Это все, понимаешь? Тебе запретили ходить в общину. А нам надо пополнять запасы пищи на зиму. Тебе нельзя ходить в сопки из-за медведя. Тебе нельзя присоединяться к добытчикам из общины. И не лучшей мыслью будет отправлять к ним вместо тебя Оливию. А я вообще ни на что не гожусь!

– Господи, какую несусветную чепуху ты несешь, Антон! – продолжал негодовать Крашенинников. Но его перебила Оливия:

– Почему не лучшей мыслью будет мне ходить с их группами собирателей? Потому что я женщина? Черт возьми, Тони, это гадко – так говорить! Я могу о себе позаботиться и за себя постоять!

Квалья поморщился, взмахнув рукой:

– Прекрати, Оля. Мы живем не в том веке и не в ту эпоху, чтоб всерьез считать мои слова дискриминацией по половому признаку. Объективная реальность такова, что большинство мужчин физически сильнее большинства женщин. Это законы природы. А еще законы природы в том, что покалеченные животные долго не живут. Из гонки за жизнь они выбывают…

– Мы не животные, черт тебя дери! – крикнул Михаил.

– Это уж точно, – вздохнул, покачав головой, Антонио. – Животные чувствуют приближение землетрясения. А мы – нет. Я просто наблюдал за вулканом. Я хочу понять, были ли эти толчки следствием тектоники плит или же это послание всем нам от Авачи. Я родился рядом с Везувием. Я рос в страхе перед ним. Я боялся того дня, когда он проснется. Но сейчас все иначе. Вот уже много лет я живу на безопасном расстоянии от одного из самых красивых вулканов, что я видел. И если бы я увидел извержение в тот момент, когда на меня обрушился бы потолок… Это стоит того… Это логично…

– Я ничего дурнее в жизни не слышал, – вскинул руки Крашенинников. – Вы все, что у меня есть. Вы – моя семья. Неужели, будь я на твоем месте, ты не бросился бы за мной?

– Бросился бы. Но на моем месте – я. И я знаю, как будет лучше для меня. Не надо за мной идти в следующий раз. Если погибну я, для вас это горе. Если из-за меня погибнешь ты, Оливия останется одна во всем мире. Я этого не хочу…

И Михаил и Собески хотели ему что-то возразить. Они были категорически не согласны с его фатализмом и хотели донести до него, насколько он для них важен. Но хотели сделать это так, чтоб гнев, который они сейчас в его адрес испытывали, не рвался наружу. И, казалось, оба уже нашли нужные слова. Но помешала их произнести далекая автоматная очередь. Затем еще одна. Вулканологи повернули головы в сторону Вилючинска, откуда доносился этот звук. Еще одна автоматная очередь, и наступила тишина.


Глава 5
Кровавый след

Усталость была такой, что новые, предрассветные толчки уже воспринимались почти в состоянии полной апатии. Но утреннее землетрясение оказалось всего лишь ничтожно слабым отголоском случившегося ночью. Устали все, и кони, и люди. Именно поэтому лошадь плелась так неохотно. Она просто была в полудреме, как и сидевший верхом Андрей Жаров. Та же картина наблюдалась и с его спутниками и их четвероногим транспортом. Еще три человека, среди них Никита Вишневский, вооруженные автоматами, двигались по дороге в Вилючинск. Ночью туда был отправлен человек. Он так и не вернулся. Возможно, в Вилючинске все еще хуже, чем в Приморском, и он остался там помогать. В любом случае с данным вопросом надо было разобраться не откладывая, а заодно выяснить, к каким последствиям для Вилючинска привело ночное землетрясение.

Новый день обещал быть пасмурным. Андрей хотел, чтоб пошел дождь. Может льющаяся с неба вода заставит их не спать на ходу? Правда, в этом случае намокнет повязка на его голове…

– Андрей, посмотри, – послышался голос Никиты.

Жаров поднял голову и открыл глаза. Сейчас они двигались мимо трех казарм. Но он увидел только две из них. На месте северной казармы было лишь нагромождение обломков.

Он мрачно смотрел на руины, вспоминая, как в подвале этой, окончательно теперь уже разрушенной казармы они поставили последнюю точку в своем восстании против терроризирующих два городка банд. Тридцать пять человек, спустившихся в бункер для переговоров, остались там навсегда. Жаров и Цой тоже были внутри. Горин и Вишневский на улице, с группой враждебных боевиков. Они охраняли сход. Потом был озвучен убедительный предлог, чтобы Андрей и Александр вышли из бункера. С ними два боевика, дабы не было сюрприза. Внутри оставался Виктор Кочергин. Их друг. Он был поражен страшным наследием того взрыва – лейкемией. И он сам вызвался совершить задуманное, понимая, что осталось ему совсем немного. Когда Жаров и Цой перерезали глотки вышедшим с ними бандитам, они закрыли бронедверь. Виктор Кочергин, как только они оказались заперты в тесном бункере, привел в действие нехитрый механизм, разбивший две спрятанные в вентиляционной трубе банки и распылив в помещении их содержимое. В одной был хлорпикрин, в другой радиоактивные элементы, добытые из энергетической установки маяка на мысе Шипунском. Для того, чтобы избавить себя от страданий, Кочергин имел с собой пачку папирос, в одной из которых был цианистый калий. Когда Жаров и Цой вышли на улицу, это был сигнал спрятавшимся на склоне сопки добровольцам, и они лавиной обрушились вниз, устроив находившимся на поверхности боевикам резню. Позже их телами завалили железную дверь в бункер, ставший могилой для главарей банд и их друга. Затем взорвали лестницу и коридор, завалив любой доступ к подземелью. И вот теперь вся северная казарма превратилась в саркофаг их прошлых деяний.

Жаров не любил вспоминать тот день, как и его друзья. Их страшило то, на что они оказались способны. Понятно, что это была суровая необходимость, иначе все эти мародеры, каннибалы, насильники и убийцы просто не оставили бы никаких шансов остальным выжившим. И эта суровая необходимость превратила четверых молодых людей в более вероломных, жестоких и бескомпромиссных существ, чем их кровожадные и беспринципные жертвы. Но тогда каждый из них увидел в себе такую чудовищную бездну, что им пришлось совершить над собой почти нечеловеческие усилия, дабы эта бездна не овладела их душами окончательно. Иначе уничтоженных убийц, каннибалов и насильников сменили бы новые. Те, кто их уничтожил. Все это крайне тяжело вспоминать. Как и тяжело вспоминать то, что где-то там, под землей, среди останков тел врагов, покоится и их друг – Витя Кочергин.

И вот теперь руины северной казармы в очередной раз заставили вернуться в те времена, когда им едва исполнилось по семнадцать и восемнадцать лет. Именно таким было их взросление.

Андрей повернул голову и взглянул на оставшиеся две казармы. Оба здания устояли перед стихией. Перед центральной, на плацу, стоял большой деревянный стол. Все трое здесь. Кубинец сидит за столом и смотрит в большую подзорную трубу куда-то в сторону противоположного берега бухты. Финская женщина, укутавшись в одеяло, сидит рядом и спит, опустив голову на плечо кубинца. Чуть в стороне горит костер, и Крашенинников что-то варит в котелке над очагом. Судя по аромату, это уха. Михаил настороженно смотрел в сторону отряда, и вот они встретились взглядами. Жаров остановил коня, затем заставил повернуться и двинуться в сторону кустарника, который служил естественным забором между дорогой и плацем. Конь сделал несколько шагов, затем остановился, уткнувшись мордой в кусты, и принялся нехотя жевать листву с веток этих кустов.

– У вас все в порядке? – угрюмо спросил Андрей.

– Надеюсь, что да, – отозвался Михаил. – А у вас как?

– Сегодня мы хороним шесть человек. Завтра еще троих, если разберем завал до темноты и извлечем их тела.

– Мне очень жаль, Андрей.

– Жалость не способна что-либо изменить.

– Да, но все же… – развел руками Крашенинников.

– Как дом? – Андрей кивнул на центральную казарму.

– Пока не знаем. Сейчас уже совсем светло стало. Будем осматривать. Тогда и выясним, можно ли там жить дальше.

– Ясно. Если что-то нужно, говори сейчас. Потом нам будет не до вас. К тому же запрет приходить к нам остается в силе.

Крашенинников вздохнул. Этот Жаров тот еще упрямец. Мог бы и снять запрет, учитывая новые обстоятельства. Но нет…

– Ничего не нужно.

– И ладно, – кивнул Андрей. – А теперь у меня другой вопрос. Ночью от нас направился человек в Вилючинск. Вы с начала землетрясения все время тут? Вы видели его?

– Когда вовсю начало трясти, мы выскочили сюда и… – Крашенинников озадаченно взглянул на Антонио.

– Был человек… – произнесла вдруг Оливия, открыв глаза и подняв голову. – Я видела, как кто-то на велосипеде в ту сторону проехал.

– А потом? Он больше не появлялся? Не ехал назад?

– Нет, – Оливия мотнула головой.

– Выстрелы, – проворчал Антонио.

– Да, мы слышали выстрелы, – кивнул Михаил. – Ваш человек был с оружием?

– Конечно. У него был автомат.

– Мы слышали три автоматные очереди.

Жаров и Вишневский переглянулись.

– Черт возьми, – тихо буркнул Никита.

– Ясно, спасибо за информацию, – небрежно махнул рукой Жаров и заставил было своего коня двигаться дальше, но его окликнул Крашенинников.

– Подожди…

– Что еще?

– К нам вчера Цой приходил.

– Я знаю. И?

– Он сказал, что где-то в лесу по дороге в Вилючинск машина стоит. И что я могу ее забрать себе. Просто… Не хочу, чтоб возникли недоразумения…

Жаров прикрыл глаза и помассировал переносицу.

– Это хорошо, что ты, наконец, стал задумываться о недоразумениях. Если Цой сказал, что ты можешь забрать ту машину, значит, можешь забрать. А вот как ты ее сюда будешь тащить, это уже твои проблемы.

– Ну, я могу снять с нее нужные детали…

– Делай что хочешь. Это все?

– Нет…

– Что еще? – нахмурился и без того пасмурный Жаров.

– Послушай. Мы тут, в силу своей профессии, кое-какие наблюдения делаем. Возможно, в обозримом будущем произойдет извержение Авачи. И мы думаем, что сегодняшнее землетрясение с этим связано.

– Твою мать, – сплюнул Андрей. – Чем это нам всем грозит?

– Если мы не ошибаемся, то землетрясения будут продолжаться до полномасштабного извержения. Пока давление в магматической камере не спадет.

– А с чего ты взял, что это случилось из-за вулкана, а не из-за столкновения континентальных плит? Тут в сотне километров от нас евразийская плита с тихоокеанской трется постоянно.

– Все так, но обычно вершина Авачи круглый год покрыта ледниками. Сейчас их почти нет. Магма очень близко от поверхности. Это явный признак.

– Ладно. И когда, по-вашему, случится извержение?

– Этого мы не можем сказать. Слишком мало данных. Да и очень далеко, чтоб визуально разглядеть еще признаки, даже в мощную трубу. К тому же мы видим только один склон…

– Тогда чего голову морочишь?

– Я не морочу голову, а предупреждаю! – воскликнул Крашенинников.

– Хорошо. Предупредил. Спасибо. И чем само извержение грозит? Вулкан в пятидесяти километрах от нас. А еще между нами бухта.

– Последствия все равно могут быть. Просто надо прикинуть варианты и рассчитать.

– Но вы этого еще не сделали. Я правильно понял?

– Мы не успели.

– Поговорим, когда успеете. А сейчас нам некогда.

Всадники двинулись дальше, в сторону Вилючинска.

– Господи, более черствого и злобного человека я в жизни не видела, – проворчала Оливия, кутаясь в одеяло.

– Ты, видимо, забыла тех бандитов, от которых он и его дружки всех избавили, – отозвался Михаил, склонившись над котелком и неторопливо перемешивая содержимое большим деревянным черпаком.

– Ума не приложу, почему ты стал вулканологом, Миша. Ты прирожденный адвокат. Просто Перри Мейсон[25]. Ни больше, ни меньше.

Михаил засмеялся:

– Почти готово. Сейчас завтракать будем.

До сего момента, пока Оливия спала, Квалья не хотел тревожить ее сон и шевелиться, продолжая наблюдать за вулканом. Но теперь он оторвал взгляд от окуляра и, сложив ладони на трубе, уткнулся в них подбородком и просто задумчиво смотрел на противоположный берег.

– Со склона Авачи сошел оползень, – тихо резюмировал он свои наблюдения.

Крашенинников отвернулся от костра и взглянул на друга:

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно. Вулкан выглядит иначе, нежели совсем недавно, когда я делал очередной рисунок. Пожалуй, надо будет сделать еще один…

Михаил выпрямился и повернулся в сторону Авачи. Вершина утопала в низкой облачности, и невозможно было сейчас выяснить, начались ли парогазовые выбросы, являющиеся косвенными свидетельствами активизации вулкана. Да и заметить изменения в его внешнем виде с такого расстояния без сильной оптики нельзя. Но Крашенинников ощутил волнение при взгляде на Авачу. Он подспудно чувствовал, что вулкан будто шлет им послания о скорых переменах. Только вот пока неясно, насколько большими эти перемены могут быть.

* * *

Не добравшись до Вилючинска около полукилометра, Андрей Жаров и его сопровождающие остановились. На дороге находились полтора десятка вооруженных людей и две телеги с парой лошадей. Животные были чем-то напуганы. Они топтались на месте, беспокойно фыркали и трясли головами, а извозчики пытались животных успокоить. Часть людей находилась в стороне у дороги. Они что-то разглядывали в измятой траве и торопливо переговаривались. Как только они заметили группу из Приморского, в сторону четверки всадников двинулся уже немолодой человек. На нем старый камуфляж, жилетка, сделанная из черного пиджака, с кучей пришитых к ней карманов из различной материи. Широкий пояс с охотничьими ножами с двух сторон и патронташем для охотничьих боеприпасов. За спиной охотничье ружье. На поясе большая необычная кобура.

Никита и Андрей сразу узнали этого седого человека с белоснежной от седины бородкой.

Этого человека многие побаивались не меньше, чем приморского квартета. Ходили слухи, что за действиями квартета, приведшими к уничтожению терроризирующих население банд, стоял именно он, Евгений Анатольевич Сапрыкин. Поговаривали, что это он мастерил адские машины и создавал яды для изощренных убийств. С годами все эти слухи обрастали как снежный ком такими деталями, что можно было засомневаться в умственных способностях тех, кто эти детали пересказывает шепотом из уст в уста. Например, по некоторым данным, Сапрыкин делал для главарей банд синтетические наркотики – метамфетамин. Причем каждый вожак банды думал, что работает Евгений на него и только на него. А Сапрыкин якобы придумал формулу наркотика, благодаря которой принимавший этот наркотик может впадать в гипнотический транс при виде кого-то из приморского квартета. И тогда любой из квартета, будь то Цой, Халф, Жар или Гора, мог просто приказать наркоману засунуть самому себе в задницу гранату и выдернуть чеку. Так, например, произошло с бандитом по кличке Коготь. Он несколько дней перед смертью мучился от жуткого геморроя, из-за которого не решался сходить в туалет по большой нужде. Но однажды не выдержал, пошел справить нужду и… взорвался. Это привело к столкновению группировок, и им успешно помогали истреблять друг друга молодые мстители из квартета. Никому почему-то не нравилась версия, что в туалете просто была заложена бомба. Людей во все времена привлекала какая-то изощренная экзотика и конспирология на грани фарса. Потому версия о том, что вместо геморроя была граната, которая в один прекрасный момент вывалилась из Когтя и рванула, отправив покойного в непродолжительный полет через крышу туалета, словно баллистическую ракету, людям нравилась больше. До приморского квартета, да и до самого Сапрыкина порой доходили подобные небылицы. Но они никак не старались развенчать такие мифы. Пусть люди верят во всемогущество квартета. Порядка будет больше.

Евгений Анатольевич Сапрыкин кивнул, подойдя к ним, и произнес:

– Ребята, здравствуйте. Рад, что с вами все в порядке.

– Здравствуйте, Евгений Анатольевич, – кивнул Вишневский.

– Привет, дядя Женя. – Андрей спрыгнул на землю и пожал старику руку. – К сожалению, не всем жителям Приморского в эту ночь так повезло.

– Есть погибшие?

– Девять человек. А у вас какие последствия?

– Восемь домов превратились в кучу битого бетона. Двенадцать погибших, – вздохнул Сапрыкин. – Давно нас так не трясло.

– Черт… Хреновы дела… А что здесь случилось?

– Пытаемся выяснить. Андрей, от вас к нам ночью кого-нибудь отправляли?

Жаров кивнул:

– Да. Альгис Ермалавичюс. Мы его отправили, чтоб он узнал, что у вас после землетрясения происходит. Но он не вернулся, и мы вот едем к вам, разузнать…

– Он на велосипеде был?

– Да.

Сапрыкин вздохнул, опустив взгляд и покачав головой.

– Значит, это был Ермалавичюс…

– Что значит был? – нахмурился Жаров.

– Идемте.

Теперь спешились все и двинулись за Жаровым и Сапрыкиным. Группа людей, что-то разглядывавших в траве, расступилась. В нос ударил характерный запах крови, и Андрей отшатнулся, когда увидел, что за зрелище ждало его на обочине дороги.

Трава была смята и залита кровью. Видимо, ее запах так пугал лошадей. Но и это еще не все. В радиусе нескольких метров валялись обрывки одежды, фрагменты плоти, кишок и костей. И жутким образом искореженный велосипед.

– Это было здесь же, – сказал один из вилючинцев и протянул Никите окровавленный автомат Калашникова с погнутым стволом.

Андрей почувствовал, как заболела пострадавшая во время ночного землетрясения голова и подкатила тошнота. Он прикрыл лицо рукой и присел на корточки.

– Твою мать… – выдохнул он.

– Медведь? – спросил Вишневский, медленно вертя в руках оружие и пристально глядя на него.

– Поначалу мы подумали, что это тот самый медведь, – кивнул Сапрыкин и окинул взглядом своих товарищей. – Некоторые до сих пор настаивают, что это именно нетипично крупный медведь. Но я уверяю, это не следы медведя.

– Следы? – Жаров поднялся.

– Да. Вот, посмотри, – поманил рукой Сапрыкин.

В нескольких шагах на земле действительно имелись отпечатки крупных когтистых лап.

– Это похоже на следы медведя, что убил ваших людей недавно? – спросил Евгений Анатольевич.

– Я тех следов не видел, – мотнул головой Андрей. – Собиратели рассказали.

– Понятно. В общем, это действительно похоже на отпечатки медвежьих лап. Но посмотри. Видишь вмятины от подушечек? У медведя они почти в одну линию. Как основания четырех пальцев ладони человека. Кроме большого. А здесь левая и правая подушечки отодвинуты заметно назад. А вот этот след вообще похож на волчий.

– Так здесь было несколько зверей?

Сапрыкин мотнул головой:

– Нет. Это следы одного зверя. Скорее всего, задняя и передняя пары лап оставляют разные следы. Одни лапы, задние или передние, похожи отпечатком на волчьи, а другая пара похожа на медвежьи.

– Медволк? Волмедь? Что это за тварь тогда? – спросил Никита.

Старик уселся на траве, сложив на коленях руки и задумчиво глядя на ближайшие к нему следы.

– Это росомаха.

Один из вилючинцев вскинул руки:

– Анатолич! Ну, ты опять за свое?! Росомахи не крупнее собак!

– Похоже, не в этом случае. Вообще, у росомах… У обычных росомах ступни лап непропорционально велики. Это отличительная черта данных хищников. Возможно, туловище зверя не так велико, как нам кажется. Это если мы имеем дело с пропорциями типичной росомахи, которая просто аномально огромная…

– Но даже в этом случае ее туловище будет гораздо крупнее взрослого человека, Анатолич!

– Вот именно, – кивнул Сапрыкин. – Вот именно. И эти звери очень прожорливы[26]. Значит, такой крупной особи нужно очень много пищи. А хищники, которые провели успешную охоту на человека, обычно в дальнейшем переходят именно на этот рацион.

– Какой рацион? – мрачно спросил Жаров.

– Человечина, – спокойно ответил старик.

– Значит, если на сотни километров вокруг больше нет людей, оно останется здесь и будет охотиться на нас? – предположил Вишневский.

Сапрыкин кивнул:

– Верно. Здесь много пищи.

– Но… – Никита снова взглянул на автомат погибшего, что держал в руках. – Я не пойму, неужели этого зверя нельзя убить? Вулканологи из казарм слышали три автоматные очереди. Три автоматные очереди, дядя Женя!

– Да, мы тоже слышали, – сказал еще один пожилой вилючинец. – Потому и пришли сюда, когда рассвело.

– Но как, я не понимаю? – продолжал Вишневский. – Его что, нельзя убить?

– Любое существо, которому требуется пища, смертно, – ответил Сапрыкин. – Его можно убить. В нашем случае даже нужно. А что касается оружия… Парень ехал ночью на велосипеде. Темно. Слабенькая фара светит на несколько метров вперед. И все. Он просто не видел зверя, когда тот напал. А эти выстрелы… Он, скорее всего, стрелял не прицельно. Похоже, что это был просто рефлекс. Отчаяние. Вон там мы странные дырки в земле нашли. Потом поняли. Одна автоматная очередь просто ушла в землю. Другие, быть может, вообще в небо. И вот еще что. Следы зверя мы видим вот на этом пятачке. Но вокруг их нет. Будто он появился из ниоткуда. Но ведь так не бывает, верно?

– Верно. И? – взглянул на Сапрыкина Жаров.

– Тогда я осмотрел деревья. – Старик поднялся и поманил Андрея и Никиту за собой, к ближайшему дереву. – Смотрите. Тут ветки обломаны. А тут следы когтей. Идем к следующему. Видите? То же самое. И так вон до той поляны. Там снова следы на земле.

– Этот зверь прыгает с дерева на дерево? – удивился Вишневский. – Росомахи разве так делают?

– Меня сей факт тоже смущает, – кивнул Сапрыкин. – У меня создается впечатление, что этот зверь чередует движения по земле и по деревьям для того, чтобы заметать следы. Росомахи обычно такой ерундой не страдают. Они просто живут в таких труднодоступных местах, что им это ни к чему.

– Так, может, это не росомаха? – озвучил свои сомнения Андрей.

– Мы не можем знать наверняка. Следы похожи. Но вот размеры ломают любое представление об известных нам камчатских хищниках. В любом случае мне почему-то кажется, что этот зверь все-таки постоянно уходит от погони и пытается запутать преследователя.

– И кто его преследует? Мы не гонялись за ним.

– Нет. – Сапрыкин кивнул. – До сих пор нет. И судя по тому, что нам, людям, это существо до сих пор не было известно, ублюдок просто не имеет ни малейшего понятия, с кем связался. И уже не важно, кто гнался за ним до этого. Теперь он нажил себе самого хренового врага, которого можно только себе представить. Говорящих атомных обезьян.

Сказав это, Евгений Сапрыкин зашагал в сторону места гибели Ермалавичюса.

– Говорящие атомные обезьяны? – проворчал Жаров. – Это он о чем вообще?

– О людях, Андрей. Конечно же, о людях, – ответил Вишневский.


Глава 6
Огни

К ежедневной рутине добавились и скорбные ритуалы. Тела последних жертв землетрясения погрузили на повозки, и траурная процессия отправилась на юг, в сторону кладбища. Там же был и ящик с останками Альгиса Ермалавичюса, убитого неизвестным зверем.

Никита Вишневский вернулся в родной поселок и теперь стоял перед школой и смотрел вниз, на руины дома, в котором когда-то жил, и на траурную колонну. Затем поднял заправленный свежей пленкой фотоаппарат и сделал несколько снимков для истории. Историей был занят и Александр Цой. Он писал очередные страницы их летописи, занося туда трагические события последних суток. Андрей Жаров находился на заводе и занимался работами по ремонту тральщика. Восстановление корабля было уже на заключительном этапе, и ему не терпелось начать ходовые испытания. Горин отправился в Вилючинск для оценки нанесенного землетрясением ущерба, а заодно обсудить предстоящий суд. Никита дождался, когда к школе поднимется группа собирателей – пять человек, с рюкзаками и плетеными корзинами за спиной. И теперь у каждого было оружие. У двоих автоматы, у троих арбалеты. Никита сменил в руках фотоаппарат на СВД и присоединился к группе.

– Смотрите внимательней на деревья. Эта тварь опасней и хитрее, чем мы думали.

Все утвердительно закивали, и группа отправилась в сопки.

Хлопот прибавилось и у тройки вулканологов. Первую половину дня Михаил посвятил осмотру их жилища. В здании появились новые трещины, но они не выглядели слишком опасными. Наиболее крупные из них в северном крыле, остававшемся необитаемым. Однако решено было жилище Михаила и Оливии переместить на первый этаж, на случай нового землетрясения. С первого этажа легче и быстрее эвакуироваться.

После того как Антонио и Оливия исправили повреждения, нанесенные стихией курятнику, они принялись переносить вещи со второго этажа на первый. Михаил же отправился на поиски той машины, о которой рассказывал накануне Цой.

Крашенинников катил на велосипеде в сторону Вилючинска. Позади скрипела тележка, в которой находился домкрат и прочие инструменты. Машину, брошенную в лесу, оказалось найти не так сложно, как он думал. К тому же большой радостью было то, что Цой все-таки не обманул. В зарослях действительно находился УАЗ 452. Михаил принялся осматривать машину, перед тем как приступить к демонтажу нужных частей. Первое, что бросилось в глаза Крашенинникову, это местами смятая трава. Кто-то здесь был. Причем совсем недавно. Возможно, даже сегодня. Еще в одном месте трава была не смята, а будто срезана. Михаил подошел к этому месту и присел, ближе разглядывая траву. Теперь было видно, что она надкусана. Здесь паслась лошадь? Если и так, то не очень долго. Возможно, сам всадник и натоптал вокруг машины. Впрочем, все это не так интересно. Ему не терпелось приступить к работе.

Второй странностью оказался запах. От машины несло характерным и сильным запахом рыбы. Причем запах был совсем свежий, а машина здесь стоит не один год, это очевидно. Значит, не похоже, что рыбу на ней перевозили буквально на днях. Крашенинников неторопливо ходил вокруг «таблетки», осторожно заглядывая в окна. Кто-то прятал здесь рыбу? Какой-то вилючинец решил утаить от общины свой улов? Но какой смысл прятать рыбу здесь? Сейчас лето, и она испортится очень быстро. Еще быстрее с этим тайником покончат мелкие грызуны и лисицы. Самое странное, что внутри запах был еще сильнее, не оставляя сомнений в том, что он шел из кабины. Но вот никакой рыбы Михаил так и не увидел. Внутри «уазика» не было ничего лишнего. Сиденья. Запасное колесо, лежащее на полу. Прошлогодняя листва, которую сюда нанесло минувшей осенью. Излазив кабину и оценив сохранность сидений и запасного колеса, Михаил с удовлетворением отметил, что они еще в приличном состоянии, а значит, их непременно надо будет забрать. Но не все сразу. Тележка слишком мала для этого.

Михаил выбрался наружу и вдруг уставился на свои ладони. Затем поднес их к лицу, разглядел и понюхал.

– Какого черта, – проворчал он, понимая, что руки у него в рыбьем жире, также и одежда в некоторых местах. Он вернулся в машину и только сейчас понял, что стены и потолок внутри, а также и пара сидений, буквально натерты рыбьими потрохами. Вот откуда этот чертов запах. Но какому больному идиоту взбрело в голову тащиться в лес только для того, чтоб натереть давно заброшенный автомобиль рыбой? Зачем? Это такая изощренная шутка Александра Цоя? Дескать, забирай машину, но вонять от тебя будет так, что твоя подруга на пушечный выстрел к себе еще долго не подпустит. Но зачем Цою так шутить? Особенно сейчас, когда у них в общинах случилась беда и масса неотложных дел. А ведь натирали кабину этой гадостью буквально сегодня.

Зло бормоча ругательства, Михаил принялся срывать траву и вытирать ею руки. Затем, наплевав на размышления о рыбе и решив, наконец, начать работу, он установил домкрат, поднял одну сторону машины и, подставив под нее пару бревен, которые в лесу не трудно найти, улегся на траву и заполз под УАЗ. Карданный вал и крестовина в полном порядке. То, что нужно. Однако демонтаж будет очень не легким делом. Ржавчина намертво сцепила болты и гайки. Крашенинников вооружился молотком и принялся обстукивать резьбовые соединения, прежде чем применить к ним гаечные ключи. Находясь под машиной, это было не так легко делать, и он то и дело останавливался, чтобы дать уставшей руке отдохнуть. В один из таких моментов затишья Михаил услышал потрескивающий звук. Сначала один. Затем второй. И вот их несколько. Теперь все зашелестело, и Крашенинников понял, что пошел дождь.

– Этого только не хватало, – вздохнул он и продолжил орудовать молотком.

* * *

Имена погибших минувшей ночью были нацарапаны на восковой табличке. Такими табличками пользовались чаще всего для экономии бумаги. Воска, благодаря пасеке, хватало. А вот бумага в основном шла на летопись, и теперь Александр Цой аккуратно выводил пером скорбный список жертв землетрясения и хищника на старом листе формата А4, с обратной стороны давным-давно имелась какая-то пропечатанная на принтере ведомость. Последнее имя в списке завершило очередной лист, и Александр отложил его в сторону. Подошьет он этот лист позже, когда просохнут чернила.

Поднявшись со стула, он принялся ходить по комнате, разминая шею и руки. Оглядывая помещение, Александр вздохнул. Здесь царил настоящий бардак. Половина мебели беспорядочно повалена, листы бумаги из архивов Рыбачьего также беспорядочно разбросаны по полу. Цой присел и стал собирать их, складывая на столе, который тут же поднял. Привычка интересоваться текстом и сейчас была на страже. Он пробегал глазами по каждому поднятому листу. Но и усталость брала свое. Бессонная ночь, мысли о погибшем гонце, которого он отправил в соседний поселок, беспокойное утро да вся первая половина дня давали себя знать. Он с удовольствием распластался бы сейчас на полу и уснул, но надо было написать еще один лист. Вскоре Саша перестал уже смотреть на текст и, собрав малую часть того, что валялось на полу, в увесистую стопку, вернулся за письменный стол, прихватив с пола еще несколько листов. Предыдущий к этому времени уже подсох, и он подшил его в скоросшиватель, на котором значилась надпись «Год 2033». Вся летопись делилась на такие тома, каждый из которых хранил в себе только повествования о важных событиях каждого конкретного года от начала прихода приморского квартета к власти. Никому до них и в голову не приходило документировать период после конца света для будущих поколений.

Продрав кулаками сонные глаза, Александр взял очередной лист бумаги, чтобы продолжить текст, и привычка снова взяла свое. Он развернул его заполненной стороной вниз и уставился на буквы из совсем другой эпохи. И первым делом он заметил в уголке знакомый уже фиолетовый прямоугольный штамп – «сов. секретно».

Взыграло любопытство, и Цой начал читать:


«…реальных последствий. Внутренняя оперативная работа и ее результаты дают большую полноту картины. Единства мнений о перспективах дальнейшего развития у правящей элиты нет, как нет и единства понимания некоторых процессов в недалеком прошлом. В наличии жесточайшей внутренней клановой борьбы не может быть никаких сомнений.

Данные факты, выявленные комитетом «О», позволяют делать крайне обоснованные предположения, что в условный период «Ч» значительная часть правящих кругов способна на ряд действий, которые приведут к однозначному поражению в условный период «Ч». Также есть все основания полагать, что в различных слоях общества есть достаточная часть симпатизантов тех действий, что неминуемо приведут к поражению. Наиболее опасны в этой связи должностные лица, являющиеся частью списочных составов вышеупомянутых подразделений, чье мировоззрение и морально-деловые качества будут способствовать негативному развитию сценария условного периода «Ч».

В связи с этим ответственным лицам, циркулярно получившим данный протокол, следует немедленно приступить к составлению списков неблагонадежных лиц из списочного состава вышеупомянутых подразделений (согласно территориальной ответственности исполнителя), однако не применять в отношении последних никаких преждевременных шагов, выходящих за рамки текущей обстановки. Следует отдавать себе отчет в том, что лица, занесенные в данные списки, подлежат ликвидации с наступлением условного периода «Ч» и до реализации протокола «О». От этого будет зависеть успешность реализации протокола «О».

Для реализации протокола «О» необходимо провести ряд мероприятий, создающих резервный вариант плана действий операции «Пламя».

Для активации «устройства» помимо уже обозначенных сотрудников комитета «О», имеющих представление о местонахождении «устройства» и проинструктированных о порядке действий и предпосылках к его активации, необходимо провести мероприятия по…»


– Мероприятия по? – зло выкрикнул Цой, тряхнув странный секретный листок. – Ну что за срань такая?! На самом интересном месте!

* * *

Дождь разыгрался не на шутку, и Михаил совершенно промок. Но он продолжал свою работу, и после долгих отстукиваний молотком один болт все же поддался натиску гаечного ключа. Но до полного демонтажа так нужного ему карданного вала еще далеко. Поэтому придется и дальше поработать молотком, хотя рука уже порядком устала, да и в ушах стоял неприятный звон. Однако без этой детали машина, которую он собирал много лет, так и не сдвинется с места, и придется решить эту непростую задачу. Он наживил гаечный ключ на шляпку следующего болта, чтоб случайно не сбить молотком грани, и снова начал колотить.

Его заставил прервать работу удар по ноге, от которого Михаил вздрогнул и едва не уронил молоток себе на голову. Он быстро вылез из-под машины и увидел двух вооруженных людей. Лица их заставили Крашенинникова поежиться и вспомнить о первых годах после взрыва, когда на многих новорожденных сказывались его последствия. Похоже, что и эти двое родились в первый или второй год новой эры. Ведь по их внешности вообще трудно было сказать, молоды они или нет. Лица невероятно худы и вытянуты, с впалыми щеками, оспинами и морщинами. У одного так называемая заячья губа, и это не шрам. Он родился таким. У второго расстояние между глазами было невероятно велико, и казалось, они смотрят в разные стороны. Черные плащи с большими, натянутыми на голову капюшонами дополняли их внешность совершенно инфернальными деталями, от чего стало не по себе. Но еще больше пугало то, что у обоих в руках имелись винтовки.

Михаил не мог себе позволить как-то предвзято относиться к людям, чьи матери подверглись опасным излучениям термоядерного взрыва и это сказалось на их внешности. Но он не мог не думать о том, насколько пагубным это воздействие сказалось на адекватности или неадекватности мышления этих детей апокалипсиса, когда видел, что им доверили оружие. В конце концов, они могли вырасти с ненавистью к тем, кто не изуродован чудовищной катастрофой так, как они. И они могли выместить свою ненависть на нем, человеке, которому всю его молодость улыбались женщины и который не растерял своего обаяния и сейчас.

– Ты кто такой?! – брызнул слюной зайчегубый. – Чего здесь делаешь?

– Машину разбираю, – пожал плечами Михаил.

– Кто разрешил?

– Цой.

– Кто-кто?!

– Александр Цой. Только не говорите, что не знаете этого имени.

– Ты из приморских, что ли?

– Да, в смысле, нет. Я из казарм.

– Чего? – поморщился второй. – Откуда?

– В чем здесь дело?! – послышался голос, и на поляне появился всадник. Его лицо Михаил узнал. Это курьер, который почти каждый день курсировал между Приморским и Вилючинском, сводя с ума визгом баяна и непотребными частушками. Но в этот раз у него не было ни баяна, ни другой отличительной и примечательной вещи – соломенного сомбреро. Он был в брезентовой плащ-накидке с капюшоном, какими пользуются рыбаки и охотники.

– Рубаха, этот чел машину разбирает! – доложил первый.

– Эта машина здесь черт знает сколько лет уже гниет и до сих пор на хрен никому не нужна была. Что с того, что он ее разбирает?

– Так по закону это собственность общины, слышь!

– Ему Санька Цой добро дал, – ответил всадник.

– Так это… Мы знать не знаем, что ему Цой разрешил. Откуда нам знать, что ему Цой разрешил?

– То есть, по-вашему, сам Александр Цой должен был явиться к вам домой и лично каждого из вас оповестить? – усмехнулся всадник. – Хорошо. Я как раз сейчас иду в Сельдевую[27]. Я ему передам, и он обязательно вас навестит и все вам объяснит.

– Да ты чего, Рубаха! – запротестовал второй. – Мы ведь не сомневаемся! Мы же не в курсах были! А тут этот… И рожа у него незнакомая! Типа, расхититель народного добра и все такое!

– Вы слышали о банде Скрипача? – зловещим голосом спросил всадник. – Пока с ними не было покончено, они съели восемь человек в Вилючинске.

– Слышали, конечно. Кто ж о них не слыхал.

– Ну, так вот, – продолжил Рубаха. – Эта машина принадлежала Скрипачу. Именно на этом самом месте Александр Цой лично напал на него. Прыгнул с коня прямо вон в то окно. Он тогда чуть стройнее был, времена еще голодные были. Короче, он влетел в то окно как пуля. Они дрались в машине час. И потом он отпилил Скрипачу башку смычком.

– Чем-чем?

Всадник поднял руки и сделал несколько жестов, будто играл на скрипке:

– Скрипичным смычком.

– Брешешь небось?

– Я сам видел. Я был здесь в тот самый момент.

– Да тебе сколько годков-то было тогда, Рубаха, а?

– Больше чем тебе, баран. Но! Вы, конечно, можете мне не верить. Имеете право. Но, думаю, Александру Цою вы поверите. Я скажу ему, чтоб он навестил вас вечерком и сам рассказал вам эту историю…

– Да ты в натуре, выхухоль, Рубаха! На хрена нам подляны делать, а?! Не говори ему ничего! Не надо, чтоб он к нам приходил! – завопили по очереди эти двое.

– Ну, тогда кончайте ерундой страдать и бегом в город! – крикнул всадник. – Там народ завалы до сих пор разбирает, а вы здесь сачкуете, падлы! Штрафные работы на говномесе захотели?!

– Нет!..

Они торопливо засеменили в сторону Вилючинска. Один из них бросил разочарованный взгляд на Михаила, развел руками и удалился.

Крашенинников вздохнул и провел рукой по мокрой голове.

– Спасибо, – сказал он всаднику.

– Ага, – как-то неприветливо отозвался Рубаха, внимательно глядя на Михаила. Затем он порылся в карманах одежды под плащом, извлек оттуда горсть кедровых орехов и, закинув несколько в рот, протянул руку: – Угостишься?

– Благодарю, не откажусь. – Михаил подошел к всаднику и принял половину горсти очищенных орешков.

Позади, на седле, висела большая брезентовая сумка. И Крашенинников вдруг снова почувствовал характерный запах рыбы. Похоже, что запах шел от той сумки.

– Сильно вас ночью потрепало? – спросил Михаил.

– Порядком. Погибшие есть.

Крашенинников вздохнул, качая головой. Затем, после некоторой паузы, поднял взгляд на всадника и произнес:

– Ты же знаешь, что невозможно человеку отпилить голову смычком, не так ли?

– А ты пробовал? – засмеялся Рубаха и потянул за поводья. Лошадь двинулась с места и отправилась к дороге. – Будь здоров! – крикнул всадник на прощанье.

Как только он скрылся из вида, Михаил склонился над следами лошади и осмотрел их. Затем подошел к тому месту, где, по его мнению, паслась лошадь до его визита к машине. Но на свежей траве, да еще в такой дождь, невозможно было определить, следы одних и тех же копыт он видит или нет. Однако почему-то мысль о том, что и тогда и сейчас здесь побывал один и тот же всадник, его какое-то время не отпускала. Тем не менее Крашенинников не стал себе сильно забивать этим голову. В конце концов, его ждала работа, и он снова полез под машину, засыпав в рот оставшиеся кедровые орешки.

* * *

Александр Цой хмурился все больше и больше. Все эти добытые Никитой листы бумаги находилась в совершеннейшем беспорядке. Невозможно было найти ни начало заинтересовавшего его текста, ни его продолжение. После некоторого времени, проведенного за тщетным перебиранием листов, он не нашел что-нибудь, даже отдаленно намекающее на связь с этим безымянным «протоколом». Но интрига не отпускала, как увлекательный роман, коих он уже перечитал великое множество. А некоторые и не по одному разу. Но тут вдруг что-то новое, и такое разочарование от отсутствия внятной предыстории и логического продолжения. Чертыхаясь и проклиная этот беспорядок, Александр вернулся за стол и положил перед собой новый лист бумаги чистой стороной. Обратную сторону он перепроверил аж три раза. Ничего интересного. Какая-то ведомость на выдачу зимнего нательного белья.

Он макнул кончик пера в чернильницу, но как-то совсем подзабыл, что именно надо писать дальше, и это взбесило Цоя еще больше. Сильно захотелось курить, но в отсутствие курева он просто сжал зубами ольховую веточку и стал яростно ее грызть, вернувшись к предыдущей странице летописи, чтобы вспомнить, какие именно события надо описать дальше.

В этот самый момент в окно ударился небольшой камень. Кто-то швырнул его не для того, чтобы выбить стекло, но для привлечения внимания Цоя. Александр крепко выругался и подошел к окну. Перед школой, верхом на коне, сидел Андрей Жаров и махал ему рукой. Цой распахнул окно, и тут же в помещение ворвался порыв ветра, а в лицо ударили капли дождя.

– Ты чего, Андрюха? – недовольно кивнул Александр.

– Посмотри туда! – воскликнул Жаров, вытянув руку в сторону бухты.

– Куда именно? Я не понял…

– На завод! На завод смотри! Только внимательно! – Вид у Андрея, несмотря на трагические события и общее траурное настроение, был какой-то возбужденно-радостный. Но что его могло так обрадовать в этот пасмурный, и не только из-за погоды, день? В бухту вошли корабли под российскими флагами, знаменуя то, что за пределами Камчатки сохранилась цивилизованная жизнь? Вернулись атомные подводные лодки, ушедшие перед войной из базы в Рыбачьем? Что, если не это, могло сегодня так порадовать?

Взгляд скользнул по поселку, раскинувшемуся у подножия сопки. Руины родной пятиэтажки чуть ниже. Еще ниже несколько двухэтажных строений и масса одноэтажных домов, которые по какой-то причине с незапамятных времен местные жители называли «финскими домиками». По какой причине эти строения называли именно так, никто уже не помнил. От этих мест гораздо ближе США, Канада или Япония с двумя Кореями, нежели расположенная на севере Европы далекая Финляндия. Тем не менее название это прочно закрепилось уже очень давно. Видимо, потому, что у местных жителей закрепился некий стереотип, что в Финляндии каждая семья имела свой дом с островерхой крышей, не дающей скапливаться на ней сугробам. Во всяком случае, большому числу местных жителей такие дома помогли пережить первые суровые годы после катастрофы.

Дальше, на берегу малой бухты, или бухты Крашенинникова, где чуть меньше двух веков назад был похоронен британский адмирал Дэвид Прайс, явившийся на Камчатку во время Крымской войны с подчиненной ему Тихоокеанской эскадрой Британской империи для осады Петропавловска и погибший накануне решающей битвы при невыясненных обстоятельствах[28], находился судоремонтный завод. Александр внимательно осмотрел видимую отсюда территорию завода и вдруг заметил, что из-за одного из полуразрушенных цехов у причалов валит столб густого черного дыма.

– Ты чего радуешься, дубина?! Там же пожар! – завопил Цой. – Совсем, что ли, головой крепко долбанулся?!

– Вот ты идиот! – захохотал Жаров. – Это же наш тральщик! Мы запустили двигатель! Двигатель на корабле работает! Понимаешь?!

– Иди ты… – выдохнул изумленный такой новостью Александр.

– Зуб даю! Сам проверь! Я обратно, на завод! А ты догоняй!

– Я мигом! – Цой схватил со стула свою черную куртку и бросился к двери, затем хлопнул себя по лбу и вернулся, чтоб закрыть окно.

Хозяйничавший несколько минут в помещении ветер разбросал многие листы, еще больше усилив беспорядок. Один из них залетел за стенку деревянной будки, в которой находились фотопринадлежности Никиты Вишневского. На листе значился фиолетовый штамп «сов. секретно». И там был тот самый текст с продолжением, которое Александр совсем недавно безуспешно искал среди бесчисленного количества стопок бумаги. И содержание этого листа Александр Цой мог бы найти еще более интригующим. Но он уже выскочил на улицу и, оседлав велосипед, помчался на завод, чтоб своими глазами увидеть настоящее чудо – готовый к плаванию корабль.

* * *

Ближе к вечеру дождь перестал донимать, и облака расступились. Михаил Крашенинников выволок свой велосипед с тележкой на дорогу и, оседлав его, устало надавил на педали. Приближаясь к тракту, соединяющему два поселка, он увидел, как из Вилючинска в сторону Приморского неторопливо двигались две машины. Телескопический автокран на базе «Урала» и грузовой ЗИЛ 131. Сохранившимися машинами в общинах пользовались настолько редко, что увидеть в движении этих реликтов канувшей в небытие цивилизации казалось настоящим чудом. Видимо, последствия землетрясения в Вилючинске были настолько велики, что пришлось гнать дополнительные машины из Приморского на помощь соседям. Теперь они возвращались обратно.

Михаил проводил их взглядом и продолжил движение. После машин на дороге стоял позабытый запах выхлопных газов.

Михаил вернулся к дому, когда уже тени от сопок вытянулись над всем западным побережьем Авачинской бухты. Он вспомнил об утренних наблюдениях Антонио и, повернув голову, посмотрел на вулкан, остановившись перед входом во двор своего жилища. Вершина Авачи уже не пряталась в облачности, однако никаких парогазовых выделений на вершине вулкана видно не было. Что это значит? Может, они напрасно подозревают огненную гору? Может, нет никаких предпосылок к извержению и Авача мирно спит, а землетрясение лишь следствие трения литосферных плит? Это ведь обычное дело на Камчатке, восточный шельф которой является краем Евразийского континента, обрывающимся в бездну, под который вонзается огромная тихоокеанская литосферная плита. Та самая, что где-то далеко за океаном будоражит своим противоположным краем американский штат Калифорния и обрывается в этом штате знаменитым трансформным разломом Сан-Андреас[29].

Он слишком устал, чтобы сейчас размышлять об этом. К тому же от мыслей о вулкане отвлекла Оливия. Она была во дворе и суетилась возле костра, готовя ужин. Михаил некоторое время наблюдал за ней украдкой, любуясь ее красотой, движениями и просто радуясь мысли, что, несмотря ни на что, в этом потерянном мире они нашли друг друга, наполняя жизнь смыслом. Ему вдруг представилось, что вокруг Оливии сейчас бегает пара детишек. Мальчик и девочка. И что это их дети. Но… Когда-то они боялись заводить детей. В первые годы после взрыва и в Приморском, и в Вилючинске иногда рождались дети с уродствами, порой несовместимыми с жизнью. Но, даже если и родится нормальный, здоровый ребенок, то в каком мире он будет расти и какое будущее его ждет? Однако многие годы спустя мысль о ребенке и несокрушимый инстинкт продолжить свой род все же взял свое. Михаил и Оливия сошлись на мнении, что будущее возможно. Более того, для того, чтобы это будущее действительно было возможным, должны рождаться дети. И они должны воспитываться людьми. И они будут созидать это будущее для себя и уже своих потомков. Михаил и Оливия решили дать жизни шанс, но… Это ведь не в возрасте дело. Им еще далеко нет пятидесяти. К тому же решение было принято еще до того, как им исполнилось по сорок лет. Возможно, тот самый взрыв что-то сделал с ними. Лишил возможности иметь потомство.

Крашенинникову стало совсем грустно. Он неторопливо направился во двор и прислонил велосипед к машине, которую уже много лет старательно восстанавливал.

– Миша! – Собески улыбнулась. – Ну, наконец-то! Я уже беспокоиться начала!

– Не о чем беспокоиться, милая. Все хорошо, – устало кивнул он, ответив своей улыбкой. – Не о чем беспокоиться.

Оливия подошла к нему и тут же шмыгнула носом:

– Боже, Майкл, ты такой грязный. И от тебя так рыбой несет… Почему от тебя пахнет рыбой?

– Поверь, Оля, я сам толком не знаю этого, – усмехнулся Крашенинников и почесал взъерошенную голову. – Я, пожалуй, пойду искупаюсь в Аваче. Заодно и одежду эту постираю.

– Только давай не долго. Ужин почти готов.

– Хорошо. А где Антонио?

– Он наверху. Как обычно. Опять возится со своей трубой.

Михаил нахмурился:

– Мы же договорились, что теперь находимся на улице или на первом этаже.

– Внизу не такой хороший вид на противоположную сторону бухты, – послышался голос из окна третьего этажа.

– Антон, черт тебя дери, ну мы же договорились!

– Не ругайся, папочка. Я скоро спущусь, – язвительно ответил Квалья.

Крашенинников покачал головой и направился внутрь. Взял чистую одежду, пару брикетов глины, которая играла роль мыла, и направился в сторону бухты.

От казармы до берега было чуть больше полутора сотен метров. Он пересек дорогу, спустился по небольшому склону и вышел на пляж. Вода в Авачинской бухте летом была достаточно теплой, чтоб можно было позволить себе регулярные купания. Раздевшись, он бросился в воду, тут же ощутив, как ленивые волны сбивают с него не только неприятный запах и грязь, но и уносят в сторону проблемы и мрачные мысли.

* * *

Уже начали сгущаться сумерки, и Оливия снова почувствовала беспокойство. Не слишком ли долго Михаил купается?

– Оля, ты не могла бы подняться? – раздался голос Антонио с верхнего этажа казармы.

– Что случилось? – испуганно отозвалась Собески. – Ты видишь Мишу?

Подзорная труба в окне чуть качнулась. Затем снова послышался голос Антонио:

– Он на берегу. С ним все в порядке. Я тебя по другому поводу зову.

– А что он делает?

Квалья вздохнул:

– Оля, он стирает одежду. Прости, но я не желаю за ним подглядывать. Он совершенно голый. Ты можешь подняться? Мне надо, чтоб ты кое на что взглянула.

– Сейчас…

Она нехотя вошла в дом и, поднимаясь по лестнице, опасливо поглядывала на потолки и стены, особенно заостряя внимание на местах, где после землетрясения отвалились свежие куски штукатурки.

Квалья ждал ее, глядя в подзорную трубу.

– Что ты хотел мне показать, Тони?

Антонио оторвался от прибора и придвинул второй стул.

– Взгляни. Это то, что ты видела вчера, или нет?

Оливия прильнула к окуляру, и перед ее взором снова предстал противоположный берег. Остатки света еще позволяли разглядеть нагромождения мачт и надстроек, затонувших в Петропавловском порту кораблей, тянущихся вдоль берега. На пологих склонах сопок, бывших некогда основанием города Петропавловск-Камчатский, чернели жуткие руины, напоминая о том, куда именно пришлась основная сила термоядерного удара. И среди этих руин снова блуждал крохотный призрачный огонек.

– Да, – тихо, сказала Оливия. – Это похоже на то, что я видела вчера.

Она вдруг напряглась, внимательно прислушиваясь к окружающему миру. Казалось, вновь завоют собаки и вспорхнут с деревьев все птицы. Именно это случилось после того, как она обнаружила накануне странную светящуюся точку. А потом земля начала сотрясаться. Но собаки не выли. И птицы вокруг не выказывали всеобщего беспокойства перед грядущей стихией. Однако страх не покидал рассудок. Слишком велика была сила, таившаяся под ногами людей, живущих на камчатской земле.

Огонек медленно двигался по бывшим улицам бывшего города, раскинувшимся ступеньками на склонах сопок, и чем больше темнело, тем отчетливей его было видно.

– Когда я это увидела вчера, было совсем темно, – произнесла Собески. – И совсем невозможно было понять, что же это такое.

– И что ты думаешь теперь, Оливия? – спросил Квалья. – Теперь ты видишь то же самое, но уже в контексте.

– Что-то происходит в городе? – осторожно спросила она, оторвавшись от зрительной трубы и взглянув на Антонио.

– Похоже, что так. – Он кивнул, задумчиво глядя в сторону противоположного берега. – Но что может происходить в городе, где все было уничтожено за одну минуту много лет назад и не осталось ничего и никого?

* * *

Михаил развесил постиранную одежду на воткнутых в песок палках и решил окунуться в воду еще раз. Уж очень приятной была процедура купания для разума и тела. Плескаясь в воде, он и не заметил, как совсем стемнело. Пора бы уже возвращаться, иначе у Оливии будет очередной повод для обид и злости. Михаил вышел на берег и принялся одеваться в сухую одежду. В этот момент он вдруг заметил, как со стороны судоремонтного завода по воде скользнул яркий луч прожектора. Это было более чем необычно. Все уже успели позабыть об электричестве, но свет был именно от электрического прожектора. Конечно, в общине имелось некоторое количество дизель-генераторов, но пользовались ими крайне редко и в очень особых случаях. Для повседневных же нужд электричество было просто не нужно. Нет телевидения и радио, чтобы поддерживать работоспособность телевизоров и радиоприемников. Нет Интернета и сотовой связи, чтобы иметь возможность включать компьютеры и заряжать сотовые телефоны. К тому же большая их часть пришла в негодность из-за электромагнитного импульса. Так что электричество не особо теперь и нужно. В большинстве случаев его заменил простой и древний огонь. Извечный спутник человека на протяжении всей его истории. Но теперь Крашенинников видел яркий луч прожектора. Тот метался по поверхности бухты, затем вдруг устремился в другую сторону, на склон большой сопки у южного берега. Там, у подножья этой сопки, располагалось кладбище. Достигнув ее склона, луч сильно ослаб, но превратился в огромное тусклое пятно. Затем раздался долгий корабельный гудок.

Теперь Михаил понял, что это прожектор с тральщика, который долгие годы ремонтировали приморцы. И теперь таким вот образом они прощались с погибшими при землетрясении соплеменниками. А еще Михаил понял, что община, наконец, отремонтировала корабль.


Глава 7
Другая жизнь

Чем выше, тем более крутым делался склон сопки, и добраться до ее вершины становилось делом уже не очень простым. Но проблема в том, что добраться до ближайших зарослей кедрового стланика можно было лишь здесь, на высоте. На вершине сопки почва была бедной и каменистой, а местами даже выступали скальные породы. В этих условиях неприхотливый кедр рос замечательно. Внизу ему не было места, поскольку там почву захватили деревья. Стланик представлял собой густорастущие хвойные кусты и совсем не походил на мачтовые сосны или новогодние ели. Его хвоя и шишки необходимы будут зимой, и Оливия торопливо складывала все в корзину. Надо успеть спуститься с этой горы до того, как из своего очередного рейда к той машине вернется Михаил, и до того, как Антонио заподозрит неладное в долгом ее отсутствии. Ругаться будут оба. Причем на разных языках.

Собески уселась на склоне передохнуть и, сжимая в ладони кедровую шишку, вдохнула ее свежий аромат, глядя вниз. Вид отсюда открывался совершенно умопомрачительный. Каскады березовых вершин сливались в полусотне шагов под ногами и ниспадали к самому подножию, где-то там далеко, где виднелись два прямоугольника крыш казарм. Тонкой нитью протянулась дорога из Вилючинска в Приморский. По ней, кажется, двигалась телега с людьми. Справа виднелась юго-западная окраина Приморского, подступающая к заводу. На территории завода, где она за все эти годы так ни разу и не побывала, виднелись конструкции поваленных кранов и корпуса цехов с разной степенью разрушений. Вся Авачинская бухта здесь как на ладони. Даже видно, как от берега поселка Рыбачий плывут два ялика. Они регулярно подходили к полуострову Крашенинникова и брали там пробы воды у причалов, у которых на дне покоились погибшие субмарины. Позже, в общине, с этими пробами проведут тесты на предмет повышения радиационного фона. Но пока ялики взяли курс на северный берег полуострова Крашенинникова. Там они будут ловить рыбу.

Оливия чувствовала, что может просидеть здесь, наедине с природой, и лицезреть открывшуюся с высоты красоту целую вечность. Она вспомнила далекое детство. Когда отец брал ее, еще совсем кроху, покорять вершины Йеллоустонского национального парка. И потом они долго сидели на очередной взятой вершине. Маленькая Оливия с замиранием сердца любовалась красотами, будто все мироздание раскинулось у ее ног и только для нее. А отец, всегда казавшийся ей могучим и бесконечно добрым великаном, рассказывал, что именно она видит. Как называется тот извилистый ручей слева. Или откуда берет свое название вон та вершина справа, на которую им еще предстоит подняться однажды. Много позже, когда оба они отдохнут, Оливия вознесет к такому близкому теперь небу руки, отец подхватит ее за бока, поднимет и будет кружить. И она превратится в птицу, безраздельно властвующую в небе над этим сошедшим будто со сказочных страниц миром чудес.

Собески осторожно провела ладонью по щеке, утирая слезу, и, поднявшись, подняла руки.

– Отец, – шепнула она. – Видишь ли ты меня сейчас… Если да, то посмотри, как здесь красиво… Как дома…

Над головой раздался клич, и Оливия с изумлением обнаружила, что над ней кружит величавый орлан. Такой же, как там, в мире ее детства. Но дома они белоголовые. А здесь белоплечий. Какие разные и в то же время похожие миры…

Хищная птица пристально смотрела вниз, на Собески. Оливия снова опустилась на землю и, прикрыв лицо руками, дала волю чувствам. Она бы не хотела, чтоб Антонио и тем более Михаил видели ее плачущей. Но здесь, вдали от всех… Она могла позволить выйти на волю той боли, которую она ощущала за всех погибших в этом мире. И за то, как ей не хватало отца. А еще она поймала себя на страшной мысли, будто хорошо, что она сама видела, как он ушел из жизни еще задолго до той страшной катастрофы, постигшей человечество. И она не мучилась все эти годы от мыслей, что же с ним случилось там, дома, после конца света. Когда-то ее отец с группой коллег и единомышленников отправился в Нью-Йорк искать богатых и щедрых людей, ведь им так не хватало средств на исследования Йеллоустонского супервулкана. Судьба распорядилась так, что они оказались в Нью-Йорке, близ Манхэттена, в тот день и час, когда случилась потрясшая весь мир трагедия. Все тогда твердили, что отныне мир изменился. Да, он действительно изменился. Мир занялся с того дня накоплением безумия, высшей точкой кипения которого стало глобальное самоуничтожение. Наверное, потому, что было мало таких людей в мире, как ее отец. Он не был бы самим собой, если б не бросился помогать спасателям разбирать завалы рухнувших башен Всемирного торгового центра. Именно там он надышался асбестовой пыли настолько, что уже через пять лет его унесла страшная болезнь…

Дав слезам и воспоминаниям достаточно воли, чтоб на время снять с сердца тяжелый груз, Оливия вздохнула и продолжила наполнять плетеную корзину припасами. Все-таки долго задерживаться здесь нельзя.

Наполнила она корзину настолько, чтоб ее еще возможно было нести без ущерба для позвоночника. Спускаясь по склону, Оливия не забывала проверять и накопления березового сока. Местные березы были далеко не так стройны, как знаменитые континентальные красавицы. Здесь они причудливо извивались и больше росли в разные стороны, нежели ввысь. Однако сок способны давать, как и любые другие березы. Важно в этом процессе соблюдать ряд нехитрых правил. Дерево не должно содержать радиацию. Впрочем, большинство сильно пораженных деревьев давно погибли. Другим правилом являлось отношение к самой березе. Приморский квартет давно запретил проделывание лунок для сбора сока топорами. И этот запрет касался всех. В том числе и живущих уединенно вулканологов. Проделанная в стволе топором лунка давала больше сока и быстрее. Но могла погубить дерево. Поэтому необходимо было делать аккуратную лунку сверлом. В лунку вставлялся травяной лист, по которому, капля за каплей, сок стекал в установленную или подвешенную здесь же бутылку. К концу августа лунки необходимо было заделать либо пробкой из мягкой породы дерева, либо пчелиным воском. Также запрещалось с одного дерева брать сок два сезона подряд. Год после отбора береза должна отдохнуть и подкрепиться. Залечить рану. Все эти правила несложно соблюдать, и поэтому их практически никто не нарушал.

Еще поднимаясь по склону к вершине, Оливия поменяла наполнившиеся бутылки на новые, однако тару с соком она с собой не брала, избегая лишней ноши в походе на верх сопки. Теперь же она подбирала эти бутылки, подвешивая их к крючкам на дне корзины, которая теперь находилась у нее за спиной, как ранец.

Ноша стала совсем тяжелой, но, к счастью, осталась всего одна полуторалитровая бутылка. И дом уже совсем близко. Даже слышно было, как по дороге едет очередная телега.

Собески подошла к последней березе и обнаружила, что подвешенная на ветку свежая бутылка почему-то упала.

Найти ее не составило труда. Бутылка лежала рядом, в траве. Повесив ее на место и опустив в горлышко торчащий из отверстия травяной лист, она подняла спрятанную в кустах полную бутылку, прикрепив ее к крюку рядом с остальными. Странным ей показалось то, что в этом месте по непонятной причине пахло рыбой. Откуда ей вообще взяться на сопке? Хотя, в конце концов, рыбу могла поймать и занести сюда какая-нибудь птица. Оливия не стала заострять на этом внимание, поскольку ее насторожил шорох выше по склону. Она замерла и стала вглядываться в заросли. Шорох был достаточно громкий, с потрескиванием веток. Едва ли источником этого шума и возмутителем спокойствия мог стать какой-нибудь маленький зверек или пернатое существо. Там что-то или кто-то крупнее. Помня об угрозе большого медведя, Собески торопливо направилась вниз, прислушиваясь к новым тревожным сигналам из покрывающего сопку леса. Именно сейчас, когда приходилось двигаться как можно быстрее и в то же время стараясь при этом не шуметь, дабы не привлекать к себе внимание, она ощутила всю тяжесть своей ноши. Но эти припасы просто жизненно им необходимы, поэтому ей приходилось бороться не только с тяжестью давившего на спину груза, но и с желанием сбросить его или хотя бы часть. Зима на Камчатке долгая, и чем больше припасов…

Сверху снова раздался треск веток, кустарника и шелест травы…

Артур Собески имел несколько ружей и всегда брал одно из них в долгие походы по Йеллоустоуну. Однако его дочь никогда не видела, чтоб он стрелял во что-то, кроме старых банок в поле, недалеко от дома. Он и ее учил стрелять и всегда учил, что в походы по парку надо брать ружье с собой. Но не для того, чтобы убивать зверей, а для того, чтобы не дать зверю напасть. При этом вовсе не обязательно стрелять в опасно приближающегося хищника. Просто в воздух…

Однажды они увидели большого медведя гризли. Он неторопливо брел по долине, среди высокой травы, иногда останавливался, вставал на задние лапы, демонстрируя свой исполинский рост, затем продолжал движение. Им надо было пересечь эту долину. Но отец и Оливия спрятались за деревом и тихо наблюдали за медведем. При этом Артур снял с плеча ружье и держал его в руках наготове.

– Ты убьешь его? – с тревогой спросила меленькая девочка, восхищенная величием и красотой гризли и не желавшая, чтобы с этим зверем случилось что-то плохое.

– Ну что ты, Линкси… – так часто ласково называл ее отец – маленькой рысью[30]. – Я не хочу в него стрелять. Но если он заметит нас, то может быть недоволен нашим присутствием и будет атаковать.

– Но почему? Мы же не сделали ему ничего плохого! – демонстрировала свою детскую наивность маленькая Оливия.

– Конечно. Но мы в его владениях. И он может неправильно нас понять. Такое даже с людьми бывает.

– Как жаль, что мы не знаем его языка, правда, папа? Столько бед случается в мире из-за простого непонимания…

Отец опустился на колено и обнял одной рукой дочь:

– Все так, милая. Все именно так, – грустно улыбнулся он…

Ружье в тот раз не понадобилось. Но сейчас Оливия отчаянно чувствовала, как ей не хватает оружия. Уж эта ноша никак не тяготит. Хотя еще больше ей не хватало отца. И сейчас ей очень хотелось оказаться там. В далеком детстве. В Йеллоустоуне. Рядом с обнявшим ее одной рукой отцом. И ничто ей тогда не могло угрожать. И в тот миг казалось, что так будет всегда. Но… сейчас другое время, место и мир другой. И она другая. Отец ее был всегда с ней в мыслях. Но это в прошлом. Сейчас в ее сердце Михаил. И таково настоящее. Ох, как же он будет ругаться, когда узнает, что она одна пошла в лес. И пусть ругается, лишь бы вернуться домой невредимой и увидеть его снова…

Казарма уже виднелась среди изогнутых крон деревьев, и до нее оставалось несколько сотен шагов, как вдруг на узкой лесной извилистой тропе возник Антонио Квалья. Он двигался ей навстречу и остановился, опершись на посох, тяжело дыша и морщась от боли в ноге.

– Тони? – выдохнула остановившаяся Собески. – Что ты здесь делаешь?

Вопрос был совершенно неуместен. Она прекрасно понимала, что он здесь делал, после того как обнаружил ее отсутствие и понял, куда и зачем она пошла, несмотря на угрозу зверя.

– Оливия, ты знаешь итальянский язык? – зло спросил Квалья.

До своей командировки в Россию Собески знала лишь родной язык и немного понимала русский, поскольку в колледже дружила с девочкой Миллой из еврейской семьи, эмигрировавшей после развала СССР откуда-то из Украины. Сейчас, после стольких лет здесь, она знала русский язык в совершенстве. Но перед ней никогда не вставала необходимость познать романтичный язык жителей Апеннинского полуострова.

– Нет, – коротко ответила Оливия. – А что?

– Хорошо, что не знаешь, и жаль в то же время, – кивнул Квалья и тут же разразился отборной неаполитанской бранью.

* * *

Их чаще по-старинке называли камчадалами. Чуть реже более научным и современным термином – ительмены[31]. Александр Цой всех коренных камчатцев ласково называл чукчами или зёмами, то есть земляками, за схожие у него и представителей местных народов черты лица. Хотя, конечно, это обобщение. Имеющиеся в оставшихся от цивилизации краеведческих книгах свидетельства исследователей гласили, что ительмены появились на Камчатке задолго до других племен, чукчей или коряков. Но именно ительмены жили здесь еще в те времена, когда Северный Ледовитый океан был отделен от Берингова моря и Тихого океана сухопутным мостом, соединяющим северную Азию с Северо-Американским континентом. И тем природным, естественным мостом, ушедшим под воду после окончания великого ледникового периода и эпохи мамонтов, предки местных жителей пользовались охотно и часто. А меньше ста лет назад вообще стало ясно, что ительмены и североамериканские индейцы – дети одного древнего народа. Представители коренных народов не часто выбирали городскую жизнь с ее условностями, правилами и излишней суетой, предпочитая камчатские просторы и дары дикой природы, которыми она щедро одаривала людей. Тем не менее одна семья ительменов в Вилючинске жила. Занимались они семейным бизнесом. Производили самобытные сувениры для туристов. Отец, к тому же, работал в рыбнадзоре и регулярно ловил браконьеров во время нереста красной рыбы, численность которой в ту пору была куда меньше современного изобилия. После катастрофы семье пришлось уйти далеко в сопки. И не просто так. В их дом наведались представители одной из банд. Четыре человека. Все четверо остались лежать на пороге с простреленными из охотничьих ружей телами, а семье пришлось в спешном порядке уходить от неминуемой расправы. Зная традиции и уклад жизни своего народа, они без особого труда смогли прожить годы в дикой природе, а позже, накануне того, как приморский квартет достаточно озверел от царимых в ту пору порядков, чтобы бросить этому вызов, они вышли на контакт с квартетом. Конечно, не без помощи самого загадочного и авторитетного жителя Вилючинска – Евгения Сапрыкина. Вернулись они в свой дом, когда с бандами уже было покончено, чему они сами также поспособствовали немалым образом. Прошли годы. Не стало уже главы семьи и его супруги. Выросли их дети. Дочь Жанна и сыновья Борис и Митя, которого родители, возможно, назвали в честь морского бога ительменов, носящего имя Митг. Именно они прибыли ближе к обеденному часу в Приморский, вместе с Сапрыкиным. Александра Цоя они любили и без стеснения тоже называли чукчей, а еще словом «мэтскай», что в переводе с их родного языка означало «медведь». Бывая в Вилючинске, Цой частенько гостил у них в доме и постоянно играл с детьми Жанны, которая в семье теперь была старшей. К их дружбе располагало и общее прошлое, связанное с избавлением выживших от банд.

– Ах вы, чукчи мои ненаглядные! – радостно вскинул руки Александр, встречая делегацию из Вилючинска.

Двадцатисемилетние близнецы Борис и Митя переглянулись и разом расхохотались, громко и заразительно. Жанна спрыгнула с телеги и крепко обняла Цоя. Настолько крепко, что тот закряхтел:

– Кости переломаешь…

– Не боись, я аккуратно, – хохотнула Жанна, похлопав Александра по плечу.

– Ох, и сильна же чертовка, – подмигнул ей Цой. – Хорошо, что я не твой муж.

– А то! Враз бы у меня похудел, Мэтскай!

– Я не толстый. У меня кость широкая, – отмахнулся Цой. – Где Женька Гора?

– Суд еще не закончился. Позже будет.

Александр кивнул и указал в сторону школы.

– Хорошо. Андрей у себя. Дожидается вас.

Жанна с братьями направились в здание, а Цой взглянул на Евгения Сапрыкина. Тот продолжал сидеть в телеге, дымить трубкой и вертеть в руках кубик Рубика.

– Дядя Женя, поделись табачком, а?

– Курить вредно, – проворчал Сапрыкин, хмурясь и проворачивая грань кубика.

– А сам чего пыхтишь тогда?

– Я уже старенький. Мне до фонаря.

– Да не жмись ты. Отсыпь табачку.

– В рюкзаке, – махнул за спину рукой Евгений Анатольевич.

Александр торопливо схватил внушительных размеров рюкзак Сапрыкина и, найдя там пухлый кожаный кисет с табаком, нетерпеливо набил им свою трубку и закурил.

Сокрушающий внутренности кашель не заставил себя долго ждать, и Цой разразился им после первой же затяжки.

– Йокарный бабай… где ты взял этот табак?.. – простонал Александр, откашлявшись и утирая выступившие слезы.

– В «Якоре»[32], блин, купил, – съязвил Сапрыкин. – Это самосад. Ты не видел, какие я плантации в сквере на Кронштадтской улице вырастил? Вот ведь молодежь пошла. Взял на халяву и еще жалуется при этом.

– Я слыхал, ты там коноплю выращивать пытался.

– Было дело. Но ведь это провоцирует всяких баранов. Я же ее для конопляного масла, которое в лампах хорошо горит и светит, да для канатов выращивать пытался. Дома под присмотром в таких количествах, чтоб для всей общины, не вырастишь. А на улице… Найдутся идиоты, которые начнут воровать и курить. А потом их придется судить. Зачем нам эта канитель?

– Тоже верно, – кивнул Цой. – Но я, на всякий случай, даже не буду спрашивать, где ты семена этой дурман-травы достал. Ты, это, – он ткнул пальцем в кубик Рубика, – мозг себе взорвать хочешь? У меня была в детстве эта хрень. Ничего кроме психоза она мне не принесла.

– Это потому, Санька, что ты дурак, – вдумчиво резюмировал Евгений Анатольевич.

– С какой стати?! – возмутился Цой.

– У тебя в детстве был Интернет. Ты за пять минут мог найти исчерпывающий урок по сборке этой головоломки. Но ты, чертов плут, искал там фотки с титьками и пиратский контент качал. Верно?

– Слышь, старый… Ты, это… про титьки-то не так громко, что ли… Авторитет мой не шатай. Ты же сам как-то сказал, что Интернет – зло. Было дело?

– Конечно, было. Конечно, зло, – дважды кивнул Сапрыкин. – Когда я был маленьким и не было всех этих технологий, вот прям как сейчас, шанс встретить какого-нибудь злобного кретина равнялся процентам двенадцати. Ну, или пятнадцати. Интернет увеличил эти шансы до восьмидесяти пяти процентов. Причем этого злобного кретина ты мог встретить на другом краю галактики. Где-нибудь в Питере или Калининграде. При этом находясь здесь. У себя дома. А еще там брехни всякой больше, чем в телевизоре, было в сотни раз. Но и польза имелась от этого Интернета, конечно. Вот этот кубик, настоящий, венгерский, купили мне родители году эдак в восемьдесят пятом. Или даже раньше. Но собирать я его научился где-то в две тысячи седьмом. Нашел в Интернете видео обучающее. Правда, сейчас никак алгоритм не вспомню. Старость, мать ее… А еще я через Интернет нашел друга своего детства, о котором знать ничего не знал лет двадцать пять. Мы когда-то жили вместе в доме на улице Кронштадтской, номер семь.

– Это тот дом, с медалькой на торце, в котором ты и сейчас обитаешь? – спросил Александр.

– Да. Потом, где-то в первом классе, Казимир переехал к вам, в Приморский. А потом они вообще уехали на Большую землю. Как позже оказалось, он жил в Москве. И я его нашел. Не выходя из дома и благодаря Интернету.

Скрипя колесами, к ним подкатил на велосипеде Никита Вишневский и, наведя фотоаппарат, щелкнул затвором.

– Чего вы тут сидите, трубками пыхтите, как эти… Гендальф и Бильбо?[33] – спросил Никита.

– Гендальф маразмирует потихоньку, а я вот сижу и слушаю. Присоединяйся, – ответил Цой.

– Да мне на завод надо. Чего ты там рассказывал, дядь Жень?

– Я рассказывал, как нашел друга детства через Интернет. Как раз накануне войны. Мне, по роду моей работы, вообще-то было запрещено иметь аккаунты в социальных сетях и прочее. Но я, тайком от начальства, все-таки аккаунт завел. Только подписался другим именем. Алексеем Волковым назвался, в честь своего любимого писателя[34], и нашел-таки своего детского друга – Казимира Гжеля. Особо пообщаться через Интернет мы не могли, опять-таки из-за моей работы. По этой причине я пригласил его приехать сюда. В мир его детства. И он приехал. Как раз накануне всеобщего трындеца. Жил у меня. Ездил в Приморск и фотографировал, что с ним стало с тех пор, как Казимир еще школьником его покинул. Долго мне жаловался, в какой все упадок пришло… И кинотеатр, и КЮМ, и казармы… Интересно, что бы он сейчас сказал… И что стало с ним и всей Москвой…

– Погоди-ка! – воскликнул Цой. – Никитос! Ты помнишь, как мы на руинах кинотеатра за день или два до взрыва в сталкеров играли?

– Какими же мы дебилами в детстве были, – усмехнулся Вишневский. – Что-то припоминаю. А что?

– Ну, там сидел какой-то печальный тип и все ныл про то, какой наш Саус-Парк хреновый стал по сравнению со временами динозавров. А ты у него еще фотоаппарат отобрать хотел.

– Ты что-то путаешь, Саня. Не хотел я ни у кого фотоаппарат отбирать.

– Ну, ты ему, такой, говоришь… Дядя, отдай фотоаппарат, а то по башке получишь сейчас…

– Да что ты гонишь, придурок? – поморщился Никита. – Я просил посмотреть и ничего подобного не говорил.

– Ну не суть, – отмахнулся Александр и повернулся к Сапрыкину: – Так это и был твой кореш? Он тоже из Москвы!

– Может быть, – пожал Евгений Анатольевич плечами. – Кто теперь разберет?

– А он обратно уехать-то успел?

– Успел, – вздохнул Сапрыкин. – Лучше бы тут остался, ей-богу.

– Ну, так может в порядке он? Ты бывал в московском метро? Да там миллион человек укрыться мог!

– А что бы делали остальные десять или одиннадцать миллионов? – спросил Евгений Анатольевич. – Теперь посмотри вокруг. Не знаю, как ты, а я вижу настоящий рай. И что по сравнению с этим подземелье?

– Рай-то у нас рай. Но вот вчера снизу к нам ад постучался, – вздохнул Вишневский, имея в виду землетрясение.

Сапрыкин развел руками:

– Ну, не без этого. У всего есть оборотная сторона. Это как с ядерной энергией. Она могла наполнять жилища людей дешевым электричеством, а могла отправить остатки человечества в каменный век, где это электричество уже на хрен никому не нужно. Результат вы знаете. Как говаривал старина Эйнштейн – все относительно.

Задумавшись на некоторое время, Вишневский внимательно посмотрел на Сапрыкина и спросил:

– Дядя Женя, а что за работа у тебя такая была, что тебе запрещали Интернетом пользоваться? Ты столько лет только намекал на свое прошлое, но так ничего толком и не рассказывал.

– Мне не запрещали пользоваться Интернетом. Мне было запрещено оставлять там личные данные и заводить именную почту.

– А почему?

Евгений Анатольевич поднял взгляд на Никиту. Затем пристально посмотрел на Александра и вытянул руку в сторону поселка Рыбачий.

– Помните подводные лодки, что чернели там у причалов?

– Конечно, – друзья кивнули.

– Когда лодка уходила на боевое дежурство, неся в себе термоядерные ракеты, с ней, конечно же, уходил и экипаж. Матросы, офицеры. Командир. А еще там был офицер особого отдела, который присматривал за экипажем и следил, чтоб командир лодки не вскрывал специальный конверт. Либо вскрыл его в определенных обстоятельствах. Не раньше и не позже. Но и это не все. С лодкой уходила еще группа людей. Четыре человека. Как правило, экипаж думал, что это инженеры с завода, на котором, например, был построен реактор, или пусковые шахты, или торпеды. В общем, эти люди числились как гражданские специалисты. Иногда они числились как офицеры с надводных противолодочных кораблей, проходящие стажировку по обмену опытом. Экипаж лодки снисходительно эту четверку называл пассажирами. Но только командир, старший помощник, офицер особого отдела и старший шифровальщик знали, кто эти люди. На лодку мог прийти секретный зашифрованный приказ, адресованный этим пассажирам. И тогда лодка шла в определенный район, под покровом ночи достигала перископной глубины, а эти четверо покидали ее через торпедный аппарат. С ними был кое-какой багаж. Резиновая лодка, которую они расправляли, достигнув поверхности, специальное оружие, припасы на некоторое время и еще кое-что. Они на лодке достигали глухого берега. Подавали сигнал на спутник и ждали дальнейших указаний с этого спутника. Да, кстати. Один предмет из своего багажа они при этом прятали у берега под водой. До особых указаний.

– Что за предмет? – спросил Александр.

– Диверсионный тактический ядерный заряд.

Цой и Вишневский переглянулись.

– Так вот, – продолжал Сапрыкин. – Они могли высадиться в любой точке мира. И могли получить приказ заложить этот заряд где угодно. Будь то Панамский канал, остров Гуам, фьорды близ Норфолка или Скапа-Флоу, на дне пролива Ла-Манш, над железнодорожным тоннелем, возле пусковых шахт ядерных ракет противника. Но их задание не обязательно могло быть связано с установлением этого заряда. Они могли получить приказ выйти на связь с местным агентом и сделать для него грязную работенку. Повредить электростанцию, мост, радар, железную дорогу, линии связи. Похитить или убить какого-нибудь человека. Или, наоборот, освободить кого-то или прикрыть бегство и спасти жизнь. Где угодно… что угодно… Эти четыре пассажира – солдаты апокалипсиса. Диверсанты наивысшего уровня подготовки, который только существовал в нашем грешном мире. И одним из них был я.

Изумленные Вишневский и Цой вытаращили на старика глаза.

– Не надо на меня так смотреть, – усмехнулся Сапрыкин. – Когда началась вся эта заваруха, я вообще-то в отпуске был. По случаю приезда моего друга Казимира. Я тут ни при чем. Без меня фейерверк провели.

– А мы думали, ты что-то типа ученого, – развел руками Никита.

– Что-то типа? – Сапрыкин прищурился, хитро улыбнувшись. – Когда находишься месяцами под водой, чем себя занять? Понятное дело, у штатного экипажа есть функциональные обязанности, расписанные по часам. А что делать «пассажирам» вроде меня? Зачитывал я до дыр все книги из бортовой библиотеки. Мозги тренировал. И не важно, что там за книжка в руки попала. Ядерная механика, «Капитал» Маркса, поэзия Байрона или наставление по разведению крупного рогатого скота. Все читал.

– Слышь, старый, чего мы о тебе еще не знаем? – выдохнул Александр.

– Вообще-то, вы ни хрена обо мне не знаете, салаги, – Евгений Анатольевич снисходительно улыбнулся и поднял руку, в пальцах которой вертел головоломку. Все цвета всех граней были на своих местах. – Я собрал кубик Рубика.


Глава 8
Океан

– По моим подсчетам, оползень изменил ландшафт до тридцати пяти процентов поверхности западного, юго-западного склона вулкана, – произнес Антонио Квалья, оторвавшись от своей подзорной трубы и склонившись над листом бумаги. Добавив несколько штрихов карандашом к свежему изображению Авачи, он поднял взгляд на Оливию.

Собески была погружена в совсем иные мысли. Теперь она и Михаил поменялись местами. Теперь он злился, имея на то веские основания, а она являлась провинившейся стороной.

Конечно, не стоило ждать, что Антонио скроет от Михаила вчерашний безрассудный поход Оливии в сопки. В конце концов, он и сам был рассержен на нее, но как только увидел, какое негодование охватило вернувшегося домой Михаила, он сразу же смягчился и призывал к тому же самому Крашенинникова.

Михаил находился на улице и возился с какими-то железками, мастеря арбалет. При этом он постоянно что-то бормотал и довольно резко и импульсивно работал инструментами, демонстрируя этим самым свою непогасшую злость на поступок своей возлюбленной.

Оливия стояла у окна, безучастно глядя на далекий вулкан и иногда опуская взгляд на Крашенинникова. Их отношения все чаще давали сбой, и она силилась вспомнить, когда у них хотя бы сутки проходили в гармонии, без ссор и споров. Силилась и не могла вспомнить. Разве что уже совсем давние времена, когда они буквально дышали друг другом, и казалось, что только их взаимная любовь создает вокруг непреодолимый барьер для чудовищной катастрофы, что давно воцарилась на планете.

Что случилось? Огонь былой страсти угас, доказывая скептические постулаты о том, что любовь отнюдь не вечна и всегда обречена остаться позади прожитых лет, как обречена на это и трепетная юность? А может, из глубин океана подсознания дает о себе знать горечь и тоска по детям, которых им, похоже, не суждено завести?

Она смотрела на Михаила и пыталась найти в себе те же чувства, что заставляли биться ее сердце все эти годы. Любит ли она его все еще или это уже просто привычка, переросшая в зависимость? От их отношений остались лишь руины, подобные руинам цивилизации, в которых они по инерции продолжали влачить жалкое и бессмысленное существование?

Михаил продолжал работу. Сделать деревянное ложе арбалета было самым простым. Но вот совладать с автомобильной рессорой, превратив ее из полоски железа в плечи оружия, оказалось задачей поистине титанической. Он понимал, что не в силах запретить Оливии дальнейшие вылазки в сопки в то время, пока он занимается разбором той машины у Вилючинска. В этом ему не помогут ни его злость, ни обида, ни уговоры. Но надо хотя бы сделать такое оружие, чтобы хоть как-то ее обезопасить.

Михаил устало опустил руки, глядя на уже проделанную работу и тяжело вздыхая от осознания того, какая работа еще предстоит. И это при том, что он был уже накануне завершения работы над автомобилем, однако сейчас был вынужден заниматься совершенно другим делом…

Крашенинников взял бутылку с березовым соком и, запрокинув голову, принялся с жадностью поглощать сладковатую жидкость. Утоление жажды притупило его восприятие окружающего мира, и Михаил даже не обратил внимания на странный далекий гул. Вытерев рукавом пот со лба, он взглянул в окно. Там стояла Оливия и рядом с ней Квалья. На их устремленных в сторону бухты лицах застыло изумление, граничащее с шоком. Михаил повернул голову в том же направлении и также оказался зачарован увиденным.

– Вот сукины дети… Им все-таки удалось… – простонал он, глядя на то, как по Авачинской бухте, рассекая давно забывшие шум винтов сонные волны, движется военный корабль.

* * *

Андрею Жарову до сих пор не верилось, что все это наяву и вовсе не сон. Базовый тральщик проекта «Яхонт»[35] качался под его ногами не стоя на привязи у заводского причала от набегающих авачинских волн. Он сам рассекал эти волны и двигался вперед, ведомый ожившими после многолетнего летаргического сна двигателями, бодро вращающими гребные винты.

Кораблю присвоили имя – «Виктор Кочергин», в честь их друга детства, пожертвовавшего собой во время реализации плана по истреблению главарей банд. Надпись с именем на бортах еще не высохла, но тральщик уже вышел на ходовые испытания, в основном из-за нетерпения Андрея. Проводив на рассвете группу охотников на медведя, которую возглавили Женя Горин и его тезка – Евгений Сапрыкин, Жаров первым делом примчался на завод. Здесь все уже было готово к испытаниям, и вот уже корабль огибает берег полуострова Крашенинникова, выходя в Авачинскую бухту.

Жаров стоял на носу тральщика, вертя головой и с восторгом наблюдая за окружающим его пейзажем. Конечно, ему приходилось уже бороздить водные просторы Авачи на ялах и лодках. Но сейчас все было иначе. Под ногами урчал дизелями полноценный корабль, способный выйти в море. И хотя базовые тральщики не слишком приспособлены для дальних морских путешествий, все-таки это настоящий корабль. Не весельная лодка и не парусный ял, робко покачивающиеся вблизи берега. Стайка чаек кружила вокруг корабля, что-то покрикивая. Они были тоже изумлены тем, что через много лет после опустошившего бухту взрыва по ее волнам движется что-то быстрее и крупнее пятиметрового рыбацкого ялика. Тральщик имел длину почти в полсотни метров и водоизмещение в 460 тонн.

Вот уже позади бухта Сельдевая, и «Виктор Кочергин» вышел на авачинский простор.

Пожилой уже мичман Самсонов, один из тех немногих представителей военного флота, что еще находились среди выживших, и один из пяти оставшихся членов экипажа тральщика, выбрался из машинного отделения на палубу и вытирал руки о промасленную ветошь, о чем-то думая и глядя перед собой.

– Палыч, ты чего угрюмый такой? – спросил его Андрей.

– Да так, – пожал плечами мичман и, подняв голову, взглянул на трубу.

Взгляд Жарова скользнул туда же.

– Палыч, а она должна так дымить? Когда тут кораблики бегали по бухте, я малой был, но такого чада не припоминаю.

– Не должна, – вздохнул Самсонов. – Или топливо совсем за годы подвыдохлось, или масло где-то в камеру сгорания сочится. Погонять надо еще немножко дредноут наш. Может, пройдет. Но это не все еще.

– Какие-то проблемы?

– Пока не пойму. Левый дизель вибрирует очень.

– Может, цилиндры не притерлись еще?

– Возможно, – нехотя согласился мичман. – Хорошо, если так. Но шаг винта мы контролировать не можем.

– Это критично?

– Ну, – пожал плечами мичман. – Вообще-то, в наших условиях не критично. Боевое траление мы не производим. Резких маневров противоторпедных не делаем. Да и незачем. Вообще, работы еще вагон и маленькая тележка, если честно. И это мы только две мили прошли. Поглядим, какие проблемы еще всплывут.

– То есть ты не собираешься настаивать на прекращении испытаний? – улыбнулся Жаров.

– Нет, ну что ты. Наоборот. Говорю же, погонять кораблик надо по волнам. Это же очевидно.

– Вот и хорошо.

Самсонов скрылся в недрах корабля, а Жаров взглянул на стекла иллюминаторов ходовой рубки. Оттуда ему помахал рукой Никита Вишневский.

Поднявшись в рубку, Андрей обнаружил, что его друг возится с кабелями, идущими от радиостанции.

– Андрей, какой дальше курс? – спросили три человека, находящиеся здесь же и занятые управлением кораблем.

Жаров задумчиво посмотрел в иллюминаторы, затем ответил:

– Курс на Петропавловск-Камчатский.

– Есть.

– Никитос, а ты чего делаешь? – Андрей подошел к Вишневскому.

– Да вот, рацию подключить хочу. Электричество-то здесь, на корабле, есть. Значит, и рация заработать должна.

– На кой черт она нужна теперь?

– Как это? – усмехнулся Халф. – Если уж мы и приводим корабль в рабочее состояние, то пусть все работает. Мало ли что.

– Ну, как знаешь.

Андрей снова вышел на палубу, вдыхая полной грудью набегающий соленый воздух и слушая вопли чаек, подпевающих двигателям корабля. Теперь было видно восточный, внешний берег полуострова Крашенинникова. Выглядел он еще хуже, чем разрушенный Рыбачий, и это неудивительно. По этой стороне пришелся наиболее мощный удар. Взрывной волне ничего не мешало, и она поработала над восточным берегом как следует. Все строения, что там имелись, были не просто разрушены, но сметены. Как и деревья. Сейчас по восточным склонам сопок небольшого полуострова росли лишь относительно молодые кустарники среди выжженного бурелома. Андрей с ужасом подумал, что бы стало с ними, Приморским и Вилючинском, если бы не этот полуостров, принявший основной удар на себя и частично загородивший их от взрыва.

На палубу вышел Никита и протянул Андрею бинокль. Жаров взглянул на противоположный берег бухты и в очередной раз убедился, что ядерный удар не пощадил и Петропавловск. На обращенных к Авачинской бухте склонах городских сопок не осталось ни одного целого строения. Ударная волна превратила бетон и кирпич в крошево, разбросанное по склонам вперемешку с машинами, и все это давно заросло торжествующим по поводу исчезновения людей бурьяном. Трудно было себе представить, что стало с людьми, на которых обрушился весь этот ад. Андрей разглядывал едва узнаваемые полосы бывших улиц, ступенями и террасами пересекающих городские сопки, и вспоминал детство. Свои поездки с родителями в областной центр. В ту пору он восхищался Петропавловском, который казался Андрею просто огромным. А как же иначе, ведь его нельзя пересечь из конца в конец на велосипеде за каких-нибудь пятнадцать минут, как Приморский или Вилючинск. И в ту пору у него не укладывались в голове рассказы о городах, в которых жило в десятки раз больше людей, чем некогда на всем огромном полуострове. Конечно, он видел эти города на экране телевизора, но разве можно объективно оценить реальность по тому, что показывали с телеэкранов?

И что теперь? Осталось ли на всей планете столько людей, сколько в былые времена проживало в одной только Москве, или в Токио, или в Нью-Йорке?

– Ну, положим, до Петропавловска мы и на яликах доплыть в состоянии, – произнес Вишневский. – А как далеко мы можем добраться на этом корабле?

Андрей убрал от лица бинокль и взглянул на друга:

– Халф, это базовый тральщик. Он для поиска и уничтожения морских мин. Ну, или для их установки. Все это делается в прибрежных районах. Тральщик маленький, автономность невысока. А у нас даже моря нет. Мы по наследству получили оптом самый большой на планете океан.

– Я это понимаю, – Никита кивнул, соглашаясь. – Но если загрузить больше воды, еды и топлива? Неужели до Сахалина или Владивостока не доберемся? Говорят, древние викинги на драккарах до Америки доплывали еще задолго до того, как Колумб вообще родился.

– Так они психами были. В любом случае, если у нас ничего не получится с восстановлением лодки, то этот тральщик останется нашим единственным шансом на изучение внешнего мира и того, что с ним стало.

Один из иллюминаторов ходовой рубки открылся, и в нем показался рулевой:

– Парни, я бы не советовал ближе подходить к Петропавловску. Посмотрите на воду у берега.

Андрей снова поднес бинокль к лицу. Долго искать причины беспокойства рулевого не пришлось. Из прибрежных волн торчали остовы, рубки и мачты затонувших кораблей. Рыболовецкие сейнеры, краболовы, промысловые плавбазы… Все, что было у причалов, либо выходило из порта, либо возвращалось в порт, все корабли, на которые обрушился сокрушительный удар водородного взрыва, ушли на дно, превратив прибрежные воды Петропавловска-Камчатского в непроходимые рукотворные рифы.

– У нас корпус из дерева и стеклопластика. Напоремся на что-нибудь, и привет! – продолжал рулевой.

– Я тебя понял, – кивнул Жаров. – Меняй курс.

– Обратно идем?

– Нет. Двигатели и валы надо погонять. А наворачивать круги по бухте скучно.

– Тогда какой курс?

Андрей улыбнулся Никите, затем внимательно посмотрел на торчащего из иллюминатора рулевого:

– Тихий океан, – сказал Жаров.

* * *

Миновав полуостров Завойко, вонзающийся в Авачинскую бухту с восточного берега, тральщик двигался дальше. Предстояло пройти горловину Авачинской губы, которая в узком месте была шириною меньше трех километров. Для сорокадевятиметрового корабля места более чем достаточно, но вода здесь могла быть уже не такой спокойной, как в бухте, возбуждаемая океанскими волнами. Необходимо было быть предельно осторожными. Глубины здесь небольшие, и на дне мог тоже покоиться какой-нибудь затопленный взрывом корабль.

Слева по борту скала Чертов Палец. Шлифуемая миллионы лет ветрами и волнами каменная свечка торчала из воды, и на ее вершине сидел белоплечий орлан, угрюмо провожающий тральщик своим хищным взглядом.

Халф уже вооружился своим фотоаппаратом и сделал снимок.

– Жаль, пленка черно-белая. И распечатать никак. Такую красоту да в рамку и на стену, – вздохнул Никита.

– Посмотри. Они еще на месте, – вытянул вперед руку Андрей.

Три скалы, именуемые Три Брата, действительно по-прежнему сторожили вход в Авачинскую губу и выход в Тихий океан. Самый «младший» Брат, как и раньше, чуть в стороне, а самый «тучный» в центре. Альбатросы кружили вокруг, ныряли в воду за добычей, садились на скалы, суша на солнце перья, и снова взлетали.

Корабль миновал узкое место, и впереди разверзлась необъятная даль Тихого океана. Они уже позабыли, каково это – не видеть другого берега. Но еще больше будоражило воображение то, что другой берег – это уже совершенно чужой и враждебный континент Северная Америка. Миновав мыс Станицкого справа и мыс Маячный слева, тральщик пересек невидимую границу, отделяющую тихую камчатскую гавань от огромного океана, чьи глубины местами столь велики, что в них могут утонуть самые высокие на планете горы[36].

Два друга переглянулись.

– Волнуешься? – спросил Никита.

Жаров дернулся от нервной усмешки:

– Не без этого, братан.

– Есть отчего, – Вишневский кивнул. – Может, пора обратно?

– Испугаться пространства и броситься в свою нору, как мыши? – поморщился Андрей. – Это же внешний мир. И этот океан нам предстоит заново покорять.

– Ну не на маленьком же тральщике.

– Если мы не восстановим подлодку, то именно на нем. Ничего иного у нас нет. Мы обязаны выйти за пределы своего мирка. Человечество когда-то испугалось либо космических пространств, либо расходов на их покорение. Я уж не знаю. Знаю только, что человечество осталось в одном замкнутом мирке, при этом продолжая расти и множить свои проблемы и противоречия. И где теперь это человечество? Если же теперь и мы будем бояться океана, то мы просто тихо сгинем у себя на берегу бухты. Не забывай, Никита, что наш главный приоритет – будущее. И оно там. – Он кивнул в сторону горизонта.

– В той стороне, вообще-то, Америка, – скривился Вишневский.

– Ну хорошо, значит там, – Жаров указал на юг. – Где угодно. Мы доберемся до Владивостока, до Сахалина, до Японии, Кореи и даже до Китая. Мы обогнем южную оконечность Камчатки и войдем в Охотское море. Пересечем его и окажемся в реке Амур. Узнаем, что стало с Комсомольском-на-Амуре, Хабаровском, и, двигаясь по той же реке, опять-таки, сможем узнать, что стало с Китаем. Мы теперь все это можем, Никита.

– Ты, надеюсь, не сегодня решил совершить кругосветное путешествие? – засмеялся Вишневский.

– Да иди ты, – отмахнулся Андрей. – Я тебе говорю о том, что мы должны привыкать к океану. Не отворачиваться и не бежать от него на всех парах.

– Парни! – послышался крик с ходовой рубки. – Мы в Тихом! Поворачиваем обратно?!

– Ну вот, еще один, – Жаров поморщился. – Нет! Еще рано! Идем пока прямо!

Андрей встал на самой передней точке корабля и устремил взор вдаль. Он вспоминал детство. Одно из ярких впечатлений того времени пришлось именно на выход из Авачинской бухты в Тихий океан. Всему их школьному классу организовали экскурсию на ракетный крейсер «Варяг»[37]. Он отчалил от причала в Вилючинске и, проделав тот же путь, что и сегодняшний постапокалиптический тральщик, вышел в Тихий океан. Совсем еще юный Андрей Жаров подставлял лицо соленому океанскому ветру и любовался величием бескрайнего водного простора. Уже тогда в нем поселилась мечта связать свое будущее с кораблями и стать морским офицером. Он предвкушал, как однажды станет капитаном дальнего плавания и станет прокладывать курс для могучего крейсера, способного принять вызов неудержимой океанской стихии.

Судьба распорядилась иначе, и будущее предстало совсем иным. Тем более странно, что после всего произошедшего с миром и с ними он сейчас не кто иной, как капитан корабля. Настоящего корабля, вышедшего в Тихий океан. И сейчас он, как и тогда, чувствовал, что шагнул за край земли. В мир открытий.

Жаров думал о том, как поразительны могут быть повороты судьбы, и не сразу заметил, что слышит только шум волн.

Андрей резко обернулся и взглянул на Никиту.

– Дизеля стихли почему-то, – ответил на прочитанный во взгляде Жарова вопрос Вишневский.

На палубу вышел Самсонов, все с той же промасленной ветошью.

– Эти чертовы дви… – начал было говорить он, но вдруг смолк и стал с изумленным видом озираться. Сначала он посмотрел мимо Никиты и Андрея. Затем влево и вправо. Потом в сторону кормы и только там обнаружил берег, до которого уже никак не меньше десятка километров.

– Мы где?! – воскликнул Самсонов.

– В Тихом океане, Палыч, – ответил Вишневский.

– Вы что, сдурели?! – старый мичман заорал, вскинув руки. – Двигатели встали, и мы не можем понять, в чем дело! И, оказывается, мы уже в океане! Твою мать! – Он впился пальцами в свои волосы и принялся отчаянно материться. – Если мы не восстановим ход, нас унесет черт-те куда, а на борту ни запасов воды, ни еды… Твою ма-а-ать!!!

Самсонов бросился обратно внутрь корабля и загрохотал ногами по ступенькам, ведущим в машинное отделение, продолжая изрыгать крепкую брань.

На лице Вишневского появилась горькая усмешка.

– Зовите меня Измаил. Несколько лет тому назад – когда именно, неважно – я обнаружил, что в кошельке у меня почти не осталось денег, а на земле не осталось ничего, что могло бы еще занимать меня… – процитировал он первые строки книги, которую они все читали, и не один раз[38].

Жаров мрачно посмотрел на Никиту:

– И что ты хочешь этим сказать? Что я такой же псих, как капитан Ахав?[39]

– Не знаю, Андрей. У него цель оправдывала любые средства. А какова твоя цель? И какая надобность была удаляться от берега и забираться дальше в океан?

– Я тебе уже объяснил, черт тебя дери! Нам вечно бояться этого океана? Так, по-твоему?

– Если мы оказались в нем на корабле без запасов воды и еды, которым нельзя управлять, то да, Андрей. Мы должны его бояться! Это здравый смысл…

– Черта с два! Не должны мы бояться! Если бы мы боялись бросить вызов бандам, то так и жили бы под их игом, если вообще бы жили!

– Это не очень удачное сравнение…

– Самое что ни на есть удачное!

Вишневский развел руки и вздохнул:

– Ну, что ж. Зовите меня Измаил. Несколько лет тому назад – когда именно, неважно…

– Да иди ты к черту, Никита, понял?!

Андрей быстро зашагал на корму. Признавать свою ошибку он не торопился, хотя понимание к нему пришло быстро, стоило только взглянуть на берег Камчатского полуострова, оставшийся за кормой. Ситуация действительно скверная, и сейчас все его недавние ощущения, полные радостного предвкушения и оптимизма, резко сменились гневом и первыми признаками отчаяния. Хотя они все так же на том же корабле, в той же воде и под тем же небом. Но заглохли двигатели. И теперь остро пульсировала мысль о том, как же они все еще зависят от чего-то неодушевленного. А ведь казалось, что те времена позади. Это раньше зависели люди от всего, что не имеет ни души, ни чувств. От бумажек с водяными знаками, от смартфонов с идиотскими приложениями и кучей ненужных номеров в памяти. От телевизоров, компьютеров с их Интернетом. От машин, нефти и бездушных властительных ублюдков, настолько заигравшихся судьбами мира и миллиардов людей, что начисто позабыли об отсутствии в этой игре кнопок «save» и «load». И вот теперь чертовы двигатели тральщика напомнили ему, что грош цена человеческой гордыне и его устремлениям, если какой-то механизм даст сбой. И вышло так, что он – Андрей Жаров – вдруг, сам того не ведая, поставил жизни двадцати человек на корабле на грань жизни и смерти.

Он вернулся к Никите.

– Халф, спускайте шлюпки на воду, забирай людей, и плывите к берегу, пока нас не унесло.

– Ты говоришь так, будто сам решил остаться, – нахмурился Вишневский.

– Я не могу бросить корабль. Мы слишком много лет и сил вложили в его ремонт. Я останусь с Палычем и группой дизелистов. Может, удастся запустить двигатели. В любом случае вы вернетесь на лодках с едой и водой. Бросим якорь и будем надеяться, что он достанет дна.

– Ты хоть представляешь, сколько отсюда на веслах до Приморска добираться?

– Никита, ты сам недавно про драккары и викингов вспоминал.

– По-твоему, это смешно?

– Я не шучу, Никита. В Приморском возьмете ялик с мотором. Обратно будет проще.

– Эй! – рявкнул вновь оказавшийся на палубе Самсонов. – Хорош тут лясы точить! Придется вам попачкаться, дорогие диктаторы. Айда в машинное. Нам помощь не помешает.

– Я Никиту и часть экипажа эвакуирую, Палыч.

– Черта с два. Или мы все вместе запустим моторы этой посудины, или все вместе тут издохнем. Отличная мотивация, я считаю.


Глава 9
Отлив

Никто не стал спрашивать старика Сапрыкина, что значит произнесенная им вдруг фраза – «у всех своя Голгофа». Задавать дяде Жене вопросы вообще дело неблагодарное. Либо загрузит своим ответом мозг слушателя так, что у того извилины в панике зашевелятся, будто опарыши, приготовленные к нанизыванию на рыболовный крючок, либо просто посмотрит из-под седых бровей так многозначительно, что любой под этим взглядом почувствует себя редкостным кретином. Вот и не пристал никто к нему с вопросом, помня о его нелюдимости и каком-то эпически темном прошлом, связанным в том числе и с ликвидацией банд. Скорее всего, он имел в виду, что в мире много гор, которые так называются. Камчатская гора с названием Голгофа находилась к югу от Авачинской бухты. По сути, такая же сопка, как и всюду в этих краях, но несколько выше и с более крутыми склонами. Из Приморского ее было видно, и Голгофа представляла собой густо поросший лесом острый конус. Интересной особенностью ее было то, что листва на деревьях, растущих у вершины, начинала желтеть уже в августе. Осень начиналась здесь, на вершине, уже летом, и постепенно спускалась к подножию, окрашивая гору градиентом тонов каждого периода осенней поры. Последний снег, если не считать ледников на вершинах вулканов, покидал этот край тоже здесь. Ручьи талого снега стекают с Голгофы весь июнь.

Группа из десяти человек оказалась у южного подножия этой горы не случайно. Именно здесь было место гибели двух собирателей из Приморского, растерзанных предположительно гигантским медведем. Отсюда отряд и должен был начинать свои поиски и исследования. Ительмены внимательно осматривали следы на месте гибели людей. Пятеро вооруженных приморцев охраняли их работу, внимательно следя за склонами сопок и ближайшими зарослями. Женя Горин присоединился к братьям и сестре Ханам, постигая их умение читать следы. Сапрыкин уселся на основание кривой, почти стелящейся параллельно земле березы и вертел в руках кубик Рубика.

– Евгений Анатольевич, вы же сами говорили, что ничего лишнего с собою брать не следует, – попробовал сделать замечание один из заскучавших стрелков.

– А я ничего лишнего и не брал, дружочек, – проворчал Сапрыкин. – Кубик весит всего грамм сто пятьдесят. Хотя подозреваю, что он тяжелее твоего мозга.

Стрелок разочарованно вздохнул и отвернулся. Диалог не удался.

Жанна Хан тем временем подошла к старику (или человеку, успешно делавшему вид, что он старик), вытирая с кончиков пальцев грязь.

– Ну, что нового, дорогая Хахи?[40] – спросил Сапрыкин.

– Это действительно следы медведя, – ответила Жанна. – Очень большого медведя. Скажу больше. Похоже, что это медведица.

– Ты как определила? – прищурился Евгений Анатольевич.

– У женщин свои секреты, чтоб своих распознавать. Впрочем, суть не в этом.

– А в чем тогда?

– Судя по следам, зверь был здесь много позже расправы над людьми. Крови в земле много. И медведь наступал там, но уже в то время, когда кровь хорошо в землю впиталась и высохла. Медведь топтался здесь много. Будто искал что-то. Самое скверное, что затоптал другие следы. Они есть. Но распознать их невозможно.

– То есть здесь были следы другого зверя? – спросил Сапрыкин.

– Очень может статься, дядя Женя, что этих людей все же убил этот медведь. Затем вернулся зачем-то и затоптал старые, кровавые следы. Я не могу сказать, был ли здесь другой зверь. Но могу сказать, что эти следы не того существа, что убил велосипедиста возле Вилючинска в ночь после землетрясения.

– То есть очень может быть, что мы просто идем по ложному следу и зря теряем время? – подключился к разговору Горин.

– Почему же? – хмыкнула Жанна. – Тот зверь убил человека. И здесь кто-то убил двух человек. Если убивали разные звери, значит, уничтожить надо обоих. Разве не так? К тому же не забывай, что медведь здесь затоптал чьи-то следы. Либо свои старые, либо другого существа. Что, если он затоптал следы тех же лап, что отпечатались у дороги возле Вилючинска?

– Но если мы пойдем по следу медведя, который, возможно, ни при чем… – пытался было возразить Горин, но Жанна подняла руку.

– Послушай, Гора. Медведь, так или иначе, имеет отношение к нападениям. Либо здесь был он убийцей, либо он идет по следу убийцы.

– Но зачем?

– Отправимся туда, откуда ведут следы, и попробуем найти берлогу. Возможно, узнаем. Во всяком случае, у меня есть одна догадка.

– Какая догадка?

Жанна снисходительно улыбнулась:

– Я не буду говорить, пока не проверю. Плохая примета. Могу спугнуть ответ на вопрос.

Сапрыкин поднялся и засунул кубик в карман куртки.

– Значит, идем дальше по следу? – подытожил он.

– Верно, – кивнула Жанна. – Идем туда, откуда медведь пришел. Или пришла.

Сказав это, женщина вытянула руку в южном направлении.

Горин взглянул туда и увидел вдали большую и довольно приметную сопку. У нее имелась одна отличительная черта – вершину словно срезали гигантским ножом.

– Столовая сопка? – спросил Женя. – Ну что ж. Мне всегда было интересно, что на ее вершине.

– Возможно, до нее мы не дойдем. Или свернем уже через километр. Так что не обольщайся, – похлопал Сапрыкин молодого тезку по плечу.

* * *

Одним из любимейших занятий Александра Цоя было копчение рыбы. Впрочем, он не столько занимался самим копчением, сколько наслаждался ароматом, который сопровождал этот процесс. И, конечно, травил байки о былых подвигах женщинам, что сидели здесь же, на больших скамейках, расставленных на просторной площадке возле детского сада. Одни женщины потрошили свежую рыбу, удаляя внутренности и жабры, чтобы заготавливаемое на зиму мясо не горчило, другие ее солили, третьи промывали в воде после настаивания в соли и передавали Цою, который, облизываясь, укладывал рыбу в коптильне.

– Ах, пахнет-то как, зараза! – радостно воскликнул Александр, вынимая закопченную рыбу и развешивая на натянутом между парой деревьев тросе.

Весь ритуал уже собрал паломников со всей округи. С десяток собак заискивающе виляли хвостами, жалобно скулили и облизывались, согнанные сюда чарующим и соблазнительным запахом, разносящимся по округе.

– О, ну как же без вас! – засмеялся Цой, увидев во главе собачьей стаи двух здоровенных дворняг, которых знал весь Приморский, да и Вилючинск тоже. Черная крупная сука с белым носом и белой нижней челюстью имела кличку Злая. Ее неизменным спутником был похожий на овчарку вечно взъерошенный рыжий кобель с обвисшими ушами, по прозвищу Гуляш.

– Топайте отсюда, – Александр махнул рукой. – Собаки рыбу не едят.

– Зато корейцы едят собак, – засмеялись женщины. – Бегите, псины! У нашего Саньки аппетит от запаха копченостей тоже разгулялся!

Цой предупредительно поднял палец и погрозил им смеющимся женщинам.

– Полегче, дамы! Я русский кореец! Я не ем собак! – затем покосился на животных и добавил: – В основном…

Снова раздался смех.

Женщины бросили питомцам общины рыбьих потрохов, но те презрительно зафыркали и продолжали облизываться, глядя на развешенную копченую рыбу.

Не выдержав душераздирающий взгляд собак, которым они могли бы вымолить и у камня еду, Цой все-таки бросил им несколько свежекопченых рыбин, после чего громко заорал на животных, грозя, что больше они ничего кроме пинков не получат. Схватив добычу, собаки разбежались. Однако все понимали, что ненадолго.

– Так, ладно, о чем я там рассказывал?

– Да сказку очередную!

– Никакую не сказку, – возразил Александр. – Все так и было. Стою я, значит, в реке. Воды по грудь. И бурлит вся. В тот год лосося на нерест пришло столько, что многие прям по спинам сородичей прыгали против течения. Картина была, я вам доложу, просто зомбиапокалипсис. Хотя нет. Рыбоапокалипсис! И вот стою я в воде, хватаю горбушу и Захару передаю. Тот в лодке сидит и принимает. Женька Гора, значит, тоже в лодке. С винтовкой снайперской. Потому что на том берегу медведь стоял и тоже рыбу подхватывал да на берег выкидывал. Ну, мы думали, мало ли что, пусть Женька его на мушке подержит. Зверь все же дикий. А медведь на нас никакого внимания не обращает. Увлечен рыбалкой. И тут вода вокруг как забурлит!

– Она ведь и так бурлила!

– Да, но тут она еще больше забурлила. И выныривает чудище! Лосось здоровенный, как кашалот! Медведь аж окосел от счастья, увидав такую добычу. Прыг в воду на мегалосося, а тот как шандарахнет медведя хвостом, что медведь полетел в лес, кувыркаясь и оставляя за собой просеку из поваленных деревьев!

Женщины уже хохотали так, что не могли продолжать работу. Кто-то утирал слезы, кто-то хватался за живот, а кто-то за голову.

– Да чего вы гогочете? – возмутился Цой. – Драма же разразилась эпичная. Лосось потом на нас кинулся. Хотел лодку перевернуть. Ну, я не растерялся, выдернул из уключины весло и как дал рыбе по башке… Но рыба еще больше разозлилась. Пасть разинула кривую свою. Думал, проглотит меня. Я ее опять веслом, а она его перекусила прямо посередине! И прет на меня. Тогда я ей кулаком врезал и попал прямо в глаз. Да врезал с такой силой, что кулак в левую глазницу вошел и из правой вышел. Она в судорогах задергалась, а рука моя у нее в черепе застряла, и я думал, что она конвульсиями своими мне руку-то и поломает. Ну, я опять не растерялся и свернул ей шею…

– О-ой! – визжали женщины. – Шею! Рыбе!!! Ой, Санька, ну балабол! Шею рыбе свернул! А копыта ей не подковал случайно?! Да где у нее шея-то, у рыбы?!

– Да что вы ржете?! За жабрами у нее шея! Хватит голосить! Работа стынет!

Женщины вернулись к работе, хотя хохот не утихал. Александр удовлетворенно покачал головой. Поднимать настроение окружающим он любил, особенно женщинам. И, конечно, мало кто из мужчин решился бы назвать его балаболом. Но здесь другое дело. Вызвав смех работниц, он ощущал чувство выполненного долга.

Занятый рыбой и общением с женщинами, он не заметил, как по тропинке со стороны школы спустился один из вооруженных бойцов общины.

– Саня, тебя на третий пост подняться просят! – крикнул он, еще не дойдя до Цоя.

– А что случилось?

– В насосной кто-то шарится, а мы не знаем, что делать. Если это опять вулканолог? У нас особых указаний не было. Стрелять в него или просто задержать? Может, морду набить? А может, наоборот, сидеть в засаде и не раскрывать наш пост?

– Да детвора, наверное, опять из садика с тихого часа сбежала и играется там в сталкеров каких-нибудь, – махнул рукой Цой.

– Дети на месте все. Мы проверили. Из общины никто не выходил. Так что нам делать-то?

– Ладно. С Крашенинниковым я сам разберусь. Вы не высовывайтесь, чтоб он про пост не знал. Сейчас поднимусь.

Подниматься пришлось прилично. Место, о котором шла речь, находилось гораздо выше на склоне, чем даже школа. Давно заросшее кустами и деревьями, это странное здание называли насосной. По сути, бетонный короб без окон и с одной дверью. Самой двери, конечно, уже нет много лет. Только большой прямоугольный проем в обращенной к поселку и бухте стене. Мало кто понимал, для чего на такой высоте было построено это сооружение. Внутри сохранились железные трубы, выходящие из пола расположенного там же, внутри, сухого бассейна и уходящие обратно в пол. На трубах ржавые вентили. Считалось, что это технологическое здание когда-то обеспечивало устойчивую подачу водопроводной воды в расположенные на склоне ниже пятиэтажку, школу, детский сад и некоторые другие здания. Потому и называли этот бетонный короб насосной. Никита Вишневский пошутил как-то, что пройдет еще немного лет, и об этом строении в лесу на склоне сопки будут гадать, как о египетских пирамидах когда-то.

Добравшись до третьего поста, Александр присел, чтобы отдышаться, рядом с тремя бойцами, находящимися здесь.

– Рассказывайте, – сказал он, сняв с головы бандану и вытерев ею пот с лица и шеи.

– Ну, в той стороне шорох какой-то был, – начал доклад один из стрелков. – Я сходил незаметно. Слышу, в насосной шебуршится кто-то. Я зайти хотел, а потом подумал сначала тебе доложить. Мало ли что.

– И из общины никто сюда не поднимался?

– Нет, Саня. Вообще никто. Вулканологи небось?

– Ну и как вы проморгали, что сюда Крашенинников пришел, черт вас дери? – нахмурился Цой.

– Так насосную отсюда не видно. Она же вон там. А почему ты решил, что это Крашенинников?

– А кто же еще? Бабу свою он не отпустит в сопки одну. Да и вообще не отпустит, из-за медведя. Оружия-то у них нет. Кубинец ходить не может толком. Остается только Мишка.

– Так, может, он могилку того пилота проведать решил?

– Так и проведал бы. Чего в насосной копаться? – Александр вернул бандану на голову. – Ладно, схожу, потолкую с ним. А вы не высовывайтесь. Засаду нашу не раскрывайте.

– Саня, а это… Где твой обрез? – стрелок кивнул на пустующий чехол за спиной Цоя.

– Я с тетками рыбу коптил. Оставил дома. А что?

– Ну, так это… Оружие ведь…

– Да на кой мне оружие? – поморщился Александр. – Что мне этот Крашенинников сделает?

Остатки разбившегося вертолета находились шагах в сорока правее. От Ми-8 уже мало что осталось, кроме корпуса. Все, что можно было с него демонтировать, уже давно снято. Рядом поросший травой и одуванчиками холмик с деревянным крестом. Здесь вулканологи похоронили своего погибшего пилота. Почти каждую годовщину они приходили сюда, приносили цветы на могилу, иногда обновляли крест. Но годовщина взрыва уже позади. Почему сейчас? Опоздали с датой? Да и предупреждали всегда, что спасителя своего проведать идут. Но сейчас, осмотрев могилу, Цой обнаружил, что возле нее людей не было уже достаточно давно. Осторожно поправив покосившийся могильный крест, Александр двинулся дальше. Еще шагов сорок на север и выше по склону, и среди густых зарослей уже виднелась бетонная стена. Он остановился и прислушался…

* * *

Когда стало ясно, что якорь до дна не достает, а несколько часов возни с двигателями пока так и не привели к их запуску, было решено все-таки привести спасательные шлюпки к готовности. Никита покинул машинное отделение. Он определил количество людей, которые оставят корабль. Решено было эвакуировать десять человек. Они выносили на палубу оборудование, которое также необходимо было эвакуировать и которое не очень-то и нужно, если силовые установки корабля все-таки удастся восстановить.

Выйдя на палубу, Никита опустил ящик с технической документацией по кораблю, решив пару минут передохнуть. Окинув взглядом водные просторы вокруг, он вдруг обнаружил, что на носовом леере тральщика сидит довольно крупный белоплечий орлан. Наклонив голову вбок, птица внимательно смотрела одним глазом на Вишневского.

– Что-то ты рано, чертов падальщик, – проворчал Никита, наводя на птицу фотоаппарат.

Щелкнул затвор, и птица тут же издала клекот.

Никита усмехнулся:

– Лучше проваливай. Иначе нам может прийти в голову, что ты сгодишься в пищу экипажу.

Орлан клацнул желтым клювом и снова издал клекот.

– Будто сказать что-то хочет, – насмешливо произнес один из людей, которые выносили эвакуируемое имущество.

– Ага. Только вот что?

Хищник взлетел, взмахнув огромными черными крыльями и сделав насколько кругов над кораблем, уселся на кормовом леере. Снова клекот.

– Интересно, они съедобные? – произнес член экипажа.

Птица замахала крыльями и закричала совсем уж неприятно угрожающе. Затем взлетела и направилась в сторону земли.

Все находившиеся на палубе люди проводили орлана взглядом, и вдруг кто-то воскликнул:

– Мужики! Нас уносит!

– Что?

– С океаном что-то!

Никита бросился к борту и взглянул на воду. Волны как-то утихли, хотя и до этого волнение в океане было совсем не сильным. Однако он чувствовал, что вся эта вода вдруг устремилась дальше в океан, унося с собой и потерявший ход тральщик.

– Господи… – выдохнул Вишневский и, схватив бинокль, уставился на удаляющийся берег. То, что он увидел, заставило кровь застыть в жилах. Прибойные волны больше не бились о береговую линию Камчатки. Более того, вода отступала от скал, обнажая сантиметр за сантиметром ту их часть, что миллионы лет скрывалась в воде и подтачивалась ею. Создавалось впечатление, что кто-то на дне Тихого океана выдернул гигантскую пробку и океан начал стремительно мелеть. – Господи, что происходит?! Андрей! – Никита бросился к двери и крикнул вниз, в сторону машинного отделения: – Андрей! Быстрее! Сюда!

Люди из машинного отделения, что занимались ремонтом двигателей, высыпали на палубу.

– Что случилось?! – воскликнул Жаров.

– Что-то с океаном! Вода отступает от берега, и нас уносит! – Никита протянул Андрею бинокль, но его тут же перехватил мичман Самсонов. Он уставился на берег Камчатки и тут же заорал:

– Черт!!! Никаких шлюпок на воду!!! Если мы через полчаса не запустим двигатель, нам конец!!! Вот теперь нам не гипотетический, а самый настоящий конец!!! – Он всучил бинокль Жарову. – Задраить все переборки, двери, иллюминаторы! Закрепить все оборудование! Техники в машинное! Нам надо запустить хотя бы один мотор, чтоб повернуть корабль носом к волне!

– К какой волне?! – выдохнул Жаров, и ему вторили остальные.

Самсонов окинул всех полными ужаса глазами и затряс перед собой ладонями:

– Вы что, не знаете, перед чем так вода отливает от берега?!

* * *

Шорох и тихий скрежет отчетливо слышались со стороны насосной. Но что там было брать Крашенинникову? Ржавые трубы? Для чего они ему? Уж очень большие в диаметре. Или он что-то знал, чего не знали жители общины?

Двигаясь осторожно, чтобы не издавать лишних звуков, Александр приблизился к строению и остановился у входа во внутренний полумрак.

– Миша! Вот скажи мне, чего ты такой непонятливый, а?! Тебе же русским языком было сказано, что не можешь ты из-за своих нарушений к нам ходить до поры до времени. Но если ты могилу проведать хотел, мы бы не отказали, опять-таки если бы ты по-человечески попросил. Но нет. Ты опять как вор пришел. Миша, а Миша?

Цой шагнул внутрь и остановился, привыкая к полумраку внутреннего помещения.

– Миша, а если бы сюда пришел сейчас не я, а Андрей Жар? Знаешь, что бы тогда…

Александр умолк, глядя на незваного гостя. А гость стоял в сухом бассейне и даже при этом возвышался над Цоем более чем на метр. Он уперся огромными передними лапами в перила бассейна и своими медвежьими глазами разглядывал Александра.

– Миша… да не тот… – дрожащим голосом прошептал Цой…

…Старший поста раздал карты и с нетерпением взглянул на те, что достались ему. Три валета. Сет. Тоже неплохо, но надо прикинуть, какие карты у других игроков. Однако их покер прервал внезапный вопль, разнесшийся по лесу…

– Су-у-у-ка-а-а!!!

Дозорные вскочили с мест, хватаясь за оружие. В их сторону, ломая кусты и низкие ветки, мчался вопящий Александр Цой. Стрелки кинулись к нему, и Цой тут же выхватил у одного из них автомат и побежал обратно.

– За мной!!!

– Саня, что случилось?!

– Медведь здесь!!!

– Тот самый?!

– Да!!!

Добежав до насосной, все рассредоточились у входа. Александр осторожно заглянул внутрь, но теперь там было пусто. Вдруг чуть выше по склону затрещали кусты и деревья.

– Он там! – крикнул кто-то из стрелков, и все бросились бежать дальше.

Впереди слышалось рычание медведя и треск растительности. Самого зверя видно не было, но люди безошибочно двигались за ним по следу из смятой травы и кустарника.

Преследование продолжалось, однако, судя по звуку, расстояние между медведем и преследователями увеличивалось. Несмотря на свою кажущуюся неуклюжесть, медведи в случае острой необходимости могли развивать завидно большую скорость, хоть и ненадолго. Но все же, в такие моменты они были способны догнать даже убегающую лошадь. Однако Цой только что видел этого зверя, и зверь был огромен. Это не привычных размеров камчатский бурый медведь. Он крупнее раза в полтора, а может, и в два. А значит, и тяжелее. Александр рассчитывал, что догнать и пристрелить его смогут быстро, но… Еще сто метров вверх по склону, и все люди выдохлись, а треск в лесу, выдающий движение убегающего зверя, стремительно удалялся.

Преследователи без сил повалились на крутой склон, чертыхаясь и сплевывая.

– Большой… большой был?.. – спросил старший поста.

– Что? – простонал Цой, вытирая пот.

– Я говорю, медведь большой был?

– Это… мать его… не медведь… это… падла… настоящая Годзилла…

* * *

Пущенный из арбалета болт попал точно в цель. Михаил подошел к мишени и попытался выдернуть болт из поперечного среза большого дерева, который использовал в качестве мишени, однако это оказалось не так просто. Что ж, сила инерции высока, арбалет получился мощным. Однако для его зарядки при помощи рычага придется приложить усилия. Справится ли Оливия? Должна. Это с виду она казалась хрупкой. В выносливости при покорении вершин сопок ей можно только позавидовать. Да и во время их похода на вулкан Коряка, еще до катастрофы, основная группа на склоне начинала быстро отставать от привыкшей ходить по горам с самого детства девушки.

– Миша, поднимись скорее сюда! – крикнул высунувшийся из окна третьего этажа Квалья.

– Что случилось? – поднял взгляд Крашенинников.

– Миша, скорее, ты должен это увидеть! – крикнула показавшаяся в окне Оливия. Это были ее первые слова после их последней ссоры, вызванной походом Собески в сопки.

Крашенинников поднялся на верхний этаж казармы. Он сразу подумал, что речь идет опять об Авачинском вулкане, но он ошибся.

– Взгляни на бухту, – сказал Квалья.

То, что Михаил увидел из окна, одновременно изумило его и напугало. Место, где он еще накануне купался, смывая с себя грязь и рыбий запах, теперь было не бухтой, а песчаным каменистым полем. Воды отступили так далеко, что оголили огромные участки дна в тех местах, где глубина была не выше человеческого роста. Михаил прильнул к подзорной трубе. Это творилось по всему побережью Авачинской бухты. Возле Рыбачьего показались рубки затонувших подлодок у причалов. Возле Петропавловска-Камчатского из обмелевшей воды торчали надстройки промыслового флота, также ушедшего на дно во время взрыва.

– Господи боже, – вырвалось у Крашенинникова, и он отпрянул от окуляра, взглянув на Оливию и Антонио. – Это то, о чем я думаю? Да?!

– Похоже на то, – вздохнул Квалья.

– Сегодня были землетрясения?

– Рано утром. Очень слабые толчки. Едва ли кто-то еще их ощутил.

– Так… так-так… – Крашенинников судорожно почесал голову, озираясь в помещении и что-то ища взглядом. Заметив сложенные в углу бумажные рулоны, он кинулся к ним и стал разворачивать:

– Не то… Опять не то… Черт, да где же… А, вот… Нашел!

Он развернул на полу большую карту, где ими когда-то были очерчены разноцветными карандашами линии тектонических разломов.

– Если утром были слабые толчки, то, возможно, это эхо далекого землетрясения где-то в глубинах Тихого океана. Но почему так долго реагировал сам океан? Четыре часа, может, пять… Антон, когда ты ощутил те толчки?

– На рассвете.

– Все равно долго.

– Да, но что, если было еще землетрясение? Гораздо позже сегодня, и просто мы его не ощущали.

– Вполне может быть…

– А если это то самое? – сказала Оливия. – То ночное сильное землетрясение?

– Оля, прошло несколько дней. И эпицентр того землетрясения, скорее всего, был где-то здесь, на суше.

– Все так, – она кивнула. – Но ты подумай вот о чем. Мы находимся над зоной субдукции. Тихоокеанская литосферная плита погружается под ту, на которой мы находимся. Что, если во время того землетрясения наша плита ударила или надавила сверху на тихоокеанскую настолько, что это вызвало ответную реакцию ее противоположного края? Только подумай, несколько дней – это тот срок, когда резонансные колебания вызовут реакцию края тихоокеанской плиты, скажем, у берегов Канады или по линии разлома Сан-Андреас, и на это начнет реагировать океан.

Михаил застыл в раздумьях, и Оливия и Антонио видели, как он бледнеет прямо на глазах.

– Господи боже, Оля, если ты права, то какую массу воды… – Он вдруг вскочил и крепко поцеловал Собески в губы. – Милая, пожалуйста, возьмите все самое необходимое и как можно скорее поднимайтесь на вершину сопки. Антон, прихвати копье. И арбалет с болтами. И возьмите пару зажженных факелов. Если появится зверь, огонь должен его напугать.

– А ты куда собрался?! – воскликнула Оливия.

– Я должен предупредить поселок. То, что вы не сможете забрать с собой, оставьте на столе во дворе. Я вернусь, прихвачу это и догоню вас.

– Майкл, нет! Ты можешь не…

– Оленька, милая моя, – он снова поцеловал ее так, будто прощался навсегда, – я люблю тебя. Но я должен их предупредить, пойми… Если твоя теория верна, то сюда идет не цунами. Это библейский потоп.

– Да, – часто закивала она, сдерживая слезы. – Да, Мишенька, конечно…

Крашенинников бросился на выход.

Собески уставилась на Антонио быстро наливающимся слезами взглядом:

– Господи, Тони… Я не ответила ему… Он сказал, что любит, а я не ответила… Я не успела!

Квалья схватил ее за плечи и встряхнул.

– Ты скажешь ему, когда он вернется! Обязательно скажешь, потому что он обязательно вернется! Идем! Надо торопиться!

* * *

Приморский квартет много времени проводил на заводе, но, как правило, не в полном составе. Кто-то из них обязательно был либо в детском саду, либо в школе. Именно этой дорогой и направился Михаил. Так ближе и быстрее. Уже на повороте к детсаду ему перегородили дорогу четверо крепких мужчин. У двоих были ружья.

– Эй, – крикнул один из них. – Ты не попутал ли чего, братан? Срок твоего запрета на посещение общины еще не истек!

– Заткнись!!! – заорал Михаил, на ходу спрыгивая с велосипеда.

Это было настолько громко и неожиданно, что охранники даже опешили на мгновение.

– А ты чего такой дерзкий, придурок?! Зубы лишние?!

– А у тебя?! Позовите старшего! Гору, Халфа, Цоя, Жара, кого угодно! СРОЧНО!!!

– Парни, по ходу ему пора рожу помассировать. Даю добро…

Они шагнули было в его сторону, но вдруг с дороги, ведущей на завод, послышался шум.

Телега, запряженная парой коней, неслась к детскому саду, и человек в ней что-то кричал, нещадно хлеща животных прутом, заставляя двигаться быстрее.

– Эй, Дементьев! Ты рехнулся?! – заорали охранники, останавливая телегу и хватаясь за оглобли.

– Мужики, там такое! – кричал извозчик. – Вода ушла!

– Что? Какая вода? Ты о чем вообще?

– Что тут за вопли?! – рявкнул Цой. Он показался из-за ближайшего гаража, и вид у него был такой, словно он кубарем скатился с горы. Весь помятый, взъерошенный и облепленный травой. При этом на лице была такая злоба, что все сразу притихли.

– В чем дело, я спрашиваю?!

Крашенинников поднял ладони и заговорил первым:

– Саня, сюда идет цунами. Срочно уводи людей в сопки как можно выше. И предупредите Вилючинск.

– Цунами? – поморщился Александр. – Цунами в бухте? Ты умом тронулся, Миша?

– Да не в бухте, черт тебя дери! Оно из Тихого океана идет! Волна пройдет через пролив и будет здесь!

– Да, но вода ушла! – воскликнул Дементьев. – Бухта резко обмелела! И лодка на причале опустилась так, что трап упал!

– Аномальный отлив – это очевидный признак цунами, – пояснил Михаил. – Вода уходит, чтобы потом наброситься на берег огромной массой.

Александр некоторое время включал соображалку, хмурясь и ничего не выражающим взглядом разглядывая стоящих перед ним людей. У него еще не было времени прийти в себя от встречи с медведем, и тут вдруг такая новость.

– Какая высота волны? – спросил Цой.

– Саня, я могу только гадать…

– Ну, так гадай, чтоб тебя! Какие варианты, говори!

– Короче, если это цунами вызвано землетрясением где-то на дне Тихого океана, то, возможно, три или пять метров.

– Тю, – взмахнул презрительно рукой один из стрелков. – Я в былые времена видал, как серфингисты и на более высоких волнах катались спокойно, и ничего.

– Высокие волны для серфинга – это не цунами! – крикнул Крашенинников. – Там совсем другие объемы воды! Обычные волны, даже очень высокие, это поверхностные колебания моря или океана! Во время цунами в движение приходит вся водная масса! Объемы воды даже в небольшом цунами в тысячи раз больше, чем даже в самой высокой волне для серфинга, которая просто разобьется о кромку прибоя! А здесь, судя по отливу, речь пойдет о разнице в миллионы!

– Ни хрена себе…

– Это еще не все, – вздохнул Крашенинников.

– Говори, что еще? – хмурился все больше Цой.

– Цунами могло быть вызвано нашим ночным землетрясением. Если наша литосферная плита так воздействовала на тихоокеанскую, что это вызвало резонанс на другом ее краю, то…

– Какая будет волна?!

– Саня… Это может быть пятьдесят метров. Или гораздо больше.

– СКОЛЬКО?! – выпучил глаза Александр.

– Если другой край литосферной плиты приподнялся хотя бы на несколько сантиметров и хотя бы на несколько минут… Представь, что ты резко надавил на край тарелки с водой. А теперь представь, что тарелка с водой размером с Тихий океан. Я надеюсь, что я просто сгущаю краски. Если я ошибся, дашь мне потом по морде. Но ради всего святого, уводи людей в сопки как можно скорее и предупреди Вилючинск.

– Горшков!

– Я!

– Хватай коня… Нет, возьми мой мотоцикл и лети в Вилючинск!

– Понял!

– Обратно не возвращайся, пока не утихнет все! Уйдешь с ними в сопки! Только мотоцикл не просри!

– Я понял, Саня! Все сделаю!

– И еще… – снова заговорил Крашенинников.

Александр взмахнул в отчаянии руками:

– Черт, это что, не все?! Что-то хуже?!

– У вас у причала на заводе стоит атомная лодка. Так?

– Да, и что?

– Саня, затопите ее.

– С ума сошел?! – воскликнул Цой.

– Послушай, если будет большая волна, она прокатится по поселку и разрушит многие здания. Некоторые разрушит частично. А теперь представь, если эта волна будет, кроме всего прочего, еще и вашу лодку по поселку катать. Она катком пройдет по Приморскому и разрушит то, что не разрушит вода. Да и сама развалится и будет валяться где-нибудь в сотне метров от бухты, а может, и того дальше. Заполните балластные цистерны. Опустите лодку на дно, если успеете.

– Сколько у нас времени?

– Минут пятнадцать или двадцать, если повезет.

– Черт, – зажмурился Александр. – Так, Дементьев, тральщик вернулся?

Тот мотнул головой:

– Нет…

Цой хлопнул себя по лбу:

– Проклятье! Что же с ребятами будет?!

– Саня, если они далеко от берега, то цунами им не опасно. И ты извини, но тебе сейчас не о них думать надо, а о тех, кто на берегу.

– Чего встали! – заорал Александр на охранников. – Бегом начать оповещение жителей! Старостам улиц действовать по чрезвычайной инструкции!

– Есть!

– Дементьев, едем на завод. Я лично утоплю лодку!

– Саня, ты можешь не успеть уйти оттуда! – крикнули охранники.

– Значит, я останусь в ней.


Глава 10
Большая вода

– Что здесь было? – изумленно озирался Женя Горин. Свершилось, наконец, то, о чем он помышлял с самого детства, когда вдали виднелась эта большая гора с пологими склонами и плоской, будто срезанной ножом, вершиной. Спустя столько лет он все же оказался на вершине Столовой сопки. Вершина действительно представляла собой достаточно ровную поверхность и, как оказалось, когда-то была обитаемой. Здесь имелся комплекс полуразрушенных уже строений, много странных металлических конструкций и множество машин. В основном это были военные грузовики с кунгами и гусеничные тягачи. Все давно ржавое и заросшее кустарником и травой.

– Военная часть здесь была, – ответил Сапрыкин, присев на кусок поваленного временем и природой кирпичного забора. Забив трубку табаком, он закурил. – Здесь была радарная станция дальнего обнаружения и ракеты-перехватчики.

– Ракеты-перехватчики? – Горин взглянул на своего пожилого тезку. – Чего же они не перехватили тот заряд, который к нам прилетел?

– Физически не могли это сделать. Эту военную часть расформировали задолго до нашего апокалипсиса. Ну, сам подумай, зачем средства защиты для страны, политическое руководство которой отправляло своих детей учиться за границу, лечиться за границу, отдыхать за границу, жить за границу в роскошных домах, купленных за границей на деньги, которые можно сэкономить, сокращая силы обороны этой вот страны?

– Ненавижу, когда мою страну называют «этой», – поморщился Горин.

– Я тоже не люблю, Женька. Я просто акцентирую твое внимание на образе их мыслей.

– Это же предательство.

– Нет. Ну что ты, – усмехнулся Сапрыкин. – Это эффективным руководством называлось. Мы с тобой морские свинки. А они жирафы благородные. И, как пел Владимир Высоцкий в своей песне: «Жираф большой, ему видней». Это для простых людей всего мира война – ужас и страдания. Для сильных же мира сего война – что-то вроде игры в нарды. Или в шахматы. Подумаешь, какая-то сокращенная часть не перехватит ракету, которая убьет двести тысяч человек. Здесь их милых, лучезарных, розовощеких, избалованных сукиных детей не было.

Горин устало присел рядом и покачал головой:

– Так вот о чем шла речь в той бумаге.

– В какой бумаге?

– Недавно Никита нашел в подвалах Рыбачьего архивы. Приволок к нам. А Цой нашел там какой-то лист. И там говорилось, что возможно в случае войны предательство среди высшего руководства. И что кого-то надо было в этом случае ликвидировать.

– Протокол «О», – кивнул Сапрыкин.

Женя удивленно уставился на собеседника.

– Протокол «О»?! Откуда ты о нем знаешь?

– Учитывая, кем я был до войны, совсем не удивительно, что я знаю об этом документе. Удивительно, что вы о нем узнали. Протокол «О» означает «оккупация». Его, в тайне от других ведомств, разработала та контора, в которой я служил. Это, скорее всего, было результатом внутренней борьбы и конкуренции различных элитных кланов во власти. Соответственно, в случае угрозы оккупации нашего региона и очевидном потворствовании этому одного из элитных кланов был разработан некоторый порядок противодействий. Например, был составлен список людей, в который входили представители командного состава военно-морской базы, представители власти и еще ряд других местных деятелей, которых необходимо было зачистить. То есть – убить. Одним из исполнителей этого превентивного приговора должен был быть я, как профессиональный диверсант и ликвидатор. Вот откуда я знаю о протоколе «О». Я читал ту часть, которая касалась меня. И я ставил свою подпись о неразглашении. Но теперь-то уже все равно.

– А чего ты раньше нам об этом не рассказывал?

– Во-первых, я давал подписку о неразглашении. Бессрочная подписка, кстати. Во-вторых, зачем мне об этом рассказывать вам? Мы, если помнишь, были заняты истреблением банд. Ирония в том, что никто из этих выродков-бандитов в списке не состоял. Те, кто были в списках, сгинули в Рыбачьем и Петропавловске в один миг. Ну и, в-третьих, эта история очень не понравилась бы Андрею Жарову, я полагаю.

– Почему?

– Видишь ли… – Сапрыкин задумчиво пыхнул трубкой. – Его отец был в списке.

– Что? То есть как? – переволновался Горин. – Отец Андрея был в списке приговоренных к ликвидации?

– Совершенно верно.

– Но как?! Он что, предателем был?!

Евгений Анатольевич вздохнул, почесав бородку.

– Видишь ли, Женька, я хорошо знал Вячеслава Жарова. И он был, скажу без лишнего пафоса, кристально честным человеком. И он любил Россию. Причем не важно, царская ли это Россия, советская или постсоветская, с ее вороватыми элитами. Он любил свою страну такой, какая она есть. А за недостатки не питал ненависти, а переживал. Он любил Родину, как нормальный человек любит свою мать, даже если она болеет и не очень-то часто балует своего ребенка сладкими мармеладками. И если бы Родина попросила его отдать последнюю рубашку, он бы отдал. Конечно, он, наверное, задался бы вопросом, зачем огромной стране с самыми богатейшими залежами ресурсов понадобилась его рубашка. Он задался бы вопросом, почему Родина не просит рубашку у тех, кто живет в пятиэтажных особняках, построенных в заповедной зоне, и чьи дети катаются на позолоченных спортивных иномарках. Он задался бы вопросом, почему те люди, которые беззаветно преданы своей стране, как он, живут хуже, чем те, кто ее самым скотским образом ненавидит и даже не скрывает этого… Но рубашку последнюю он бы отдал.

– Тогда как, черт возьми, он оказался в том списке?!

– Понимаешь, тезка, эти списки составляли тоже люди. А все люди не лишены недостатков. Все, кроме меня, конечно же. Я не знаю, кто и как внес Вячеслава в этот список. Но могу лишь предполагать. Возможно, причиной была личная неприязнь. Может, он виды имел на его жену или старшую сестру Андрея, а отец был помехой. Кто теперь разберет? Да и, в конце концов, кто сказал, что все те люди, что работали над составлением протокола «О», были хорошими парнями? Весь тот мир был так по-скотски устроен, что лично меня это не удивляет. Именно по этой причине не было, нет и не будет у меня никаких душераздирающих стенаний по тому миру. Туда ему и дорога.

– А как же люди, дядя Женя? Миллионы, да что там, миллиарды людей.

– Так я их не знал, приятель. А тех, кого знал, уже давно оплакал.

– Это очень цинично. Ты не находишь?

– А выжил бы я, если бы не был таким циником? И, что важнее, победили бы вы в войне против банд, если бы я не был таким циником?

– Что ж, – вздохнул Горин. – В таком случае хорошо, что твой цинизм не заставил тебя быть на стороне банд.

– Я циничный человек, Женька, – улыбнулся Сапрыкин. – Но я человек, а не мразь. Циничный ты, меланхоличный, не важно. Человеком будь. Всегда.

Быстрыми шагами к ним приближалась Жанна.

– Что нового, королева Камчатки? – улыбнулся ей Сапрыкин.

– Берлога была здесь, на вершине Столовой сопки, – ответила женщина, вертя что-то в руках.

– Так. И?

– И вот. – Она продемонстрировала двум Евгениям то, что было у нее в руках. Маленькие кости. – Мы нашли останки трех маленьких медвежат. И следы. Не медведя. Другого зверя. Того самого, что убил гонца из Приморского в ночь землетрясения.

– Продолжай, – напрягся Сапрыкин.

– Очевидно, что медведица была на охоте. Искала пищу. Ее детки были еще слишком слабы, чтоб ходить с ней. Пока ее не было, другой зверь расправился с детенышами. Теперь это очевидно. Наша проблема не медведица, а другой зверь. Медведица же его преследует, чтоб убить. Теперь это тоже очевидно.

Сапрыкин поднялся.

– Так. И все-таки. Что это за зверь?

– Следы действительно похожи на росомаху. Но если это росомаха, то я не берусь гадать о том, каких она размеров.

– Ну что ж, – кивнул Сапрыкин. – Все тайное становится явным. Пора возвращаться?

– Можно сказать и так, – кивнула Жанна. – Однако мне необходимо кое на что взглянуть.

– О чем ты?

Ительменка протянула Сапрыкину бинокль.

– Взгляни туда.

– Так… Это, если не ошибаюсь, вулкан Вилюй?

– Верно. Смотри у подножия вулкана.

– Отсюда плохо видно. Другие сопки мешают.

– Небольшой участок все-таки можно разглядеть.

– Так. Вижу. Но не понимаю, что тебя там заинтересовало.

– Анатольевич, в долине у подножия Вилюя что-то не то с растительностью, – ответила женщина. – Мы должны на это взглянуть.

Сапрыкин опустил руки.

– Это же чертовски далеко, Жанна.

– Я понимаю. Я могу пойти туда с братьями, а вы возвращайтесь.

– Это очень плохая мысль – оставить вас троих в этой глуши.

– Мы ительмены, дядя Женя. Мы дети Камчатки.

– Я нисколько не умаляю вашей сопричастности с этим миром и этой природой, но вы наши братья и сестра. Мы не можем вас оставить.

– Тогда идем вместе?

Сапрыкин улыбнулся и хлопнул Горина по плечу:

– Вот ведь искусительница, да, тезка? Идем.

– Тогда за мной, мальчики, – подмигнула Жанна.

* * *

– Запускай! – во всю луженую глотку заорал Самсонов.

Внутри левого двигателя что-то лязгнуло, затем он стал гудеть все громче и громче, набирая обороты.

– О-о-а да-а! – радостно воскликнул мичман, победно вскидывая руки. – Работает, сука!

Двигатель тут же завибрировал и зачихал.

– Что?! Нет, нет, нет! Не сука, не сука! Я же любя!..

Двигатель заглох…

– Я же любя, мать твою, сука ты драная, падла, чтоб ты сдохла, скотина вонючая!!! – Он с размаху ударил по двигателю гаечным ключом.

– Да ты не психуй, Палыч! – крикнул один из мотористов. – Четвертая форсунка, по-моему…

– Ну, так откручивай ее, что ты вылупился на меня, идиот?! – крикнув это, Самсонов повернулся и взглянул на остальных членов экипажа тральщика. – А вы чего все встали тут и ресницами хлопаете, как коровы?!

– Да ты сам согнал нас всех в машинное, Палыч!

– Ну, так работайте, черт вас дери!

– А что делать-то?!

– Работать!!!

Самсонов с яростью накинулся на двигатель и принялся что-то там откручивать.

Член экипажа вздохнул и повернулся к Жарову:

– Андрей, если мы переживем цунами, можно я его убью?

– Да я сам его убью. Сил уже нет его вопли слушать, – проворчал Жаров. – Скорей бы уже цунами, что ли…

– Суки! Ключ мне разводной, живо! – продолжал бесноваться старый мичман.

– Андрей, а можно сейчас его убить?

– Пока нет. Пусть двигатель починит сначала.

– Кто за горизонтом следит, вашу мать!!! Кирилл, ты криворукая обезьяна, крути быстрее!!! Васька, глаза разуй, патрубок погнешь, потрох сучий, зашибу!!! Я спрашиваю, кто за горизонтом следит, а?!

– Мне одному кажется, что он сейчас спустит штаны и начнет насиловать двигатель? – вздохнул Жаров.

– Не тебе одному, – Вишневский покачал головой. – Если он это сделает, стреляй. Я пойду, осмотрю горизонт.

Вернувшись на палубу, Никита обнаружил, что берег настолько далеко, что его уже не видно, а на линии горизонта просматривались только вершины крупных сопок и уже нереально далекий вулканический комплекс, в который входил и вулкан Авача. Однако смотреть следовало в другую сторону.

Сам океан вокруг стал фантастически тих. Никакого колыхания волн. Тихий океан как будто превратился в гигантское мутное зеркало, на котором неподвижно застыл тральщик. Трудно было поверить, что эта сюрреалистичная тишина и безмятежность, в которой прекратилось даже течение времени, предвещает нечто ужасное. Вишневский поднял бинокль и обратил взор на восток. И он увидел то, что мгновенно заставило его поверить.

Чернеющий на горизонте водяной вал катился в их сторону ровной и медленно поднимающейся стеной. Не было никаких пенистых гребней и брызг воды. Океан не являл собой огромный хаотичный водоем, на поверхности которого каждая капля жила своей жизнью и норовила двигаться туда, куда ей вздумается. Сейчас вся эта чудовищная водная масса стала единым целым, одержимым единственной целью – обрушиться на земную твердь Камчатского полуострова всесокрушающей мощью. Как будто все эти дикие, предоставленные самим себе капельки в одночасье были мобилизованы в самый страшный и сильный легион в мире, с железной дисциплиной и целью тотального уничтожения.

– Волна на горизонте! Мы к ней левым бортом! – заорал Вишневский в люк, ведущий в машинное отделение.

– Черт-черт-ЧОООРТ!!! – заголосил Самсонов. – Кирилл, баран тупой, вот ту хреновину вон к этой хреновине подключи! Нет, другую хреновину! Да, к этой хреновине! Ах ты, олень косорукий, быстрее! А чего вы все тут столпились, животные?! Все в ходовую рубку и жилеты спасательные надеть! Со мной четыре человека остаются!

– Все наверх, кроме мотористов! – скомандовал Жаров.

– Семен, запускай! – крикнул Самсонов.

– Васька, вон, гайку еще не закрутил!

– В жопу Ваську! Запускай падла!

Двигатель загудел.

– Давай, родимая, давай… Не подведи, ну… Работает!

Мотористы радостно закричали, и Самсонова снова перекосило от демонического гнева.

– Хватит визжать, бездари! Ко второму двигателю! Живо!

По трапу спустился Андрей.

– Жар, передай на мостик! Полный вперед и носом перпендикулярно волне!

– Я уже сказал, – кивнул Жаров. – Вам пора подниматься наверх.

Мичман отрицательно мотнул головой.

– Мы остаемся.

– С ума сошел?! А если…

– Жар! Нам нужны оба двигателя! Нам нужна максимальная мощность, или нас размажет по всей Камчатке! Мы остаемся и продолжаем работать! Предупреди нас, когда волна будет в полумиле от корабля, чтоб мы тут ухватились за что-нибудь и кости себе не переломали.

– Хорошо, Палыч.

– И это… Жар… Не поминайте лихом, ежели что.

– Ладно, – кивнул Андрей, – удачи вам.

– Да у нас теперь одна удача на всех, это же очевидно, ядрена вошь!..

* * *

– Оливия, ты не должна задерживаться из-за меня, – ворчал Антонио. – Уходи на вершину, я доберусь сам.

– Нет! – категорично ответила Собески. Она закинула его левую руку себе на плечи и помогала идти.

– Ну почему ты такая упрямая…

За спинами болтались тяжелые рюкзаки с пищей, водой, теплой одеждой на ночь и другой необходимой утварью. Благо, после землетрясения было решено всегда держать подобный запас наготове. Михаил называл это почему-то «тревожными чемоданчиками».

– Оливия, послушай, мы уже достаточно высоко. Не было в истории таких волн, которые могли бы достать на подобной высоте. Это только в ваших глупых и безобразно дорогих голливудских фильмах такое бывает.

– Бывало… Тони… – тяжело дыша, произнесла Оливия. – Нет больше никакого Голливуда… Очень давно нет… А кто… А кто-нибудь мог в это поверить? Что весь мир сотрет с лица земли…

– Дорогая, ты совсем выдохлась. Давай хотя бы отдохнем. – Квалья остановился.

Чувствовалось, что она упрямо желала идти дальше, но эту остановку восприняла с огромным облегчением. Она обхватила руками ближайшее дерево и прислонилась к нему. Ужасно хотелось сесть на землю, но с таким рюкзаком будет очень трудно встать.

– Почему так долго нет Миши…

– Оливия, не волнуйся. Он придет.

– А если… Что, если они стреляли в него?

– Мы бы услышали выстрелы. Поселок рядом. Никто в него не стрелял. Успокойся.

– А если с ножом…

– Господи, да прекрати ты уже! Почему ты так плохо думаешь о местных?

– Я не думаю плохо о местных, Тони. Я думаю, что нет зверя опаснее человека…

Квалья усмехнулся и взглянул на горящий факел, который все еще сжимал в правой руке. Как же он, наверное, глупо выглядит с этим факелом в ясный солнечный день. Хотя кто его увидит, кроме Оливии? Это ночью его было бы видно очень далеко. Точнее, горящий огонь…

Квалья вдруг резко обернулся и уставился на противоположный берег внезапно обмелевшей Авачинской бухты.

– Факелы… – произнес он, глядя на далекие руины Петропавловска-Камчатского.

Собески подняла взгляд на Антонио.

– Что?

– Оливия, те странные огни, что мы наблюдали ночью, помнишь? Это были факелы. В Петропавловске-Камчатском кто-то есть.

– Приморский квартет давно уже отправлял туда экспедицию, Тони. Много лет назад. Это было, наверное, первое, что они сделали, дорвавшись до власти. Это абсолютно мертвый город. И они говорили, что там радиация.

– Похоже, теперь уже нет. И не забывай, что в Хиросиме тоже была какое-то время радиация. А потом город заново отстроили. Ваши пилоты сбросили на Хиросиму урановую бомбу. А в последней войне были бомбы термоядерные. От водородных бомб остается меньше радиации, хотя они в десятки и сотни раз мощнее. Там давно уже радиационный фон пришел в норму.

– Боже, Тони, я не могу сейчас забивать себе голову этим. Я хочу, чтобы Миша поскорее…

Оливия вдруг замолчала.

Квалья взглянул на нее. Собески продолжала стоять лицом к вершине сопки, но теперь она стояла раскрыв рот, и в глазах ее читался сильнейший испуг.

– Оля?

– Тише, Тони, не делай резких движений… Он здесь… – прошептала Собески.

– Кто? – Квалья обернулся и тут же замер, почувствовав, как похолодела его спина и резко выступил пот на лысой голове.

Шагах в тридцати выше по склону, из-за дерева на них смотрел огромный бурый медведь. Его размеры пугали не меньше, чем приближение неминуемой стихии. Медведь сжимал мощными челюстями крупную рыбу и внимательно смотрел на людей.

– Только не шевелись, Тони… – продолжала шептать Оливия. Она медленно потянула руку к большому рюкзаку за его спиной, на котором висел заряженный арбалет.

Квалья осторожно качнул перед собой факелом.

– Эй, медведь, знаешь, что это? – тихо спросил он. – Это то, чего ты должен бояться. Это огонь. Первоначало всего существующего – огонь. Помни об этом.

Зверь чуть запрокинул голову, разжав челюсти, и рыба тут же исчезла в его огромной пасти.

– Так… рыбу он уже съел… Оля, не хочешь побеседовать с ним о том, что нет зверя опаснее человека?.. – нервно пошутил Квалья.

Медведь облизнулся и, вытянув вперед морду, стал внюхиваться, да так, что от его сопения дрожала листва близ головы зверя.

Оливия уже держала в руках арбалет. Она подняла его и прицелилась в правый глаз медведя. Но зверь продолжал стоять неподвижно и нюхать незваных гостей на расстоянии, смешно шевеля носом. Хотя при его размерах даже нос выглядел угрожающе.

Над уже видимой отсюда вершиной сопки вдруг показался безраздельный хозяин камчатского неба, белоплечий орлан, и Оливия отчего-то вспомнила тот поход с отцом. Они прятались за деревом и наблюдали, как по долине безмятежно гуляет гризли. Артур Собески сжимал в руках ружье, готовый в любой момент пустить его в ход, чтобы защитить маленькую дочку. Но он не собирался стрелять без острой на то необходимости и наблюдал за грозным зверем с восхищением и уважением.

– …я не хочу в него стрелять. Но если он заметит нас, то может быть недоволен нашим присутствием и будет атаковать.

– Но почему? Мы же не сделали ему ничего плохого! – демонстрировала свою детскую наивность маленькая Оливия.

– Конечно. Но мы в его владениях. И он может неправильно нас понять. Такое даже с людьми бывает.

– Как жаль, что мы не знаем его языка, правда, папа? Столько бед случается в мире из-за простого непонимания…

Отец опустился на колено и обнял одной рукой дочь:

– Все так, милая. Все именно так, – грустно улыбнулся он…

Оливия поджала губы и мотнула головой.

– Пожалуйста, уходи, – тихо сказала она. – Просто уходи. Я не хочу в тебя стрелять.

– Как чудесно, – проговорил Квалья. – А давай ему салат из одуванчиков приготовим. Посидим, поболтаем. Обсудим с этим милашкой пару книг Умберто Эко?[41]

– Господи, Тони, замолчи. Я правда не хочу его убивать.

– Посмотри в его добрые глазки. Он это ценит. Только… Только почему он опять облизнулся-то, а?

– Успокойся, Тони. Он не атакует.

– Это потому что у меня в руке факел горит. Подождем, пока догорит, и посмотрим, что будет?

Совсем недалеко послышался собачий лай. Затем людские голоса. По южному склону сопки поднимались жители Приморского, и их сопровождали собаки.

Медведь вздрогнул и беспокойно заворчал. Затем, бросив прощальный взгляд на Оливию и Антонио, резко развернулся и бросился бежать.

Проводив его взглядом, Собески с облегчением вздохнула и опустила оружие.

Квалья тоже выдохнул, прикрыв глаза. Затем повернул голову влево и посмотрел на Оливию.

– Послушай. Я одного не пойму. Где медведь взял рыбу, находясь на вершине горы? – сказал он.

* * *

– Палыч! Волна в полумиле от носа!

– Понял! – ответил Самсонов крикнувшему сверху Жарову. Затем обратился к находящимся с ним в машинном отделении мотористам: – Парни, хватайтесь за что-нибудь и крепко держитесь! Сейчас нас крепко тряхнет! Кто покалечится, тот ЛОХ!!!

По мере приближения к берегу волна становилась все выше. Сейчас она достигала высоты около четырех метров. Но и берег еще далеко. К тому же по мере приближения волны все больше казалось, что за ней и уровень самого океана выше. Это словно большая монолитная ступень, на которую предстояло запрыгнуть кораблю, чтоб иметь хоть какие-то шансы на спасение.

– Внимание! – крикнул Вишневский, еще крепче сжав поручень, за который держался.

Волна ударила в нос тральщика и понесла корабль назад, к полуострову. От удара корабль буквально встал на дыбы, задрав нос, и всем, кто в нем был, казалось, что он вот-вот опрокинется назад. Корабль непременно бы опрокинуло, ударь волна в борт, но, взяв курс перпендикулярно цунами, экипаж уменьшил площадь давления воды по корпусу, к тому же получил возможность взобраться на водяной вал. Под собственным весом нос с большой силой рухнул вперед, взметнув вверх огромный фонтан воды и чуть ли не погрузившись в нее. Поднятая носом волна ударилась в стекла ходовой рубки, и почти все испуганно закричали, на мгновение решив, что тральщик камнем устремился на океанское дно. Однако корабль выровнялся, и люди убедились, что они все еще на поверхности и даже движутся по воде.

– Мы проскочили водяной вал! – закричал рулевой, и рубка наполнилась радостными возгласами.

– Жар, что делаем дальше? Поворачиваем к Камчатке?

– Ни в коем случае, – Андрей мотнул головой. – Нас все равно несет к берегу. И может разбить о скалы. Мы еще в той массе воды, которая подкармливает цунами. Надо уходить от берега и выйти на спокойную воду.

Он быстро кинулся к трапу и спустился к люку, ведущему в машинное отделение.

– Палыч! Все целы?!

– Да! – отозвался снизу мичман. – Мы прошли водяной вал?!

– Прошли!

– Аллилуйя!

– Жар, сюда, скорее! – крикнул сверху Вишневский.

Андрей быстро поднялся в ходовую рубку и оторопел от ощущения дежавю. Прямо по курсу на тральщик двигался водяной вал, который, как и предыдущий, не имел ни левого, ни правого края и, казалось, простирался по всему океану от севера до юга.

– Вот черт! Второе цунами?!

– Это одно цунами, Андрюха, – вздохнул Никита. – Каскадное.

– Такие бывают?!

– Как видишь. Первая волна на мелководье поднимется, а достигнув берега, замедлится. Но сзади ее будет подпирать вторая, придавая силу, скорость и заставляя становиться еще выше…

Жаров снова бросился к машинному отделению.

– Палыч! Еще одна волна!

Несколько мгновений снизу не было никакого ответа, затем отчаянный вопль:

– Да я Посейдонову задницу!..

Далее последовали такие интимные подробности взаимоотношений мичмана с повелителем морей, что Андрей решил скорее вернуться в ходовую рубку.

В этот момент вторая волна ударила в нос корабля…

* * *

Выбрав наиболее свободное от деревьев место на склоне, Квалья решил развести костер без риска устроить лесной пожар. Во-первых, огонь и дым отпугнут медведя, если тот решит вернуться, во-вторых, Михаилу будет легче их найти. Сухих веток, бересты и прочего корма для огня вокруг было в достатке. Похоже, жители Приморского тоже жгли костры. Два столбы дыма поднимались с южного склона сопки.

Оливия с тревогой всматривалась в заросли, расположенные ниже по склону, но Михаил так и не появился.

Бросив очередную охапку хвороста в костер, Антонио уселся на землю и принялся массировать не на шутку разболевшуюся ногу.

– Тони! – вскрикнула Собески. – Боже правый, Тони, ты видишь это?!

Используя сучковатую палку как костыль, он поднялся и взглянул направо. Туда, куда сейчас смотрела Оливия.

Полуостров Крашенинникова соединялся с Большой камчатской землей небольшим узким перешейком, шириной чуть меньше пятисот метров. Относительно господствующих вокруг высот перешеек этот можно было считать самым низким местом в близлежащем ландшафте. И теперь Антонио отчетливо видел, как через этот перешеек во внутреннюю бухту, омывавшую Рабычий и Приморский, врывается огромный водяной вал, нашедший первое слабое место в земной твердыне, с которой решило помериться силами цунами.

С этого расстояния да с такой высоты зрелище казалось совершенно сюрреалистичным. Нескончаемый поток океанской воды все врывался и врывался во внутреннюю бухту, и вот уже за северо-западной оконечностью полуострова Крашенинникова показалась огромная волна, которая благополучно прошла входной пролив и ворвалась на просторы Авачинской бухты, обрушиваясь на все ее берега. Внезапно обмелевшая перед стихией бухта вдруг получила, казалось, в десятки, а может, и в сотню раз больше воды, чем ей требовалось для поддержания своего первозданного вида. Вслед за этим зрелищем Антонио и Оливия услышали и звук цунами. Оглушительный шелест и грохот обезумевшего океана. Вслед за этим шумом с южного склона послышался крик отчаяния сотен людей, многие из которых, как Оливия и Антонио, стали свидетелями апокалипсиса второй раз в жизни.

– Где же Миша?! – закричала Собески.

Волна ворвалась на территорию судоремонтного завода и сокрушала эллинги на берегу бухты. Огромный вал вдали беспрепятственно рвался к руинам Петропавловска-Камчатского. В бурлящей внутренней бухте вертелись, как рвущие жертву аллигаторы, старые полузатопленные корабли, подхваченные волной у юго-восточного берега Рыбачьего. Один из них врезался в крохотный пятачок земли под названием остров Хлебалкин, который уже скрылся в пучине. Цунами двигалось по Авачинской бухте дальше, врезаясь в мыс Козак и врываясь в устья рек Прорва, Паратунка, Денисова и других, что впадали в бухту на севере и северо-западе.

Дорога, что соединяла Приморский и Вилючинск, находилась на том же уровне, что и казармы. И это более чем на двадцать метров выше полосы прибоя бухты. Но вот уже вода начала заливать и дорогу и врывалась на территорию казарм. Это значило, что волна уже прошлась по крайней мере по трети Вилючинска. Во всяком случае, Кронштадтская и Приморская улицы уже под водой. Они расположены ниже, чем казармы.

– Миша! – воскликнула Оливия и бросилась вниз.

Михаил, показавшийся из-за деревьев, быстро опустил свою ношу, распахнул объятия и подхватил Собески.

– Пусть цунами, вулкан, землетрясение… Все что угодно… – шептала она, крепко обхватив его за шею, – но только ты меня так больше не пугай… И я тоже тебя люблю…

* * *

– Второй работает! Полный вперед! – закричал ворвавшийся в ходовую рубку Самсонов.

Команда «полный вперед» сейчас выглядела как насмешка. Вода была устремлена в одну сторону – в сторону берега. И даже то, что тральщик давно и благополучно преодолел второй водяной вал, не спасало. Корабль упрямо пытался двигаться на восток, дальше от полуострова, но вся водная масса стремилась в противоположном направлении. Сейчас, когда заработал второй двигатель, казалось, что тральщик приближается к берегу медленно, однако и этого было достаточно, чтобы цунами, бушевавшее сейчас далеко за кормой, разбило их о скалы.

– Я, кажется, начинаю понимать, что чувствует лосось, когда плывет на нерест против течения реки, – проворчал Вишневский.

– Потому лосось и выпрыгивает постоянно, чтоб вода не успевала его относить назад. А вот наша посудина прыгать не умеет, – покачал головой Жаров.

Самсонов выскочил на палубу и бросился к корме.

– Господи, что у этого психа теперь на уме?! – Никита кинулся следом.

Догнав старого мичмана, Вишневский обнаружил, что тот, как обычно, забористо и смачно матерится. И было от чего. Позади, в той стороне, куда несло тральщик, неистовствовала огромная водяная стена. Она захлестывала все прибрежные скалы и низины так, что их просто не было видно. Никита не сразу даже понял, где именно вход в Авачинскую губу. Но пролив выдавал более быстрый и низкий поток воды, врывающейся в бухту.

– Может, пора развернуться туда носом? – спросил Никита.

– Пока будем разворачиваться, потеряем скорость и дистанцию. К тому же получим сильный дифферент на борт. Вода-то все равно давит на нас. Не факт, что не перевернет.

– Тогда что делать?

– Попробуем проскочить в пролив жопой.

– Это как?!

– Как в шоу-бизнесе, Никита! Как в гребаном шоу-бизнесе!

– О чем этот сумасшедший опять толкует?! – крикнул подбежавший Жаров.

– Андрей! В машинном у меня несколько матюгальников! Принеси!

– Что?! Что принести?!

– Ядрена кочерыга, РУПОРЫ!!! Рупоры мне принеси! Три штуки! Поскорее!

Жаров побежал в машинное отделение.

– Мужики, где тут у Палыча рупоры?!

В машинном отделении, после того как корабль дважды вставал на дыбы, преодолевая два водяных вала, царил полнейший беспорядок. Все незакрепленные предметы унесло к переборке, что была ближе к корме. Однако мотористы без лишних вопросов быстро нашли то, что было нужно. Вскоре Андрей вернулся к Никите и Самсонову с тремя жестяными конусами.

– Так, отлично! Этот мне, этот тебе, а этот тебе, Никита! Слушайте внимательно! Я останусь здесь! Никита, встань в районе трубы! Жар, встань у входа в ходовую! Вы будете передавать мои команды рулевому! Если я крикну «девять градусов влево», то он должен выбрать на руле именно девять градусов! Не восемь! Не десять! Не девять с половиной! А именно девять! И именно влево! Ясно?!

– Ясно!

– Одна малейшая ошибка, и нам крышка! Ясно?!

– А если ты ошибешься, Палыч? – кивнул Вишневский.

– Тогда нам крышка, это же очевидно! И держитесь крепче за что-нибудь! На водных горках в аквапарках бывали?

– Бывали, а что?

– А ничего! Херня эти ваши водные горки с аквапарками. – Самсонов вытянул руку в сторону бушевавшего водяного ада. – Вот где контроль над прямой кишкой проверяется, аха-ха-ха!!!

Когда до берега полуострова оставалось около мили, стало казаться, что цунами пошло на убыль и все скоро закончится. Но пролив в Авачинскую бухту продолжал бурлить. Да, океан уже не атаковал берега Камчатки с такой силой, как несколько минут назад, но лишь потому, что он нашел эту лазейку и устремился именно туда.

Никита смотрел на скалистый берег и пытался вспомнить, каков он был, когда тральщик только выходил в Тихий океан. Только после этого он с ужасом пришел к выводу, что сейчас уровень воды как минимум на двадцать метров выше.

– Двенадцать градусов вправо! – закричал в рупор Самсонов.

– Двенадцать вправо! – подхватил Никита.

– Двенадцать вправо! – крикнул Андрей в открытую дверь, или, как ее чаще называли флотские, в открытую броняху.

– Есть двенадцать вправо! – отозвался рулевой, приступив к выполнению команды.

Корма совсем не торопилась поворачивать. Винты крутились в режиме «полный вперед», при том, что водная масса двигала корабль назад. Завихрения воды вокруг винтов просто создавали у рулевого пера корабля своего рода подушку, и от поворотов руля на баллере[42] движение тральщика почти не зависело.

– Мать твою! Стоп машины! Малый назад! – заорал мичман в жестяную воронку.

– Что?! – удивился Вишневский. – Почему?! Что случилось?!

– Черт тебя дери! Не переспрашивай! Передай на мостик, что я говорю!

– Стоп машины! Малый назад!

Жаров тоже удивился этой неожиданной команде, но переспрашивать не стал и в точности передал ее в ходовую рубку. Через минуту корабль стал двигаться назад быстрее, но его несло на мыс Станицкого.

– Восемнадцать вправо!

Теперь тральщик лучше реагировал на повороты руля, и корма стала отворачивать от прямого курса на мыс. Тем временем корабль входил в бушующую стремнину продолжающего врываться в пролив океана. Качка усилилась, и шум воды вокруг тоже. То один борт опасно кренился, то другой. Никита и Андрей с замиранием сердца смотрели, как борт, на котором они находились, вдруг резко проваливается, и их обдавало брызгами взбесившейся воды. Казалось, вот-вот корабль опрокинется и перевернется вверх дном, но тут же начинал проваливаться другой борт, и они буквально взмывали ввысь. За леера[43] держаться было страшно, и Вишневский крепко обнял одной рукой шлюп-балку[44]. Жаров так же крепко держался за поручень у входа в рубку. Вторая рука каждого была занята рупором, и оба боролись с искушением бросить его к черту и держаться двумя руками от страха быть выкинутыми за борт. Но в этом шуме и без рупоров они не смогут подавать команды беснующегося, как все это цунами, мичмана, прыгающего на корме и изрыгающего самые изощренные проклятия в адрес чудовищной стихии и самого Посейдона.

Вдруг корма резко провалилась вниз, и Вишневский с ужасом увидел, как ее накрывает большая волна. Вода брызнула во все стороны и тут же поспешила покинуть палубу, как только бурление в проливе заставило тральщик опустить нос и поднять корму. Как ни странно, мичман Самсонов стоял на месте, ухватившись за кран-балку для спуска за борт гидравлического устройства. Палыч был совершенно мокрый. Он резко повернулся, взглянул на Никиту и вдруг громко захохотал. Причем хохотал он так, как, наверное, не позволил бы себе хохотать сам морской дьявол, ступи он сейчас на палубу тральщика и начни потешаться над судьбой почти обреченного экипажа.

– Никитос! Что там случилось?! Его смыло?! – испуганно закричал Андрей.

Вишневский посмотрел в его сторону и, замотав головой, воскликнул:

– Даже не надейся!

– Девять влево! – заорал Палыч.

– Девять влево!

– Девять градусов влево!

– Есть девять влево!

Тральщик несся по проливу, и то, что видели люди, ужасало. Он будто скользил по водяному желобу. Причем по самой низкой его части. Чем дальше от борта корабля, тем выше был уровень воды. А в полумиле от каждого борта она, казалось, достигала небес. Пугающей была мысль, что в один далеко не прекрасный момент гребни этих волн сомкнутся в зените и обрушатся на крохотное суденышко, мгновенно его проглотив.

Корма снова резко осела, и еще одна волна накрыла палубу. Тут же брызги полетели в разные стороны, и Никита увидел, как Самсонов скользит на брюхе по тонкому оставшемуся на палубе слою воды, догоняя уносящийся прочь рупор. Догнал, схватил, вскочил на ноги, что-то победно и матерно крича. Быстро вернулся на свое место.

– Три вправо!!!

Команда тут же по цепи дошла до ходовой рубки.

– Есть три вправо!

Через полминуты корма в третий раз провалилась в воду. Но и сейчас, когда волна схлынула, мичман стоял на своем месте. Он вытянул руку и, раскачивая ею, показывал средний палец бушующей вокруг воде. Затем вдруг он громко запел:

Auf Deck, Kameraden, all’ auf Deck!
Heraus zur letzten Parade!
Der stolze «Warjag» ergibt sich nicht,
Wir brauchen keine Gnade!

– Да что там происходит?! – крикнул Жаров. – На нас немцы, что ли, напали?!

– Хуже, Андрюха! Это Палыч поет!

– А что он поет?!

– «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”!»

– А почему на немецком?!

– Так она изначально на немецком и была, Андрей![45]

Тем временем Самсонов перешел уже на русский язык:

Свистит, и гремит, и грохочет кругом
Гром пушек, шипенье снаряда,
И стал наш бесстрашный, наш верный «Варяг»
Подобьем кромешного ада!!!

– Господи, да когда же это закончится, – вздохнул Никита.

Однако старый мичман добавил «оптимизма»:

Прощайте, товарищи! С Богом, ура!
Кипящее море под нами!
Не думали мы еще с вами вчера,
Что нынче уснем под волнами!

– Что ты несешь, идиот?! – заорал Вишневский.

И вот очередная волна накрыла корму. Но как только вода снова схлынула, непоколебимый мичман продолжал орать:

Наверх, о товарищи, все по местам!
Последний парад наступает!
Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,
Пощады никто не желает!

– Кажется, он куплеты перепутал! – крикнул Жаров.

– Wir brauchen keine Gnade! Wir brauchen keine Gnade!!![46] Сукины дети!!!

– Андрей, я его прикончу, черт возьми! – простонал Вишневский.

– Никита, тут желающих море! Даже океан! Становись в очередь!

– Четыре градуса влево!!! – отвлекся от песни мичман.

Команда пошла по цепи до рулевого.

Корабль перестало сильно качать и захлестывать волнами, но он попал в быстрый поток. Трудно было в бушующем хаосе определить, прошли они узкое место пролива или нет. Но вскоре Никита увидел то, что позволило ему примерно определить их нынешнее местоположение. Где-то в полутора милях за кормой бушующая океанская вода, колышущаяся как гигантский вымпел на ветру, вдруг немного опустилась, и взору предстали три обнажившиеся скалистые вершины.

– Палыч! – заорал Вишневский что есть силы, даже забыв про рупор. – Палыч, нас на Трех Братьев несет!

Самсонов замер, разглядывая приближающиеся вершины скал. Никите уже показалось, что тот окончательно тронулся умом и из этого ступора уже не выйдет, однако мичман приставил ко рту рупор и крикнул:

– Пятнадцать градусов вправо! НЕТ!!! ОТСТАВИТЬ!!! Семнадцать градусов вправо и самый полный назад!

– Ты уверен?!

– Твою мать, ДА!!! Быстрее!!!

Скалы неумолимо приближались, а вода, как казалось, опускалась все ниже и ниже. Если сначала показались только вершины, то теперь из потока торчала примерно верхняя треть Трех Братьев.

– Два влево!!! – Самсонов корректировал курс почти каждые десять секунд, и Никита уже сомневался в том, удастся ли им избежать столкновения.

– Полтора вправо!

Вишневский передал команду Андрею и застыл, раскрыв рот. Только оказавшись между двух из троицы базальтовых кекур[47], можно оценить, насколько они огромны. А тральщик оказался именно здесь. Не в миле и не в полумиле от скал. Он скользил по бурлящей воде между двумя из Трех Братьев. Причем Вишневскому казалось, что до ближайшего он может дотянуться рукой и сейчас корабль лопнет, как яичная скорлупа, коснувшись гиганта.

– Медленно выбирать четыре влево! – кричал Самсонов.

Никита с ужасом глядел на возвышающуюся над ним скалу, и ему вдруг почудилось, что она, сорванная с основания силой цунами, падает на корабль.

– Вишневский, медленно четыре влево!!! – завизжал, срывая голос, мичман.

– Четыре влево! Медленно! – Никита вышел из оцепенения. Точнее, его вывели ручьи воды, стекающие со скалы и попавшие на лицо.

– Держать прямо! И не смей мешкать, когда надо передавать мои команды, черт тебя подери! – бесновался Палыч. В этот момент уровень воды за кормой резко снизился, и корабль будто провалился в яму. Волна тут же захлестнула на несколько мгновений корму, а когда вода сошла с нее, то мичмана на месте, как в прошлые разы, уже не оказалось.

– Черт! – Вишневский, забыв о страхе свалиться за борт, кинулся к тому месту, где только что был Самсонов.

– Никита, ты куда?! – крикнул Жаров.

– Палыча смыло!

Добежав до кормы, Никита заметил руки, крепко обхватившие тральный клюз. Сам старый мичман висел за бортом. Если он упадет, то очевидно, что никаких шансов у него не будет. Тральщик шел задним ходом и его просто затянет в винты.

Вишневский схватил Самсонова за руки и стал тянуть вверх. В этот момент корму снова накрыла волна, и он в полной мере ощутил то, что неоднократно накрывало Палыча. К счастью, в этот раз волна была не такой сильной, и он устоял на ногах и помог выбраться Самсонову.

– Палыч! Где твой рупор?!

– Рупор?! Ты за рупор беспокоишься?! Я чуть не утонул!

– Так ведь пощады никто не желает, а, Палыч?!

– Никита, я тебе так скажу! Иди ты в задницу!!!

– Только после вас!

– А где ТВОЙ рупор, Вишневский?!

– Вот черт… – Никита только сейчас понял, что обронил его, когда бежал на корму, и, скорее всего, его смыло.

– Ага! А еще на меня волну гонишь! Мы прошли скалы?!

Вишневский быстро огляделся.

– Да! Но где-то еще Чертов Палец должен быть!

Теперь осмотрелся Самсонов.

– А вот он! Шесть или семь кабельтовых[48] до него! Посмотри, вода спадает!

Мощные потоки, еще недавно испытывавшие крутые берега на прочность, теперь срывались с них и устремлялись в бухту. А течение в проливе изменилось, и теперь вода уходила обратно в океан.

– Давай, передай. Средний вперед и курс на выход в Тихий океан.

– Что? – удивился Никита. – Так если все закончилось, может, нам развернуться и идти уже в Сельдевую?

– Ничего еще не закончилось. Сейчас эти потоки будут сталкиваться в бухте и создавать водовороты. Лучше держаться от них подальше. Как пройдем мыс Станицкого, развернемся и пойдем обратно. Тогда все должно затихнуть. И не спорь со мной, черт тебя дери!!! Я один среди вас соображаю в этом!!!

Лишняя вода покидала бухту, и тральщик, покачиваясь, скользил в этом потоке. После всего произошедшего возвращаться в океан панически не хотелось, как не хотелось проходить мимо Трех Братьев. Но теперь корабль лучше слушался управления и держался от них на почтительном расстоянии. Сдуваемая с трех скал легким бризом вода образовала вокруг них взвесь из микроскопических капель, и вдруг там зажглись, как забытые новогодние гирлянды из детства, радужные мосты.

– Красота-то какая, – злобно проворчал Андрей Жаров и сплюнул за борт.

На полусогнутых, дрожащих ногах к нему приковылял Самсонов.

– Не зли Посейдона. Не плюй в океан, – устало вздохнул он.

– Чокнутый старик, ты же сам его только что последними словами материл! – Андрей возмутился.

– Ну, мы с ним старые приятели. Мне можно, – отмахнулся мичман и плюхнулся на палубу, свесив ноги за борт. – С меня ботинки смыло, зараза. Хорошие ботинки были.

– Ты откуда немецкий язык знаешь, кстати? – покосился на него Жаров.

– С чего ты взял, что я знаю немецкий язык?

– Да ты же только что горланил песню на немецком, как Тилль Линдеманн из «Раммштайна»!

– А, ты про это… – кивнул Самсонов. – Еще до того, как я поступил в мичманскую школу в Кронштадте, я срочную служил матросом в Ростоке[49]. Это в Восточной Германии. Там у нас военные корабли базировались когда-то. Ну, вот там я с немецкими камрадами и выучил эту песню. Да еще у меня какой-то предок, кажется, из поволжских немцев. Но никакого Линдеманна я знать не знаю и в Рамштайне[50] никогда не бывал.

Течение быстро вынесло тральщик обратно в океан. Следуя рекомендациям Самсонова, рулевой стал разворачивать корабль по большому кругу, поскольку волнение было еще сильное и резкий разворот мог поставить корабль под угрозу опрокидывания. Однако все обошлось, и теперь тральщик «Виктор Кочергин» взял курс на родную гавань.

Уставшие от перенапряжения люди с трудом верили, что они живы, как и в то, что десятки метров утесов, скал и берега слева и справа были накрыты бушующей водой совсем недавно. И вот снова за бортом проплывают Три Брата. С берегов и склонов стекали сотни ручьев, заполняя бухту мусором. Мимо проплывали сорванные молодые деревья, ветки, различный мусор. Вишневский с тоской глядел на все это, думая о том, что сейчас творится в Приморском и Вилючинске. Вот мимо проплывает деревянная телега. Она, кажется, из Вилючинска. Вот куча пластиковых бутылок. Это, скорее всего, с завода. Там их собрали со всей округи огромное количество. Большим количеством этих бутылок хотели заполнить пустующие трюмовые отсеки тральщика для лучшей плавучести во время возможного в будущем дальнего плавания, если в корпусе образуется течь. Плыли старые автомобильные покрышки, еще какие-то непонятные, но рукотворные предметы, вымытые, видимо, из окрестностей Петропавловска. А вот проплывает надутая автомобильная камера от грузовика. Никита вспомнил, что с ней резвились дети, купаясь в бухте под присмотром взрослых. Он с ужасом подумал о том, что сейчас происходит в общинах.

– Как же я не хочу увидеть среди всего этого человеческие тела, – мрачно произнес Андрей, подойдя к Вишневскому.

– Как и я, брат, – вздохнул Никита.

Мусора становилось все больше, и теперь возникла другая опасность, что «Виктор Кочергин» просто не сможет преодолеть эти барьеры. Кораблю пришлось снизить скорость и лавировать между крупными скоплениями деревьев.

– Смотри! – воскликнул Жаров, вытянув руку.

В воде плыло что-то, похожее на тела людей, однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что это просто одежда. Рубашки, куртки, брюки и многое другое.

Тем не менее то, что это оказалось вовсе не телами погибших, радости не прибавило. Сразу возникла мысль, что кто-то стирал одежду на берегу Авачинской бухты, когда его настигла страшная катастрофа.

Вооружившись большим багром, Самсонов подошел к краю борта и подцепил один из элементов одежды. Когда тот оказался у него в руках, он принялся с интересом разглядывать свой улов.

– Ты чего, Герман Палыч? – спросил Вишневский, глядя на то, как хмурится мичман.

– Я не пойму что-то. Это униформа. Но явно не наша.

Андрей и Никита подошли ближе и тоже стали разглядывать выуженный предмет одежды.

– И чья она, по-твоему? – спросил Жаров.

– Не пойму толком. На американскую военную похожа. Только откуда ей здесь взяться?

– Может, ее из океана принесло, вместе с цунами? – предположил Вишневский.

– Сомневаюсь, – вздохнул Жаров.

– Тогда откуда это здесь?

– Из квартиры Сапрыкина. У него же целый гардероб там имелся еще со стародавних времен. И американские мундиры, и канадские, и японские, и китайские. Увлекался он этим делом.

– А где живет Сапрыкин этот? – спросил Самсонов.

– В Вилючинске. На Кронштадтской, семь. На первом этаже в доме с медалью на торце. Он близко к берегу и довольно низко. Наверняка первые этажи сейчас были под водой.

– Да, но он, кажется, в сопки медведя ловить ушел. Разве нет? Жив ваш Сапрыкин.

Жаров покачал головой:

– Так-то оно так. Но бездомный теперь.

– Да, сколько там народу без крова осталось, – поморщился мичман. – И еще неизвестно, сколько весь этот ад пережило. – Он небрежно повесил мокрый иноземный китель Андрею на плечо и бросил: – Отдашь Сапрыкину, как вернется. Вот он обрадуется.

Сказав это, Самсонов скрылся внутри корабля.

Жаров поморщился, стягивая с плеча пропитанную водой одежду, и повесил китель на леер.

– Хрен старый, – проворчал Андрей.

– Да ладно тебе, – улыбнулся Никита. – Если бы не он, нас бы рыба уже доедала.

Течение все еще уносило лишнюю воду, наполненную различным мусором, обратно в океан. Берега продолжали слезоточить обильными ручьями, стремящимися в бухту. Собравшиеся в ходовой рубке люди вдруг хором затянули:

Синее море, только море за кормой,
Синее море, и далек он, путь домой…

– Сегодня просто фестиваль самодеятельности какой-то, – проворчал Жаров.

– Андрей, ну что ты, в самом деле? Такое пережили! – возмутился Никита.

– Пережили. Но все ли? Я просто с ужасом думаю, что мы увидим, когда вернемся.

– Ты считаешь, что я не думаю об этом? Думаешь, их сердца об этом не болят? – Никита положил ладонь на плечо товарища. – И все-таки, Андрей, Самсонова поблагодарить стоит.

А над волнами все звенело:

Ждет Севастополь, ждет Камчатка, ждет Кронштадт,
Верит и ждет земля родных своих ребят…[51]

– Не спорю, – вздохнул Жаров и направился в машинное отделение. Спустившись в полумрак, он обвел взглядом отсек. Все мотористы, похоже, поднялись в ходовую, чтоб своими глазами увидеть последствия цунами. Мичмана он заметил не сразу. Тот сидел между дизелями и, запрокинув голову, опустошал бутылку с какой-то жидкостью.

– Что за… – Андрей резко вырвал бутылку из рук Палыча и понюхал горлышко.

– Самсонов, ты охренел?! Это же самогон! Мы же запретили! Откуда он здесь?!

– Я тебе вот что скажу, Жаров, – причмокнул мичман, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. – После того, что было, не выпить – это грех и святотатство.

– О, да неужели?! – рявкнул Андрей, сверля гневным взглядом Самсонова.

Так продолжалось некоторое время. Они молча смотрели друг на друга, пока, наконец, Андрей вдруг залпом не допил то немногое, что осталось в бутылке.


Глава 11
Перископ

– Что могло сделать это? – Евгений Горин смотрел на странные заросли у подножия вулкана Вилюй и задавался вопросами, на которые трудно подобрать ответы.

Множество старых деревьев было мертво. У других более молодые ветки и листва на них несли на себе такие печати уродства, что трудно было описать. То же самое творилось и с кустарником и травой. Где-то можно было разглядеть знакомые виды камчатской флоры, но по большей части это вытеснялось совершенно новой растительностью. Неузнаваемой, уродливой, насыщенной ядовитыми, почти кислотными оттенками. Странности были и с ледником на вершине Вилюя, который можно разглядеть с места, где находилась группа. Во льду имелись вкрапления и замерзшие потеки бурых, кровавых и черных оттенков. Белоснежный цвет имел только ледник с восточной стороны.

– Мне кажется, это осадки, – задумчиво произнесла Жанна. Она, как и все остальные, не решалась двинуться дальше в этот странный сюрреалистичный лес, и группа стояла на пригорке, в паре сотен метров от границы этой аномалии, занимающей всю долину, а может, и гораздо большую территорию. Примечательным было еще и то, что здесь совершенно не было слышно птиц. Над этим местом нависла просто гробовая тишина.

– Осадки? – переспросил Горин. – Ты считаешь, что это могли сделать радиоактивные осадки?

– Не обязательно только радиоактивные. – Ительменка вздохнула. – Мы же не знаем, какими бомбами и ракетами еще были вооружены убийцы нашего мира. Если только дядя Женя нам что-то не расскажет по этому поводу.

Она взглянула на Сапрыкина, но тот пожал плечами.

– Ребята, я человек маленький. В такие секреты посвящен не был. Возможно, были какие-нибудь генетические бомбы, например. Ну, которые распространяют вирус, поражающий на генном уровне определенную этническую группу или расу. Хрен его знает. Фантасты в своих книжках про такое писали. Но, как известно, фантасты иногда вдохновляли всяких умников на то, чтоб сказку сделать былью. Тот же Герберт Уэллс описал атомную войну задолго до изобретения атомной бомбы. И уж конечно, задолго до нашей последней войны[52].

Жанна посмотрела в бинокль и передала его Горину.

– Движение воздушных масс над Камчаткой своеобразное. Мало пускает к себе посторонние. Но сюда, похоже, ливневые и снежные облака с запада после войны добирались. Отсюда до Охотского моря меньше двух сотен километров.

– Что же тогда на континенте творится? – нахмурился Горин, разглядывая в бинокль этот странный лес.

– Может, когда-нибудь и узнаем. А пока я предлагаю засекретить то, что мы увидели, – сказал Сапрыкин.

Все взглянули на него.

– Что ты имеешь в виду, дядя Женя? – спросила охотница.

– Я имею в виду, что не стоит остальным жителям наших общин рассказывать об этом. Последнюю надежду на жизнь за пределами нашего мирка можем убить. К тому же еще не доказано, что в других местах планеты и сейчас все очень плохо. Так что давайте помалкивать, или я буду очень недоволен. Никто ведь не хочет увидеть, как выглядит дядя Женя, когда он недоволен?

Все, соглашаясь, закивали.

– Ну, Жару, Цою и Халфу рассказать-то можно? – вздохнул Горин.

Сапрыкин кивнул:

– Им по статусу знать положено. Но с условием, что больше никто об этом не узнает.

– Сюда нам надо будет вернуться и осмотреть все как следует, – сказала Жанна. – Но это потом. Сейчас пора уходить. Темнеть начинает уже. Я хочу подобрать место на ночлег как можно дальше от этого места.

* * *

С трудом пробираясь через мусор, тральщик обогнул полуостров Крашенинникова, и теперь был виден берег, на котором располагались Вилючинск и Приморский. С такого расстояния оценить масштабы катастрофы на берегу было трудно, однако большая часть людей вышла на палубу и молча смотрела на родные берега, находясь в мрачных раздумьях и тревожных предчувствиях. Видны были следы от потоков воды, убегающих с берега после того, как их черное дело было сделано. Теперь в этих размытых местах текли небольшие ручьи. Крохотный, меньше футбольного поля, остров Хлебалкин стал пристанищем какого-то ржавого и плотно обросшего колониями морских организмов корабля, который очень много лет, судя по всему, частично провел в полузатопленном состоянии. Видимо, волна пригнала его от кладбища кораблей, расположенного вблизи Рыбачьего. Глядя на это, экипажу тральщика оставалось только лишний раз перевести дух от осознания того, насколько была сильна стихия и насколько чудесным и маловероятным было их спасение.

– Что там такое? – один из членов экипажа указал рукой на сопки, у подножия которых располагались два городка и дорога между ними. На склонах просматривались небольшие всполохи в разных местах и поднимавшийся оттуда дым. Не плотный, не густой и не черный, но все же заметный.

Никита поднес к глазам бинокль и осмотрел сопки.

– Господи… Да там же костры… На сопках сотни людей! Они успели подняться!!!

Моряки потянули руки к Вишневскому, прося бинокль и демонстрируя нетерпение. Никита тут же передал оптический прибор ближайшему соратнику и бросился к люку в машинное отделение:

– Андрей! Герман Палыч! Сюда! Скорее!

Жители двух общин увидели возвращающийся тральщик. После того зрелища, что они наблюдали во время цунами, бушевавшего у подножия сопок, и того уныния и состояния обреченности, в которое впали люди, это казалось таким чудом, что они даже в первые мгновения не поверили своим глазам и переспрашивали друг друга, видят ли их соплеменники то же самое. Теперь же сотни мужчин, женщин, детей и стариков радостно вопили, подпрыгивали, размахивали руками, куртками, плащами, тлеющими головешками, вынутыми из костров. Каждый из них хотел, чтоб на корабле, прошедшем сквозь ад, увидели именно его и то, как он рад.

– Ребята! Дайте гудок! Дайте много гудков! – крикнул взволнованный Вишневский тем, кто оставался в ходовой рубке.

Корабль издал один протяжный гудок. Затем несколько коротких и снова долгий. Звук понесся над бухтой и достиг ушей скопившихся на сопках жителей. Это произвело еще большее впечатление. Сотни людей, а то и все тысячи жителей общин закричали «Ура!». Сначала невпопад, но через несколько мгновений тысячи голосов слились воедино:

– Ур-р-раааа!!! УРРРААА!!!

Находившаяся в объятиях сидевшего у костра Михаила Оливия подняла голову.

– Что происходит?

– Оля, посмотри! Посмотри на бухту! Они уцелели! Они вернулись!

Только теперь Собески заметила маленький тральщик, медленно двигавшийся к Приморскому.

Квалья поднялся на ноги и прислонился к дереву.

– А мы почему молчим? – улыбнулся он. – Ура!!!

– УРРРА!!! – закричал Крашенинников так, что Оливия даже зажмурилась.

Посмотрев на мужчин, она улыбнулась, видя их радость, вскочила и, замахав руками, подхватила этот клич:

– Ура!!!

Вышедший на палубу Жаров выглядел странно. Он недоумевающим взглядом осмотрел чему-то радующихся людей и подошел к Никите.

– Что опять случилось?

– Посмотри, Андрюха! Наши все успели на сопки подняться, перед тем как… – Вишневский вдруг замолчал, пару раз шмыгнул носом и уставился на Жарова. – А чего это от тебя самогоном пахнет?

– Так вышло, – пожал плечами Андрей.

– Так вышло?! А Самсонов где?!

– Он спит… в машинном… Он уже бухой в лоскуты.

– Да вы охренели совсем?! – взвился Вишневский.

– Тссс… Тихо…

– Да что тихо?! Мы пример подавать должны, а ты пьяный! Сейчас не стародавние времена! Если мы пишем законы, то эти законы нас в первую очередь и касаются!

– Да что ты бухтишь… как этот… несиместная озоптиция…

– Несистемная оппозиция? Да у тебя уже язык заплетается, придурок!

– Ну, тихо ты… Дай бинокль, шторки на зырки накинуть…

– Чего? – поморщился Вишневский. – У ребят бинокль!

– А что случилось?

– Я говорю, люди наши успели на сопки подняться перед цунами, идиот!

– Это здорово, – устало буркнул Жаров и уселся на палубу. – Реально, здорово. Только кончай на меня шипеть, Никитос. Ну, не сдержался я… – Он вздохнул и потер лицо руками. Затем окинул взглядом сопки, берег и уставился на завод, к которому они приближались. – Какого…

Он резко вскочил и тряхнул Вишневского за плечо.

– Где лодка?!

– Что?

– Смотри туда! Там стояла наша лодка! Ее нет! Да прекратите все орать?! Смотрите на завод! Где, черт возьми, наша ударная атомная подводная лодка?!

* * *

У причала уже встречала группа людей. Сам завод был в ужасающем состоянии. Хотя новых разрушений, прибавившихся к тем, что возникли давно после взрыва и недавно после землетрясения, заметно не было, территория завода предстала их взору захламленной вырванными из земли деревьями, обломками деревянных домов и прочего мусора. Причалы и дороги покрыты слоем ила. Местами в иле виднелись поблескивающие на солнце чешуей тушки рыб.

Люди, ждавшие тральщик, приняли брошенные им швартовые тросы с петлями на концах и накидывали их на причальные тумбы, предварительно очистив последние от мусора и ила. Корабль заглушил двигатели, и с него спустили трап. Экипаж тут же поспешил на твердый берег.

– Ребята, как вы уцелели?! – с восторгом закричали встречающие.

– Долго рассказывать. Об этом после, – хмуро произнес спустившийся на причальную твердь Вишневский. – Какие потери в городе?

– Пока не знаем, Халф. Сейчас общий сбор возле школы. Старшины перекличку своих районов проводят. Там и узнаем. Но вроде подняться все успели. Даже лошадей увели. Но разрушений хватает, правда, не так, как мы думали. Вода до пасеки не дошла. И до садика не дошла.

– Но пасека и детский сад высоко, – возразил Вишневский. – А большая часть домов в низине была.

– Те, что в низине, крепко потрепало. Но некоторые устояли. Бардак там, правда. Но это поправимо…

– Что с Вилючинском?

– Цой туда гонца отправил на мотоцикле. Сказал там с ними быть, уходить в сопку и вернуться, только когда все закончится. Пока не возвращался. Вернется, узнаем. Но по идее он должен был успеть предупредить всех и уйти в гору…

– Ясно. А где сам Цой?

После этого вопроса молодой приморец вдруг смолк и помрачнел.

– Ты плохо меня слышал? – повысил голос Вишневский. – Я спрашиваю, где Цой?

– Никита, он перед цунами ломанулся на завод. Этот говорит – лодку затопить надо. А то волна ее поднимет, и делов лодка в поселке наделает тех еще…

– Какой еще этот?!

– Ну, этот… Из казарм. Как его… Вулканец…

– Вулканолог? Крашенинников?! Какого хрена он тут делал?! – закричал вдруг стоявший позади Никиты Жаров.

– Так это, Жар… Он же нас всех и предупредил. Прибежал сюда и кричит такой… Караул! Бегите в сопки! Цунами сейчас будет невиданное! А Саньке Цою такой и говорит… Затопите, говорит, лодку… А то звиздец вообще будет… Ну, Санька и помчал на завод, лодку топить…

– Я этого Мишу, суку, пристрелю! – сжал кулаки Андрей.

Никита обернулся и взглянул на него:

– За что, Жар? За то, что он, быть может, всех здесь спас?

– Да они тут все идиоты, что ли?! Они сами догадаться не могли, что будет цунами?!

– Да как, Жар? – развел руки молодой приморец. – Сильный отлив был, да. Но кто его видел? Сегодня не рыбный день, ялы все в эллингах стояли. Народ в поселке на работах был. Здесь, у причалов, глубины большие, и те, кто на заводе находился, не сразу заметили, что вода опустилась. А как заметили, не сразу поняли, что происходит. А тот чувак прибежал и все на пальцах объяснил.

– Ладно. – Вишневский вздохнул и, сняв очки, помассировал переносицу. – Сколько здесь людей оставалось? Цой ведь один не мог затопить лодку?

– Сейчас… Дементьев!

– Чего? – послышался голос со стороны второй швартовочной тумбы.

– Сколько с Цоем людей осталось, когда ты отсюда сбежал?

– Захар, ты охренел, что ли? Я не сбежал! Мне Цой велел уводить коней, телегу и увезти людей, которые поместятся!

– Я тебя, дурья башка, спрашиваю, сколько с ним осталось!

– Ну, те, кто в моей телеге не поместился, и кому коней и велосипедов не хватило на стоянке… Короче, те, которые пешие, остались с ним…

– Сколько, мать твою?! Ты число назвать можешь или нет?!

– Шестеро.

– Точно?

– Да точно! Вон там они столпились, и я их всех видел. Цой мне даже велел передать, что с ним еще шесть человек, чтоб все в курсе были! Могу даже по именам каждого назвать!

– Так, – Никита покачал головой. – Значит, очень может быть, что они все в лодке. И она никуда не делась. Она здесь, опущенная на дно…

Сказав это, Никита направился к дальнему причалу, где еще сегодня утром, как долгие годы до этого, находилась вставшая еще до войны на ремонт ударная атомная подводная лодка.

Несмотря на царивший беспорядок, недавнее место стоянки лодки он мог бы найти и с закрытыми глазами.

Вишневский устало опустился на швартовую тумбу и задумчиво уставился на воду, под толщей которой на дне лежала лодка с его другом детства.

Рядом остановился Жаров. Он отчаянно водил ладонью по волосам и мотал головой:

– Я не верю, что Санька погиб. Они же могли заполнить балластные цистерны и просто лечь на дно…

– Уверен, что так они и сделали, – вздохнул Никита. – Но ты кое-что забыл. У одного из торпедных аппаратов снята крышка. И я не помню, закрыта ли внутренняя. Отсеки могло затопить через эту дыру.

– Они бы заметили это и задраили внутренний люк. Ну, или носовой отсек, – возразил Жаров.

– Андрей, их семь человек в огромной лодке, в которой нет реакторов, а значит, нет электричества, значит, нет и освещения. Пока бы они сообразили, пока бы добрались до отсека… Ты знаешь, с какой скоростью поступает вода через трубу калибром 650 миллиметров?

– Да что ты каркаешь?! А вдруг торпедный аппарат был закрыт изнутри?!

– Я очень надеюсь на это, Жар. Тем не менее это не отменяет других факторов.

– Каких?! – все больше злился Андрей.

– У лодки нет силовой установки. Там нечем нагнетать сжатый воздух для продувки балластных цистерн. А значит, они не могут всплыть.

– Черт… Захар!

– Да!

– Давай сюда всех спецов по подводным лодкам! Ребят надо доставать! Гони к школе, в Вилючинск! Здесь нужны все ветераны, кто разбирается в этом и был связан с лодками!

– Понял!

– Дельная мысль, только вот… – Никита поднялся и подошел к краю причала. – Какая здесь глубина? Ты не помнишь?

– Да черт его знает. Метров тридцать. Или сорок. У завода дно углублено было специально. Но до лодки меньше, а значит, и до ее люков.

– До люков, конечно, меньше, чем до дна. Предположим, мы нырнем туда и откроем люки. Внутрь польется вода. Сколько у нас времени, чтоб достать людей без водолазных костюмов живыми? На сколько они могут задержать дыхание? Как дать им понять, что надо задержать дыхание и прорываться в люки как можно быстрее?

– Черт, одни вопросы, – отчаянно тряхнул головой Жаров.

– Я сейчас, – произнес Вишневский и направился к месту стоянки тральщика. Вернулся он через пару минут и нес в руках длинный багор. Тот самый, которым совсем недавно мичман Самсонов выудил из воды странный военный китель. Никита опустил багор в воду и стал им водить.

– Чего ты делаешь? – спросил Андрей.

– Ищу лодку. Черт. Багор пятиметровый, а я ничего не нахожу.

Не обращая внимания на грязь, Вишневский лег на край причала и погрузил багор настолько, что едва держался за кончик рукоятки.

– Ее нет!

– Да быть такого не может! – Жаров отбежал в сторону и начал рыться в мусоре, которым после цунами была захламлена территория завода. Он быстро вернулся с крупным кирпичом в руках и швырнул его в воду. Через несколько секунд из глубины послышался едва различимый гулкий стук.

– Вот она!

– Значит, здесь глубже, – вздохнул Никита.

– Да не факт! Может, здесь корпус, а рубка левее или правее!

– Кстати, может, так и есть. Я сейчас попробую… – Вишневский вдруг резко замолчал.

– Никита, ты чего сказать-то хотел?

– Погоди… – предупредительно поднял ладонь Халф. – Ты слышишь?

– Что? Я не… – вдруг резко замолчал и Жаров.

Из-под воды доносилось ритмичное глухое постукивание.

– Это они… Они живы!

– А я что говорил?! – радостно закричал Андрей.

Вода у причала вдруг заколыхалась, и на ее поверхности что-то возникло. Два друга с удивлением уставились на то, как из-под воды медленно поднимается черная труба с прямоугольным стеклом в верхней ее части. Труба остановилась, высунувшись на высоту почти в два метра, и начала медленно поворачиваться. Стеклянный прямоугольник застыл, как только в поле его зрения попали Жаров и Вишневский.

Друзья радостно, совсем как дети, запрыгали на причале и замахали руками. Уставившийся на них перископ подводной лодки означал как минимум две вещи. В лодке живые люди, и лодка стоит ровно. Цунами не опрокинуло ее.

– Саня! Это мы! Ты видишь нас?! – восторженно кричал Жаров, но его быстро остановил Вишневский.

– Андрей, погоди. Так ничего не выйдет.

– Что? Ты о чем?

– Мы не можем слышать друг друга. Но они нас могут видеть. Надо придумать какой-то способ общения. Как-то… Сейчас. Дементьев! Дементьев!!!

– Да, я тут! – послышалось со стороны тральщика.

– Давай как можно быстрее в школу! Нам нужна переносная школьная доска и как можно больше мела!

– Понял! Я мигом!

– И губку для досок в школе захвати!

– Все понял! Сделаю!

Дементьев бросился к телеге, стоявшей неподалеку.

Вишневский в нетерпеливом ожидании принялся ходить по причалу из стороны в сторону. На мгновение остановившись, он вытянул перед перископом руку.

– Сейчас, ребята! Потерпите! Сейчас пообщаемся!

– Вот Санька удивился, наверное, когда увидал нас живыми, – усмехнулся Жаров. – Хотел бы я видеть его бородатую физиономию в этот момент.

– Увидим, Андрей. Непременно увидим.

Ожидание показалось очень долгим. И хотя Дементьев не щадил лошадей, запряженных в грузовую телегу, Никита и Андрей уже начали бояться, что тот вообще идет пешком, да еще прихрамывая. На ощущении времени сказывалось нетерпение Жарова и Вишневского, для которых эта пара десятков минут растянулась до бесконечности.

Но и еще одна опасность затаилась в ручьях неумолимо текущего времени – углекислый газ. Там, в лодке, каждый из семи человек делает вдох и выдох. Это лишь вопрос времени, когда их дыхание наполнит пространство в лежащей на дне субмарине ядом.

К заводу начали стекаться люди. Молва о затопленной у причала лодке с людьми, оставшимися внутри, быстро облетела общину. К радости Никиты, появилась и грузовая телега, которую он так ждал. Переносную школьную доску, поворачивающуюся на горизонтальной оси, установили напротив перископа. Вишневский взял багор и пару раз стукнул по перископу, на тот случай, если от него отошли и сейчас никто не смотрел на причал. Стук непременно привлечет внимание людей внутри лодки. После этого Никита мелом написал на доске слово «да», затем повернулся лицом к перископу и вытянул правую руку в сторону от себя. Выждав некоторое время в такой позе, он губкой стер надпись с доски и написал слово «нет». Вытянул левую руку влево от себя. Затем стер очередную надпись и вывел мелом: «Понял?».

Перископ повернулся в сторону, означающую положительный ответ, и снова уставился на доску.

– Получилось! Черт возьми, получилось! Спроси, сколько их человек! – воскликнул Жаров.

– Андрей, они могут отвечать только «да» или «нет». Нет у нас сейчас другого способа общаться.

– Тогда спроси, семь ли их человек. Все ли целы.

Вишневский написал вопросы на доске и тут же получил положительные ответы.

– Так. Уже хорошо. Сейчас спрошу, есть ли повреждения у лодки.

Вишневский поводил губкой по доске и сделал новую надпись.

«Да».

– Может, перископ в другую сторону просто не поворачивается? Они ни разу не ответили «нет», – нахмурился Жаров.

– Поворачивается. В том и дело, – вздохнул Никита. – Сейчас ты в этом убедишься.

На доске появилась новая надпись:

«Вы можете продуть балласт и всплыть?»

«Нет».

– Черт подери, – мотнул головой Жаров.

У причала уже столпилось несколько десятков человек. Все тихо переговаривались. У многих были вопросы, как тральщику удалось уцелеть и вернуться, но об этом пока никто речь не заводил, учитывая сложившуюся ситуацию. А ситуация складывалась совсем плохо. Всего в нескольких метрах от причала, от безопасности, в железной ловушке находилось семь человек, и пока никто не мог понять, как именно их спасти.

– Вот черт, только этого нам не хватало, – послышалось очередное негодующее ворчание Жарова. Вишневский повернул голову и увидел причину это фразы. По краю причала, со стороны тральщика, в их сторону, слегка пошатываясь, шлепал босой Герман Павлович Самсонов.

– Вот уж действительно, не было других у нас хлопот, – поморщился Никита.

Старый мичман подошел к ним и, уставившись на перископ, стал чесать взъерошенные седые волосы на голове.

– Перископ! – громко подытожил он после долгих наблюдений.

– Да неужели?! – скривился Жаров. – А мы-то, дураки, думали, что это Посейдонова штуковина!

– Не зли Посейдона, парень, – предупредительно поднял палец мичман. – Значит, лодку затопили. Это правильно. А судя по перископу, те, кто это сделал, – живы и лодка стоит ровно.

– Да, каким-то чудом цунами ее не опрокинуло, – согласился Вишневский.

– Нет никакого чуда. Дно возле причалов давным-давно углубляли специально, для тестирования ремонтирующихся подлодок. А уже там, метрах в пятидесяти от нас, глубина значительно меньше. Опустившись на дно, лодка оказалась как будто в окопе, потому ее не перевернуло.

– Это все, конечно, очень интересно, Палыч. Но как нам людей вытащить оттуда?

Тот развел руками:

– Это же очевидно! Продуть балласт!

Иллюстрируя всю бессмысленность этого разговора, Вишневский зажмурился и покачал головой:

– Ну, спасибо, Капитан Очевидность. А то мы не знали…

Самсонов вдруг повернулся лицом к бухте и свалился в воду. Во всяком случае, всем присутствующим показалось, что он именно свалился, а не специально прыгнул.

Толпа позади ахнула.

– Черт! – вскрикнул Никита.

– Вот же пьяный дебил! – вторил ему Жаров, хватаясь за багор.


Глава 12
По тонкому льду

Скамейки во дворе были сырыми от воды. А вот столешница уже сухая. Именно на нее и уселся Михаил после долгого осмотра того, что творилось вокруг их жилища после цунами.

– Похоже, здесь вода поднялась меньше, чем на метр. И уже ударной силы не имела, – вздохнул Крашенинников, с ужасом думая о том, что здесь творилось бы, будь территория казарм хоть на пару метров ниже относительно уровня моря. Воды было бы больше, и ее разрушительная сила увеличивалась бы многократно с каждым дюймом глубины. Сейчас же весь двор был просто в лужах и сильно пахло морской водой и водорослями.

– Как хорошо, что мы в свое время построили курятник на сваях и вода до кур все-таки не достала, – улыбнулся Антонио.

– Тогда мы думали о том, чтоб крысам и лисицам было трудно лезть в курятник. И уж точно не думали о цунами.

Квалья кивнул:

– Это точно, брат. Кстати, ты машину свою осматривал уже?

– Нашу машину, Тони. Да, осматривал. Блок цилиндров и коробка передач заполнены водой. Мне придется их разобрать, промыть пресной водой и затем все тщательно смазать веретенным маслом. Ты поможешь мне?

– Конечно, Миша.

– Я тоже помогу, – произнесла подошедшая Оливия.

Михаил растер лицо ладонями и, вздохнув, уставился на облака, отражавшиеся в ближайшей луже.

– Я накануне потратил весь световой день, чтоб сделать арбалет. Оля, почему ты не подстрелила того медведя?

– Но он же не нападал на нас, Миша, – Оливия развела руками. – Он даже не пытался.

– Он был там, Оля. Прямо перед тобой. Он угроза приморской общине, Вилючинску и нам. Что он должен был сделать, чтоб ты решила, что пора стрелять? Начать рвать вас на части?

– Господи боже, опять, – поморщился вдруг Антонио. – Вы опять нашли повод для ссоры.

– Нет никакого повода и нет никакой ссоры, – возразил Крашенинников. – Здесь речь о здравом смысле. И вашей безопасности. О нашей общей безопасности!

– Миша, если бы ты своими глазами увидел этого зверя, то говорил бы иначе. Он крупнее любого другого медведя, что мне доводилось видеть даже в научных телепередачах. Он просто огромный! Если бы Оливия пустила в него стрелу и даже каким-то чудом, несмотря на отсутствие практики в стрельбе из арбалета, попала бы ему в глаз, то лишь разозлила бы зверя. И пока она перезаряжала бы арбалет, он раскидал бы нас по кусочкам по всей сопке. Я поначалу тоже был возмущен тем, что Оливия не убила медведя, но позже я понял, что она и не смогла бы этого сделать. И именно потому мы и живы сейчас. Потому что она не выстрелила. На него надо с крупнокалиберным пулеметом идти, а не с арбалетом. К тому же он был слишком занят своей рыбой.

Крашенинников понимал, что в этих словах есть здравый смысл. Но и от того, что в противостоянии опасному зверю им нужно больше решительности и твердости, он также отказаться не мог. Однако больше всего Михаила занимало нечто иное.

– Вы сказали, что медведь ел рыбу? Вы уверены в этом?

Антонио кивнул:

– Разумеется. Большого лосося. Спутать его просто не с чем. К тому же запах…

– Запах?

– Да. Рыба, похоже, с душком уже была, и запах ее сильно чувствовался.

Крашенинников поднял голову и уставился на сопку.

– И вы столкнулись со зверем почти на вершине… Но откуда там рыба?

Мысли роились в голове, и эта странность не давала ему покоя. Особенно слова о характерном рыбьем запахе. Он сразу вспомнил машину в лесу, с которой демонтировал узлы и агрегаты.

– Она была гораздо ниже, чем казармы. Наверное, ее затопило совсем… – задумчиво, не обращаясь ни к кому, пробормотал Михаил.

– Кого затопило, Майкл? – спросила Оливия. – Ты о чем вообще?

– Мне надо сходить в поселок…

– Это еще зачем? – Собески нахмурилась, как и в любой другой раз, когда Крашенинников заявлял о намерении посетить соседнюю общину.

– Надо предупредить их, что медведь где-то рядом. Если вы правильно оценили размеры зверя, то, возможно, это тот самый…

* * *

– Черт! Да где же он?!

Держащие багор Андрей и Никита постарались опустить его еще глубже.

– Стоп! Кажется, зацепили! – воскликнул Жаров. – Чувствуешь? Тяни!

Они потянули багор и замерли, когда на поверхности воды показалась голова мичмана Самсонова. Тот держался двумя руками за железный крюк багра, сплюнул и произнес:

– Парни, вы чего делаете?

– Как это?! Тебя, идиота, спасаем! – крикнул Вишневский.

– Чего меня спасать-то? Я же не тону.

– Ты в воду упал!

– Не упал я в воду, а нырнул. Проверить кое-что хочу. – Самсонов отвечал в совершенно не свойственной ему, спокойной и уравновешенной манере. Но вот двое из приморского квартета, что сейчас находились на причале напротив, больше походили на привычного мичмана, нежели он сам.

– А почему сразу не предупредил?! – заорал Жаров.

– Ну, вот теперь я предупредил. – Сказав это, Самсонов оттолкнулся от багра. – Больше не тыкайте этой хреновиной в воду. Вы мне чуть ухо не оторвали.

Мичман скрылся под водой.

– Вот ведь сумасшедший старик, – вздохнул Никита.

Соглашаясь, Андрей кивнул, затем осмотрелся.

– Слушай, Халф, тут народ уже столпился и мается без дела. Пойду озадачу их. Поселок надо в порядок приводить.

– Хорошо.

Вишневский сидел на швартовой тумбе и задумчиво смотрел на стекло перископа, чувствуя на себе взгляд находящихся под водой людей. Наверное, они сейчас, глядя на него, думают, что никто на поверхности не знает, как их вытащить. Нельзя позволять отчаянию заполнить лодку. Надо что-то написать на доске и дать понять людям, что у них есть шанс на спасение, даже если сам Никита еще никак не может быть уверенным, есть ли он на самом деле или все тщетно.

Он поднялся, подошел к доске и задумался, что же именно написать. Вдруг, позади послышался всплеск. Вишневский обернулся и увидел над поверхностью воды голову Самсонова.

– Ты чего так долго? Я уж грешным делом подумал, что ты уже не всплывешь.

– Да ладно, – сплюнул мичман, – говно не тонет.

– Хорошо, что ты сам это сказал, – невесело усмехнулся Никита.

– Зараза, вода мутная после цунами.

– Ну, а ты чего ждал?

– Чего я ждал? Никита, подай багор уже, я не дотянусь.

Вишневский помог Самсонову выбраться на причал.

– Ну что там, Палыч? Что ты проверить хотел?

– Торпедный аппарат я проверил, у которого внешний люк снят. Внутренний люк тоже открыт, – ответил Самсонов.

– Ты что, в торпедный аппарат залез?! – воскликнул Вишневский.

– Ну, да, – мичман развел руками. – Как бы я узнал, что внутренний люк открыт?

– А если бы ты застрял там?!

– Я бы утонул, это же очевидно.

– Значит, если внутренний люк торпедного аппарата открыт, то первый отсек затоплен?

Самсонов кивнул:

– Как минимум первый отсек. Если они не успели задраить межотсечный люк, то могло затопить и второй.

– Так, ясно. – Никита теперь точно знал, что написать на доске.

«В лодке затоплен только 1-й отс.?»

«Да» – ответил перископ.

«Остальные сухие?»

«Да».

– Так, уже хорошо, – крякнул мичман, стряхивая с седых волос воду. – А теперь давай прикинем. Один отсек затоплен, и воду из него не убрать, пока лодка на дне. Это утяжеляет лодку. С другой стороны, торпеды из нее были убраны перед ремонтом. Крылатые ракеты тоже. Шахты пустые и наглухо закрыты. Значит, в них воздух. Перед ремонтом были также извлечены два реактора для замены на новые. Реакторы вытащили, а новые установить не успели. Но участок корпуса над реакторным отсеком был возвращен на место, чтоб его дождями не заливало и чайками не засирало. То есть реакторный отсек сейчас представляет собой один большой воздушный пузырь. Это с лихвой компенсирует то, что носовой полностью затоплен водой.

– Да, но как нам лодку поднять?

– Я же сказал как. Продуть балласт.

– Да нечем его продувать, черт возьми! Емкости для сжатого воздуха пустые! И ты сам сказал, что реакторов в лодке нет, а значит, компрессоры не могут работать! Им электричество нужно!

– Да я в курсе. – Самсонов высморкался и сплюнул. – У этой лодки есть аварийный дизельный генератор. На тот случай, если в походе реакторы придется заглушить. Этот дизель может поддерживать работоспособность важных систем и даже крутить ходовой винт. Скорость у лодки, правда, будет узлов восемь или шесть, а то и меньше, но тем не менее…

– Да какая, к черту, скорость?! – нахмурился Вишневский. – Как это поможет продуть балласт?!

– Да очень просто. Компрессоры могут работать от этого дизельного генератора. Запустим генератор, и они накачают сжатый воздух в продувочные емкости.

– Черт тебя дери, Палыч. Ты, видно, чего-то недопонимаешь, да? Лодка под водой!

– Ага…

– Там люди, которые с каждым вздохом поглощают воздух и выдыхают углекислый газ. Но последний воздух у них мы отберем на компрессоры?

– Ага…

– И дизельный генератор – это двигатель внутреннего сгорания!

– Ага…

– Ему тоже для работы воздух нужен, что ты агакаешь?! А еще выхлопные газы от генератора! И там нет топлива для него!

– Ты все сказал? – спокойно произнес мичман, с прищуром глядя на Вишневского.

– А этого мало, твою мать?!

– Этого мне до задницы. Теперь послушай старого морского волка. Если в лодке конструктивно предусмотрен дизельный генератор, то у лодки должно быть еще кое-что. Дай-ка мне мел.

Грубо выхватив мел из рук Никиты, Самсонов протер доску губкой и что-то небрежно написал.

– Шнобель? Какой еще, на хрен, шнобель? – поморщился Вишневский, глядя на новую надпись.

– Какой шнобель, ты читай нормально. Шноркель я написал. Шноркель.

– Ну, так ты пиши нормально. А то ты как доктор, который рецепт выписывает!

– Да чтоб тебя, – проворчал мичман и исправил надпись.

«Вы знаете про шноркель?»

Перископ не реагировал. Не повернулся ни влево, ни вправо.

– Может, от перископа отошли? – предположил Никита, разочарованный отсутствием ответа. – А что вообще такое шноркель?

– Эх ты, душа сухопутная. – Самсонов покачал головой. – Это такая труба, грубо говоря. Труба, разделенная на два канала. Ну, или сдвоенная труба, состоящая из двух отдельных труб, что, по сути, одно и то же. Это очевидно. Она служит для работы двигателей внутреннего сгорания под водой. Для забора атмосферного воздуха, для вентиляции, дыхания или заправки продувочных компрессоров, для отвода выхлопных газов. Потому и два канала. В один поступает воздух, из другого прут выхлопные газы. Лодка может находиться на перископной глубине, но дизельный двигатель будет работать[53]. Нацисты под конец той войны больше ста лодок с такой штукой строили, но почти все они так и остались на верфях Данцига[54], а то, глядишь, получил бы Гитлер свою вундервафлю, но не успел, петух австрийский.

– Господи, Палыч, что вообще ты несешь?

Вода возле перископа заколыхалась, и из нее показалась еще одна труба. Гораздо большего сечения, чем перископная, и поднялась она даже выше, чем сам перископ.

– А это еще что? – изумленно выдохнул Никита.

Самсонов улыбнулся:

– А это ответ на наши вопросы. Это и есть шноркель. Итак, одну проблему мы решили. Люди в лодке от нехватки воздуха точно не умрут.

– А как насчет всего остального?

– Воды и пищи, полагаю, у них нет. Но это не критично. Проголодаться, возможно, успеют, но не сильно. Мы их вытащим. И все благодаря этой трубе.

– Но как?

– Дай подумать. – Самсонов почесал голову, глядя себе под ноги. Затем сложил ладони рупором у лица и заорал: – Захар!

– Да! – отозвались со стороны тральщика.

– Скажи этим бездельникам на корабле, чтоб собрали все мои инструменты, погрузили на шлюпку, спустили эту шлюпку на воду и гребли сюда!

– Хорошо!

– И поживей! А то я буду ломать им руки и ноги!

– Так и передам!

– Отлично, отлично… – засопел мичман и принялся снова чесать голову, теперь уже двумя руками. – Так… Так… Нужна солярка. И шланг. Очень длинный шланг. Инструменты… Инструментов в лодке должно было остаться много.

Он вернулся к доске и написал:

«Где инструменты ремонтной бригады?»

– Черт, Палыч, как, по-твоему, они могут на такой вопрос ответить? – скривился Вишневский. – Задай вопрос, на который можно ответить «да» либо «нет».

– Ладно…

«Инструменты у вас?»

Перископ ответил «да». Затем вдруг повернулся и ответил «нет».

– И что это, на хрен, значит? – развел руками Самсонов.

– Видимо, часть инструментов была в первом отсеке, – предположил Никита.

– Зараза… Слушай, а Грищенко, случайно, не в лодке?

Вишневский кивнул:

– Дементьев говорит, что он остался с Цоем, значит, скорее всего, в лодке. Да он ведь почти живет в ней.

– Уже хорошо. Даже отлично. Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, а один матрос хреновый заменяет трактор новый.

– Это ты к чему вообще?

– Это я к тому, Никита, что Грищенко хреновый матрос. Но великолепный механик. Даже если у них нет нужных инструментов, он болты и гайки зубами крутить будет, это же очевидно. Хотя бы уже потому, что иначе я буду ломать ему руки и ноги. Он меня знает, задница ленивая.

К ним подошел Жаров.

– Ну, что тут у вас?

Никита кивнул на мичмана и усмехнулся:

– Наш Аквамен, кажется, опять нашел выход из безвыходной ситуации.

– Неужели? – удивился Андрей. – Такое возможно?

Мичман что-то писал на доске, и, похоже, это был не один простой вопрос, а целая инструкция.

– После того, как он нас вывел из цунами, мне почему-то кажется, что возможно, – с надеждой в голосе произнес Вишневский.

– Слышь, Палыч, может, тебе уже пора памятник поставить?

– Давно пора, – отозвался Самсонов, что-то сосредоточенно пишущий на доске. – Но дизайн я сам подскажу. Памятник должен быть высотой с Ключевскую сопку. На входе в Авачинскую бухту поставите. И чтоб я одной ногой стоял на одном берегу пролива, а второй на другом. И одной рукой я придерживаю свое хозяйство, которым писаю в океан. Для этого надо продумать систему водопровода в памятнике. Другой рукой я показываю палец океану. И пусть следующее цунами знает, с кем оно тут будет иметь дело.

Жаров поморщился:

– Какой же ты все-таки больной придурок.

– Мда… ребятки. Я от вас капельку почтения никак не дождусь, хотя и спас ваши диктаторские задницы сегодня. А вы про памятник… Пустые обещания. Популизм, я бы даже сказал. Это же очевидно.

Он отшатнулся от школьной доски и внимательно посмотрел на то, что написал:

«Отсоедините воздушный патрубок шноркеля от дизеля. В него мы опустим вам шланг и подадим солярку. Отсоедините выхлопной патрубок шноркеля и подсоедините его к системе продувки балласта. Грищенко знает, как это делается и где отсоединять».

Подумав немного, мичман дописал в самом низу:

«А то я буду ломать вам руки и ноги».


– Зачем выхлопной патрубок соединять с системой продувки? – спросил Никита.

– Когда они запустят двигатель, компрессоры начнут качать воздух, но выхлопные газы в это время уже будут потихоньку выдавливать воду из балласта. Это поможет сэкономить время и топливо.

– Но у них там освещения нет. Как они в темноте все это сделают?

– В лодке по несколько масляных ламп на отсек. Больше чем нужно. Сейчас, когда они получают атмосферный воздух через шноркель, могут смело ими пользоваться, без риска сжечь остатки воздуха. Это не проблема и, думаю, они это уже знают.

– Вот с топливом проблемы, – вздохнул вдруг Жаров.

– То есть? – уставился на него Самсонов. – Хранилища ведь под землей. Цунами не могло их повредить.

– Оно их и не повредило. Но они завалены мусором и сорванными деревьями.

– Проклятье, так иди и дай команду, чтоб расчистили как можно скорее! Ты диктатор или кто?

– Хорошо. Сколько топлива надо, чтоб их достать?

Мичман задумчиво почесал нос.

– Думаю, тонны должно хватить, – ответил он после паузы.

– Так много?!

– Много? Андрей, там корабельный дизель. Та еще прожорливая тварюга. И скажи, чтоб принесли самый длинный шланг с сечением не больше пяти сантиметров.

– Пятьдесят метров хватит? На ферме такой есть.

– Вполне хватит.

– Хорошо. – Андрей кивнул и быстро удалился.

Мичман снова сложил ладони рупором и крикнул в сторону тральщика:

– Захар! Захар!!!

– Да! Лодку уже спускают!

– Я не про то! Хватайте ведра, канистры, бутылки и тащите с корабля соляру сюда! И поживее!

– Понял!

– Палыч, зачем тебе лодка с инструментами? – спросил Никита.

– Видишь вон ту хреновину на конце шноркеля?

– Да.

– Это система предохранительных клапанов. Чтоб через эту трубу в лодку вода не попадала и не затопила ее. Сейчас клапана нам только мешать будут. Я должен их демонтировать, чтоб можно было опустить внутрь шланг.

– Черт, Герман Павлович, что бы мы вообще без тебя сейчас делали?

– Персонально ты, Никита, кормил бы который час рыб где-нибудь в Тихом океане. Это же очевидно, – улыбнулся Самсонов. – Кстати. Вон в том цеху мы большой шлюп смолили на днях. Если его внутри цунами не разбило, надо его приволочь сюда. Это будет наша топливная емкость. Будем соляру прямо в корпус заливать и окунем туда шланг.

– А если просто двухсотлитровая бочка?

– Бочки мало. Надо постоянно подливать топливо, чтоб в шланг воздух не попадал, тогда мы быстро подадим в топливный бак лодки нужное количество солярки.

– А что насчет масла для двигателя?

– Масло там есть. Я еще весной работоспособность проверял и запускал тот движок. Топлива тогда заправили самую малость, только чтоб проверить, работает ли. Баки пустые. Но масло никуда не делось.

– Ну, хорошо, – кивнул Никита. – Пойду, разберусь насчет того шлюпа.

– Давай.

После того как Самсонов остался на причале один, он стер нижнюю надпись на доске и написал:

«Без паники, парни! Прорвемся!».

* * *

Вечер спускался с восточных склонов сопок. Но, похоже, грядущая ночь обещала быть бессонной. Михаил озирался по сторонам, оценивая последствия цунами, обрушившегося на поселок. Все, что находилось ниже двадцати метров от уровня моря, было практически уничтожено, за редкими исключениями железобетонных конструкций судоремонтного завода. Выше двадцати метров и до тридцати разрушения тоже имелись, но не столь значительные. На улицах много ила и беспорядочным образом разбросанные деревья, не выдержавшие напора стихии, обломки деревянных домов, утварь, водоросли, медузы, и среди всего этого, совершенно не боясь людей и даже нагло на них покрикивая, сновали чайки в поисках выброшенных на берег рыб. Жители общины, похоже, уже оценили последствия и теперь все были заняты работой. Всюду звучал звон пил и топоров. Не все жилища уцелели, но те, что сохранились, похоже, не будут страдать от нехватки дров в грядущую зиму. Поваленные деревья распиливали и складывали на просушку. Остатки уничтоженных домов разбирали и относили к тем домам, которым требовался ремонт.

Крашенинников смотрел на этих людей и понимал, что отчаянье не смогло поселиться в этой общине. Люди не были подавлены. Напротив. В их действиях чувствовался энтузиазм и непоколебимая вера в то, что они способны преодолеть любую беду и скорость возвращения к нормальной жизни целиком и полностью в их трудолюбивых руках, в их способности быть сплоченными и в их духе коллективизма. Беда любого человека в этом сообществе мгновенно становится общей и неминуемо отступает под натиском всех этих людей. Михаилу оставалось только лишний раз констатировать успешность и жизнеспособность того уклада жизни, что создали эти четверо молодых людей – приморский квартет.

Крашенинников резко обернулся, отвлеченный от раздумий звуком мотоциклетного мотора. Один из местных стражников, что так неприветливо встретили его утром, остановился рядом и заглушил двигатель мотоцикла.

– Здорово! – воскликнул он. Теперь этот человек не источал угрозу. Напротив, даже улыбнулся ему. – Мужик, спасибо тебе!

– За что? – удивился Михаил.

– Как это за что?! Предупредил нас вовремя! И я успел Вилючинск предупредить. Там, правда, к моему приезду уже поняли из-за отлива, что будет большая волна, но не догадывались, что намного больше, чем обычное трехметровое цунами. Ну, я им твои доводы сообщил, и тогда все ушли на сопки. Представь себе, такое цунами, и ни один человек не погиб! А все потому, что вовремя спохватились!

– Я очень рад, – устало кивнул Крашенинников.

– В общем, спасибо тебе еще раз, мужик!

– Да не за что. Всегда рад помочь. Я, кстати, еще кое о чем хочу предупредить.

– Вот как? – Житель общины тут же нахмурился, чуя неладное. – Что случилось? Или случится?

– Мы на медведя наткнулись, когда на сопку ушли, перед цунами. – Михаил показал рукой на вершину. – Очень большой. Возможно, тот самый, который беспокоит вас.

– Вы пострадали?

– Нет, он не напал почему-то. Но я решил вас предупредить.

Мотоциклист тронул рукой висевший у него за спиной автомат и вздохнул, окидывая взглядом суетящихся всюду соплеменников:

– Мда… Боюсь, сейчас просто не из кого собирать группу и идти его валить. Но то, что предупредил, это хорошо. Думаю, не мешает все оружие раздать бригадирам на работах. Может, зверюга сюда заявится на запах.

– На запах?

– Ну да. Чуешь, чем пахнет всюду? Морем и рыбой. – Собеседник ударил ногой по кикстартеру мотоцикла, и мотор тут же зарычал. – Ладно, спасибо еще раз! Будь здоров и береги себя!

– Пахнет рыбой, – задумчиво пробормотал Крашенинников, провожая взглядом удаляющегося мотоциклиста. Упоминание о запахе рыбы его так же озадачивало, как и факт того, что медведь на вершине горы лакомился лососем, который, насколько было известно Михаилу, ни летать, ни лазать по деревьям еще не научился.

Сумерки начинали сгущаться. На улицах занялись костры, разводимые в железных бочках. Работа не прекращалась, и требовалось освещение. Огненные всполохи показались и на территории завода. Крашенинников бросил туда взгляд и заметил, что остатки заводского забора окончательно исчезли после цунами. Самая длинная и низко расположенная улица, что тянулась вдоль стены, которой теперь нет, до сих пор затоплена. Огромная и длинная лужа тянулась на несколько сот метров. Здесь, как и после землетрясения, люди снова обратились к помощи старых машин. Военный «КРАЗ», оснащенный экскаваторным ковшом, рыл траншею, чтоб вода с улицы ушла обратно в бухту. Но пока людям приходилось преодолевать эту преграду, шагая по колено, а где-то и по пояс в воде.

Михаил решил подойти к заводу со стороны дороги, ведущей в Вилючинск. Однако там могла помешать эта самая траншея. Когда же Крашенинников подошел ближе, то с удивлением обнаружил, что через траншею уже перекинуты деревянные мостики. С десяток небольших, предназначенных для пешеходов, и один широкий и крепкий, по которому могла проехать и телега. Организованность этих людей действительно вселяла оптимизм.

– Что именно в словах «тебе сюда ходить запрещено» ты не понял, а?

Услышав эти слова, Михаил вздрогнул и обернулся. Рядом стоял Жаров и свирепым взглядом буквально буравил его насквозь.

– Мне непонятно, почему эта фраза так не похожа на простую благодарность, – проворчал Крашенинников.

Черные брови Жарова взвились:

– Благодарность?!

– Да, черт возьми, благодарность. Я предупредил вашу общину о приближении цунами.

– И именно поэтому я тебя сейчас не пристрелил. Но ты надоумил Цоя утопить лодку, что он и сделал, вместе с собой и еще несколькими нашими товарищами. И тебе лучше сейчас изо всех сил молиться, чтоб мы сумели их достать из этой ловушки живыми. – Андрей поднял руку и свел перед прищуренным глазом большой и указательный пальцы. – Ты сейчас вот по такому тонкому льду ходишь, Крашенинников. Понимаешь это?

– Сегодня днем мои люди видели на сопке огромного медведя. Несколько дней назад было сильное землетрясение. Сегодня цунами. С вулканом Авача что-то происходит. – Михаил покачал головой и выдавил из себя презрительную усмешку. – По тонкому льду ходят все.

Сказав это, он развернулся и направился прочь. В конце концов, у него и дома полно работы. И, конечно, стоило помолиться за спасение людей в лодке. Не только потому, что от этого могла зависеть его жизнь. Из всего приморского квартета Александр Цой ему нравился больше других.

* * *

Большой шлюп притащили на не менее большой тележке, которая когда-то использовалась рабочими завода для перемещения по территории таких вот предметов, а иногда и торпед. Вишневский отдал распоряжение людям, которые помогали ему тащить тележку к причалу, и вытер выступивший на лице пот. Затем извлек из корпуса шлюпа железную бочку и установил ее возле школьной доски.

– Сейчас сухих дров подвезут, и разожжем в ней костер, – сказал он, отдышавшись.

– Подальше от шлюпки. Там же топливо будет, – лениво кивнул Самсонов.

– Конечно. Но надо освещать доску, чтоб надписи видели с лодки. Темнеет совсем.

– Надо включить прожектор на тральщике и направить сюда. Мне и в работе это нужно, когда начну разбирать клапан на шноркеле.

– Я им уже сказал. Но если прожектор не включится, то придется использовать костер. Прожектор сильно залило, когда мы по волнам кувыркались. Сейчас им занимаются твои подмастерья.

– Ясно…

– Слушай, Палыч, я еще сказал, чтоб тебе еды и воды подвезли. Ты же с утра ничего не ел.

– Ага, – кивнул мичман. – Как и ты. Только никакой еды и питьевой воды здесь быть не должно.

– А это еще почему?

– Да потому что в лодке сидят ребята, которые не имеют ни того ни другого. Все, что у них сейчас есть, это глоток воздуха. Я не позволю никому сытно жрать солонину и лакать березовый сок перед перископом. Поесть-то, может, кто хочет. Но только не здесь. И я сам не буду ни есть, ни пить, пока мы ребят не достанем.

Никита сконфуженно почесал голову:

– Мда, что-то я как-то не подумал об этом.

– Ничего страшного…

– Слушай, Герман Павлович. Ты хороший мужик…

– Это же очевидно, – согласился с Никитой мичман.

Вишневский продолжал:

– Ты уж извини, что мы иной раз срываемся и орем на тебя.

Самсонов махнул рукой:

– В этом тоже ничего страшного. Я ведь тоже резок бываю. И с вами в том числе. Некоторые мои приятели даже на полном серьезе думают, что из-за моего дурного характера и несдержанного на крепкие слова языка приморский квартет однажды заявится ко мне ночью и придушит, положив на морду подушку.

– Ерунда какая, – засмеялся Вишневский. – Вот идиоты.

– Да нет, Халф, все правильно. Вас боятся. Оттого и порядок. Оттого мы и не сожрали друг друга за все эти годы.

Никита внимательно посмотрел на собеседника:

– Ну, а ты, Палыч? Ты тоже боишься?

Мичман вздохнул, дернув плечом:

– Извини, дружище, но нет. Это раньше я боялся. За жену, мир ее праху. За сына. Боялся, что действительно придет ко мне ночью кто-то… Кто-то из банд. А потом, когда вы перебили этих скотов, мне очень долго не давала покоя одна назойливая мысль.

– Какая же?

– Почему? Нас были тысячи. А этих бандюг-беспредельщиков? Один на полсотни или даже сотню таких как я. Трясущихся от страха перед теми, кто презрел любые нормы морали и права. Так почему мы ничего не сделали? Почему мы смирились со своим страхом и участью баранов? И почему вы смогли сделать то, о чем мы боялись даже помыслить?

– Потому что никто ничего не делал, – пожал плечами Никита. – Но кто-то ведь должен был.

– Вот именно. Никто ничего не делал. Потому я теперь ничего не боюсь. Потому что стыдно. Не представляешь насколько стыдно. Вот и усираюсь каждый день изо всех сил, чтобы доказать окружающим, вам, да и самому себе, что все-таки и я чего-то могу. Чего-то стою. Это же очевидно.

– Ну, разве кто-то в тебе сомневается? Да и вообще… Каждый из нас создает единое целое. То самое единое целое, что может преодолеть все что угодно. И тебе уж точно ничего не надо доказывать, особенно после того, как мы прошли через это цунами.

– Я знаю. Я доказал, что что-то могу. Но разве можно останавливаться на этом? Если я что-то могу, значит, я должен это делать и дальше. На совесть. Это же…

– Очевидно, – кивнул Вишневский. – И спасибо тебе за это.

– Прибереги спасибо до того момента, когда ребята выйдут из лодки живыми. – Самсонов задумчиво уставился на перископ. – Послушай, Никита, а все-таки, как вам удалось?

– Удалось что?

– Разные слухи ходят до сих пор о том, как именно вы расправлялись с беспредельщиками. И я уверен, что половина из этих баек – правда. И это жуткие вещи, а значит, вы шагнули во мрак. В такую бездну, что сегодняшнее это цунами просто тьфу… Но вы там не остались. Не вошли во вкус. Не стали новыми каннибалами, насильниками и угнетателями, покончившими со своими конкурентами и вскарабкавшимися по трупам на вершину пищевой пирамиды. Вы вышли из этого мрака и бездны. Как вам удалось?

– Один мудрый человек, без чьей помощи нам едва бы удалось довести свою борьбу до победного конца, сказал однажды, что не следует ни на кого полагаться в этом мире. Ибо когда мы спускаемся во мрак и нас начинает окружать тьма, то даже собственная тень покидает нас. Много позже мы поняли, что лукавил он. Это была хорошая мотивация, чтобы шагнуть во мрак, где сбежали даже наши собственные тени. Но там-то мы и познали, чего мы хотим. Ради чего мы затеяли эту беспощадную и непримиримую войну. Ради того, чтоб высвободить в людях те качества, которые были похоронены в них даже задолго до этих банд и задолго до самого апокалипсиса. Мы хотели создать общество, где люди смогут полагаться на других. Друг на друга. И каждый из них будет способен оправдать эти ожидания своих соплеменников. И если не сможет, то, по крайней мере, будет стараться изо всех сил. Будет бороться за ближнего в меру своих возможностей. И никто не пройдет мимо чужой беды, ведь в таком обществе беда чужой не может быть. Но для того чтобы построить такое общество, надо выйти из мрака, в котором от тебя сбежала даже собственная тень. И мы сделали свое дело и вышли к свету. В противном случае все было бы напрасно.

Самсонов уставился на Вишневского:

– Кто же был этот ваш мудрый наставник?

В ответ Никита лишь многозначительно улыбнулся и подумал о седом человеке, который сейчас далеко в походе.

* * *

Евгений Сапрыкин еще раз проверил свое причудливое оружие и пристегнул к рукоятке кобуру, превратившуюся теперь в приклад. С виду это было похоже на пистолет. Собственно, пистолетом и являлось. Но уж очень необычным. Длинное деревянное цевье, обжимающее один ствол калибра 5.45 и подпирающее еще два расположенных горизонтально ствола большего калибра, под охотничьи патроны. Примечательной была и кобура. Ее универсальность заключалось не только в том, что она превращалась в приклад, позволяя вести более прицельный огонь из трехствольного чудо-пистолета. В расчехленном состоянии кобура превращалась в короткое и острое мачете.

Положив оружие на колени, Сапрыкин вытянул из костра тлеющую ветку и прикурил от нее трубку. Пыхнув табачным дымом, он извлек из кармана кубик Рубика и принялся его крутить.

– Это что за БФГ[55]? – усмехнулся Горин, присаживаясь радом с Сапрыкиным. – Одна из твоих самоделок?

– Самоделка? Нет, что ты. Это самое что ни на есть заводское оружие специального назначения.

– На пиратский абордажный пистоль похоже.

– Похоже самую малость, – кивнул Евгений Анатольевич. – Только им на абордаж разве что звездолеты брать.

– В каком смысле?

– Да в прямом. Это пистолет советских космических джедаев. Называется – ТП-82. Входил в аварийный комплект наших космонавтов[56].

– И откуда он у тебя?

– С работы прежней, сувенир.

Горин усмехнулся:

– Дядя Женя, ты же не космонавт.

– Это верно. – Сапрыкин кивнул. – Но я и не торпеда. Однако через торпедные аппараты не один раз приходилось покидать подводную лодку. Работа у меня такая, что поделать.

Горин еще раз посмотрел на диковинное оружие, лежащее на коленях у Сапрыкина.

– Убивал им кого-нибудь?

– Знаешь, как-то еще не доводилось. Если ты помнишь, мы в свое время развлекались в основном огненными и взрывчатыми смесями, отравами да острыми ножами, – тихо сказал Евгений Анатольевич. – Так что этим пистолетом я еще никого не убил. Но, какие наши годы, верно, тезка?

– Да уже и не предвидится. Воевать уже не с кем, – усмехнулся Женя.

– Что ж ты так людей-то недооцениваешь, приятель? Я вот в безграничные способности людей верю. А значит, и стрелять в них придется.

Горин осмотрелся. Остальных членов группы поблизости не было. Кто-то стоял на посту, кто-то собирал дрова и хворост для того, чтоб костер продержался до утра.

– Анатольевич, а чего ты шепотом про взрывчатки и отравы? Будто кто-то не знает, что ты нам помогал тогда с бандами разбираться.

– А кто-то знает это наверняка? Я же велел вам помалкивать об этом.

– Так мы и помалкивали. Но ты же знаешь, что слухи всякие в народе ходят…

– Слухи, Женька, это всего лишь слухи. Говорят, что кур доят, а на деле вовсе нет. Куры яйцо снести норовят. Пусть себе болтают. Но слухи не есть обладание фактами. Со слухами бороться бесполезно, да и не нужно. Это политика. Если все точно будут знать, что за вашими делишками в ту пору стоял конкретно я, то люди будут по-другому меня воспринимать. А пока они слухами друг другу в уши дуют, то у них ко мне любопытство. А значит, не избегают меня. Не боятся неосторожное слово обронить, когда я поблизости. Не опасаются общаться со мной и выпивать иной раз. И я в своей тарелке так же. Общаюсь с ними на разные темы. Выпиваю с ними, опять-таки. Слушаю, что болтают. А вдруг кто бунт замыслит против вас? Мне легче это будет заметить, если про меня всего лишь ходят слухи, а не факты. Я же говорю – политика.

– Как-то уж совсем ты плохо думаешь про людей в наших общинах, дядя Женя.

– Ну что ты, тезка. Вовсе нет. Я же сказал, я верю в безграничные способности человека. А если верить в то, что их способности ограничены только гуманизмом и моралью, то дерьма не оберешься. Бомбу ведь не белочки лесные и не еноты озорные сбросили. Ее сбросили такие же долбозвоны, как мы с тобой.

– А ты бы смог сбросить бомбу? – Горин внимательно посмотрел на седого наставника.

– Однозначного ответа ждешь? Конечно, я могу сказать – нет. Потому что я бы не хотел такого делать. Но ведь все зависит от контекста. От обстоятельств, в которых я могу оказаться.

– И что же за обстоятельства такие могут быть, что вынудят применить термоядерное оружие?

– Обстоятельства, созданные другими людьми. Я же сказал тебе, не стоит недооценивать безграничных возможностей людей. И возможности по созданию таких обстоятельств у людей тоже безграничны. Вот скажи, тезка, ты мог помыслить в ту пору, когда с друзьями по утрам поднимался на сопку, чтоб на уроки в школу не опоздать, что станешь массовым убийцей? Хотел ли ты этого?

– Массовым убийцей? – поморщился Горин.

– А разве нет? Друг мой, ты не скромничай, пожалуйста. Вы сколько людей в общей сложности угрохали во время борьбы с бандами? Да, конечно, с моей помощью, божьей помощью и помощью наших ангелов-хранителей, ительменов. Но все-таки задумали, начали и привели к конечному результату революцию именно вы. Итак. Сколько людей вы прикончили?

– Это были не люди, – нахмурился Горин. – Это же выродки…

– Ну, приятель, это вопрос терминов и восприятия. С точки зрения биологии и по всем анатомическим признакам все эти каннибалы, насильники и убийцы были людьми. Я тебе больше скажу. Порывшись в их вещах, можно было найти, наверное, их детские фотографии. И были на них славные розовощекие карапузики с наивными большими глазками и чистыми как сапоги безногого улыбками…

– Прекращай уже! – разозлился Женя.

Сапрыкин улыбнулся и все-таки продолжил:

– Они выросли и стали тем, кем стали. Потом рухнула цивилизация и они, попав в созданные творцами апокалипсиса обстоятельства, превратились в тех, в кого, быть может, при других обстоятельствах и не превратились бы никогда. И уже в свою очередь они сами создали обстоятельства среди нас, выживших. И в этих обстоятельствах уже вам некуда было деваться. И вы выпустили им кишки. Аминь.

Горин задумчиво уставился на костер. Уже совсем стемнело, и вид пламени среди окружающего мрака стал совсем уже гипнотическим. На него хотелось смотреть не отрываясь, и отражение пламени в глазах сжигало тревожные мысли. Обычно сжигало, но не сейчас. В данный момент светловолосый представитель приморского квартета погрузился в воспоминания и в думы о том, какая это все-таки странная субстанция – время. Он хорошо помнил, что в детстве время казалось бесконечным и проходила вечность от одних школьных каникул до других. А теперь годы мчатся, как облака над вершинами вулканов. Ведь столько лет прошло с последней бойни в подвале северной казармы, а он помнил все так, будто расправу над оставшимися бандами они завершили только вчера.

– Послушай, дядя Женя, а что ты там говорил про…

Горин не договорил. Он замолчал, как только поднял взгляд выше костра и случайно заметил то, что за ним.

– Какого?.. – выдохнул он, потянувшись за винтовкой.

Рука Сапрыкина также потянулась к необычному пистолету.

Из-за деревьев и кустов в их сторону были направлены стволы оружия. И отсветы пламени высвечивали из темноты лица целящихся людей. Это были их люди. И братья Ханы среди них. Ближе всех стояла Жанна. Она чуть наклонилась вперед и пристально смотрела на сидящих у костра.

– Тихо, мальчики, не шевелитесь, – совсем не громким, но очень убедительным голосом проговорила она.

– Что все это значит? – строго спросил Сапрыкин.

– Я же сказала… Тихо… Молчите и не двигайтесь. Как только я крикну «вниз», вы должны не мешкая упасть вперед, распластаться на земле и ни в коем случае не подниматься.

– Перед нами костер, Жанна. Что вообще происходит? – произнес Горин, в голове которого сейчас крутилась мысль о фразе Евгения Анатольевича, когда он вскользь упомянул, что кто-то против приморского квартета может поднять бунт.

– Вам придется постараться не упасть в костер. Делайте, как я говорю.


Глава 13
Демон

– Никита, напиши им, чтоб шноркель на два метра опустили! Иначе я клапан не достану! – крикнул Самсонов.

Он находился в шлюпке, которую пришвартовали к причальной тумбе носом. Еще одну веревку, привязанную к корме шлюпки, он собирался обмотать вокруг торчащего из воды шноркеля, дабы прочно зафиксировать свое рабочее место на воде.

Прожектор на тральщике все-таки удалось включить, и теперь он хорошо освещал причал, перископ, школьную доску и емкость, в которую канистрами и ведрами таскали дизельное топливо.

Солярку несли не только с корабля. Узнав о беде, в которую попали несколько жителей Приморского, из Вилючинска отправили телегу с двумя полными двухсотлитровыми бочками. Помня об угрозе зверя, вилючинцы выделили повозке и внушительное охранение – шесть вооруженных человек.

Вишневский написал на доске то, что просил Самсонов. Однако реакции от людей, находящихся в подводной лодке, не последовало.

– Палыч, они, наверное, отошли от перископа. Позови их как-нибудь.

– Сейчас я их позову, – закряхтел мичман и принялся рыться в своих инструментах, сложенных на дне шлюпки. – Сейчас я их так позову…

Он поднял здоровенный разводной ключ и шарахнул им по шноркелю. Затем еще и еще раз.

– Ты чего творишь?! – воскликнул Никита. – Аккуратней!

– Да нормально все, – отмахнулся Самсонов.

Перископ вдруг повернулся, чуть опустился и уставился на мичмана. Самсонов схватился руками за смотровую трубу и, едва не уткнувшись лицом в стекло перископа, заорал:

– Полундра[57], парни! Доску читайте!

Едва ли в лодке могли услышать вопли мичмана, да и разглядеть его физиономию, заслонившую не только свет прожектора, но и весь мир. Однако перископ поднялся и повернулся в сторону причала. Теперь они наверняка могли прочитать то, что написал на доске Вишневский. Еще через пару минут шноркель все же опустился настолько, что Самсонов мог спокойно демонтировать систему клапанов. Он обвязал вторую веревку своей шлюпки вокруг шноркеля и приступил к работе.

В сумерках и среди царившей на заводе суеты послышался пронзительный визг баяна, будто его небрежно переложили из стороны в сторону.

Никита обернулся и увидел приближающуюся большую телегу. Путь для нее, наконец, расчистили. Ее тянула пара лошадей, поскольку и ноша была внушительная. Шесть человек при оружии и те самые бочки с дизельным топливом. Рубаха, чье присутствие среди боевого охранения телеги выдал писк баяна, спрыгнул на землю и подошел к Вишневскому.

– Халф, привет! Куда бочки сгружать?

– Ну, раз уж вас так много, то вылейте сразу в эту шлюпку, – указал рукой Никита. – Заодно и тару заберете.

– Лады. Только нас такая бригада не от безделья приехала. В Вилючинске цунами набедокурило почище вашего. Наш городок-то ниже расположен. Просто, говорят, медведь тот самый поблизости замечен был.

Вишневский кивнул:

– Ну да. Я и смотрю, вооружены вы, как на мировую войну собрались. Даже пулемет прихватили.

– А как же. И не только! – В руке Рубахи вдруг возник округлый предмет зеленого цвета. – У нас и гранаты имеются!

Сказав это, вилючинец начал демонстративно подбрасывать Ф-1[58] в ладони.

Никита поймал гранату на лету и строго взглянул на известного в общинах баяниста:

– Аккуратнее с этим, дятел! Игрушку нашел, что ли?!

Рубаха сконфуженно почесал в затылке и, видя, что Вишневский не торопится отдавать гранату, махнул рукой.

– А, ладно. Забирай. У нас еще есть.

– Ты мне одолжение, что ли, делаешь? На кой черт она мне тут нужна? – Он протянул опасный предмет вилючинцу.

– Забирай, забирай. Мало ли. Пригодится вдруг. Слушай, а чего вы такой кипеш из-за дизельного топлива подняли? Мы сейчас мимо того цеха проехали, а там куча бочек на причале возле него стоит. Неужто вам этого не хватит?

– У нас вся солярка в тральщике и в подземных резервуарах. Немного в машинах, которые сейчас поселок чистят. Резервуары завалены пока. С тральщика таскаем, как можем. А те бочки, что ты видел, вовсе не бочки.

– А что же это? – удивился Рубаха. – На вид вроде обычные бочки.

– Глубинные бомбы это, с тральщика, – пояснил Вишневский. – Они хранились в бункере специальном, под цехом, с тех пор как тральщик на ремонт сюда пригнали. Но бункер сегодня затопило водой морской. А она железо съедает, сам знаешь. Вот и вытащили на причал, чтоб просохли на воздухе и на ветру.

– А, ну ясно. – Рубаха кивнул и повернулся к своим товарищам: – Так, бездельники, чего сидим. Взяли бочки и сливаем в шлюпку!

Он мотивирующе захлопал в ладоши и сам тут же подключился к процессу.

Тем временем Самсонов закончил демонтаж предохранительного клапана на шноркеле и, потянув за швартовый канат, подплыл к причалу.

– Погодите! Одну бочку не сливайте!

Оказавшись на суше, он схватил шланг и разложил его возле шлюпа с топливом так, чтоб не было острых сгибов. Взяв один конец, он присел на корточки.

– Так, олени сухопутные, берите второй конец и вон ту воронку. Заливайте топливо прямо в шланг. Только потихоньку.

– Это еще зачем? – спросил Никита.

– Чтоб топливо пошло по шлангу, им там придется отсосать из него воздух. А отсосать воздух из шланга такой длины и толщины – это, я тебе доложу, та еще задачка. Тут нужна, не побоюсь этого слова, поп-звезда мировой величины, это же очевидно, если понимаете, о чем я…

Вооруженные вилючинцы захохотали.

– Да кончайте вы ржать, мать вашу. Заливайте топливо. Там внизу сидят люди и таращатся на нас в перископ. Все ждут, когда же мы их вытащим.

– Понятно, – закивал Вишневский. – Если в шланге уже будет топливо, когда мы его опустим, то оно польется само собой, и воздух отсасывать не придется.

– Вот именно. Подай мне вон ту деревянную затычку. Эй, олени кривокопытные, не так заливаете. Свой конец шланга держите так, чтоб он был выше моего. Вот так, да.

Кто-то из вилючинцев отпустил неприличную шутку про концы шланга, и они снова расхохотались.

Мичман поморщился:

– Вот бараны, ну погодите, освобожусь от работы и устрою вам «Камеди клаб».

Через некоторое время солярка выплеснулась на руку Самсонова, и он тут же, загоняя деревянную затычку в шланг, воскликнул:

– Стоп! Все, опустите свой конец в шлюпку, прижмите гирей, чтоб не всплыл, и сливайте остальное в нее же. Никита, бери молоток и забивай.

Вишневский нанес несколько ударов по деревянной заглушке, и мичман удовлетворенно кивнул:

– Достаточно. Подай гвоздь. Вон он, лежит… Ага…

Чтобы пробка не выскочила, Самсонов забил поперек шланга и пробки гвоздь, затем полез обратно в свою лодку.

– Так, придерживайте шланг, он тяжелый и может выскочить из шлюпа! Никита, напиши на доске, чтоб держали масляные лампы подальше, когда пробку вынимать будут. Предупреди их, что шланг уже с топливом.

– Хорошо.

Вишневский быстро написал то, что от него требовалось, и перископ тут же ответил «да» поворотом вправо.

Добравшись до шноркеля, Самсонов начал осторожно опускать в трубу спасительный черный шланг.

Вишневский убрал гранату в свою сумку, которая всегда, куда бы он ни направлялся, висела у него на плече. В ней был фотоаппарат, дополнительные кассеты с пленками и дополнительные патроны к его пистолету. Теперь еще и ручная граната. Усевшись на причальную тумбу, он с нетерпением взглянул на действия мичмана. Теперь ведь для спасения людей, находящихся в подводном плену, оставалась самая малость.

* * *

– Вниз!!! – Возглас Жанны рассек ночную мглу и заглушил треск дров в костре, в который два Евгения постарались не упасть. Как только они распластались на земле, загрохотало оружие, и почувствовался теплый воздух от пролетающих над ними пуль.

Стреляли действительно низко, и голову поднимать нельзя, но вжимающийся в землю Сапрыкин ее все-таки чуть приподнял, чтобы повернуть и понять, что же здесь происходит.

Буквально через пару секунд после того, как началась стрельба, окрестности накрыло оглушительным и жутким ревом какого-то существа.

Поначалу взгляд просто отказывался фиксироваться на том, что отрицал разум. Но когда-то Евгения Сапрыкина учили замечать и видеть то, что простые люди не заметят и не увидят. И он все-таки понял, что всего в нескольких шагах позади давно упавшего дерева, на котором они только что сидели, мечется с невероятной прытью существо, которого не могло быть в принципе. Огромный зверь разинул пасть настолько широко, насколько широко можно распахнуть зубастые дуги капкана. Отсветы пламени костра золотили стволы и кроны деревьев вокруг, но каким-то непостижимым образом игнорировали огромную тушу зверя. Огонь только блестел в его яростных глазах и отражался в мощных клыках, не оставляющих сомнений в том, что это свирепый хищник. Огромный зверь вдруг подпрыгнул, подавляемый шквальным огнем, и в мгновение ока оказался на ближайшем дереве. Яростный рык, и вот он уже на другом дереве, снова на земле и снова на дереве. Двигался он настолько быстро, что казалось, будто он просто телепортируется, уворачиваясь от пуль. Это было просто непостижимо, поскольку его размеры заставляли думать о большой массе, но он метался как невесомая муха, способная мгновенно менять направление полета в любую сторону. И вот уже в следующий миг зверь оставил попытки напасть и скрылся в лесной чаще, выдавая направление своего побега треском веток и кустов и яростным воплем, не сулящим ничего хорошего.

– Быстро перезаряжайтесь! Мы с братьями прикроем! – скомандовала остальным стрелкам Жанна.

– У меня еще есть пули в рожке, – отозвался кто-то.

– Перезаряжайте на полные! Немедленно!

– Есть…

– Черт! Что это было?! – воскликнул Горин, вскакивая и отряхиваясь.

Сапрыкин тоже поднялся и направил свой пистолет ТП-82 в ту сторону, где он в последний раз видел это жуткое существо.

– Кажется, эта тварь сбежала, – тяжело дыша от волнения, проговорил он. – Вы вообще попали в него?

– В том-то и весь ужас, дядя Женя, что попали, и, похоже, не один раз, – отозвалась Жанна, водя стволом оружия перед собой и ища цель. – Но ему, похоже, это не принесло особого вреда. Мы только разозлили его…

– Перезарядились! – доложили стрелки.

– Хорошо, теперь вы прикрывайте, – кивнула Жанна. – Гора, возьми горящее полено и посвети мне.

Ительменка подбежала к тому месту, где только что был зверь, и стала разглядывать следы, насколько это позволяло пламя.

– Ну, что там? – спросил Сапрыкин.

– Никаких сомнений. Это тот самый зверь, который убил гонца из Приморского и разорил берлогу. Неудивительно, что медведица так долго бегает за ним. Очень резвая тварь…

– Да что это вообще за зверь был? – спросил Горин.

– Не имею понятия, – вздохнула Жанна, разглядывая следы. – Ничего подобного я никогда не видела.

– Сестра, тут кровь, – произнес Борис Хан, присоединившийся к ней в изучении оставленных зверем следов.

– Уже хорошо, – кивнула женщина. – Все, что способно истекать кровью, – смертно.

– Да, но ты ведь ни с чем подобным никогда не сталкивалась, – мрачно заметил Горин.

– Гора, дорогой, я до поры до времени никогда не сталкивалась и с такими людьми, как те выродки из банд. – Она подошла к Евгению и похлопала его по плечу. – А ведь они уже давно мертвы, в отличие от нас.

– Вы обратили внимание, куда эта тварь побежала? – спросил Сапрыкин и сам ответил на свой вопрос: – В сторону Приморского.

– Анатольевич, мы не можем его преследовать. Во-первых, ты сам видел, какой он быстрый. Во-вторых, ночью, в лесу, мы сами станем жертвами. У этой твари просто невероятная маскировка.

– Как ты вообще зверя этого заметила? – вздохнул Сапрыкин, тревожно вглядываясь в черноту леса.

– Глаза. Глаза и зубы эту тварь выдали. Пока вы тут мило беседовали, она облизывалась и медленно двигалась к вам со спины. И, прошу заметить, совершенно бесшумно. Так что нечего и думать о том, чтобы преследовать этого демона ночью. Мы вели по нему шквальный огонь. И попадали. Но тварь жива…

Жанна обвела взглядом всю группу и покачала головой:

– Думаю, я не ошибусь, если скажу, что сегодня никто не сомкнет глаз. Верно, мальчики? Надо сделать костер больше.

* * *

Восстановительные работы ночью прекратились, и старшины улиц отправили людей по домам, отдыхать. Разгребать последствия цунами предстоит еще долго, и утром люди нужны собравшимися с силами. Тем же, кто по воле стихии минувшим днем лишился крова, выделили подселения к другим семьям или временные укрытия в зданиях школы и детского сада. Однако большое число жителей Приморского не ушли спать. Они собрались у причала и с нетерпением ждали благополучного разрешения драмы с запертыми в подводной лодке людьми.

Горели факелы и костры в бочках. Кто-то даже соорудил транспарант с надписью «Мы вас ждем» и развернул его в поле зрения перископа. Наверняка люди, находящиеся в лодке, глядя на это в смотровой прибор, чувствовали оптимизм и небывалое воодушевление от такой поддержки, что выказывали им соплеменники.

Ни Андрей Жаров, ни его коллега и друг – Никита Вишневский не решались велеть в приказном тоне отправляться людям спать. Они понимали, что все эти люди собрались здесь не только для того, чтобы морально поддержать своих товарищей, оказавшихся на дне бухты в затонувшей субмарине. Они, ко всему прочему, ждали от своих лидеров решения этой проблемы. И лучшим стимулом для жителей общины отправиться отдыхать было бы избавление семерых человек от плена. Вишневский и Жаров никогда не забывали о возложенной на них ответственности. Власть они воспринимали не как превосходство над остальными, но как тяжкое бремя принятия решений, так или иначе положительно влияющих на жизнь всех этих людей, признающих приморский квартет своими безоговорочными лидерами. Ожидая от общества верности их режиму, четверка квартета прекрасно понимала, что в свою очередь от них это требует беззаветного служения тем, от кого они этой преданности ждут. Иначе нельзя. Иначе и быть не может. Это раньше такое могло быть. В прошлом мире. Когда властители того мира требовали от простых жителей своих феодальных владений покорности и безропотности, а взамен не давали ничего кроме медоточивой болтовни, насквозь прошитой гнилыми нитями фальши и лицемерия. Может, потому и издох тот мир в страшных муках. И уж вне всяких сомнений, для будущего мира, который они мечтали построить, такое положение вещей недопустимо. И Жаров, и Вишневский, и Цой, и Горин понимали это всегда. Но особо остро это почувствовалось именно сейчас. Под ночным небом, полным мерцающих звезд, в свете факелов и под пристальными и полными надежд и веры в лучшее взглядами людей.

– Помнишь, как было в самом начале? – тихо обратился Жаров к Вишневскому. – Каждый сам по себе. Сам за себя. И вся жизнь в постоянном страхе, что бандиты в этот раз придут к тебе. А теперь посмотри. Это не разбросанные по земле мощи. Это единый живой организм. Ладонь, которая, если того потребуют обстоятельства, мгновенно превратится в кулак. Значит, все мы делали правильно в этой жизни? А, Никита?

– Надеюсь, что так, – Вишневский кивнул. – И самым неправильным и постыдным в этой жизни будет их разочаровать.

Мичман Самсонов внимательно наблюдал за водой вокруг перископа и шноркеля. Казалось, что именно поверхность воды первой даст знать, когда начнется успешная продувка балласта подводной лодки. Возможно, начнут всплывать пузыри или вода заколышется. Но ничего не происходило. Хотя, судя по закачанному в субмарину топливу, генератор уже должен был работать и запитать компрессоры.

– Тихо там, на берегу! – озадаченно крикнул Самсонов и притянул себя ближе к шноркелю. Затем склонил над ним голову, прильнув ухом.

– Палыч, ну чего там? – спросил Жаров.

– Вроде гул слышится. Дизельный генератор, похоже, работает.

– А когда они всплывут?! – послышалось из толпы.

– Да погодите вы там! – рявкнул мичман. – Никита, спроси у них, все ли в порядке с двигателем? Работает ли? Напиши!

– Сейчас! – Вишневский быстро схватил мел и начал выводить на доске буквы.

Перископ ответил «да».

Самсонов почесал голову и вздохнул:

– Ничего не понимаю. Напиши про компрессоры. Работают ли компрессоры?

На этот раз перископ повернулся в другую сторону. Ответ был категоричный – «нет».

– Вот черт! – вскинул руки Андрей. – Почему компрессоры не работают?

– Хрен его знает, – сплюнул мичман. Затем он практически засунул голову в трубу шноркеля и заорал: – Болваны, вы выхлопной патрубок к системе продувки подключили?!

Через несколько секунд из трубы вдруг раздался злой, резонирующий железом голос:

– Пошел ты в задницу, Палыч! Все мы подключили!

– Вот тебе раз! – снова вскинул руки Жаров. – Слышь, Самсонов, а какого хрена мы тут мелом каракули выводим, когда, оказывается, с ними по трубе можно разговаривать?!

– Пока на шноркеле был клапан, разговаривать все равно было нельзя, – отмахнулся мичман.

– Да ты этот клапан разобрал еще часов пять тому назад, старый ты демон!

– Слышите, тираны-диктаторы, не долбите мне мозги! Они у меня и так долбленые!

– Чего делать-то теперь, а?!

– Выхлопными газами воду будут выдавливать! – Самсонов снова засунул голову в трубу и заорал: – Эй! Але! На подлодке! Без паники только! Пусть дизель работает и выхлопные газы продувают балласт! Только по одной цистерне! Продули одну, закрыли, открыли вентиль на следующей! Ясно?!

– Ясно! Только сколько времени это займет?

– Много! Но выбора нет! Это же очевидно! Вы пока разберитесь с компрессором!

– Нам больше топлива надо будет, если только на выхлопных продувать!

– Обеспечим! – пообещал мичман.

– А если мы обороты двигателя увеличим, то и газов будет больше на выхлоп идти! Ускорим?

– Нельзя! – Мичман мотнул головой и ударился подбородком о второй, более узкий канал шноркеля. – Черт, зараза… Нельзя, говорю! Клапана на дизеле новые, не притерлись еще! На высоких оборотах заклинить могут, и тогда все, привет!

– Понятно…

Мичман оттолкнулся от шноркеля и потер подбородок.

– Нам надо больше топлива, если компрессоры не заработают. Резервуары откопали?

Вишневский развел руками:

– Мы думали, что той солярки, которую притащили с корабля и Вилючинска, хватит.

– Думали они, – хмыкнул Самсонов. – А вот ни хрена. Больше надо. Газами будем балласт продувать.

Никита повернулся к толпе лицом и кивнул:

– Товарищи! Вам всем надо отдохнуть! Уже скоро рассвет, а вы не спали, и впереди еще много…

– Да не хрен спать! Пусть работают! – раздался позади крик Самсонова.

– Палыч, заткнись на минуточку, а! – рыкнул через плечо Вишневский и продолжил: – Товарищи, впереди много работы. Идите, отдыхайте. Мы их вытащим. Обязательно вытащим. И сейчас я и Андрей отправляемся к топливным хранилищам разбирать завалы. Мы не можем вас просить, после такого трудного дня, отправиться нам помогать. Но если кто-то добровольно захочет нам помочь, мы не откажемся.

Как и ожидал Никита, добровольцами оказалась большая часть толпы.

Самсонов проводил их взглядом и через некоторое время почувствовал, как его шлюп слегка закачался. Выхлопные газы дизельного генератора медленно, но верно освобождали балластные цистерны подводной лодки от воды.

* * *

Едва забрезжил рассвет, они тронулись в путь, забросав костер землей. Как и предположила Жанна, никто не сомкнул глаз. Однако и опасный хищник не давал больше о себе знать. Группа торопливо двигалась на северо-восток, в сторону дома. Уже через километр явные следы зверя, ведущие туда, стали попадаться все реже и были менее заметны. Очевидно, что этот лесной демон поначалу просто беспорядочно убегал, не стараясь двигаться скрытно, а лишь охваченный инстинктом самосохранения. Но позже он, похоже, пришел все-таки в себя и вновь принялся заметать следы, двигаясь то по деревьям, то петляя по звериным тропам. Следы крови тоже пропали. Возможно, раны были незначительны либо зверь обладал завидной способностью к регенерации. Однако сомнений не оставалось. Демон двигался в сторону общин. Те редкие следы, что все-таки попадались, красноречиво свидетельствовали об этом и подтверждали опасения. Но все-таки оставалась надежда, что лесной демон задержится где-то среди сопок и они нагонят его и прикончат.

Этот отчаянный марш длился более пяти часов, пока они, наконец, ведомые следами зверя, не оказались на вершине Голгофы. И то, что предстало их взору с высоты этой почти шестисотметровой горы, заставило забыть об опасном звере.

– Святый боже, – выдохнул тяжело дышавший Сапрыкин, глядя на бухту и хорошо видимый отсюда поселок. – Что здесь произошло?

Вся группа замерла в оцепенении. Воды Авачинской бухты были полны мусора и плавающих в них деревьев. Лес, расположенный у низких берегов, практически уничтожен. Около двадцати процентов одноэтажных домиков в Приморском просто исчезли. Всюду виднелись завалы из бревен и мусора. Земля покрыта следами размывов. Следы катастрофы виднелись всюду, куда хватало взгляда, брошенного с высоты горы. В низинах блестели от полуденного солнца огромные лужи. Узкая полоска земли, соединяющая полуостров Крашенинникова с Большой Камчаткой, была размыта настолько, что осталась от нее только тоненькая ниточка. На крохотном острове Хлебалкин торчал какой-то ржавый корпус большого корабля. Старые заводские доки, что уцелели после взрыва много лет назад, теперь были затоплены, и корпуса короблей виднелись в воде совсем не в тех местах, где еще вчера находились их штатные стоянки.

– Черт возьми, да что же это?! – воскликнул Горин, схватившись за бинокль. – Что могло такое натворить?! Землетрясение?! Но мы же его не чувствовали!

– Это явно не землетрясение, – вздохнула Жанна. – Вчера утром мы с братьями видели далеко в небе большую массу птиц, которая летела в глубь Камчатки, подальше от океана и побережья. Не придали особого значения. Теперь я, кажется, понимаю, почему они вдруг решили держаться подальше от океана и берега.

– И почему же? – взглянул на нее Сапрыкин.

– Это было цунами.

– Цунами?! – Горин не поверил своим ушам. – Здесь, в бухте?

– Ты не забывай, Гора, что бухта соединена с Тихим океаном. Узкий пролив, наверное, ослабил волну, но видя то, что я теперь вижу, я даже боюсь предположить, что обрушилось на внешний берег Камчатки.

– Ни хрена себе… Ну ни хрена ж себе! – отчаянно повторял Женя. В его голове роились жуткие мысли о возможных жертвах этой стихии. – Стоп! Я вижу людей… Черт возьми, да их там сотни! Все что-то на заводе копошатся… И лодки нет!

– Что? – нахмурился Сапрыкин.

– Наша подводная лодка. Ее нет. Но вот тральщик каким-то чудом уцелел. Он у своего причала. Ничего не понимаю.

– Надо быстрее возвращаться. На месте все и узнаем, – предложил Евгений Анатольевич.

– Погоди-ка. – Жанна Хан вдруг уставилась в свой бинокль. Но смотрела она не на завод и не на последствия стихии вдоль берегов бухты. Ее взор устремился на сопку, на восточном склоне которой находилась школа. Юго-западный склон этой сопки был более открыт и имел достаточно свободных пространств, и только ближе к вершине густо рос кедровый стланик. – Я вижу его! Это тот зверь! Он движется к вершине! До чего же он огромный!

Сапрыкин резко сорвал с плеча Горина снайперскую винтовку и тут же вскинул ее, глядя в оптический прицел.

– Где?! Я не вижу!

– Найди парящего орлана! Он кружит прямо над зверем!

Огромный царь камчатского неба – белоплечий орлан – действительно кружил над склоном сопки и то и дело имитировал атаки, словно хотел прогнать кого-то. И теперь Сапрыкин увидел его.

Существо строением походило на росомаху, как он и предполагал. Мощное тело и относительно небольшая голова. Огромные лапы. Короткий, широкий и плоский хвост. По всем признакам это больше всего походило на росомаху. По всем, кроме размера. Тварь была крупнее взрослого быка. И еще кое-что странное. Шерсть. Вот зверь бежит по голой, скупой на растительность и оттого бурой земле. Его шерсть тоже бурая, с полосами разных оттенков. Но вот тварь ворвалась в заросли папоротника, и шерсть тут же позеленела.

– Ничего себе…

– Ты чего не стреляешь, Анатольевич?! – воскликнул Гора.

– Погоди, тезка. Вчера его почти в упор расстреливали. А он вон какой бодрый до сих пор. С такой дистанции, если я каким-то чудом и попаду, то все равно впустую потрачу патрон.

Зверь добрался до вершины и ворвался в заросли кедрового стланика. Его шерсть тут же стала топорщиться, словно хвоя, и он практически слился с окружающими его растениями.

– Однако… Жанна, ты видела это?

– Ага! Сукин сын маскируется лучше любого коммандос!

– Черт, надо что-то делать! – сгорал от отчаянного нетерпения Горин.

– Так, народ, я понимаю, что после сегодняшнего утреннего марш-броска все выдохлись. Особенно я, поскольку я старпер, – вздохнул Сапрыкин. – Но у меня нет иных идей, кроме как продолжить наш марш и как можно скорее оказаться в Приморском. Тем, кто выжил после цунами, сейчас грозит новая опасность. Возражения есть? Можете не отвечать. Я сам знаю, что возражений нет. Если помру от остановки сердца, движение не прекращать! Бегом марш!


Глава 14
Клыки и когти

Чаще всего они купались в Авачинской бухте и тратили оставшиеся после щедрой на снег зимы запасы пресной воды на ополаскивание, смывая с себя морскую соль. Но сейчас купание в бухте – совсем не то, чего хотелось Оливии. Грязь, поднятая цунами, еще не улеглась, и вода все еще мутная. Много мусора еще не унесли отливы в Тихий океан. К счастью, на территориях казарм еще до войны находилось достаточно различных емкостей, чтобы после зимы запастись значительным количеством пресной воды для хозяйственных нужд. Этого количества хватало до следующей зимы. Благо дожди на Камчатке были нередки. Хоть и скоротечны, но обильны. Это позволяло немного восполнять запасы в летний период. С годами даруемая небом влага перестала быть опасной для людей. Во всяком случае, здесь, на краю земли.

Никто не стал возражать, когда Оливия решила принять ванну, используя эту воду. Сама ванна имелась в их казарме, на верхнем этаже. Антонио растопил печь, и Михаил приготовил дрова. Теперь оставалось только греть на печи воду в больших ведрах.

Приготовив достаточное количество дров из поваленных в округе недавней стихией деревьев, Михаил вернулся к работе над своей машиной. Впрочем, работа практически была закончена. Все, чего не хватало, он установил, демонтировав с машины, «подаренной» ему Цоем. Но Крашенинников столько лет посвятил этому УАЗу, что теперь просто не верится в достижение цели. Михаил раз за разом проверял и перепроверял, все ли узлы и агрегаты стоят на своих местах. И каждый раз, убеждаясь в том, что все на месте, он вдруг вбивал себе в голову мысль, что все-таки пропустил что-то, и все начиналось сначала. Такое поведение можно было назвать иррациональным. Но, с другой стороны, таким нехитрым способом он отгонял от себя грустную мысль, что ни машинного масла, ни топлива у него нет, а значит, проверить работоспособность автомобиля сейчас невозможно. Какое-то время он смотрел на заднюю часть машины, у которой отсутствовали задние двери. Они имелись у той, в лесу. И, наверное, стоило их демонтировать и установить сюда, раз уж имелась безумная мысль зимой попробовать на этой «буханке» преодолеть путь до Чукотки и пересечь Берингов пролив по льду. Но все-таки это потом. Сейчас самое важное – это ходовая часть. Все должно быть на месте. И следует это проверить еще один раз.

Устав, наконец, Крашенинников уселся на порог отсутствующих задних дверей машины и, тяжело вздохнув, уставился в небо. Погода была сегодня особенно теплой и солнечной, но совладать с пасмурными мыслями она не могла. С тем же упорством, что и при сборке и проверке своей машины, Крашенинников теперь думал о том, что можно предложить приморскому квартету за масло и топливо, которое, он точно знал, у них имелось.

Ответа он так и не находил.

– Эй, Миша, – послышался голос Антонио, направлявшегося в его сторону.

– Что? – устало вздохнул Крашенинников, прикрыв глаза.

– Ты закончил работу?

– Похоже на то…

– Давай свою одежду. Пока есть горячая вода, я постираю. Да и самому тебе помыться не помешает. Чумазый весь.

– Мне что, голым тут по двору бегать теперь?

– Дай хотя бы рубашку и майку. Чтоб достирать все остальное, потом не так много воды нагреть потребуется.

– Ладно…

Михаил ленивыми движениями стянул с себя одежду и передал другу. Затем проводил уходящего Антонио взглядом, все еще думая о том, что можно предложить приморцам за топливо и масло для машины. В своих раздумьях он не заметил, как в окне третьего этажа показалась одетая в халат Оливия. Она посмотрела на него сверху, улыбнулась и уселась на подоконник, свесив наружу ноги и хлопая босыми ступнями по мрачному серому бетону стены казармы.

– Какой вызывающе-эротический вид я наблюдаю, – томно протянула она.

– Что? – выйдя из раздумий, Михаил поднял взгляд на нее.

– Утомленный трудом и перепачканный мужчина с голым торсом и вспотевший к тому же. Это, знаешь ли, заводит.

Крашенинников устало засмеялся:

– Ага. Просто кино про гладиаторов.

– Не хочешь подняться? Я тебя искупаю. Заодно сделаю расслабляющий массаж.

Говорила она это таким голосом, что способна была уговорить и со скалы прыгнуть.

– Боюсь, купанием и массажем все не ограничится, – усмехнулся Крашенинников.

– Боишься?! – изобразила возмущение Оливия. – Милый, я ведь не кусаюсь. Ну, разве что немножко.

– Ладно, Оля. Я пойду, принесу еще глину, чтоб и нам хватило, и Антону, и на стирку тоже.

Крашенинников кивнул и отправился на склон сопки.

Провожая его взглядом, Собески лишь покачала головой и разочарованно вздохнула:

– Мда, Миша. Былую чуткость ты совсем растерял…

Позади казарм имелась территория, находящаяся на несколько метров выше. В те далекие, кажущиеся теперь совсем уже незапамятными времена, когда здесь функционировала военная инфраструктура, на этом возвышении находилась еще одна дорога, ведущая в Приморский, и различные хозяйственные постройки, в которых располагались склады трех батальонов. Тянущаяся вдоль них грунтовая дорога давно заброшена и заросла кустами шиповника, что, безусловно, было на руку обитателям центральной казармы. Шиповник был и чаем, и вареньем, и лекарством, и много еще чем. За дорогой уже начинался лес, стремительно уносящийся вверх по склону сопки. Именно здесь Михаил и добывал глину, служившую в новую эпоху неплохой заменой мылу. Конечно, можно было сразу запастись и сложить ее брикетами в большом количестве прямо в жилище. Но в таком случае она быстро растеряет свои свойства, превратившись в рыхлые камни. Здесь в большой и глубокой норе, укрепленной крепкими деревянными распорками, глина находилась в темноте и сырости.

Вырытая Михаилом пещера была не столь велика, чтобы в ней мог укрыться тот огромный медведь, о котором рассказали Оливия и Антонио. Но Крашенинников не желал столкнуться в темноте даже с лисицей или крысами. Поэтому он взял пару камней и швырнул их в нору. Никакого движения внутри не последовало. Значит, можно заходить.

Однако Михаила задержал характерный запах. Да, сегодня особенно солнечно и жарко, и обильно пропитанное волной цунами побережье, да еще и выброшенный ил, в этот день источали характерный запах океана. Но здесь, у пещеры, Крашенинников снова уловил этот назойливый в последние дни запах рыбы. Он поднялся чуть выше пещеры и обнаружил, что в кустах лежит несколько камбал. Рыба была уже с душком. Михаил озирался по сторонам, снова задаваясь вопросом, откуда она могла появиться здесь. Цунами не достигло этого склона. Оно даже первого этажа казармы не достигло. К тому же и медведь, с которым столкнулись Оливия и Антонио, ел рыбу, причем у самой вершины, да еще и до того, как гигантская волна обрушилась на берега Авачинской бухты. Может, рыбу обронили птицы?

– Миша!!! – раздался вдруг пронзительный крик Оливии.

Он резко обернулся и увидел, что его любимая все еще в окне верхнего этажа их жилища. Она отчаянно махала руками и кричала:

– Миша!!! Беги!!!

Собески перестала махать руками, когда поняла, что привлекла к себе его внимание. Теперь она куда-то показывала. Куда-то чуть выше по склону.

– Бе-е-е-ги-и!!!

Он развернулся и стал судорожно искать взглядом то, что так переполошило Оливию.

Только подспудное чутье, какой-то потаенный инстинкт далеких первобытных предков, извечно пребывающих в страхе перед опасными хищниками, позволил ему быстро разглядеть то, что Оливия заметила чуть раньше. Шагах в сорока выше по склону, среди зарослей травы и кустарника, затаилось существо, которое Михаил никогда в жизни не видел. Оно было пугающих размеров и плотоядным взглядом буквально поедало человека. Организм Крашенинникова вдруг позабыл, что сегодня жаркий солнечный день. Его мгновенно прошиб ледяной пот, и холод промчался по телу, как будто это было недавнее цунами.

Существо поняло, что жертва заметила его. Разверзлась пасть, демонстрируя то, насколько широко она способна раскрыться, а заодно и жуткие острые клыки.

– Беги!!! – звенел в ушах отчаянный крик Оливии.

– Вот черт! – выдохнул Михаил и рванул назад.

Свирепый рык и звук ломаемых кустов и веток красноречиво дали понять, что существо кинулось за ним.

В страхе забыв о собственноручно вырытой для добычи глины пещере, Крашенинников оступился и рухнул прямо на ее порог. Ни секунды не задумываясь, Михаил нырнул в глубь пещеры, умоляя высшие силы, чтобы глаза не подвели его и он не ошибся в размерах неведомого хищника. Ведь если он так велик, каким его успел разглядеть Михаил, то он не сможет его здесь достать. Гигантский, похожий на росомаху зверь со всей своей яростью навалился на вход в пещеру, жутко рыча и клацая зубами. В пещеру пролезла только голова и одна передняя лапа. Зверь заслонил бьющий с улицы свет, и Михаил погрузился в смертельный мрак. От ударов лапы хищника, пытающегося достать из норы добычу, осыпалась земля и трещали деревянные распорки. Похоже, Крашенинников сам загнал себя в ловушку. Если его не достанет зверь, то убьет обрушившийся свод. Он судорожно щупал руками вокруг и швырял в зверя куски липкой глины, камни, что он забрасывал сюда…

– Прочь! Тварь! Пошла прочь! – как можно громче кричал он, швыряя вся это в зверя.

Многие хищники были не менее пугливы, чем опасны. Иногда их можно было спугнуть бешеным криком. И Михаил кричал, надеясь, что это сработает. Но тщетно. Рыча и сопя, зверь на мгновение отпрянул от входа в пещеру, но только для того, чтоб быстрыми движениями передних лап начать раскапывать вход и делать его шире.

Михаил продолжал шарить руками во тьме. Отчаянное положение требовало отчаянных мер. Он решил сорвать одну из распорок и постараться всадить деревянное бревно зверю в глотку. Демонтаж распорки грозил похоронить его здесь навсегда, но ничего иного Михаилу теперь не оставалось.

Снаружи не прекращались крики Оливии. Но теперь им вторили какие-то металлические звуки.

Высунувшись из окна, Собески яростно колотила по стене большим тазом из нержавеющей стали.

– Сюда! Сюда, тварь! Come here you piece of shit! Давай! God damn you! Иди сюда!

Зверь обернулся и заметил кричащую в окне здания женщину. Затем снова вернулся в пещеру, нюхая вход. Снова устремил плотоядный взор на Оливию. Инстинкты охотника не давали существу покоя. Он некоторое время нерешительно вертелся у норы, обуреваемый борьбой мотивов. У него было две жертвы. Но одна скрылась под землей, а другая была сейчас хорошо видна. Хищник сделал выбор…

Дневной свет вдруг проник в пещеру, и Михаилу на мгновение показалось, что существо уже разрыло вход достаточных размеров, чтоб самому пролезть внутрь. Но он отчетливо слышал крики Оливии:

– Да!!! Вот так!!! Ко мне, ублюдок!!!

– Только не это, – простонал Крашенинников и, превозмогая страх, рванулся наружу. – Нет! Стой!

Зверь одним прыжком преодолел заросли шиповника, и его широкие когтистые лапы обрушились на ржавый автомобильный корпус, коих вокруг заброшенных казарм скопилось множество еще до катастрофы. Железо со стоном прогнулось, и существо двинулось дальше.

Михаил, забыв о тропинке, пересекающей старую дорогу, ворвался в кустарник и, обдирая кожу на теле, рванулся сквозь заросли шиповника.

Еще несколько прыжков, и гигантская росомаха достигла тыльной стороны казармы. Следующий рывок, и Крашенинников с ужасом увидел, как зверь с легкостью достиг окна второго этажа. Не оставалось никаких сомнений, что зверь сейчас с такой же легкостью ворвется в окно третьего. Туда, где Оливия…

– Стой, тварь!!! – орал Михаил, преследуя гиганта. Схватив среди нагромождений остатков автомобилей полуось, он начал колотить по ржавым корпусам. – Назад, отродье сучье!

Росомаха, висевшая на окне, повернула голову. В этот момент этажом выше снова возникла Оливия. На руках ее были толстые зимние рукавицы, и этими руками она держала ведро, источающее густой пар. В тот же миг пятнадцать литров крутого кипятка обрушилось на животное. Яростно визжа, хищник рухнул на землю и завертелся волчком. С шерстью его при этом происходили невероятные метаморфозы. Она меняла цвет с бурого на лиственно-зеленый, топорщилась как хвоя и тут же облегала массивную тушу.

Набравшись смелости, Михаил бросился к зверю в надежде как следует врезать чудищу автомобильной полуосью по башке. Но продолжавший крутиться ошпаренный зверь задел его широким хвостом, и Крашенинников отлетел в сторону, выронив свое орудие.

Упав на землю, он почувствовал, как звенит в голове, и не сразу понял, что звон вызван вовсе не ударом. Совсем недалеко, где-то на склоне за южной казармой, кто-то усиленно выбивал из корабельной рынды[59] тревожный набат.

Чудище наконец оправилось от боли, причиненной горячей водой. Оно резко остановилось и, широко расставив лапы, прижалось к земле, вперив свой взгляд в Михаила.

– Вот же сука… – прохрипел Крашенинников, понимая, что зверь выбрал позу для прыжка.

Но атаку зверя вновь упредила Оливия. Высунувшись из окна, она выстрелила из арбалета, и болт вонзился зверю в правое бедро. Снова взревев от боли, зверь изогнулся и, вцепившись мощными зубами в болт, вырвал его из плоти.

– Сюда, урод! Сюда! – закричала Собески, с трудом перезаряжая арбалет.

Однако зверь оказался не настолько глуп и несообразителен, как того хотелось. Он, похоже, понял, что женщина в окне изо всех сил старается отвести угрозу от человека, которого он пытался употребить в пищу с самого начала. А значит, наибольший ущерб женщине, что уже дважды причинила росомахе сильную боль, можно причинить, только покончив с этим перепуганным самцом, голый торс которого сочился кровью из многочисленных царапин.

Но теперь в эту схватку не на жизнь, а на смерть вступил Антонио Квалья. Двигаясь так быстро, как только могла позволить его изувеченная нога, он появился из-за угла, вооруженный длинным копьем. Вонзив острие копья в рану на бедре зверя, он тут же рванул древко назад, попятился и, уперев копье в землю, выставил перед собой окровавленное острие, крепко сжимая древко.

– Тони! Нет! Ты что делаешь?! – крикнул Крашенинников. – Беги!

– Да ты издеваешься, Михель! Бежать надо тебе, хотя бы потому, что ты это можешь!

Зверь не спешил атаковать. Он оценивал взглядом потенциальных жертв, расстояние и другие, одному этому дикому существу известные параметры, необходимые для определения направления атаки.

Существо рычало, скалилось и переводило взгляд с Михаила на Антонио и обратно.

– Миша! Беги уже, черт тебя дери! – крикнул Квалья.

Крашенинников бросил взгляд себе за спину. Там нагромождение старых автомобильных корпусов. Есть где укрыться.

– Эй, – Михаил свистнул и хлопнул в ладоши. Резкий высокотональный звук тут же обратил на себя внимание хищника. Крашенинников пятился к горе старого железа, продолжая прихлопывать. – Ко мне! Иди ко мне!

– Что ты делаешь, Михель! – запротестовал Квалья. – У меня копье! Он напорется на него, если будет атаковать!

– Он убьет тебя, Тони! Уходи! Ну же!

Росомаха медленно двинулась в сторону Михаила, и он было решил, что его трюк сработал и пора нырять в автомобильные корпуса, прячась от зверя как можно глубже. Но внезапно существо молниеносным движением отскочило в сторону. К его другу…

– Нет!!!

Одним ударом лапы хищник выбил копье из рук Антонио, при этом переломив древко. Вторая лапа поднялась, и жуткие когти на ней через мгновение располосуют тело Антонио. Но в подмышечную область вонзился еще один болт, пущенный Оливией из арбалета.

Росомаха взревела от очередной порции боли, и вдруг к этому оглушительному реву добавился еще один, наполненный чудовищной яростью и принадлежавший явно другому зверю.

Сердце Михаила замерло еще в тот миг, когда хищник замахнулся на Антонио. И все в этом мире для него замедлилось. Казалось, он успел разглядеть колыхание каждого волоска странной шерсти гигантской росомахи, когда в нее вонзился арбалетный болт. А сейчас он вдруг почувствовал, что сюда, на место битвы людей и чудовища, несется с пронзительным гудком железнодорожный локомотив. То, что увидел Крашенинников дальше, заставило его ужаснуться еще больше. Огромный медведь, словно тот самый локомотив, обрушился на гигантскую росомаху. Сцепившись клыками и когтями, рыча и хрипя, два зверя покатились по земле, поднимая пыль и расталкивая железо.

– Вот черт! Миша, уходи! Один с этими двумя ты не справишься! – крикнул Квалья, пятясь вдоль стены.

– Мы вдвоем и с одним из них не справимся, Тони! Я не уйду, пока ты здесь!

Росомаха была проворней, однако медведь, похоже, обладал большей массой и физической силой. Тем не менее росомаха умудрилась не только вырваться, хоть и с глубокими ранами, из крепкой хватки медведя, но даже отбросить его в сторону. И теперь бурый гигант оказался настолько близко к Михаилу, что Крашенинников кожей чувствовал разгоряченное дыхание второго зверя. Михаил попытался забраться глубже в нагромождение машин, поскольку теперь он оказался между двумя разинутыми клыкастыми пастями. Но медведь не дал ему это сделать…

Оливия отчаянно закричала, и ей вторил Квалья. Медведь огромной лапой просто сгреб Крашенинникова, как маленькую плюшевую игрушку. Михаил зажмурился, ожидая, что сейчас могучие челюсти сомкнутся на его плоти. Но, ко всеобщему удивлению, бурый зверь просто небрежно оттолкнул мешающегося под ногами ничтожного человечишку в пустое пространство позади себя. Затем навалился двумя лапами на корпус старой полноприводной «тойоты», в которой, за мгновение до этого, пытался укрыться Крашенинников. И когда росомаха бросилась в атаку, обрушил этот корпус ей на голову.

Первый зверь оттолкнул машину раненой правой передней лапой и правой задней. На мгновение замешкался, тряся ушибленной башкой. Но медведь не мешкал, тут же нанеся удар могучей лапой по голове росомахи. Удар оказался таким, что когти буквально оторвали росомахе левое ухо. Несмотря на серьезное увечье, та крепко вцепилась мощными челюстями в медвежью лапу. Они снова намертво сцепились друг с другом, и борьба продолжилась.

– Майкл, проклятье! – гневно крикнула сверху Оливия. – Что ты встал?! Уходи, пока им не до тебя!

Михаил недоумевал. Что означало поведение медведя? Звери просто дрались за добычу и медведь оставил «обед» на потом, отодвинув его лапой в сторону? Или его интересовала только гигантская росомаха и в медвежьи планы вообще не входило причинение вреда людям? Столкнувшись перед цунами с медведем, Оливия и Антонио также не пострадали. Он просто ушел, поедая невесть откуда взявшегося на вершине лосося. И, судя по размерам, это тот самый медведь…

Позади послышался шум. Крашенинников обернулся, в ужасе представляя, что к этим разборкам спешит еще какое-нибудь существо. Он не сильно ошибся. Сюда действительно спешила еще одна сила, явно полная решимости вмешаться в схватку. Это были люди. Человек двадцать или даже больше, все вооруженные огнестрельным оружием. Он бежали к казарме. Только теперь Михаил предположил, что появление людей напрямую связано со звуком корабельного колокола…

Неистовство зверей продолжалось. Клыки врезались в плоть, окрашиваясь свежей кровью. Когти вырывали клочья из шкуры. Дрожала земля, и скрежетало железо, которое они задевали в смертельной битве…

– Не стреляйте в медведя! – крикнул Крашенинников, выскакивая навстречу вооруженному отряду.

– Что?!

– Не стреляйте в медведя! Не он нас атаковал!

Встав на задние лапы, титаны бросили в ход передние, и разинутые пасти судорожно искали слабое место противника, изрыгая звериные проклятья. Росомаха обхватила передними лапами медвежью голову и уперлась задними в брюхо медведя, впиваясь туда длинными острыми когтями. Медведь, похоже, чувствовал, что через несколько мгновений противник просто выпустит ему кишки. Резко опустив голову и используя свои передние лапы, бурый зверь вложил всю силу, чтоб отбросить от себя росомаху. Удалось. Опасный хищник, отброшенный мощным ударом, врезался в кучу автомобильных корпусов, буквально зарывшись в них. Медведь с неистовой яростью ударил по остову той самой «тойоты», метнув его во врага.

На некоторое время замешкавшаяся росомаха отчаянно верещала, будто попала в железный капкан, но в следующий миг она тоже пустила в ход всю свою силу, и ржавое железо посыпалось в разные стороны, освобождая бешеного зверя.

Медведь принял стойку, расстравив широко лапы и вытянув вперед морду. Он тяжело и хрипло дышал. Глубокие раны кровоточили. Освободившаяся росомаха мотала башкой и издавала громкие лающие звуки. Казалось, что она чувствует скорую победу.

Но точку в эпичной схватке двух титанов поставил человек. Два десятка стволов заговорили практически одновременно. Свинцовое цунами обрушилось на росомаху. Стреляли все. И Женя Горин, и ительменка Жанна с ее братьями, и пожилой Сапрыкин, пустивший в ход свой экзотический пистолет. Стреляли и остальные люди, что пришли с ними.

Поначалу росомаха пыталась броситься прочь, но вонзающихся в ее тело пуль было слишком много, и мускулы зверя почти сразу перестали его слушаться. Он извивался в пыли, обреченно вереща, а горячий свинец продолжал приближать скорый миг смерти.

Наконец изрешеченная пулями росомаха выдохнула последний раз и затихла. Но тишина не воцарилась. Защелкало перезаряжаемое оружие, и стволы направились на медведя.

– Нет! – крикнула сверху Оливия.

– Нет! – вторил ей Крашенинников.

Все еще прижимавшийся к стене Антонио, не сводящий глаз с медведя, покосился на Михаила:

– Черт возьми, а вы уверены?

– Никому не стрелять! – скомандовал Горин после одобрительного кивка Сапрыкина. – Только по моей команде!

Игнорируя людей, медведь, а точнее, медведица, медленно и тяжело дыша, подошла к мертвой росомахе и толкнула ее лапой. Издала короткий усталый рык. Снова толкнула лапой. И снова рычание. Затем медведица принялась буквально прыгать передними лапами на мертвом окровавленном теле.

– Чего это она? – удивленно спросил Горин.

Жанна покачала головой:

– Похоже, наша подруга призывает своего врага встать и биться дальше. Мы, кажется, отняли у нее победу.

– Отняли победу?! – возмутился Женя. – Да если бы медведица не потрепала эту тварь, я сомневаюсь, что у нас хватило бы патронов ее грохнуть!

– Может, попробуешь объяснить это медведице?

Тем временем медведица, похоже, убедилась, наконец, что ее враг мертв и больше не поднимется. Она отошла от мертвого тела и только теперь обратила внимание на людей. Сначала покосилась на Антонио, который был ближе всех. Затем на стрелков. И зарычала…

– Вот черт, – зароптали стрелки. – Стрелять, похоже, придется… А, Гора?

– Нет! – снова крикнула Оливия. – Вы же дорогу ему перекрыли! Расступитесь и дайте медведю выбор!

Все покосились на Горина, ожидая его решения. Тот в свою очередь посмотрел на Жанну и Сапрыкина.

– Ты права, сестренка, – кивнула Жанна. – Только не ему, а ей. Это самка. И, похоже, все, что заботило ее, это возмездие за убитых медвежат. Расступитесь. Если она просто уйдет, то и стрелять незачем.

Вооруженные люди последовали ее совету и расступились, образовав широкий коридор, ведущий к сопке. Медведица не торопилась воспользоваться этим коридором, опасливо поглядывая на людей. Это было странно. Только что она билась с настоящим исчадием ада. Огромным зубастым и когтистым монстром. Но теперь в нее вселяли неуверенность, а возможно, даже и страх крошечные для ее размеров люди.

Наконец, медведица все-таки побрела прочь, хрипло сопя и слегка прихрамывая.

– Так, Матвей, бери своих людей, и идите в поселок. Пусть сюда пять или шесть тягловых коней приведут. Надо эту тушу оттащить в Приморский. И повнимательней.

– Гора, на кой черт мы медведя отпустили, я не пойму?

– Не она была нашей проблемой. Нападала эта тварюга, – Горин кивнул на тушу гигантской росомахи. – Медведица просто преследовала ее и тем самым затаптывала следы. Делай, что я говорю.

– Не надо коней, – вмешалась Жанна. – Лучше грузовик с лебедкой. Лошади от запаха хищного зверя и крови просто с ума сойдут и разбегутся по сопкам. Замучаемся потом ловить.

– Хорошо. Давайте машину.

– Понял…

– Погоди, Матвей. – Горин поднял руку, затем подошел к Крашенинникову. – Миша, ты в порядке? Ты в крови весь.

– Да я через шиповник продирался, – отмахнулся Михаил, все еще приходящий в себя после случившегося.

– Уверен, что только это? О ржавые железки эти не царапался? Пусть твои друзья тебя осмотрят как следует. Матвей!

– Да!

– Скажи там нашим, пусть привезут ему бутылку самогона для обработки ран, настойку от столбняка и пенициллин.

– Хорошо.

– Зачем вам эта тварь? – спросил подошедший Антонио. – Думаете, ее мясо пригодно в пищу?

Горин усмехнулся:

– А вы хотите, чтоб эта туша у вас под окнами разлагалась? Насчет мяса мы тщательно проверим. Но дело не в этом. Это очень необычный и странный зверь. Нам непременно надо сохранить его шкуру, полный скелет и образцы тканей в качестве образцов ДНК[60].

– Для чего?

– Для будущего. Когда-нибудь оно все равно настанет. А перед нами, можно сказать, сенсационное научное открытие…

Все разговоры людей вокруг как-то гулко отдавались в голове. Михаил тяжело дышал и пытался понять, что его так тревожит и не дает прийти в себя. Может, это сомнения в правильности сохранения жизни большой медведице? Нет, похоже, не это. Он отчетливо помнил рассказ Оливии и Тони о том, как они столкнулись со зверем на вершине сопки. И он все еще чувствовал кожей прикосновение могучей лапы, когда медведица просто отодвинула его от места схватки. При ее силе и размерах она могла отшвырнуть его, переломав все кости. Тем более в пылу сражения с равным по силе соперником. Но медведица не причинила ему вреда. Как она не причинила вреда Оливии и Антонио там, на вершине сопки, где она просто поедала рыбу…

Крашенинников двинулся в сторону лесистого склона.

– Миша! Ты куда?! – воскликнула Оливия.

– Я сейчас… – отозвался Михаил, еще до конца сам не понимающий, куда и зачем он идет.

Сапрыкин проводил его взглядом и покачал головой:

– Женька, пусть твои архаровцы за ним присмотрят. Только ненавязчиво. Издалека. Похоже, шок у парня.

Горин кивнул:

– Хорошо. Ты уходишь?

– Да. Мне и Ханам нужно вернуться в Вилючинск. Посмотреть, что с нашими жилищами стало после цунами. Мое уж точно накрыло. Слишком низко расположен дом, да и к воде близко. К вам завтра наведаюсь. Надеюсь, лодка к тому времени уже всплывет.

Сапрыкин снял рюкзак и раскрыл его. Среди вещей, которые он взял с собой в поход, яркой бесполезностью мелькнули разноцветные элементы кубика Рубика. Евгений Анатольевич достал длинный цилиндрический предмет и протянул его Антонио.

– Держи.

– Что это? – удивился Квалья.

– Сигнальная ракета. Одной рукой крепко держишь вот за это металлическое основание. Этой стороной направляешь вверх и резко дергаешь вот этот шнур. На случай, если медведица все-таки вернется и настроение у нее будет крайне хреновым. Приморцы вам помогут.

– Я все-таки не пойму, чего мы ее тоже не пристрелили? – вздохнул один из стрелков.

– По той же причине, по которой я тебя сейчас не пристрелю, балбес. Это называется – человечность. Ладно. Удачи всем. До скорого.

Сапрыкин закинул рюкзак себе за спину и побрел в сторону Вилючинска. Жанна с братьями последовали за ним.

Глядя им вслед, стрелок поморщился:

– Наконец-то ушел. Достал меня этот хрен старый.

Горин смерил его строгим взглядом:

– Чибисов, слышь? Он-то ушел. Но я-то остался. Так что не беси меня и топай на пост.

– Извини…

– Топай, топай. Я пойду гляну, куда это Мишаня подался…

Искать Крашенинникова долго не пришлось. Тот стоял за старой дорогой, прислонившись к дереву, и наблюдал за чем-то или кем-то на склоне. С того места, где находился сейчас Горин, понять было сложно, что так привлекло внимание Михаила. Женя решил подойти ближе, но тут же услышал позади шепот:

– Гора…

Евгений резко обернулся.

– Чибисов? Какого хрена ты тут делаешь? Я куда тебе сказал идти?

– Погоди, Гора. Мне тебе сказать надо кое-что. Ромка с тайного поста, который наблюдал за казармой, кое-что интересное слышал, когда зверь напал на этих… вулканологов… Он пока никому не говорил об этом. Сказал, чтоб я сперва тебе его слова передал. Мало ли что.

– Да о чем ты, черт тебя дери, вообще толкуешь? – поморщился в недоумении Горин.

– О бабе этой. Об Ольге. Слышь, Гора… Ромка говорит, что никакая она не финляндка…

Михаил не решался подойти ближе. Он просто стоял и наблюдал за медведицей. Схватка оказалась для нее тяжелым испытанием. Могучий зверь хрипло дышал и даже постанывал. И, похоже, медведица к тому же голодна. Ее привлек запах камбалы, каким-то образом оказавшейся в кустах над вырытой им норой для добычи глины. Но несколько камбал для такого зверя – как для человека пригоршня семечек. Этим не насытишься. Медведица быстро прикончила рыбу и вдруг обернулась. Крашенинников вздрогнул. Она смотрела прямо на него. Заметила. Самое время броситься бежать обратно к казарме, надеясь, что вооруженные люди все еще там. Но медведица сама рванулась прочь, вверх по склону сопки. Подальше от людей. Страх прошел, и Михаилу теперь было даже жалко, что так мало рыбы находилось в кустах. Раненому зверю не мешало бы хорошенько подкрепиться. Именно в этот самый момент все элементы пазла, не дававшего ему эти дни покоя, сложились вдруг в цельную картину. И странный запах в той машине в лесу, и рыба на вершине сопки, и эта камбала вблизи их жилища… Крашенинников все понял.


Глава 15
Суоми

Это должно было произойти именно сейчас. Сотни людей приложили к этому усилия, которые не могли просто так пройти даром. Да и вторую ночь подряд ожидать всплытия подлодки было бы уже слишком. Она теперь просто обязана всплыть.

Жаров подбросил хвороста в бочку с костром и устало вздохнул, глядя на то, как яркий луч прожектора с тральщика скользнул по собравшимся у причала людям и остановился на перископе и шноркеле.

– Собаки тупые, спасу нет, – проворчал подошедший Горин.

– Братан, ты о чем вообще? – Андрей сонными глазами уставился на друга. Новые сутки без сна были настоящим испытанием. Хотя таких как он, не спавших и уставших, в общине большинство. Тех, кто после цунами не позволил себе отдых и сон. А значит, и он должен был держаться, хотя чертовски хотелось разогнать всех по домам спать и самому с чистой совестью завалиться в дремоту прямо тут, на причале.

– Да я про собак. Задолбались их отгонять от этой твари. Так и норовят сожрать ее.

– Ну и пусть себе жрут, – поморщился Жаров. – Жалко, что ли? Все равно ведь скелет решили оставить для истории. А туша разлагаться начнет, так вони до Вилючинска будет.

– А если потравятся? Вдруг мясо дурное?

– Блин, Женя, собаки иной раз от не хрен делать собственное говно жрут. Что им с мяса этого мутанта будет? И где Никита?

– Фотографирует зверя. Потом вся группа, что стреляла в эту зверюгу, пришла и попросила их с тушей сфотографировать. А потом еще куча бездельников с Вилючинска притащилась, поглядеть на тварь. Ну и тоже попросились, чтоб Никитос их своим фотоаппаратом в историю внес, на фоне зверя.

– Так стемнело уже. Как он ночью фотографирует?

– А ты думаешь, зачем прожектор до сих пор светил на заводскую площадь? Блин, Андрей, у тебя уже рожа опухшая вся. Шел бы ты поспал пару часиков, а?

– Я отсюда не уйду, пока лодка не всплывет. Именно такой пример мы должны подавать людям. Мы же не довоенная власть, чтоб ей в аду жариться вечно. – Жаров презрительно сплюнул.

Вскоре показался и Никита Вишневский. Вид у него тоже был крайне уставший, хотя необычный объект фотосъемки и вселил в него на некоторое время бодрость.

– Халф, ты сколько пленок истратил сегодня? – кивнул ему Андрей.

– Пять или шесть, – пожал плечами Вишневский. – Археологам будущего я богатое наследство оставлю.

Вода у причала заколыхалась сильней, и в толпе послышалось оживление. Перископ и шноркель медленно, но верно поднимались над поверхностью бухты.

– Глядите! Никак ребята починили компрессоры! – радостно закричал Герман Самсонов. – Быстрее пошла!

Он был прав. Подъем лодки теперь стал куда заметнее, и даже один полностью затопленный отсек не мешал ей стремиться на поверхность воды. Вот уже показалась верхняя часть рубки, и по толпе пронесся радостный, одобрительный свист. Зашумела вода, бурлящая над корпусом и стекающая с того, что уже выбралось на поверхность. Этому шуму вторили аплодисменты.

В свете костров и прожектора картина поднимающегося со дна черного рукотворного левиафана казалась еще более инфернальной. Будто жуткий призрак чудовищной эпохи, закончившейся под всеистребляющий вой термоядерных иерихонских труб, выбрался из преисподней, дабы проведать тех, кто каким-то чудом уцелел в давно минувшем апокалипсисе. Но если и рождались у кого-то в голове подобные аналогии, то длились они не дольше вспышки, поскольку вздымающийся над водой исполинский корпус ударной атомной подводной лодки сейчас нес только надежду. Аплодисменты и радостные крики людей достигли апогея.

– Неужели. Даже не верится, – устало вздохнул Жаров.

Лодка покачивалась на растревоженной воде в свете прожектора и с сильным дифферентом на нос. Давало о себе знать то, что первый отсек затоплен. Люди тащили наспех сколоченный из бревен трап. Тот, что был раньше, после цунами так и не нашли.

На палубе показались первые из пленников, выбравшихся наконец-то на поверхность. Радостные возгласы толпы не умолкали. Жаров, Вишневский и Горин помогли пришвартовать субмарину к причалу и двинулись к трапу, по которому уже сходили на землю изможденные почти двумя сутками подводного плена люди. Соплеменники их встречали котелками с горячим куриным бульоном и бутылками с квасом.

– Ребята, спасибо! Спасибо! – кричали радостные люди, оказавшиеся на земле и до сих пор, видимо, не верившие в спасение.

Один из них схватил Вишневского за руку и принялся так ее трясти, словно хотел оторвать.

– Спасибо! Братцы! Не оставили! Спасибо!

– Своих не бросаем, – закивал Никита и махнул свободной рукой. – Вообще, не нас благодарить надо, а Палыча. Без него ничего не вышло бы. Вон он…

Уставший Самсонов сидел возле лодки с соляркой и, кажется, задремал, несмотря на невообразимый шум, царивший на территории завода.

– Братва!!! Качай Палыча!!! – заорал кто-то, и толпа двинулась в его сторону.

Старый мичман вдруг вскочил и, вытаращив глаза, бросился бежать:

– Да идите вы все на хрен!

– Лови его!!!

– Где Цой? – спросил Вишневский, выдергивая руку из хватки одного из бывших узников подлодки.

– Он сказал, что выйдет последним.

– Капитаном себя возомнил, – усмехнулся Горин.

Александр Цой действительно вышел из рубки последним. И он не торопился сходить на берег. Стоя на палубе, Цой озирался, хмуро разглядывая то, во что превратился окружающий пейзаж с тех пор, как они задраили люки лодки и опустили ее на дно. В конце концов он все-таки неторопливо сошел на берег, тут же попав в объятия своих друзей.

– Саня, ты чего такой смурной?! Все закончилось ведь?! – восклицал Никита, радостно хлопая спасенного друга по спине.

– Сколько жертв? – хмуро откликнулся Цой.

– Да в том и дело, что нет жертв, Саня! Никто из людей ни здесь, ни в Вилючинске не пострадал! Успели эвакуироваться!

– А вы-то как уцелели на тральщике?

– О, это долгая история…

– А где Оксана? Она в порядке?

– Она в патруле сегодня. Не волнуйся, – кивнул Жаров…

Мичман Самсонов был все-таки пойман, и толпа радостно подбрасывала его на руках, не обращая внимания на яростную матерщину, изрыгаемую на их головы Германом Павловичем. Большое количество людей пробивалось к эпицентру событий, чтобы тоже принять участие в данном действе, и через эту толпу пытался пробиться одинокий всадник. Точнее, всадница.

– Дорогу! Дорогу дайте, черт вас дери! – кричала молодая и крепкая телом наездница с русой косой, свисающей из-под военной камуфлированной кепки. За ее спиной висел автомат, а на широком поясе ножны с мачете.

– А вот и Оксана твоя. Может, теперь улыбнешься, Санька? – хмыкнул Горин.

Пробившись, наконец, к причалу, Оксана ловко спрыгнула с коня и обняла Цоя, жадно поцеловав.

– Живой, мерзавец.

– Ну, спасибо, – проворчал Александр.

– Ребята, я тороплюсь. У меня хреновое известие, – мотнула головой Оксана.

– Что случилось? – все четверо, не сговариваясь, нахмурились.

– Возле старых эллингов, точнее, возле того места, где они были до цунами, мы нашли труп.

– Опять зверь?! – воскликнул Жаров, недобро покосившись на Горина, который, как и некоторые другие, нес ответственность за то, что огромный медведь ушел живым.

– Нет, парни. Не зверь. Это утопленник. И, похоже, он не просто утонул. Переломало его всего. Есть мнение, что он в цунами попал. На берегу куча мусора осталась после сегодняшнего отлива. В этом мусоре мы и нашли тело.

– Вот тебе и нет жертв, – поморщился Горин. – Опознали? Кто этот утопленник?

– Мы пытались. Костер даже разожгли, чтоб его лучше разглядеть. Распух он сильно, но все-таки никого из приморских мы в нем узнать не смогли.

– Вилючинец?

– Если не наш, то оттуда человек. Больше просто некому. Вулканологи ведь все живы…

Разозлившийся от такого известия Жаров вскинул руки:

– Черт возьми, а ведь все участковые старшины докладывали, что на их участках все люди живы! Ну, я им, сукам, устрою! Ребята, соберите сейчас же всех наших старшин и пусть начинают считать людей. Немедленно! А я сейчас же поеду в Вилючинск и такой им разнос устрою!..

– Ну уж нет, – вздохнул Цой. – Поеду в Вилючинск я.

– Ты? – Жаров развел руками. – Саня, тебе бы отдохнуть…

– От чего отдохнуть, Андрей? Я два дня сидел на заднице в этой чертовой лодке. Я поеду, и точка. Милая, дай мне коня…

– Я тебе по физиономии дам, милый, – скривилась Оксана. – Черта с два я теперь тебя куда-то одного отпущу. Вместе поедем. Прыгай в седло. Не бойся, конь нас двоих выдержит.

– Оксана, своему патрулю передай, чтоб тело сюда, на площадь несли. Попробуем опознать, – сказал Жаров. – Теперь уже всем поселком.

– Конечно…

* * *

Он парил там, где господствовали владыки камчатского неба – белоплечие орланы. Внизу извилистая, а местами клыкастая береговая линия с то и дело возникавшими тонкими волосками морской пены от накатывающих на берег волн. Стрелы встревоженной воды кое-где перечеркивали бухту, тщетно пытаясь догнать редкие корабли и катера. Вдали, среди сопок, белели, будто россыпь маленьких морских ракушек, Петропавловск-Камчатский и окружавшие его поселки. Далекий горизонт врезался в синее небо царем этого благословенного края – вулканом Авача. Именно так завораживающе должен выглядеть настоящий край земли. Именно так он и выглядит. Разметаемый лопастями вертолета воздух вихрями врывался внутрь и играл с длинными золотистыми волосами еще совсем юной Оливии. Огромные наушники, спасающие от шума двигателя, только подчеркивали овал ее лица и добавляли этому прекрасному образу особую пикантность. Она улыбалась ему, и вдруг горизонт стал разрываться огненными столбами, которые венчали облака огня, так похожие на человеческие черепа. Один гриб, еще один. И вот весь обозримый с этой высоты мир теперь порос ядерными грибами, и зеленые, синие, голубые и белые цвета жизни исчезли, вытесняемые красками ада…

Михаил открыл глаза.

– Милый, прости, я разбудила тебя…

Его встретила та самая улыбка Оливии. Она сидела рядом, чуть склонившись над ним.

– Вовсе нет, – Крашенинников ответил на ее улыбку своей.

– Я твои царапины осматривала. Боялась, что загноились. Но все в порядке. Хотя, раз уж ты проснулся, может, покажешь спину?

– Конечно.

Михаил поднялся и повернулся к Оливии спиной, давая как следует осмотреть вчерашние раны. Благо уже было совсем светло.

– Оля, ты когда проснулась?

– Ну, в общем-то, я почти не спала. – Собески осторожно протирала пропитанным самогоном платком ссадины и царапины.

– То есть как? Почему?

– Миша, сиди спокойно, пожалуйста. – Она похлопала его по плечу. – Немного поспала все же. Но я беспокоилась, не вернется ли та медведица. Вот и не спалось совсем.

– Ты жалеешь, что ее отпустили живой?

– Вовсе нет, Миша. Но это дикий зверь. И об этом забывать нельзя.

– Это верно. Ну, так что? Не возвращалась медведица?

– Нет. Но было кое-что другое. Землетрясение. Совсем слабое. Но повторилось четыре раза за ночь.

Крашенинников покачал головой и посмотрел в сторону окна, в котором виднелась вершина вулкана.

– Интересно, когда это случится?

– Ты о чем?

– Я об извержении Авачи.

– Неужели тебе мало событий, навалившихся на нас в эти дни, Миша?

– Совсем не мало. Просто ощущение у меня, что скорое извержение неизбежно. И все эти подземные толчки, цунами… Все это эхо далеких шагов подземного демона, который желает вырваться на поверхность.

– Ты уже начал говорить как Антонио, – улыбнулась Собески. – Такие мрачные поэтические аллюзии в его духе.

Стоило упомянуть их друга, как послышался стук тросточки на ступеньках.

– Ребята, к вам можно?

– Да, Антон, заходи!

Квалья вошел в помещение и уселся в кресло возле окна.

– Оля, ты уже сказала Мише?

– Про землетрясения? Да, конечно.

– А про те огни?

– Огни? – Крашенинников обернулся и взглянул на Оливию.

– Ах да, – вздохнула Собески. – Мы опять наблюдали странные огни на том берегу. В Петропавловске. В этот раз их было больше. Продолжаем тщетно гадать, какова же их природа.

– Может, это тоже связано с вулканом? – пожал плечами Крашенинников. – Может, там образовались разломы в почве, а процессы в магматической камере провоцируют шаровые молнии или какие-то другие плазменные образования над этими разломами?

– Почему бы не предположить иное? – развел руками Квалья. – Что, если это люди? Куда уж проще?

– Люди? Все известное нам человечество находится здесь. В Приморском и Вилючинске, – возразил Крашенинников.

– Это не значит, что больше нигде людей не осталось. Ты ведь не думаешь, что больше нет на земле остатков человечества?

– Конечно, я так не думаю. Но Камчатка слишком изолирована от остального мира. Да и нет причин у других выживших стараться попасть сюда. Мне кажется, для выживших куда интереснее крупные мегаполисы. Там наверняка до сих пор есть чем поживиться.

Антонио кивнул:

– Понимаю. Но что-то мне подсказывает, что мегаполисам досталось куда больше. И бомбили их интенсивнее. Что, если за пределами Камчатки условия жизни настолько невыносимы, что людям предпочтительней забраться в эти глухие даже по довоенным меркам края?

– Ну, если в других регионах все гораздо хуже, то это уменьшает шансы появления здесь других людей. Вчера мы столкнулись со зверем, которого не знала природа. Так какие сюрпризы приготовила природа там, где, как ты сказал, бомбили интенсивнее?

– Не знаю, Миша. Я вообще считал всяких мутантов прерогативой исключительно сочинителей комиксов и фантастических книг. Пока не увидел вчера это чудовище. Теперь уже даже и не знаю, чего ждать от нового дня.

Едва Антонио закончил оглашать свою мысль, как в окно влетел какой-то предмет и заскрежетал на полу.

– Господи, что это?! – вскочила Оливия с кровати.

Только сейчас, спустя мгновение, они разглядели старую смятую банку от газированного напитка. Подойдя к окну, Михаил увидел, что во дворе стоит Александр Цой. Значит, лодку все-таки удалось поднять. Однако Крашенинников не спешил поздравлять Цоя с избавлением от подводного плена:

– Саня, ты какого хрена делаешь, а?!

– Здарова, – угрюмо отозвался Александр. – Поговорить хотел.

– А просто позвать не мог?

– Ну, вдруг вы спите еще…

– И именно поэтому ты решил швырнуть сюда эту жестянку?! Я что-то не нахожу в этом логику.

Александр поморщился, растирая шею:

– Слушай, не психуй. Я не выспался. Соображаю туго.

– Сейчас спущусь, – недовольно отозвался Михаил, отходя от окна.

Выйдя на улицу, он заметил в стороне, у дороги, всадницу. Молодая вооруженная женщина сидела верхом на черном коне и рассматривала следы, оставленные недавним цунами.

– Поздравляю с возвращением, кстати, – сказал Михаил, хмуро глядя в глаза незваного гостя. Цой тоже выглядел недружелюбно, хотя, может, это сказывался стресс, который ему довелось пережить в затопленной лодке. Либо банальная усталость. Тем не менее Крашенинникова не покидало ощущение, что Александр очень хочет сказать что-то неприятное или даже предъявить какие-то претензии, но сдерживает себя. Впрочем, и Михаилу было что предъявить в ответ на любой упрек или обвинение. Теперь было…

– Спасибо за поздравление. – Цой кивнул в сторону машины. – Я смотрю, ты все-таки тачку себе собрал. Пригодилась, значит, развалина та в лесу?

– Пригодилась. Спасибо еще раз.

– Да не стоит, – Александр небрежно дернул плечом и скривился. – Обкатал уже?

– Не могу. У меня нет топлива.

– Ах, вот оно что. – Цой потеребил бороду, задумчиво качая головой. – Ладно. Ты предупредил нас о цунами. Подсказал, как спасти лодку. Мы явно тебе должны. Будет тебе топливо. Я вернусь после полудня и подвезу тебе все что нужно.

– Буду очень благодарен.

Цой усмехнулся:

– Конечно, будешь. Куда ты денешься… – он на пару мгновений задумался и добавил совсем тихо: – …с подводной лодки.

– Ну, а о чем ты поговорить хотел?

– Да, собственно, об этом и хотел, – пожал плечами Александр, глядя куда-то в сторону.

– И все? – удивился Михаил.

Цой тут же вперился в него каким-то странным, обличающим взглядом:

– А тебе помимо прочего есть еще что-то сказать?

– Нет.

– Хорошо. До скорого.

Цой развернулся и направился к всаднице. Взобрался к ней в седло, и конь понес их в сторону Приморского.

К Михаилу вышла Оливия.

– Майкл, почему ты ему ничего не сказал?

– Мне кажется, еще не время. Подожду, когда он мне даст обещанное топливо. А потом уже поговорим по душам.

– Не знаю, Майкл. Если твоя догадка верна… Я бы не сдержалась на твоем месте…

– Моя догадка верна, Оля. И не догадка это вовсе. Это факт. Но ссориться с ним до получения обещанного топлива было бы неразумно. А вообще, какой-то он сегодня странный…

* * *

– Саня, когда ты уже здесь порядок наведешь?! Чья очередь вести летопись, того очередь и помещение в порядке содержать.

Этими словами встретил его Горин, едва Цой переступил порог помещения, которое они шутливо называли тронным залом. Все тот же класс на втором этаже школы. Все та же будка, в которой Никита иногда проявлял свои фотопленки, и все тот же беспорядок в виде разбросанных повсюду листков бумаги.

– Мог бы сам заняться этим, пока я на дне бухты торчал.

– Я вообще-то зверя ловил, Саня.

– Так ловил, что в итоге дали уйти медведю?

– Медведице, – поправил находившийся тут же Вишневский.

– Да какая, к черту, разница? Кому вообще взбрело в голову отпустить опасного зверя живым?

– Это было коллективное решение, – ответил Женя.

– Ах вот как? Значит, идиотизм у нас не свойствен отдельным личностям? Это уже массовое явление?

– Да пошел ты.

– Сам иди.

– Ну ладно, хватит! – воскликнул Жаров. – Саня, что там в Вилючинске?

– Насколько я могу судить, ни во время, ни после цунами у них никто не пропал.

– Это точно?

– Да я всю ночь ходил с участковыми старшинами и лично наблюдал за перекличкой. Это, знаешь ли, та еще работенка. Старик Сапрыкин обещал, что после рассвета перепроверит еще раз.

– То есть ты не уверен?

– Я, черт тебя дери, уверен, – разозлился Цой. – Если кто-то погиб, то кому вообще надо это скрывать? Никто ведь не делал тайны из гибели людей во время землетрясения. Я так понимаю, здесь вы тоже всех проверили?

Андрей вздохнул, растирая ладонями лицо.

– Да. Все на месте.

Цой уселся за письменный стол и уставился на папку с летописью и приготовленные листы для новых страниц хронологии их жизни. Никто не притрагивался к ним уже несколько дней, и событий накопилось столько, что они грозили объемом текста затмить описание нескольких предшествующих лет. Стоило только подумать, какая работа предстоит в детальном описании этих дней, как на Александра наваливалась невообразимая тоска.

– Надо же было всему этому случиться именно в мою смену, – тихо проворчал он.

– Что? – друзья уставились на него, но Цой лишь мотнул головой.

– Ничего. Я говорю, откуда этот человек тогда? Во что он вообще был одет?

Никита с удивлением взглянул на Александра:

– А ты его не осматривал, что ли?

– Мы же в Вилючинск спешили. Оксана только крикнула парням, чтоб тело на площадь несли, и все. Некогда мне было разглядывать.

– Да ничего необычного в одежде. От нее, правда, мало что осталось. Ошметки рубашки на теле и джинсы на ногах. Никакого инопланетянского скафандра на нем не было. Точно не с Марса свалился.

– Ерунда какая-то получается. Те немногие, кто выжил в окрестностях Петропавловска, уже много лет назад перебрались к нам. Паратунку давным-давно зачистили наши банды, пока мы их не перебили. У нас были экспедиции аж до Усть-Камчатска. Нигде больше нет людей.

– А следы костра и недолгой стоянки в Паратунке, что недавно были обнаружены? – напомнил Горин. – Какая-то группа кочует по полуострову. Может, кто-то из них?

– Может быть, – вздохнул Цой. – Если есть какая-то кочующая группа, то они не могут не знать, что здесь живут люди. И если при этом они до сих пор не дали о себе знать, значит, что-то недоброе замышляют. Надо их выследить…

– Не до того сейчас, Саня, – поморщился Жаров. – Столько работы. Надо всем потерявшим жилье восстановить его до холодов. Но и это еще не все. Мы потеряли из-за цунами две трети урожая, пятую часть пасек, треть кур и свиней. Нас ждет очень голодная зима. А это значит, что в этом году нам надо выловить намного больше красной рыбы и собрать больше икры. При этом мы потеряли больше половины рыбацких лодок и ялов. Те, что остались, надо ремонтировать. К устьям рек придется гонять тральщик, и в ловле рыбы придется учувствовать сотням людей. Ловить кочевников по всей Камчатке просто некому.

– Ладно, как скажешь, – устало отмахнулся Цой. – Я сейчас возьму бочку бензина и канистру моторного масла и махну к вулканологам. Потом займусь работой.

– Не понял. А зачем тебе топливо и масло?

– Не мне. Я обещал Крашенинникову.

– Это еще с какой стати?! – воскликнул Жаров, выражая свое недовольство.

– Андрей, чего ты орешь? Он предупредил нас о цунами и подсказал, как спасти лодку. К тому же мы их использовали как наживку для зверя. Надо как-то им отплатить?

– Саня, черт тебя дери, ты им рассказал?!

– Я ничего им не рассказывал. Но неужели они до сих пор не догадались? Неужели они не натыкались в окрестностях своего жилища на разбросанную рыбу, своим запахом приманивавшую медведя? На меня они не произвели впечатления идиотов. И судя по сегодняшней встрече с Крашенинниковым, он уже догадался.

– Ах, он догадался?! Ну что ж дальше-то, может, ты на колени перед ним упадешь и прощения попросишь?!

– А может, ты перестанешь орать, Жар?

– Мы им ничего не должны, черт тебя дери! Я тебе больше скажу, это они нам должны за наше к ним терпение! Ты еще всего не знаешь! Эта самая финка Оля, возможно, вовсе не финка!

– Я знаю, – буркнул Александр, потирая шею.

Жаров опешил:

– Что? То есть как?

– Мне Оксана рассказала. Когда росомаха напала на них, Оля что-то кричала там. И половина слов была на английском языке. Это слышал Рома Мухомор. Он еще до войны английский знал хорошо. Даже субтитры для сериала какого-то штатовского делал.

– А Оксана-то откуда об этом знает?! Мы велели всем причастным держать язык за зубами!

– Ты, Андрюша, забыл, что у Мухомора половина зубов выпала еще после облучения. Плохо у него язык держится-то. Болтает не по делу, дурень шепелявый.

Горин поднялся и направился к двери:

– Пойду-ка остатки зубов этому идиоту выбью.

– Да ладно тебе, Женя. Он только ей выболтал. Думал, ей можно, коль уж она моя женщина.

– И все-таки я с ним побеседую хорошенько.

– Ладно, только не больно. А я беру топливо и иду в казармы. Заодно и проверю предположение Мухомора. Где, кстати, тот «Русско-финский разговорник»?

– В библиотеке, как обычно, – ответил Жаров. – Только не бери с собой людей, которые не в курсе. Ну, ты понял… Про эту Ольгу…

– Разумеется.

Подойдя к двери, Цой распахнул ее и столкнулся на пороге с Сапрыкиным.

– О, дядя Женя. Давно, однако, не виделись, – хмыкнул Александр.

– Давно?! – недовольно воскликнул Евгений Анатольевич. – Ты только сегодня утром стащил последний мой табак!

– Да ты же мне сам разрешил! – теперь недовольство выражал Цой.

– Я тебе сказал треть взять. А ты мне оставил треть. Даже меньше!

– Дядь Жень, мне некогда, – Александр прошмыгнул в дверь и скрылся из вида.

– Сидел бы дальше в своей лодке, мироед!

Сапрыкин прошел в помещение, недовольно ворча:

– В этом году табака уже не будет. Все мои теплицы цунами побил.

– Да черт с ним, с табаком, – махнул рукой Вишневский. – Курить бросай. Мы зерновые потеряли все. А это хлеб. Это для лошадей и коров корм. Коров хоть травой кормить можно. Не похудеют. А вот кони без овса и сена ленивыми станут.

– Плохо вы как-то гостей встречаете, – вздохнул Сапрыкин, трогая ладонью чайник. – Холодный совсем. Я думал, чайком угостите.

– Угостим, конечно, – хмуро произнес Жаров. – Но сначала ты присядь и все мне расскажи, да в подробностях. Все то, что ты рассказал Горе во время вашей охоты.

– Ты о чем?

– О том самом, дядя Женя. О секретных документах, черном списке и о моем отце. Рассказывай…

* * *

В этот раз ничего в окно не влетало. С улицы раздался свист, и Михаил вышел на плац, где его ждала телега с бочкой топлива и парой канистр технических масел для двигателя и коробки передач. С Александром было трое вооруженных людей.

– Принимай подарок! – встретил Михаила ухмылкой гость. – Цой свое слово держит!

– Ну, спасибо, – кивнул Крашенинников. – Выгрузить поможете?

– Поможем, чего уж…

Александр вместе со своими сопровождающими аккуратно выгрузили все из телеги и переместили поближе к собранной Михаилом машине.

Оливия и Квалья наблюдали за происходящим из окна третьего этажа. Поначалу Собески в тревожном ожидании нервно теребила воротник своей рубашки, но чем дольше продолжалась беседа Михаила и Александра, тем больше она понимала, что ожидаемое не произойдет…

– За что всевышний наказал Майкла таким малодушием? – зло пробубнила, наконец, Оливия и направилась к лестнице.

– Оля, постой! – Квалья окликнул и попытался догнать, но Собески решительным шагом устремилась на улицу.

– Ребята, даже не знаю, как вас благодарить, – сказал Крашенинников, глядя на эти нереально щедрые подарки.

– За что благодарить-то? – усмехнулся Цой. – Наоборот, это мы тебе нашу благодарность выражаем. За то, что о цунами предупредил. За то, что подсказал, как нам спасти лодку.

– Ты в этой лодке чуть не погиб.

– Не погиб же, – продолжал самодовольно ухмыляться Александр. – Так что вот тебе наша благодарность.

Крашенинников покачал головой и пристально взглянул на Цоя.

– Знаешь, Саня, мне в какой-то момент показалось, что не только за это благодарность. А может, это еще в какой-то мере извинения?

Александр прищурился:

– Что-то я не пойму, Миша, о чем это ты?

– Я вот о чем, Саня… Только постарайся быть предельно откровенным со мной…

Их беседу прервал крик Оливии:

– Миша! Ну, сколько можно?! Что за странная застенчивость?! Или это трусость?!

– Оля, черт возьми, зачем ты…

– Вот как?! – перебила его Собески. – Со мной, значит, грубо разговаривать можно, да? Но только не с ним или его подельниками, не так ли?!

– И вам доброго дня, Оля? – смерил ее высокомерным взглядом Цой.

– Ты! – она ткнула указательным пальцем Александра в грудь. – Хватило же наглости явиться сюда после того, как вы использовали нас как приманку для зверя!

– Ах, вот оно что, – закивал Александр. – Так вот что ты хотел мне сказать, Миша?

– Ты будешь это отрицать? – спросил Крашенинников.

– Зачем же. Не буду. Камчатские медведи любят рыбу. Мы целые тропы этой рыбой укладывали, чтоб медведь явился сюда, под стволы нашего секретного дозора, который охранял ваш дом в сотне метров вон там на склоне. А ты думаешь, почему так быстро помощь к вам подоспела?

– И ты находишь это нормальным?! В твоем мозгу даже мысли не возникло, что так поступать по меньшей мере подло?! – закричал Михаил.

– Зверь был угрозой для всех. Надо было что-то делать, – без доли раскаяния произнес Цой, пожимая плечами.

– А разве нельзя было нас хотя бы предупредить?! Это было трудно?!

– Совсем не трудно. Но излишне. Вы могли бы испортить нам охоту. И, судя по вашей нынешней реакции, мы правильно сделали, что не предупредили. Но, повторюсь, вооруженный отряд всегда был начеку неподалеку от вашего жилища.

– Сволочь, мы могли погибнуть!

Цой расхохотался, запрокинув голову:

– Не погибли же!

– Это, по-твоему, смешно, придурок?! – воскликнула Собески.

– Это забавно, по крайней мере. Забавно, какие вы в гневе. Но знаете, раз уж у нас тут откровенный разговор пошел и, я думаю, вы мою честность оцените, то у меня встречный вопрос. Всего один. Но мне хотелось бы получить на него так же честный ответ.

– Ты не кривляйся, Саня, – зло выдавил Крашенинников. – Неужели ты думаешь, что каким-то вопросом можешь покрыть ту подлость, которую вы проявили по отношению к нам?

– Так я задаю свой вопрос? – улыбнулся Цой.

– Задавай, чтоб тебя! Только что это меняет?!

– Как знать, как знать… Итак. Оля, вопрос этот тебе. Монэт туливуориа Суомесса?

Михаил и Оливия переглянулись:

– Что? Чего?

– Монэт туливуориа Суомесса? – повторил Цой.

В ответ лишь взгляды, полные недоумения.

– Вот что интересно, – поднял ладонь Александр, вздохнув. – Весь мир называл Финляндию именно Финляндией. Весь мир. Но не сами финны. Насколько я внимательно изучал на досуге русско-финский разговорник, настолько я могу судить, что в финском языке даже звука такого – «ф» – не существует. Финны свою родину называли Суоми. Суоми Тасавалта. Я, конечно, тот еще знаток этого удивительного языка и мог очень коряво произнести вопрос на финском языке. Но, как мы все вроде бы привыкли думать, Оля из Финляндии. А значит, слово «Суомесса» она должна была понять, даже если бы его произнес контуженый попугай. А я не контуженый попугай. Я тщательно подготовился к этому моменту. Я очень хотел спросить у вулканолога из Финляндии, сколько в Финляндии вулканов. И очень хотел спросить именно на языке суоми. Что я и сделал. И… Вот что интересно. Она не поняла ни слова.

Михаил и Оливия снова переглянулись. Теперь их взгляды источали растерянность и даже какую-то долю испуга.

– Итак, – деловито продолжал говорить Александр, – я бы очень не хотел вас загонять в неловкое положение еще глубже. Хотя куда глубже-то! Однако, дабы удержать вас от возможного нагромождения лжи, которую вы, скорее всего, сейчас обдумываете, я хочу вам напомнить одну деталь, которую упоминал ранее. В сотне метров от вас дежурил наш отряд. В его задачи не входило следить за вами. Они ждали зверя, которого, как вы справедливо и с гневом заметили, мы заманили именно сюда. И вот, когда зверь явился, то от моих бойцов не ускользнуло, насколько отчаянно и мужественно вели себя каждый из вас. И с какой смелостью Оля отвлекала зверя на себя, чтоб спасти тебя, Миша. Но знаете, что еще не ускользнуло от моих бойцов? То, что кричала во время этой схватки Оля. И то, что половина слов была на английском языке. У тебя, Оля, прекрасный, звонкий голос. И тебя было слышно хорошо. В экстремальных ситуациях люди часто кричат, чертыхаются, матерятся. Все дело в том, что это люди делают на родном языке. Поскольку экстремальная ситуация не оставляет времени выбирать слова и выражения. Но исходя из легенды, которой вы потчевали нас долгие годы, твоим родным языком должен был быть финский. Суоми! Так как же так, Оля? Если, конечно, это твое настоящее имя.

Ответом на тираду Цоя было лишь молчание. Не зная, что ответить, и Михаил и Оливия решили, что лучше в этой ситуации не проронить ни звука.

– Любопытно, – хмыкнул Цой. – Мне бы вот в голову не пришло выдавать себя за китайца или японца. Я кореец. Да еще к тому же русский. Зачем же мне скрывать свое происхождение, а? Хотя, быть может, есть на земле места, окажись в которых я после того, что с миром случилось, мне бы пришлось маскироваться под кого-то другого. Я правильно понимаю твое молчание, Оля? Откуда же ты, если твой язык английский, и оказавшись после ядерной войны в России, ты выдаешь себя за гражданку Финляндии, зная, что к ним у нас отношение хорошее? Кажется, я попал в самую цель, раз вы онемели от страха и стоите передо мной напуганными кроликами.

– Напуганными кроликами? – выдавила, наконец, Оливия. – Ты думаешь, мы боимся тебя? Ты думаешь, я боюсь тебя и твоих бандитов? Ты считаешь, что вы можете держать все население в постоянном страхе, и это будет гарантировать вам тотальную тиранию навсегда?

– Оля, ты что говоришь вообще? – нахмурился Крашенинников.

– Ну, уж нет. Хватит с меня, и не смей мне запрещать говорить свободно! Потому что я родилась в свободной стране!

Цой громко хлопнул ладонями:

– БИНГО! Кажется, так говорят в твоей свободной стране, не так ли? И называется эта страна?..

– Я гражданка Соединенных Штатов Америки! – рявкнула Собески, окончательно выйдя из себя.

– О нет, – отчаянно простонал Крашенинников, хлопнув себя ладонью по лбу.

Вооруженные люди переглянулись, раскрыв рты. Кулаки Александра сжались, лицо его побагровело, а глаза налились кровавой яростью.

– Американка, – прошипел он с ненавистью.

– Вот именно поэтому, Саня, именно поэтому нам пришлось скрывать, откуда она на самом деле, – заговорил Михаил. – Ты сам отдаешь себе отчет, на что именно ты сейчас злишься? В этом разве есть здравый смысл?

– Парни, снять оружие с предохранителей и взять этих людей на мушку, – игнорируя слова Крашенинникова, приказал Александр.

Защелкало оружие, и поднялись стволы. Эти действия отразились на лице Собески кривой ухмылкой.

– И что ты думаешь, это ваше оружие дает вам право делать все, что вам вздумается? Ты сейчас упиваешься правом сильного и уверовал в бесправие тех, кому нечем тебе ответить?

Цой вдруг расхохотался.

– Это… Это кто говорит?! – восклицал он, смеясь, жестикулируя и обращаясь ко всем вокруг. – Кто это говорит, а?! Мисс Америка?! Это не ваши базы были рассованы по всему земному шару?! Это не ваши авианосцы шныряли по всем морям и океанам и поддерживали вторжение ваших головорезов в любую страну, в которую вам вдруг втемяшило вторгнуться?! Это не ваши крылатые ракеты, белый фосфор и напалм позволили вам уверовать в бесправие всех остальных?! Едва создав атомную бомбу, не вы ли ее первыми применили?! – Он вдруг буквально затрясся от ярости. – И это ты, сука, смеешь мне сейчас что-то подобное говорить?!

– Не разговаривай так с ней! – шагнул вперед Михаил, и Цой тут же схватил его за одежду.

– И ты?! Ты, Миша, тоже американец?! Да?! Отвечай!!!

– Я – русский! – с вызовом бросил Крашенинников. – Можешь поехать в Петропавловск и раскопать руины дома номер тринадцать по улице Беринга! Быть может, найдешь там мой паспорт, фотоальбом и диплом о высшем образовании! Я родился здесь, в России, на Камчатке!!!

– Будь уверен, здесь ты и умрешь! Это даже хуже, чем если бы ты был американцем. Ты – предатель! Приютил на нашей земле врага!

– Врага?! Это она враг?! Кому она враг, Цой?!

– Всему живому на планете, баран!

– Саня, да приди ты в себя. Ты ведь не такой. Это абсурд! Ты же умный парень, ты не можешь так думать!

– Я бы, может, так не думал, если бы на нас не упала водородная бомба, твою мать!!! – отчаянно заорал Цой и оттолкнул от себя Крашенинникова.

– Хвала небесам, про меня все забыли, и я избежал этого эмоционального разговора, – послышался спокойный голос.

Александр повернул голову и, наконец, заметил, что рядом стоит Квалья.

– Не волнуйся, не забыли про тебя. И в том, что ты никакой не кубинец, тоже нет уже сомнений. Тоже пиндос?

– Нет, я макаронник, – насмешливо улыбнулся Антонио.

– Кто?

– Итальянец. Из Неаполя.

– Итальянец? Напомни-ка, состояла твоя страна в блоке НАТО?

– Состояла. И что?

– И что?! И все, мать твою!

– В вашей стране, между прочим, был город, названный вами же в честь итальянца – Пальмиро Тольятти.

– Вот именно, был. И ты, чучело, можешь быть уверен в том, что твоя американская подружка его разбомбила.

Квалья взглянул на Собески и скорчил гримасу удивления:

– У тебя был бомбардировщик? Доступ к ядерной кнопке? Ты командовала стратегическими силами альянса? Ну кто бы мог подумать!

– Слышь ты, Сопрано[61], не паясничай, а! Вы это начали!

– Мы трое? – продолжал излучать сарказм невозмутимый Антонио. – Или только я? Или я и Оливия? Или только Оливия? Или Миша? Хотелось бы узнать, из какого источника вы узнали, кто именно начал войну. Так уж вышло, что мы трое постарше вас, и после всего несколько раз у нас был разговор, в котором мы пытались найти ответ на вопрос – как все это могло произойти. Но ответа не нашли, ибо настолько уж безумен был тот мир. Но, как я вижу, кто бы это ни начал, вы решили это продолжить. Не так ли?

Александр умолк, задумавшись на некоторое время. И все время своего молчания он пристально смотрел на Антонио, видимо, обдумывая его слова. Наконец, он ухмыльнулся, кивнул и указал рукой:

– Видишь скамейку? Сядь на нее и заткнись. И вы двое тоже. Сели туда и не дергаться. Вы под прицелом.

Цой отошел в сторону и увлек за собой одного из стрелков:

– Так, Егор, слушай сюда, – Александр вздохнул, массируя переносицу. – Сейчас бегом бежишь в поселок и срочно зовешь сюда Вишневского, Жарова и Горина. Это понятно?

– Все понял, – кивнул стрелок.

– И вот еще что. Не вздумай кому-то говорить об этом. Сейчас это самая секретная тайна на земле. Понял? Иначе беспорядки могут начаться.

– Конечно, я все понял. Правда, не очень понял, с чего начнутся беспорядки.

– Блин, Егор, – Цой снова вздохнул и поморщился, – неужели не ясно? Да в Приморском и Вилючинске все передерутся за право казнить американскую диверсантку.

– Ах, вот оно что, – закивал стрелок. – Можно мне высказаться, Саня?

– Конечно, можно. В чем дело?

– Как по мне, то никакая она не диверсантка. И, честно говоря, я не вижу никакой причины для ее казни. Она, да и остальные, такие же жертвы, как и все мы. Вот… – Стрелок кивнул и добавил: – Если мое мнение, конечно, важно…

Сказав это, он быстрым шагом направился в сторону поселка.

– Егор, постой! – окликнул его Цой.

– Да?

– Важно. Важно твое мнение. Но ты должен понимать, что могут быть и другие мнения.

– Конечно. Я все понимаю.

– Хорошо. И спасибо за это. А теперь ступай. Весь квартет в полном составе должен быть здесь.


Глава 16
Приговор

Жаров из угла в угол мерил шагами помещение, хмурился, сжимал и разжимал кулаки. Иначе чем смятением, такое состояние и не назвать.

– Черт возьми, Анатольевич, почему ты мне никогда об этом не рассказывал?! – рычал взбешенный Андрей. – Почему, объясни?!

– Почему? – устало вздохнул Сапрыкин. – Я вот сейчас смотрю на тебя и понимаю, что не зря не рассказывал. Чего ты взбесился так, Андрюша, а? Это было давно. В другом совсем мире. Какая теперь разница?

– Речь о моем отце! Ты понимаешь это?!

– Ну, я-то понимаю…

– Как он попал в этот список?! Мой отец не был предателем!

Евгений Анатольевич пожал плечами:

– А кто сказал, что был?

– Да ты! Только что!

– Ты вообще меня слушал, черт подери?! Я сказал, что существовал некий список и некий протокол «О». И по этому протоколу этот список и составлялся. Дескать, вот люди, которые в случае военного конфликта и вторжения и оккупации данной территории противником будут представлять опасность и подлежат ликвидации с момента вступления в силу пунктов данного протокола. И какой-то идиот внес в этот список твоего отца. Вот что я сказал. Мне еще раз повторить?

– Но зачем его внесли в список, если он не предатель?!

– Вот опять ты за свое. – Сапрыкин взмахнул руками. – Ты, что же думаешь, в спецслужбах все сплошь непогрешимые герои без страха и упрека должности занимали? Черта с два. Выродков и кретинов хватало, как и в других организациях. Вот кто-то по своим личным мотивам и внес твоего отца в список. Ты что думаешь, тут были только мотивы интересов государства? Ага. Сейчас. Я тебе вот еще что скажу. Идейные предшественники таких вот должностных лиц в свое время Советский Союз развалили. Ты, конечно, не застал страну, в которой я родился. Тебе и не очень интересно, как и что там было и что привело к краху. А это была моя Родина, и я покопался в поисках ответов. Такие же вот «светлые» головы из спецслужб однажды решили, что надо бы отказаться от непопулярной на Западе красной идеологии, сбросить балласт в виде всяких там «чуркестанов». Потом убедить народ в том, что они говно, как и вся их история и то, за что их предки кровь проливали, а затем вытрясти из пребывающего после этого в контузии народа деньги. Затем слиться в объединительном экстазе с Европой, на украденные у собственного населения богатства скупить на Западе все их виллы, дворцы, яхты, пляжи и дорогие тачки. А между делом скупить оптом все европейские политические элиты и заставить их выгнать из Европы хозяйничающих там американцев. И все для того, чтоб после этого Западом управляли эти «умники» со своим хитрожопым многоходовым планом. Это мне почему-то всегда напоминало историю про наркомана, который обокрал собственную больную мать, чтоб себе на новую дозу дури денег раздобыть. Так что же ты, Андрей, ждал от таких вот людей? Твой отец был кристально честным человеком! Я бы не поверил, что такие люди бывают, если бы сам не был знаком с ним лично. И именно это и могло помешать таким вот свиньям. Вот и внесли его в список.

– Это что же получается, дядя Женя, наши спецслужбы были сплошь заповедником уродов?

– Да нет же. Что тебя вечно в крайности бросает, Андрей? Просто в любой стране мира в спецслужбы шли работать разные люди. В том числе и такие, которые считали, что такое место работы откроет перед ними небывалые личные перспективы. Дескать, они будут над законом и решат все свои проблемы благодаря этому. И пользовались служебным положением как хотели. Ты ведь сам прекрасно помнишь, во что превращаются некоторые люди, когда сдерживающие их законы и правила исчезают. Если ты забыл, то я тебе напомню, что нам таких людей пришлось однажды истребить.

– Башка болит, – поморщился Жаров, усевшись, наконец, на стул.

– Ну, еще бы. Прекращай себя накручивать и водички вон попей.

– Бред какой-то…

– Заканчивай уже, Андрей. Что было, то было. Мы сейчас в другом мире живем. Мы победители, потому что пережили все это.

– Ну, а что там еще в этом протоколе было? – вздохнул Андрей.

– Да был там еще один раздел. Но такой запредельной секретности, что даже мне не положено было знать, о чем он. Мое природное любопытство помогло мне выяснить лишь одно. Особый раздел протокола «О» относился к тотальному уничтожению оккупационных сил на данной территории.

– Это как?

– Я понятия не имею, Андрей. Самому вот интересно.

– Так я тебе и поверил.

– Ну, здорово, вообще. И с чего вдруг такое недоверие?

– Да с того, что все эти годы молчал…

– Черт тебя дери, Жаров. Вот что бы тебе дало, если бы я тебе обо всем этом рассказал лет десять назад? Или пятнадцать? И что тебе это дало сейчас, кроме душевного смятения?

– Не знаю. Но не люблю быть в неведении.

Все это время молчавший Вишневский вдруг заговорил:

– Это что же получается, Евгений Анатольевич? Вот боремся мы с выживанием. Боремся за то, чтоб рождаемость была выше смертности. Наше общество будет расти. Потомки, даст бог, начнут строить некую государственность, со всеми структурами, свойственными государственности. Понадобятся и спецслужбы. И в них опять полезут ради своей выгоды проходимцы?

– Вы же зачинатели нового мира, Никита, – развел руками Сапрыкин. – Какой фундамент вы заложите? Каким видите будущее?

– Нам бы с проблемами настоящего разобраться, Евгений Анатольевич. Да и с этими призраками прошлого.

– Вот послушай, Вишневский. Растут дети из нового поколения. Какими вы хотите их воспитать? Послушными рабами? А может быть, глупыми потребителями, варящимися в своем эго и не вникающими в вашу политику? Или строителями нового мира?

– Конечно же, строителями нового мира.

– Вот и воспитывайте их таковыми. Конечно, когда идешь на рыбалку, нельзя быть до конца уверенным, что не простудишься. Когда себе на ужин подстрелил дичь, нельзя быть уверенным и в том, что тебе на зуб не попадет дробина от картечи. Но чем больше вы внимания и сил уделите воспитанию новых поколений и их образованию, тем больше обезопасите будущее от опасных рецидивов прошлого. Только так.

– Легко сказать, – проворчал Жаров. – Нам ведь и самим знаний не хватает. Разные книги о прошлом это самое прошлое по-разному трактуют. Как разобраться, где истина?

– Как бы и кто ни трактовал в прошлом историю, история та закончилась весьма однозначно – Армагеддоном. И этот Армагеддон предоставил вам чистый белый лист. Вот с него и начинайте. Ну и кроме исторических или псевдоисторических книг есть физика, математика, другие естественные науки. Особенно про логику не забывайте. Историю, как и религию, отложите до лучших времен.

– Но разве можно строить будущее без точности и честности в изучении прошлого?

– Нельзя. Но после тотальной атомной войны можно. После нее вообще, как вы помните, можно все. Поначалу. Пока не появится несколько отчаянных парней, которые решат привести всех остальных в чувства. Вы это сделали когда-то, начертав первый параграф в новой истории. Дерзайте. И только потом, когда будут силы и смелость все это подвергнуть тщательному и беспристрастному анализу, когда вы построите прочный фундамент настоящего и будущего, тогда можно будет покопаться и в прошлом. Но пока… – Сапрыкин поднялся и направился к выходу. – Пока не забывайте, что Армагеддон оставил вам чистый белый лист. А это уникальный шанс. Второго такого шанса не будет.

Сказав это, Евгений Анатольевич улыбнулся и вышел.

– Потянем такую ношу, Андрей? – усмехнулся Никита.

– Должны. Это наш долг, в конце концов.

В дверь кто-то отчаянно забарабанил.

– Да, открыто! – крикнул Никита.

В распахнувшейся двери показался вооруженный человек, примерно их возраста.

– Егор, ты разве не с Цоем? – спросил Андрей.

Стрелок кивнул:

– С Цоем. И он меня отправил обратно, созвать срочный совет квартета в казарме.

– Что случилось? – хором спросили Вишневский и Жаров.

– Он выяснил, кто на самом деле Оля… Она американка. Гражданка США…

* * *

Разум будто вяз в каком-то смолистом тумане, и Михаил изо всех сил старался сохранить трезвость ума и здравый смысл. То, чего он так боялся долгие годы, все-таки случилось. Тайна о происхождении Оливии и Антонио уже вовсе не тайна, и многие годы, минувшие со дня мирового пожара, похоже, никак не остудили пыл и жажду мести… Отомстить хоть кому-нибудь… Растерзать хоть кого-нибудь за тот взрыв…

Все теперь казалось до нелепого сюрреалистичным, как и весь бардак, воцарившийся после взрыва. Но в том и весь ужас, что это правда. Еще большая и еще более ужасная, чем тот жуткий зверь, что пытался его сожрать накануне. Андрей Жаров смотрел на них так, что не оставалось сомнений – он и сам страшней и опаснее того зверя.

– Да, ребятки. Попали вы. Ох и попали, – приговаривал Жаров, прохаживаясь из стороны в сторону перед скамейкой, на которой сидели трое вулканологов.

– А в чем, собственно, дело, Андрей? – спросил Крашенинников.

– В чем дело? И ты еще спрашиваешь, в чем дело? Ты столько лет прятал у нас под носом американку и спрашиваешь, в чем дело, твою мать? Во-первых, ты лгал нам. Вы все трое лгали.

– А как насчет того, что вы использовали нас как наживку для опасного зверя? – нахмурился Михаил.

Андрей презрительно усмехнулся:

– Это длилось несколько дней. К тому же мы вам не лгали. Просто не поставили в известность. А это разные вещи. Впрочем, твои жалкие попытки отбиться от обвинений вообще неуместны.

– Обвинений в чем, черт тебя дери?!

– В том, что ты приютил здесь граждан вражеских государств.

– Да ты себя послушай!..

– Важней всего, чтоб сейчас ты меня слушал. И очень внимательно. По нам был нанесен термоядерный удар. И тут же с неба на нас падаете вы. Какое интересное совпадение. А может, это вы бомбу привезли?

– На вертолете? Ты вообще идиот?! – воскликнул Крашенинников.

– Я тебя недавно предостерегал, сказав, что ты ходишь по тонкому льду. Лед уже надломился. Так что выбирай выражения, скотина, – с нескрываемой угрозой в голосе произнес Жаров. – С какой целью вы находились на полуострове Камчатка накануне войны?

– Да я родился и вырос в Петропавловске! И я работал там! Институт вулканологии и сейсмологии! Бульвар Пийпа, дом девять[62], если тебе интересно! Это мои коллеги, вулканологи! Мы работали в рамках международного сотрудничества по изучению вулканов! Я ведь тоже бывал в командировках и в Исландии, и в Италии, и в Японии!

– И где именно тебя завербовали?

– Слушай, я не намерен выслушивать весь этот бред…

– С какой целью вы находились в вертолете над зоной, закрытой для посещения иностранными гражданами?

– Мы летели к вулкану Вилюй. Этот полет был разрешен администрацией Камчатского края.

– И? Вы фотографировали военную базу, завод, наводили ракету?

– Знаешь что, иди ты к черту, Жар. Идите вы все к черту…

– Ага. Ясно, – покачал головой Андрей. – Ну что ж, будет не лишним напомнить вам, что когда мы освобождали родные края от бандитов, то нам пришлось применять пытки. Наверное, нам не так нравилось пытать людей, как это нравилось делать твоей любимой Америке. Но мы не очень-то брезговали. Цель-то благая. Так вот к чему это я? Давно мы никого не пытали. Так и опыт подрастерять можно…

– Что ты вообще хочешь от нас? Я тебе говорю, что мы вулканологи, но ты нам все равно не веришь! Тебя не интересует правда! Тебя интересуют твои надуманные и бредовые обвинения! Хочешь выпендриться перед своей общиной, заставив нас признать себя черт знает кем? Хочешь прослыть великим разоблачителем враждебных шпионов и диверсантов?! От каких, интересно, проблем ты решил отвлечь население этим? От того, что десятки людей потеряли дома после цунами?! Ах, дорогие сограждане, вы недовольны? Ну, так вот вам сочная кость! Буржуйские шпионы и диверсанты!

– Вот сейчас ты говоришь точь-в-точь как драный агент влияния, завербованный Вашингтоном! – захохотал Жаров. – Давай, Миша, давай! Расчехляйся дальше! Покажи нутро свое! Только имей в виду. В нашем обществе так не бывает! К зиме каждый потерявший жилье получит новое! Потому что у нас так заведено. Если у кого-то нужда – ему помогают все. Не словами сочувствия и пустыми, но сладкими обещаниями. Делом. Общим делом. Но ты, конечно, можешь здесь биться в истерике о том, какие злодеи и тираны эти упыри из приморского квартета. Только кто тебя здесь услышит? Сочиняй свои небылицы и дальше!

– Это ты сочиняешь небылицы! Обвиняешь нас непонятно в чем!

– Непонятно? До сих пор непонятно?! Допустим, вы действительно вулканологи. Эдакие гуманисты мирной профессии. Это ничего не значит. Потому что она, – Жаров резко вытянул руку в сторону Оливии, – американка! А это кроет все остальное!

– Быть американкой – преступление? – подняла на него взгляд Собески.

Жаров хлопнул в ладони и склонился над ней:

– Ой, не знаю, милочка. Ты нам скажи. Но прежде поведай, быть русским – преступление? А быть сербом – преступление? Кого вы там еще бомбили? Черт, да проще перечислить, кого вы не бомбили и не истребляли. Вон Саня, он кореец. От вас и им досталось.

– Тогда корейцы воевали с корейцами. Ваша страна помогала одним корейцам, наша – другим. А потом, в Америке, как и в России, жило много корейцев. К чему ваши преувеличения и выдергивания из контекста?

– Преувеличения?!

– Да! Преувеличения! – воскликнула Оливия. – Любую страну можно объявить средоточием зла, если говорить исключительно только о ее ошибках, черных страницах и преступлениях! Любую, потому что ошибки, черные страницы и преступления были в истории любой страны! Ваша – не исключение! Но нельзя называть дерево вороной только потому, что на его ветвях сидят вороны!

– Именно так вы и поступали с нашей страной, – подал голос Цой. – Преувеличивали и выдергивали из контекста. Изображали какой-то жуткий Мордор[63].

– Я так не поступала! И я в этом не одинока! Мой дед бывал в Советской России! Он был моряком на транспортных кораблях, которые во время войны с нацистами возили вам все необходимое для этой борьбы! Он уже в пятнадцать лет пошел на эти корабли работать помощником такелажника! Он каждый раз рисковал, что его потопят нацистские подлодки или самолеты! Но каждый раз, возвращаясь из конвоя живым, он вновь записывался в экипаж! И дело не в том, что за это неплохо платили. Он знал, что делает важное для мира дело. Он никогда дурного слова не сказал о вас! Даже когда у вас был коммунистический режим и нас разделяла холодная война. Он говорил, что если бы вы взяли все лучшее от нас, а мы взяли бы все лучшее от Советов, то перед всем миром разверзлись бы необъятные просторы великого и прекрасного будущего! Да я вообще не помню среди своих знакомых таких людей, кто бы враждебно к вам относился! Конечно, когда на моей работе встал вопрос, кто поедет в Россию, на Камчатку, в командировку, многие отшучивались, дескать, это что, ссылка в Сибирь? Но это шутки, основанные на стереотипах. Такие шутки свойственны большим нациям. Разве вы не шутили про нас, про французов, про китайцев? И мы шутили! А что до очерняющей пропаганды… А как у вас с этим дела обстояли, если вы меня готовы убить только за то, что я американка?! Разве, исходя из этой вашей логики, я не должна считать вас такими же злодеями, как те банды, с которыми вы боролись, просто потому, что эти банды возникли здесь, среди вас?

– Гладко стелет. Не отнять, – покачал головой Женя Горин.

– А я с ней согласен, – произнес Вишневский.

Жаров зло посмотрел на друга, и Никита это заметил:

– Андрей, не гляди на меня так. Ты не забыл, что мы равны и голоса наши равновесны?

– Хочешь быть их адвокатом, да ради бога! – раздраженно взмахнул руками Андрей. – Только ссыт она нам в уши этой сладкой патокой!..

– Проклятье, – тихо вздохнул Антонио, опустив голову и прикрыв лицо ладонью.

– Ты чего? – спросила Оливия.

– Да я просто представил себе эту пикантную сцену.

– Вот ведь болван, – поморщилась Собески. – Даже сейчас не можешь быть серьезным?

– Это сильно нам поможет, дорогая? Прости, ничего не могу с собой поделать. Воображение неаполитанца очень точно воспроизводит образы.

– Замолчи сейчас же…

Евгений Горин взял за локти Жарова и Вишневского и отвел в сторону, чтобы их разговор никто не слышал. Следом отошел и Цой.

– Слушайте, парни, у нас же куча работы. Мы не можем тут торчать целый день.

Жаров кивнул:

– Согласен. Пора выносить приговор.

– Приговор? – изумленно выдавил Никита. – Черт возьми, Андрей, ты вообще о чем? Хорошо, она американка, а тот итальянец. Они врали нам, и Миша это покрывал. Только это было не более чем инстинктом самосохранения. Ты им высказал все, что думаешь по этому поводу. Что ты еще от них хочешь?

– Я не хочу, чтоб по нашей земле топтались враги!

– Знаешь что, Андрей, похоже, не зря старик Сапрыкин скрывал от тебя ту историю. И, похоже, зря он тебе ее рассказал! – разозлился Вишневский.

– Это еще к чему ты клонишь, а?

– Это я к тому, Андрей, что ты буквально свихнулся на почве того идиотского протокола. И теперь кому-то что-то хочешь доказать. Только кому и что? Нам, что твой отец не был предателем и ты им не являешься?! А я-то думал, что это в доказательствах не нуждается!

– Полегче, ты! – рявкнул Жаров, сжав кулаки.

– Да вы оба полегче, – встал между ними Горин. – Андрей, о каком приговоре ты толкуешь?

– О смертном! О смертном приговоре для врагов!

– Да ты точно с ума сошел! – воскликнул Никита. – За что смертный приговор?! Просто за их национальную принадлежность?! Ты фашист, что ли?!

– Это не наши родные сгинули после взрыва, придурок?! Это не на тебе одежда горела от вспышки?! Это не твои ожоги болят до сих пор?!

– Они здесь ни при чем!

– Да откуда тебе знать?!

– Потому что те, кто все это заварил, загодя позаботились о своих шкурах и сидели в глубоких, теплых и уютных бункерах, пока сжигали весь белый свет! Опомнись и включи голову уже!

– Так, ребята, послушайте, – вздохнул Цой. – Андрей, начну с тебя. Смертный приговор – это, конечно, полная хрень и идиотизм.

– И ты туда же?!

– Я еще не закончил говорить, Жар. Мы можем на них злиться. У нас есть основания им не доверять. Убивать их – нет никаких оснований. С другой стороны, Никита, подумай вот о чем… Мы, конечно, можем покричать на них сейчас и ограничиться лишь этим. Затем оставить их в покое. Но рано или поздно кто-то проболтается, и весь Приморский и Вилючинск узнают, что здесь живет американка. Я не думаю, что все захотят убить ее и ее друзей. Но попомните мои слова… Кто-то обязательно найдется. Захочет выплеснуть давно затаившийся гнев за погибшую родню. Вы помните, в первый год после того, как мы избавились от банд, в поселках была череда убийств? Убивали детей представителей банд. Женщин, что сожительствовали с бандитами. Других родственников. Когда угроза исчезла, кто-то осмелел и выплескивал все, что накопилось за долгое время страха и покорности. А может, кто-то таким образом замещал презрение к самому себе за бездействие и малодушие, проявленное ими в тот момент, пока мы избавляли их от угрозы…

Вы же помните, что творилось после взрыва? Отчаяние, беспомощность… Столько всего. И кто-то захочет выместить из своей души пепел того дня кровью этих людей.

– Саня, ты к чему клонишь? – спросил Горин.

– Мы очень жестко наказываем за убийство. Если мы не убьем этих чужаков, значит, их жизнь, как и раньше, под нашей защитой. Но если их убьет кто-то из наших общин, нам придется его казнить за это. Вот к чему я. Нужна ли нам такая перспектива? И вообще, вся эта история может разобщить народ.

– То есть ты тоже за смертную казнь? – поразился Вишневский. – Поверить не могу, Саня! Ты же влюблен был в эту Олю когда-то! Миша нас о цунами предупредил!

Цой взглянул в сторону бочки с топливом, что он привез, и автомобиля, возле которого она сто