Роберт Хайнлайн - Красная планета. Звездный зверь [сборник]

Красная планета. Звездный зверь [сборник] 1950K, 392 с. (пер. Виленская, ...) (Хайнлайн, Роберт. Сборники)   (скачать) - Роберт Хайнлайн

Роберт Хайнлайн
Красная планета. Звездный зверь (сборник)

Robert A. Heinlein

RED PLANET

Copyright © 1949 by Robert A. Heinlein

THE STAR BEAST

Copyright © 1954 by Robert A. Heinlein

All rights reserved


© Н. Виленская, перевод на русский язык, 2018

© М. Пчелинцев, перевод на русский язык, наследники, 2018

© С. В. Голд, предисловие, послесловие, 2018

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

РОБЕРТ ЭНСОН ХАЙНЛАЙН (1907–1988)

Наряду с Айзеком Азимовым и Артуром Кларком входит в большую тройку писателей-фантастов и носит титул гранд-мастера. Автор знаменитых романов «Двойная звезда», «Звездный десант», «Кукловоды», «Чужак в стране чужой» и многих других, писатель – рекордсмен по числу литературных наград, включая такие престижные, как премия «Хьюго», «Небьюла» и т. д. По опросам, проводимым журналом «Локус» среди читателей, Роберт Хайнлайн признан лучшим писателем-фантастом всех времен и народов.

Полвека не покладая рук он работал в фантастике, выпустил в свет 54 книги – романы, сборники рассказов и т. д. – общим тиражом 40 миллионов экземпляров. За три первых года работы он, на взлете таланта, создал несколько книг, которые живы и сегодня не просто как любопытные опыты довоенной фантастики, а как совершенно современные произведения. И когда я говорю о том, что Хайнлайн – создатель современной американской фантастики, я имею в виду именно свежесть, актуальность его работы – каждая из его повестей могла быть опубликована сегодня, и мы бы восприняли ее как сегодня написанную.

Кир Булычев

Уже после первого опубликованного рассказа Хайнлайна признали лучшим среди писателей-фантастов, и он сохранил этот титул до конца жизни.

Айзек Азимов

Что бы ни говорили плохого об идеологии этого автора, его нельзя обвинить в фарисействе, разве только в простодушной наивности.

Станислав Лем

Хайнлайн верил, что фантастический рассказ имеет смысл только в том случае, если его корни уходят в самую настоящую действительность, в то же время проникая в мир воображения. Он был убежден, что выдуманная действительность не может быть опрокинута на читателя в первых же абзацах произведения, а должна проявляться постепенно, прорастая сквозь реальность.

Роберт Сильверберг


Особенности колониальной политики в 2020 году

Если мы попытаемся найти в земной истории аналоги ситуации, сложившейся в земных колониях к концу эпохи экспансии, то единственное, что приходит в голову, – это Ботани-Бей. Как и Ботани-Бей, Луна и Венера были местом массовой ссылки заключенных, бессрочной каторгой, из которой не было возврата. Подобно уголовникам, осваивавшим и заселявшим австралийский континент, ссыльные каторжане начала XXI века заселили полярные болота Венеры и туннели лунного Моря Кризисов. Со временем они превратились в «местное население», сохранив при этом асоциальный характер, бунтарский дух и глубоко укоренившееся чувство ненависти к земной администрации.

Иной ситуация была в Марсианской колонии. По необходимости марсианские первопоселенцы были добровольцами, высококвалифицированными специалистами, задействованными в весьма амбициозном проекте терраформирования. Однако их уровень жизни мало отличался от быта ссыльных каторжан. Кочевой образ жизни означал минимум личного имущества, смертельная окружающая среда требовала строжайшего соблюдения правил, – все это порождало в колонистах стремление защитить и расширить те сферы жизни, в которых они могли совершать хоть какой-то свободный выбор. При этом колонисты оставались лояльны к земной администрации и отчасти продолжали считать себя гражданами метрополии, наделенными теми же правами, что и любой землянин на материнской планете. Так продолжалось до 2020 года, когда в Управлении по делам колоний начались активные подвижки и пересмотр прежней финансовой политики.

С точки зрения экономики три проекта из четырех были успешным вложением инвестиций: Луна снабжала Землю продовольствием, Венера – тяжелыми металлами, а Церера – редкоземельными элементами и радиоактивными богатствами Пояса астероидов. И только Марс оставался депрессивным потребителем бюджетных средств. Какая-либо отдача от марсианских проектов ожидалась не ранее чем через десятки лет. С точки зрения политиков, это были немыслимые сроки, несопоставимые со сроками их политической жизни. Естественно, рано или поздно должно было возникнуть желание оптимизировать расходы. И такое решение было найдено.

Несомненно, его авторам оно представлялось вполне приемлемым – технически, они не видели никакой разницы между ссыльными поселенцами Луны или Венеры и свободными колонистами Марса. Нюанс, который проглядели кабинетные теоретики, заключался в таких неуловимых и слабоформализуемых вещах, как «гордость», «чувство собственного достоинства» и «уверенность в собственном праве определять свою судьбу». Сложись все иначе – и Марс, Венера и, возможно, Луна так бы и просуществовали в своем бесправном статусе до конца столетия и в начале XXII века автоматически вошли бы в Солнечную империю. Но случилось так, что административная машина на полном ходу столкнулась с таким эфемерным и совершенно непредвиденным препятствием, как вышеперечисленные психологические нюансы. Столкнулась и забуксовала. Возможно, машина сумела бы преодолеть это препятствие, если бы в центре политической бури не оказались два совсем уж незначительных, с административной точки зрения, существа: земной мальчик-колонист и его маленький марсианский друг.

Последствия этих событий всем известны: вспышки насилия, сепаратизм, восстания, межпланетные войны, деколонизация Солнечной системы и прекращение космических полетов, а затем долгий мучительный период интеграции внутренних планет в Солнечную империю. Разумеется, на фоне последовавших грандиозных событий роль мальчика и его питомца никто и не думал ни отслеживать, ни оценивать. И исторические уроки, как это часто бывает, так и не были извлечены. Неудивительно, что через двести лет в земной истории назрел хрошианский кризис, в центре которого вновь оказался земной мальчик и его питомец…[1]

С. В. Голд


Красная планета[2]

Тиш


Глава 1
Виллис

Разреженный воздух Марса был прохладен, но не слишком. В южных широтах зима еще не настала, и температура днем не опускалась ниже нуля.

Странное существо, стоящее у двери куполообразного строения, походило на человека, хотя ни у одного человека не было такой головы: на макушке – что-то вроде петушиного гребня, огромные глазницы, а там, где должен быть нос, лицо переходило в вытянутую морду. А окрас уж и вовсе из ряда вон – тигровый, в черно-желтую полоску. На поясе у него висело оружие, напоминавшее пистолет, а в сгибе правой руки был зажат мяч – побольше баскетбольного и поменьше медбольного.[3] Существо переложило мяч в левую руку, открыло входную дверь и шагнуло внутрь.

Внутри оказалась крохотная прихожая, за ней – вторая, внутренняя дверь. Как только наружная дверь закрылась, давление воздуха в тамбуре стало подниматься со звуками, напоминающими вздохи.

– Ну, кто там? Отвечайте, отвечайте! – сиплым басом взревел репродуктор над внутренней дверью.

Визитер осторожно опустил мяч на пол, обеими руками ухватился за уродливое лицо, оттянул его и задрал на макушку. Под маской обнаружилось человеческое лицо – обыкновенного земного мальчишки.

– Это я, док, Джим Марло, – ответил он.

– Ну так заходи. Нечего там стоять и ногти грызть.

– Иду.

Когда давление в прихожей сравнялось с давлением в доме, внутренняя дверь автоматически открылась. Джим сказал:

– Пошли, Виллис, – и ступил внутрь.

Мяч выпустил снизу три отростка и последовал за мальчиком – непонятно было, идет он или катится, больше всего его походка напоминала движение бочонка, который кантуют на днище. Они прошли по коридору и попали в большую комнату, занимавшую половину всего круглого дома. Доктор Макрей, не вставая, приветствовал их:

– Здорово, Джим. Разоблачайся. Кофе на столе. Здорово, Виллис. – Доктор вернулся к своей работе: он перевязывал руку мальчику, ровеснику Джима.

– Спасибо, док. А, Фрэнсис, привет. Ты чего тут?

– Привет, Джим. Я убил водоискалку, да только палец о шип наколол.

– Прекрати ерзать! – скомандовал доктор.

– Эта штука щиплется, – пожаловался Фрэнсис.

– Так и надо. Помолчи.

– Как это тебя угораздило? – не успокаивался Джим. – Ты что ж, не знаешь, что их нельзя трогать? Надо было поджарить ее сверху донизу.

Он расстегнул молнию скафандра, стянул его и повесил на вешалку у дверей. Там уже висел скафандр Фрэнсиса с маской, расписанной яркими красками, наподобие боевой раскраски индейского воина, и скафандр доктора, маска которого была чиста. Джим, как это было принято на Марсе, остался в одних ярко-красных шортах.

– Я и поджарил, – объяснил Фрэнсис, – но она зашевелилась, когда я ее тронул. Я хотел отрезать хвост, сделать бусы.

– Значит, плохо поджарил. Может, в ней полно живых яиц осталось. А для кого бусы?

– Не твое дело. А яички я сразу выжег. Кто я, по-твоему? Турист?

– Да как тебе сказать. Ты же знаешь, эти твари подыхают только на закате.

– Не говори глупостей, Джим, – сказал доктор. – Теперь, Фрэнк, я тебе сделаю укол антитоксина. Толку от него никакого, зато твоя мама успокоится. Завтра палец у тебя вздуется, как обожравшийся щенок, принесешь его сюда, и я его вскрою.

– А я палец не потеряю? – спросил мальчик.

– Нет. Просто какое-то время будешь чесаться левой рукой. А тебя, Джим, что сюда привело? Живот заболел?

– Нет, док, я из-за Виллиса.

– Из-за Виллиса? Вид у него как будто бодрый.

Доктор посмотрел вниз, на Виллиса. Тот стоял, приподнявшись на своих ножках, и наблюдал, как Фрэнку перевязывают палец. Для этого он вытянул из верхней части три глазных отростка. Отростки торчали, как большие пальцы рук, образуя равнобедренный треугольник, из каждого выглядывал глаз, до того похожий на человеческий, что становилось не по себе. Малыш медленно повернулся, переступая своими ножками-псевдоподиями, чтобы оглядеть доктора каждым глазом по очереди.

– Налей-ка мне чашку «явы», Джим, – распорядился доктор, нагибаясь и складывая руки ковшиком. – Ну-ка, Виллис, опля!

Виллис подпрыгнул и влетел прямо в руки доктору, убрав при этом все свои выступы. Доктор положил его на смотровой стол. Виллис снова выставил ножки и глазки, и они с доктором принялись разглядывать друг друга.

Доктор видел перед собой мячик, покрытый густым коротким мехом, похожим на стриженую овчину, и не имеющий на данный момент никаких отличительных черт, кроме ножек и глазных отростков. Виллис видел перед собой пожилого землянина, почти полностью покрытого длинными курчавыми серыми с белым волосами, одетого в белоснежную рубашку и шорты. Виллису очень нравилось смотреть на него.

– Как ты себя чувствуешь, Виллис? – спросил доктор. – Хорошо? Или плохо?

На самой макушке Виллиса, между глазными отростками, появилась ямочка, быстро превратившаяся в отверстие.

– Виллис хорошо! – сказал он. Голос у него был точь-в-точь как у Джима.

– Хорошо, говоришь? – переспросил доктор и, не оглядываясь, приказал: – Джим, вымой-ка эти чашки еще разок и на этот раз простерилизуй. Мы ведь не хотим подцепить какую-нибудь заразу, верно?

– Хорошо, док, – согласился Джим и спросил у Фрэнсиса: – Ты будешь кофе?

– Конечно. Слабый и побольше молока.

Джим нырнул в лабораторную раковину и выудил оттуда еще одну чашку. В раковине было полно грязной посуды. Рядом на бунзеновской горелке потихоньку кипел большой кофейник.

Джим тщательно вымыл три чашки, пропустил их через стерилизатор и налил всем кофе.

– Джим, этот гражданин говорит, что он в порядке, – сказал доктор Макрей, принимая чашку. – В чем проблема?

– Да, знаю, он все время говорит, что у него все нормально, но это не так. Вы не могли бы его осмотреть, док?

– Осмотреть? Каким образом, мальчик? Я не могу даже измерить ему температуру, потому что не знаю, какая температура у него нормальная. В его биохимии я смыслю столько же, сколько свинья в апельсинах. Ты хочешь, чтобы я вскрыл его и посмотрел, почему он тикает?

Виллис тут же убрал свои отростки и сделался гладким, как бильярдный шар.

– Ну вот, вы его напугали, – с укором сказал Джим.

– Прошу прощения. – Доктор протянул руку и потрепал Виллиса по шерстке. – Виллис хороший, Виллис славный. Никто не обидит Виллиса. Ну давай, малыш, вылезай.

Виллис чуть-чуть приоткрыл голосовой сфинктер.

– Не обижать Виллис? – недоверчиво спросил он голосом Джима.

– Не обижать Виллис. Обещаю.

– Не резать Виллис?

– Не резать Виллис. Никогда.

Медленно появились глаза, при этом он прекрасно обходился без лица.

– Вот так-то лучше, – одобрил доктор. – Ближе к делу, Джим. Почему тебе кажется, что с ним что-то не так, если мы с ним думаем иначе?

– Да потому, что он так себя ведет, док. Дома-то все хорошо, а вот когда выходит… Раньше он со мной всюду ходил, скакал и везде совал свой нос…

– У него нет носа, – заметил Фрэнсис.

– Пять с плюсом. А теперь, когда я его беру погулять, он сворачивается в клубочек, и ничего от него не добьешься. Если он не болен, почему он так делает?

– Кое-что проясняется, – сказал доктор. – Сколько времени живет у тебя этот мячик?

Джим задумался, перебирая в памяти двадцать четыре месяца марсианского года:

– Где-то с конца зевса, почти с ноября.

– А теперь конец марта, почти церера,[4] лето кончилось. Тебе это ни о чем не говорит?

– Да нет.

– Что ж он, по-твоему, и по снегу будет скакать? Мы уезжаем, когда приходят холода, а он здесь живет.

– Вы думаете, это он впадает в спячку? – раскрыл рот Джим.

– А что ж еще? Предки Виллиса много миллионов лет приспосабливались к смене времен года, не может же он так сразу от этого отказаться.

Джим забеспокоился:

– Я ведь хотел взять его с собой в Малый Сырт.[5]

– Малый Сырт? Ах да, ты ведь в этом году поступаешь в школу. И Фрэнк тоже.

– Точно!

– Не могу привыкнуть к тому, как быстро вы растете. Кажется, на прошлой неделе я разрисовывал тебе большой палец, чтобы ты его не сосал.

– Я никогда не сосал большой палец! – возмущенно сказал Фрэнсис.

– Нет? Тогда это был какой-то другой ребенок. Ладно, забудь. Я прилетел на Марс, потому что здесь год в два раза длиннее, но что-то не вижу никакой разницы – годы летят еще быстрее.

– Док, а сколько вам лет? – поинтересовался Фрэнсис.

– Не важно. Итак, кто из вас будет изучать медицину, а потом вернется помочь мне с практикой?

Ответа не было.

– Ну-ну! – настаивал доктор. – На кого вы собираетесь учиться?

– Ну не знаю, – сказал Джим. – Я интересуюсь ареографией,[6] но и биология мне тоже нравится. А может, стану планетарным экономистом, как мой старик.

– Это обширная область. Долго придется учиться. А ты, Фрэнк?

Фрэнсис немного смутился:

– Я? Ну, э-э-э, я все-таки думаю стать космическим пилотом.

– А я думал, ты из этого уже вырос. – Доктор Макрей выглядел почти потрясенным.

– А что тут такого? – В голосе Фрэнсиса звучало упрямство. – Мне кажется, я смогу.

– Это как раз то, чего я опасаюсь. Послушай, Фрэнк, ты действительно хочешь жить связанным по рукам и ногам правилами, инструкциями и дисциплиной?

– Мм… Я хочу быть пилотом, и я это точно знаю.

– На свою собственную голову. Лично я покинул Землю, чтобы убраться подальше от всей этой глупости. Земля настолько опутана законами, что человек не может даже дышать. А на Марсе пока еще существует определенная свобода. Но это должно измениться…

– Когда это изменится, док?

– Ну, я думаю, что к тому времени я подыщу себе другую планету, такую, что еще не испортилась. Да, раз уж об этом зашла речь: вы ведь уедете в школу еще до миграции?

Поскольку людям несвойственно впадать в зимнюю спячку, колония дважды в марсианском году мигрировала. Южное лето она провела в Хараксе, это в тридцати градусах от Южного полюса, а теперь колония собиралась перебираться в Утопию, в Копайс,[7] почти на том же расстоянии от Северного полюса. Там колония должна была провести половину марсианского года, то есть почти целый земной год.

Возле экватора находились постоянные, немигрирующие поселения: Нью-Шанхай, Марсопорт, Малый Сырт и другие, но они не считались колониями, и населяли их в основном служащие Марсианской компании. Контракт и устав обязывали Компанию предоставить колонистам возможность получить высшее образование на уровне терранских стандартов, и Компания предоставила такую возможность только в одном месте – в Малом Сырте.

– Мы едем в будущую среду, – сказал Джим, – на почтовом скутере.

– Так скоро?

– Да, потому я и беспокоюсь за Виллиса. Что с ним делать, док?

Виллис, услышав свое имя, вопросительно посмотрел на Джима и повторил, в точности копируя его:

– «Что с ним делать, док?»

– Заткнись, Виллис…

– «Заткнись, Виллис». – Виллис столь же точно скопировал и доктора.

– Наверное, правильнее всего было бы вынести его наружу, найти норку и запихать его поглубже. Вы сможете возобновить знакомство, когда он проснется после спячки.

– Нет, док, я же так его потеряю! Он вылезет раньше, чем я приеду на каникулы. Может, он проснется еще до переезда колонии.

– Может быть. – Макрей задумался. – Ему не повредит снова оказаться в своей среде. Тот образ жизни, который он ведет с тобой, естественным не назовешь. Кроме того, он личность, а не чья-либо собственность.

– Конечно! Он мой друг.

– Не пойму я, – вставил Фрэнсис, – чего это Джим так с ним носится. Конечно, болтает он здорово, но больше повторяет как попугай. По-моему, он просто дурачок.

– А тебя никто не спрашивает. Виллис меня любит. Правда, Виллис? Ну, иди к папе. – Джим подставил руки, маленький марсианин прыгнул и устроился у Джима на коленях – теплый, пушистый, чуть пульсирующий. Джим погладил его.

– Почему бы тебе не попросить марсиан позаботиться о нем? – предложил доктор.

– Я пробовал, но не нашел ни одного в таком настроении, чтобы он обратил на меня внимание.

– То есть у тебя не хватило терпения этого дождаться. Внимание марсианина можно привлечь, только набравшись терпения. А почему ты не спросишь самого Виллиса? У него свое мнение есть.

– А как ему объяснить?

– Давай я попробую. Виллис!

Виллис обратил к доктору два глаза.

– Хочешь выйти наружу и поспать?

– Виллис не хочет спать.

– Снаружи захочешь спать. Там хорошо, холодно, найти норку в земле. Свернуться и поспать как следует. А?

– Нет!

Доктору стоило труда не поддаваться наваждению, что это говорит Джим (говоря от своего лица, Виллис всегда пользовался голосом Джима). У звуковой диафрагмы Виллиса не было собственного тембра, как нет его у динамика в радиоприемнике. Она и была похожа на мембрану динамика, только принадлежала живому существу.

– Решительно сказано, но попробуем зайти с другой стороны. Виллис, хочешь остаться с Джимом?

– Виллис остаться с Джимом. Тепло! – задумчиво произнес Виллис.

– Вот секрет твоего обаяния, Джим, – сухо сказал доктор. – Ему нравится температура твоего тела. Но ipse dixit,[8] бери его с собой. Не думаю, чтобы это ему повредило. Ну проживет он пятьдесят лет вместо ста, зато получит вдвое больше удовольствия.

– Значит, обычно они живут по сто лет? – уточнил Джим.

– Кто их знает. Мы недостаточно долго пробыли на этой планете, чтобы знать такие вещи. А теперь выметайтесь. У меня полно дел. – Доктор задумчиво посмотрел на кровать, которая уже неделю не застилалась, и решил подождать с этим, пока не придет время менять белье.

– А что значит «ipse dixit», док? – спросил Фрэнсис.

– «Он и впрямь это сказал».

– Док, – предложил Джим, – пойдемте к нам обедать. Я позвоню маме. И ты тоже, Фрэнк.

– Ну нет, – сказал Фрэнк, – я, пожалуй, не пойду. Мама говорит, что я слишком часто у вас ем.

– Моя мама, будь она здесь, непременно сказала бы то же самое, – признался доктор. – К счастью, я давно освободился от ее благотворного влияния. Звони своей маме, Джим.

Джим подошел к телефону, попал на двух колониальных мамаш, болтающих о своих малышах, и наконец соединился с домом на резервной частоте. Когда на экране появилось лицо матери, Джим сказал ей, что пригласил доктора.

– Я очень буду рада, если доктор придет, – сказала она. – Скажи ему, Джим, пусть поторопится.

– Мы уже выходим, мама! – Джим выключил аппарат и потянулся за скафандром.

– Не надевай, – остановил его Макрей. – На воздухе слишком холодно. Пройдем по туннелям.

– Это же вдвое дольше, – возразил Джим.

– Предоставим Виллису решать. Ты за кого, Виллис?

– Тепло, – важно сказал Виллис.


Глава 2
Южная колония, Марс

Южная колония была построена в виде колеса. Административный центр был ступицей, от него в разные стороны расходились туннели, над которыми стояли дома. Колонисты начали строить туннель-обод, соединяющий концы спиц, и уже соорудили дугу в сорок пять градусов.

За исключением трех лунных хижин, поставленных при основании первой, потом покинутой колонии, все дома были одинаковой формы. Каждый дом представлял собой полусферу, надутую из силиконового пластика, его производили на месте, из марсианского грунта. Собственно, пузырь был двойной: сначала надувалась внешняя оболочка, футов тридцати-сорока в поперечнике. Когда она застывала, в ней проделывали туннель и надували внутренний пузырь, чуть поменьше первого. Внешний пузырь полимеризовался, то есть затвердевал и вулканизировался под лучами солнца. Внутренний пузырь вулканизировали с помощью батарей ультрафиолетовых и нагревательных ламп. Оболочки отделял друг от друга слой воздуха около фута толщиной, который служил теплоизоляцией в морозные марсианские ночи.

Когда новый дом затвердевал, в нем прорезали двери и устанавливали шлюзовой тамбур. Ради комфорта колонисты поддерживали в домах давление, составлявшее две трети земного (атмосферное давление Марса не достигает и половины).[9] Непривычному к марсианским условиям человеку без респиратора грозила неминуемая смерть. Из колонистов только тибетцы и боливийские индейцы отваживались выходить без респираторов за дверь, но даже они надевали облегающие эластичные скафандры во избежание подкожных кровоизлияний.

Подобно современным зданиям Нью-Йорка, дома колонии были лишены окон. Окружающая колонию пустыня была однообразна, хоть и красива. Южная колония находилась в зоне обитания марсиан, немного к северу от древнего города Харакс (давать его марсианское название нет необходимости, ни один землянин его все равно не выговорит). Колония располагалась между двумя рукавами Стримонского канала[10] (тут мы снова следуем колониальному обычаю использовать названия, некогда данные бессмертным доктором Персивалем Лоуэллом[11]).

Фрэнсис дошел с Джимом и доктором до площадки, соединявшей туннели под мэрией, потом свернул в свой туннель. Через несколько минут доктор, Джим и Виллис поднялись в дом Марло. Их встретила мать Джима. Доктор Макрей поклонился. Поклон был изысканным – его не могли испортить ни босые ноги, ни заросшая седыми волосами грудь доктора.

– Мадам, я опять злоупотребляю вашей добротой.

– Чепуха, доктор. Вы у нас всегда желанный гость.

– Если бы мне хватило духу пожелать, чтобы ваше удивительное кулинарное искусство исчезло, моя дорогая, вам открылось бы истинное положение вещей: в этот дом меня привлекаете именно вы.

Мать Джима покраснела. На ней был костюм, который земная леди могла бы надеть на пляж или для возни в своем саду. Она была очень красива, хотя Джим, конечно же, об этом не догадывался. Она немедленно сменила тему:

– Джим, повесь свой пистолет. Не бросай его на диване, где Оливер может его достать.

Маленький братишка Джима, услышав, что речь идет о нем, тут же потянулся за пистолетом. Джим и его сестра Филлис оба заметили это и в один голос завопили: «Олли!» – а Виллис сразу передразнил их, проделав трюк, возможный только для атональной диафрагмы,[12] – воспроизвел два голоса разом.

Филлис была ближе, она схватила пистолет и шлепнула малыша по рукам. Оливер заплакал, ему вторил Виллис.

– Дети! – сказала миссис Марло, и тут на пороге появился мистер Марло.

– Что за шум? – мягко спросил он.

Доктор Макрей взял Оливера, перевернул его вверх ногами и посадил себе на плечи. Оливер забыл, что надо плакать. Миссис Марло повернулась к мужу:

– Ничего страшного, дорогой. Я рада, что ты пришел. Дети, идите мыть руки перед обедом. Это всех касается!

Младшее поколение дружно покинуло комнату.

– Так в чем дело? – повторил мистер Марло.

Через пару минут он зашел в комнату Джима:

– Джим?

– Да, папа.

– Как же ты бросаешь пистолет там, где ребенок может его достать?

– Он не заряжен, папа, – вспыхнул Джим.

– Если бы всех, кто был убит из незаряженного оружия, сложить в ряд, этот ряд получился бы о-го-го какой длинный. Ты ведь гордишься тем, что получил разрешение носить оружие?

– Да.

– А я горжусь тобой. Значит, ты у нас ответственный, взрослый человек, на которого можно положиться. И я поручился за тебя перед советом и стоял рядом, когда ты давал присягу, – тем самым я пообещал, что ты будешь соблюдать правила и следовать закону. От всего сердца и постоянно, а не от случая к случаю. Ты понял меня?

– Да, папа, думаю, да.

* * *

В коридоре Филлис сказала:

– Джимми, дай мне свой пистолет, я хочу немного потренироваться. Можешь вынуть из него обойму.

– Ты слишком мала, чтобы играть с пистолетом.

– Фу какой! Да я стреляю лучше тебя.

Это было очень близко к истине и страшно раздражало Джима: Филлис была двумя годами моложе и к тому же женского пола.

– Девчонкам только по мишеням стрелять. Ты же завизжишь от страха, если увидишь водоискалку.

– Кто, я? Хорошо, давай сходим на охоту, ставлю два кредита, что я первая кого-нибудь подстрелю.

– У тебя нет двух кредитов.

– Нет, есть!

– Тогда почему ты вчера не одолжила мне полкредита?

Филлис предпочла уйти от ответа. Джим повесил пистолет в свой шкафчик и запер его. Немного погодя они вернулись в гостиную и увидели, что отец дома и обед готов.

Филлис дождалась паузы в разговоре взрослых и сказала:

– Папа?

– Да, Пышечка, в чем дело?

– Разве мне не пора иметь свой собственный пистолет?

– Что? Нет, это произойдет еще не скоро. А пока продолжай как следует тренироваться на мишенях.

– Но послушай, папа, Джим уезжает, и это означает, что Олли не сможет выйти погулять, если у тебя или у мамы не найдется для этого времени. Если бы у меня был пистолет, я могла бы с этим помочь.

Мистер Марло наморщил лоб:

– Звучит убедительно. Ты прошла все тесты?

– Ты же знаешь, что прошла!

– Что скажешь, дорогая? Отвезем Филлис в мэрию и посмотрим, выдадут ли они ей лицензию?

Прежде чем миссис Марло смогла ответить, доктор Макрей что-то пробормотал в свою тарелку. Реплика была энергичной и, возможно, не слишком вежливой.

– А? Вы что-то сказали, доктор?

– Я сказал, – ответил Макрей, – что собираюсь перебираться на другую планету. По крайней мере, это то, что я имел в виду.

– Почему? Что случилось с этой планетой? Еще лет двадцать – и мы тут все приведем в порядок, будет как новенькая. Вы сможете гулять снаружи без маски.

– Сэр, дело не в естественных ограничениях данного шарика, проблема в тех бесхребетных простофилях, которые им управляют. Их смехотворные инструкции меня оскорбляют. То, что свободному гражданину приходится ломать шапку перед комитетом и вымаливать разрешение на ношение оружия, – это просто фантастика какая-то! Выдайте своей дочери оружие, сэр, и не обращайте внимания на мелких чиновников.

Отец Джима задумчиво помешивал свой кофе.

– Есть такое искушение, – кивнул он. – Я действительно не понимаю, почему Компания сразу же установила такие правила.

– Чистое подражательство. В перенаселенных ульях там, на Земле, в ходу подобные детские правила. Жирные клерки, которые решают эти вопросы, не могут вообразить никаких иных условий жизни. Но у нас здесь – сообщество Фронтира, оно должно быть свободным от подобных вещей.

– Мм… Возможно, вы правы, доктор. Мне нечего вам возразить, но я настолько погряз в своей работе, что у меня просто нет времени на политику. Проще подчиниться, чем бороться за прецедент.

Отец Джима повернулся к жене:

– Если не возражаешь, дорогая, ты не могла бы найти время, чтобы получить лицензию для Филлис?

– Ну да, – ответила она с сомнением, – если ты действительно считаешь, что она достаточно взрослая.

Доктор пробормотал скороговоркой, на едином дыхании, что-то наподобие «Danegeld»[13] и «Бостонского чаепития».[14]

Филлис ответила:

– Конечно, я достаточно взрослая, мама. Я стреляю лучше, чем Джимми.

– Да ты рехнулась, как жук-вертун! – возмущенно воскликнул Джим.

– Следи за своими манерами, Джим, – предостерег его отец. – Мы так не разговариваем с леди.

– А она разговаривает как леди? Пожалуйста, па!

– Ты обязан вести себя так, будто она – леди. И оставим это. Что вы сказали, доктор?

– А? Уверен, ничего такого, что мне стоило бы повторять. Ты что-то говорил насчет того, что еще лет двадцать и мы сможем выкинуть наши респираторы? Есть новости о Проекте?

В колонии разрабатывались десятки проектов, направленных на то, чтобы сделать Марс более пригодным для человека, но Проект с большой буквы был только один – проект насыщения атмосферы кислородом. Пионеры из экспедиции Гарварда – Карнеги объявили, что Марс пригоден для колонизации, если не считать одного существенного факта: его воздух настолько разрежен, что человек будет в нем задыхаться. Тем не менее, доложили исследователи, в песках марсианской пустыни заключены многие биллионы тонн кислорода – это красный оксид железа, которому Марс и обязан своим цветом. Целью Проекта и было высвобождение этого кислорода.

– Разве вы не слышали днем новости с Деймоса?[15]

– Я их никогда не слушаю. Нервная система дороже.

– Без сомнения. Но на этот раз новости были хорошие. Опытный завод в Ливии заработал, и довольно успешно. За первый день они восстановили около четырех миллионов тонн кислорода – и ни одного сбоя.

– Четыре миллиона тонн? – ахнула миссис Марло. – Но это же ужасно много.

– А ты представляешь себе, – усмехнулся ее муж, – сколько понадобится времени одному заводу, чтобы справиться с такой задачей – довести давление кислорода до пяти фунтов на квадратный дюйм?

– Нет, не представляю. Но, мне кажется, не очень много.

– А вот посмотрим… – Он беззвучно зашевелил губами. – Получается около двухсот тысяч лет, марсианских конечно.

– Джеймс, ты надо мной насмехаешься?!

– Нет, нисколько. Но пусть эти цифры тебя не пугают, дорогая, мы, конечно, не будем зависеть от единственного завода. Их расставят в пустыне через каждые пятьдесят миль, и все будут мощностью в тысячу мегалошадиных сил. Слава богу, в энергии у нас недостатка нет, и если всей нашей жизни не хватит на эту работу, то, по крайней мере, наши дети обязательно увидят ее завершение.

– Как хорошо было бы погулять, подставив лицо ветерку, – мечтательно сказала миссис Марло. – Помню, когда я была маленькая, у нас был сад, а по нему бежал ручей… – Она внезапно замолчала.

– Жалеешь, что мы прилетели на Марс, Джейн? – мягко спросил муж.

– Нет-нет! Мой дом здесь.

– Вот и хорошо. Что это вы скисли, доктор?

– А? Да так, ничего. Просто задумался о конечном результате. Понимаете, это такая чудесная работа, трудная работа, хорошая работа, есть куда с головой уйти. И вот мы сделаем ее, а для чего? Чтобы еще два-три миллиарда баранов занимались тут всякой ерундой, чесались бы да зевали? Следовало бы оставить Марс марсианам. Знаете, сэр, для чего использовалось телевидение, когда оно только-только появилось?

– Нет, откуда мне знать?

– Так вот, я сам, конечно, не видел, но отец мне рассказывал…

– Ваш отец? Сколько же ему было лет? Когда он родился?

– Ну, тогда мой дед. А может, и прадед. Не в этом суть. Первые телевизоры ставили в коктейль-барах (это такие увеселительные заведения), чтобы смотреть матчи по армрестлингу.

– Что такое «армрестлинг»? – спросила Филлис.

– Такой старомодный народный танец, – объяснил ей отец. – Так вот, принимая вашу точку зрения, доктор, я не вижу вреда…

– А что такое «народный танец»? – не унималась Филлис.

– Скажи ей, Джейн. Я выдохся.

– Это когда народ танцует, дурочка, – важно разъяснил Джим.

– В общем, правильно, – согласилась мать.

– Какой пробел в воспитании ребят, – опешил доктор Макрей. – Надо бы организовать клуб бального танца. Я в свое время считался неплохим кавалером.

Филлис повернулась к брату:

– Скажешь, бальный танец – это когда баллы танцуют?

Мистер Марло поднял брови:

– По-моему, дети уже все доели, дорогая. Может быть, мы их отпустим?

– Да, конечно. Можете встать из-за стола, милые. Олли, скажи: «Прошу меня извинить».

Малыш повторил это – вместе с Виллисом. Джим торопливо вытер рот, схватил Виллиса и направился в свою комнату. Ему нравилось слушать разговоры доктора, но надо сознаться, что в компании других взрослых старик начинал нести несусветную чушь. Не интересовал Джима и кислородный проект. Он не видел ничего странного и неудобного в том, чтобы носить маску. Он чувствовал бы себя раздетым, выйдя из дому без нее.

С точки зрения Джима, Марс был хорош и такой, как есть, и нечего стараться, чтобы он больше походил на Землю. Подумаешь, Земля. Его личное впечатление о Земле складывалось из туманных воспоминаний раннего детства: станция подготовки эмигрантов на высокогорном боливийском плато, холод, одышка и постоянная усталость.

Сестра увязалась за ним. Подойдя к своей двери, Джим остановился:

– Тебе чего, малявка?

– Э-э-э, Джимми, прости, что я сказала, что стреляю лучше, чем ты. На самом деле я наврала.

– Та-а-ак, и к чему ты ведешь?

– Ну… Слушай, Джимми, ведь я буду заботиться о Виллисе, когда ты уедешь в школу, так ты бы сказал ему об этом заранее, чтобы он меня слушался.

Джим вытаращил глаза:

– С чего это ты взяла, что я его оставлю?

Сестра в свою очередь уставилась на него:

– А как же? Как же иначе? Не можешь же ты взять его в школу? Вот спроси у мамы.

– Мама тут ни при чем. Ее не интересует, что я беру с собой в школу.

– А ты спроси, спроси ее! Домашних животных нельзя брать в школу. Я слышала, как она вчера говорила с мамой Фрэнка Саттона.

– Виллис не домашнее животное. Он… он…

– Он что?

– Он друг, вот что он такое: друг!

– Ну, он и мой друг тоже, правда, Виллис? Жадина ты, вот и все.

– Ты всегда говоришь, что я жадина, если я не делаю того, что тебе хочется!

– А о Виллисе ты подумал? Здесь его дом, он к нему привык. Он будет тосковать в школе по дому.

– У него буду я!

– Не всегда. Ты будешь в классе. А Виллису останется только сидеть и грустить. Ты должен оставить его со мной, с нами, здесь, где ему хорошо.

Джим выпрямился:

– Я пойду и выясню это прямо сейчас.

Он вернулся в столовую и стал ждать, когда его заметят. Вскоре отец обратился к нему:

– Да? Что у тебя, Джим? Хочешь что-то спросить?

– Да. Папа, решено ведь, что Виллис поедет со мной в школу?

Отец удивился:

– Я никогда бы не подумал, что ты захочешь взять его с собой.

– Что? А почему нет?

– Ну, ему ведь в школе не место.

– Почему?

– Ты же не сможешь заботиться о нем как надо. Ты будешь все время занят.

– Виллис не требует большой заботы. Его надо покормить раз в месяц да напоить раз в неделю, вот и все. Почему же нельзя взять его, папа?

Мистер Марло в замешательстве повернулся к жене.

– Джимми, милый, – начала мать, – мы же не хотим, чтобы ты…

– Мама, – перебил Джим, – каждый раз, когда ты хочешь меня от чего-то отговорить, ты говоришь: «Джимми, милый».

Губы матери дрогнули, но она удержалась от улыбки:

– Извини, если так. Но я вот что хотела сказать: мы хотим, чтобы ты начал свою школьную жизнь хорошо и успешно. С Виллисом на руках тебе это вряд ли удастся. На самом деле миссис Саттон говорила мне на днях, что она слышала, будто домашних животных там держать запрещено. Она сказала…

– Откуда ей вообще об этом знать?

– Ну, она говорила с женой представителя.

Джим не нашел что сказать. У жены представителя Марсианской компании в Южной колонии источники информации, несомненно, были лучше, чем у него. Но сдаваться он не собирался:

– Слушай, мама. Слушай, папа. Вы оба видели брошюрку, которую мне прислали из школы. Там говорится, что надо делать, что брать с собой, когда явиться и все такое. Если кто-нибудь из вас найдет там указание, что Виллиса брать нельзя, я молчу, как марсианин. Идет?

Миссис Марло вопросительно посмотрела на мужа. Мистер Марло ответил ей столь же беспомощным взглядом. Он остро ощущал присутствие доктора Макрея, молча наблюдавшего за ними с сардонической усмешкой на лице.

Мистер Марло пожал плечами:

– Забирай Виллиса, Джим. Но это будет твоя проблема.

– Спасибо, папа! – Лицо Джима расплылось в улыбке, и он быстро вышел из комнаты, пока родители не передумали.

Мистер Марло выколотил трубку в пепельницу и сердито глянул на доктора:

– Ну и чего вы усмехаетесь, старая обезьяна? Думаете, я дал слабину?

– Да вовсе нет! Я считаю, вы поступили совершенно правильно.

– Думаете, любимчик Джима не доставит ему в школе проблем?

– Я думаю как раз наоборот, поскольку немного знаком со светскими манерами Виллиса.

– Почему же вы тогда говорите, что я поступил правильно?

– А почему у мальчика не должно быть проблем? Проблемы – это естественное состояние рода человеческого. Мы на них выросли. Мы жить без них не можем.

– Иногда я думаю, доктор, что вы ненормальный – вроде жука-вертуна, как выразился бы Джим.

– Возможно. Но поскольку я единственный медик в округе, засвидетельствовать это некому. Миссис Марло, не затруднит ли вас налить старику еще чашечку вашего восхитительного кофе?

– Конечно, доктор. – Налив кофе, она сказала: – А знаешь, Джеймс, я довольна, что ты разрешил Джиму взять Виллиса. Мне это очень облегчит жизнь.

– Почему, дорогая? Джим правильно сказал, этот малыш не требует особой заботы.

– Да, это верно. Но если бы он еще не был таким откровенным…

– В самом деле? Я думал, он как раз идеальный свидетель при разборе ребячьих ссор?

– Да, так и есть. Он воспроизводит все, что слышит, словно магнитофон. В том-то и беда. – Огорчение на лице Джейн сменилось усмешкой. – Вы знаете миссис Поттл?

– Конечно, – ответил доктор, затем добавил: – Куда от нее денешься? Я, несчастный, в ответе за ее «нервы».

– Она в самом деле больна, доктор? – спросила миссис Марло.

– Она слишком много ест и недостаточно много работает. Входить в дальнейшие детали запрещает мне профессиональная этика.

– Я не знала, что она у вас есть.

– Имейте уважение к моим сединам, леди. Так что же эта Поттл?

– На той неделе приходила на ланч Люба Конски, и мы заговорили о миссис Поттл. Честное слово, Джеймс, я ничего такого не говорила и не знала, что Виллис сидит под столом.

– А он сидел? – Мистер Марло прикрыл глаза. – Продолжай.

– Ну, вы же помните, что Поттлы в Северной колонии жили в доме у Конски, пока им не построили свой. С тех пор Люба Сару Поттл терпеть не может и во вторник поделилась со мной некоторыми аппетитными подробностями относительно Сариных домашних привычек. Через пару дней заходит Сара поучить меня, как надо воспитывать детей. На каких-то ее словах Виллис включился (я знала, что он в комнате, но у меня и в мыслях не было, что он что-то выкинет). И стал прокручивать как раз ту самую запись, а я никак не могла его заткнуть и наконец просто вынесла из комнаты. Миссис Поттл ушла не попрощавшись, и с той поры о ней ни слуху ни духу.

– Небольшая потеря, – заметил мистер Марло.

– Это верно, но Люба-то за что пострадала? Ее акцент ни с чем не спутаешь, а у Виллиса он получается лучше, чем у самой Любы. Не думаю, чтобы Люба на меня за это обиделась, но слышали бы вы в исполнении Виллиса рассказ о том, как Сара Поттл выглядит по утрам и что она при этом предпринимает.

– А ты бы слышала, – откликнулся Макрей, – что миссис Поттл думает о проблеме прислуги.

– Я слышала. Она считает безобразием, что Компания не импортирует для нас слуг.

– Да, прямо в ошейниках, – кивнул доктор.

– Ну и женщина! И зачем только она стала колонисткой?

– А ты не знаешь? – спросил муж. – Они прибыли сюда, рассчитывая быстро разбогатеть.

– Хм!

– Миссис Марло, – с отрешенным видом сказал доктор Макрей, – мне, как лечащему врачу миссис Поттл, было бы полезно послушать, что имеет сказать Виллис по ее поводу. Как вы думаете, согласится он нам это прочесть?

– Доктор, вы старый мошенник и собиратель сплетен.

– Само собой. А еще я люблю подслушивать и подглядывать в окна.

– Вы бесстыдник.

– Опять согласен. Мои нервы расслаблены. Я уже много лет не испытывал стыда.

– Правда, Виллис может нам устроить захватывающую передачу – разговоры детей за последние две недели.

– Может быть, вы его уговорите?

– Попробуем. – Миссис Марло улыбнулась и отправилась за Виллисом.


Глава 3
Гекко

Утро среды выдалось холодным и ясным, что для Марса дело обычное. Все Саттоны и Марло, за исключением Оливера, собрались на грузовой пристани колонии, на западном рукаве канала Стримон, чтобы проводить мальчиков в дорогу.

Температура повышалась, ровно дул рассветный бриз, но было все еще около минус тридцати. Канал был покрыт серовато-голубым льдом, на этой широте он сегодня не растает. На канале у пристани стоял почтовый скутер Малого Сырта – лодочный корпус на острых полозьях. Водитель перетаскивал внутрь грузы из склада, расположенного на причале. Две семьи толпились неподалеку, дожидаясь посадки.

Молодежь легко было различить по маскам: тигровым полоскам Джима, боевой раскраске Фрэнсиса и радужному орнаменту Филлис. Взрослые отличались друг от друга только ростом, фигурой и манерой поведения. Кроме членов семей, здесь были доктор Макрей и отец Клири. Священник тихо и серьезно говорил что-то Фрэнку, потом обратился к Джиму:

– Твой пастор просил меня попрощаться с тобой, сынок. Он, бедняга, к несчастью, слег с марсианским катаром, но все равно пришел бы, если б я не спрятал его маску. – Протестантский священник, как и католический, был холостяком, и они жили в одном доме.

– Ему очень плохо? – спросил Джим.

– Нет, не очень. Он не умрет, по крайней мере пока я не сделаю из него католика. Прими его благословение и мое тоже. – Священник протянул руку.

Джим поставил дорожную сумку, переложил коньки и Виллиса в левую руку и ответил на рукопожатие. Наступило неловкое молчание. Наконец Джим сказал:

– Почему бы вам всем не пойти в помещение, пока вы не окоченели окончательно?

– Точно, – поддержал Фрэнсис. – Хорошая мысль.

– Кажется, водитель скоро будет готов, – сказал мистер Марло. – Ну, сынок, береги себя. Увидимся, когда будем переезжать. – Он торжественно потряс сыну руку.

– До скорого, папа.

Миссис Марло обняла сына, прижав свою маску к его:

– Ох, малыш, рано тебе еще уезжать из дому.

– Ну, мама! – Джим крепко обнял мать. Потом пришлось обнять Филлис.

– Пассажиры, по местам! – позвал водитель.

– Всем пока! – Джим повернулся, но кто-то поймал его за локоть. Это был доктор.

– Будь осторожен, Джим. И не давай никому запудрить тебе мозги.

– Спасибо, док. – Джим предъявил водителю доверенность от школы. Доктор в это время прощался с Фрэнсисом.

– Оба задарма? – спросил водитель. – Ну, раз платных пассажиров все равно нет, можете ехать на обзорных местах.

Он оторвал себе корешок, Джим залез в скутер и прошел на вожделенное обзорное место – сзади, над кабиной водителя. Фрэнк последовал за ним.

Машина задрожала, это отрывались ото льда полозья. Потом взревела турбина, и скутер с легким свистом тронулся в путь. Берега проплывали мимо, сливаясь в одну сплошную стену, скорость нарастала. Лед был гладкий, как зеркало, и вскоре скутер набрал свою крейсерскую скорость – двести пятьдесят миль в час. Немного погодя водитель снял маску. Джим и Фрэнк, глядя на него, сделали то же самое. Давление в машине теперь поддерживалось пневматическим устройством, работающим от потока встречного воздуха, а с ростом давления сразу потеплело.

– Здорово, правда? – сказал Фрэнк.

– Ага. Смотри, Земля.

Их родная планета плыла по небу на северо-востоке, выше Солнца, сияя зеленым светом на темно-лиловом фоне. Рядом с ней, ясно видимая невооруженным глазом, светилась белая звездочка поменьше – Луна, спутник Земли. Дальше на север, в той стороне, куда они направлялись, не выше двадцати градусов над горизонтом, висел Деймос, внешний спутник Марса. Это был крошечный бледный диск, чуть больше тусклой звезды, и сильно уступающий по яркости Земле.

Фобос, внутренняя луна, не был виден. На широте Харакса он поднимается над северным горизонтом не выше чем на восемь градусов и не дольше чем на час дважды в сутки. Днем он теряется в синеве горизонта, а наблюдать его ночью на морозе дураков нет. Джим не мог припомнить, когда и видел его, разве что во время миграции между колониями.

Фрэнк перевел взгляд с Земли на Деймос.

– Попроси водителя включить радио, – сказал он, – Деймос взошел.

– Да кому это интересно? – ответил Джим. – Я хочу смотреть.

Берега теперь стали пониже, с верхних мест за ними виднелись поля. Хотя была уже осень, орошаемый пояс вдоль канала еще зеленел и на глазах становился все зеленее – растения выбирались из почвы навстречу утреннему солнцу.

Там и сям вдалеке изредка мелькали красные дюны – предвестницы пустыни. Зеленый пояс восточного рукава канала не был виден, его скрывал горизонт.

Водитель и без просьбы включил радио. Машину наполнила музыка, заглушив низкий рев турбореактивного двигателя. Это была земная классическая музыка, написанная в прошлом веке композитором Сибелиусом. Марсианские колонисты не успели еще создать собственное искусство, и культуру приходилось брать взаймы. Впрочем, ни Джим, ни Фрэнк не знали, чья это музыка, и это их не беспокоило. Берега канала снова ушли вверх, и ничего не стало видно, кроме ровной ленты льда. Мальчики откинулись на спинки кресел и погрузились в грезы.

Виллис шевельнулся в первый раз с тех пор, как его коснулся утренний холод. Он выставил глазные отростки, огляделся и начал отбивать ими такт.

Музыка умолкла, и диктор сказал:

– Говорит станция Ди-эм-эс, Марсианская компания, Деймос, орбита Марса. Сегодня мы передаем из Малого Сырта программу, представляющую общественный интерес. Доктор Грейвз Армбрастер расскажет об экологических аспектах экспериментального искусственного симбиоза в связи с…

Водитель немедленно выключил радио.

– Я бы послушал, – недовольно сказал Джим. – Это что-то интересное.

– Да ладно прикидываться, – сказал Фрэнк. – Ты и слов-то этих не знаешь.

– Черта с два. Это значит…

– Заткнись, давай лучше поспим немного. – С этими словами Фрэнк откинулся в кресле и закрыл глаза.

Но поспать ему не пришлось. Виллис, очевидно, переработал у себя в уме или в том, что его заменяло, услышанную им передачу и теперь начал трансляцию, не упустив ничего, даже деревянных духовых.

Водитель в изумлении оглянулся и что-то сказал, но за Виллисом его не было слышно. Виллис исполнил все до конца, включая и прерванное объявление. Голос водителя наконец прорвался:

– Эй, ребята! Что у вас там? Никак магнитофон?

– Нет, попрыгунчик.

– Чего-чего?

Джим поднял Виллиса и показал его водителю:

– Попрыгунчик. Его зовут Виллис.

Водитель выпучил глаза:

– Ты хочешь сказать, что эта штука и есть магнитофон?

– Нет, это попрыгунчик. Я же говорю, его зовут Виллис.

– Это надо посмотреть, – сказал водитель. Он переключил что-то на панели управления, встал и просунул голову и плечи к ним под колпак.

– Эй! – сказал Фрэнк. – Мы же так разобьемся.

– Расслабься, – посоветовал водитель. – Я включил автоматический эхолот – теперь еще миль двести будут высокие берега. Ну-ка, что за штуковина? Когда ты с ним садился в машину, я подумал, это волейбольный мяч.

– Нет, это Виллис. Поздоровайся с дядей, Виллис.

– Здравствуй, дядя, – тут же с готовностью откликнулся Виллис.

Водитель почесал в затылке:

– Я такого и в Кеокуке не видал. Он что-то вроде попугая?

– Он попрыгунчик. У него есть и научное название, но оно значит просто «марсианин круглоголовый». Вы их никогда разве не видели?

– Нет. Я тебе скажу, парень, это самая чокнутая планета во всей системе.

– Если вам здесь не нравится, – сказал Джим, – почему бы вам не вернуться туда, откуда пришли?

– Не дерзи, юноша. Сколько возьмешь за зверюшку? У меня насчет него одна идея появилась.

– Виллиса продать? Вы что, с ума сошли?

– Иногда мне кажется, что да. Ладно, это я так.

Водитель вернулся на место, но не утерпел и оглянулся на Виллиса.

Мальчики вытащили из своих дорожных сумок сэндвичи и принялись жевать. После этого предложение Фрэнка вздремнуть показалось Джиму хорошей идеей. Они спали, пока скутер не начал замедлять ход. Джим сел, поморгал и спросил:

– Это что?

– Станция Киния,[16] – ответил водитель. – Простоим тут до заката.

– Что, лед не держит?

– Пока держит, но кто его знает. Температура поднимается, и я не собираюсь рисковать.

Скутер плавно затормозил, вполз по рампе на низкие мостки и остановился окончательно.

– Все на выход! – скомандовал водитель. – Чтобы к закату были на местах, не то останетесь. – Он вышел, мальчики – за ним.

Станция Киния находилась в трех милях к западу от древнего города Киния, в месте, где западный Стримон впадает в канал Оэроэ.[17] При станции был буфет, комната для ночлега и несколько сборных складов. На востоке мерцали в небе пернатые башни Кинии, казалось, что они колеблются в воздухе, слишком прекрасные, чтобы быть настоящими.

Водитель прошел в здание станции. Джиму хотелось побродить по городу, а Фрэнк предлагал сначала зайти в буфет. Победил Фрэнк. Мальчики вошли и осмотрительно отложили часть своих скромных капиталов на кофе и безвкусный суп. Водитель оторвался от обеда и сказал:

– Эй, Джордж! Видал когда-нибудь такое? – Он показал на Виллиса.

Джордж был буфетчиком, а также кассиром, портье, начальником станции и агентом Компании. Он взглянул на Виллиса и коротко ответил:

– Угу.

– Да ну? Где? А я смогу такого поймать?

– Сомневаюсь. Они иногда трутся около марсиан. Не все, некоторые. – И Джордж вернулся к чтению «Нью-Йорк таймс» двухлетней давности.

Мальчики поели, заплатили по счету и собрались выйти. Агент-буфетчик задержал их:

– Стойте-ка, ребята. Вы куда собрались?

– В Малый Сырт.

– Я не о том. Вот сейчас вы куда собрались? Пошли бы лучше в спальню, может, вздремнули бы.

– Мы хотели погулять тут, – объяснил Джим.

– Ладно. Но держись подальше от города.

– Почему?

– Компания не позволяет, вот почему. Только по разрешениям. Так что советую держаться подальше.

– А как получить разрешение? – настаивал Джим.

– А никак. Киния пока еще не открыта для эксплуатации. – Он вернулся к газете.

Джим хотел возразить, но Фрэнк дернул его за рукав, и они вышли. Джим сказал:

– По-моему, это не его дело – указывать нам, можно ходить в Кинию или нет.

– Какая разница? Он-то считает, что это его дело.

– Ну и что теперь будем делать?

– Пойдем в Кинию, конечно. Не спросившись у его милости.

– А если он нас поймает?

– Где там. Разве он поднимется с нагретого стула? Пошли.

– Ладно.

И они пошли на восток. Идти было нелегко: никакой дороги не было, а растительность, окаймляющая канал, распустилась особенно пышно, пытаясь поймать лучи полуденного солнца. Но слабое притяжение Марса облегчает ходьбу, даже когда продираешься сквозь заросли. Вскоре мальчики вышли на берег Оэроэ и повернули направо, к городу.

Идти по берегу, мощенному камнем, стало легко. Воздух был теплым и ароматным, хотя на канале еще не стаял лед. Солнце стояло высоко: теперь они были почти на тысячу миль ближе к экватору, чем утром.

– Тепло, – сказал Виллис. – Виллис хочет гулять.

– Ладно, – ответил Джим, – только не провались никуда.

– Виллис не провались.

Джим спустил его на землю, и маленькое существо принялось шнырять вдоль берега то вприпрыжку, то кубарем, то и дело ныряя в буйные заросли, как щенок, исследующий новую территорию.

Они прошли уже с милю – городские башни высоко поднимались в небо – и тут встретили марсианина. Он был невысок для представителя своей расы – всего около двенадцати футов ростом – и стоял совершенно неподвижно, опустив все три ноги, очевидно уйдя глубоко в себя. Глаз, обращенный к мальчикам, не мигая, смотрел в окружающий мир.

Джим и Фрэнк давно привыкли к марсианам и поняли, что этот ушел в «иной мир». Они замолчали и прошли мимо, стараясь не задеть его ног.

Виллис поступил иначе. Он стал шмыгать в ногах у марсианина, тереться о них, а потом пару раз жалобно каркнул.

Марсианин зашевелился, посмотрел по сторонам, потом вдруг нагнулся и подхватил Виллиса.

– Эй! – завопил Джим. – А ну положи его!

Ответа не было.

Джим поспешно обернулся к Фрэнку:

– Скажи ему, Фрэнк. Меня он никогда не поймет. Пожалуйста!

Джим плохо понимал язык марсиан, а говорил на нем еще хуже. У Фрэнка получалось немного лучше, но только в сравнении с Джимом. Люди, говорящие по-марсиански, жалуются, что от этого болит горло.

– А что ему сказать?

– Скажи, чтобы положил Виллиса! А не то, ей-богу, я сожгу ему ноги!

– Ой, ладно, Джим, ты никогда ничего такого не сделаешь. Иначе у всей твоей семьи будут большие проблемы.

– Если он как-то повредит Виллису, я обязательно это сделаю!

– Пора бы тебе повзрослеть, парень. Марсиане никогда никому не причиняют вреда.

– Вот и скажи – пусть отпустит Виллиса.

– Попробую.

Фрэнк скривил рот и приступил к делу. Произношение, и без того плохое, искажалось вдобавок маской и волнением. Все же Фрэнк с грехом пополам прокудахтал и прокаркал фразу, которая как будто передавала смысл просьбы Джима.

Никакого результата.

Фрэнк попробовал еще раз, прибегнув теперь к другой идиоме, – с тем же успехом.

– Бесполезно, Джим, – сознался он. – То ли он не понимает, то ли не желает понимать.

– Виллис! – закричал Джим. – Эй, Виллис! Ты как там?

– Виллис хорошо!

– Прыгай! Я тебя поймаю.

– Виллис хорошо.

Марсианин покачал головой, – похоже, он наконец-то обнаружил присутствие Джима. Виллиса он держал в одной руке; две другие руки внезапно опустились и поймали Джима – одна ладонь подхватила его сзади, другая придерживала за живот. Из-за нее Джим не смог добраться до своего пистолета, что было, пожалуй, к лучшему.

Джим почувствовал, что его отрывают от земли, а потом он очутился прямо перед большим влажным глазом марсианина. Марсианин покачивал головой, чтобы как следует рассмотреть Джима.

Сейчас Джим был ближе к марсианину, чем когда-либо в своей жизни, и не слишком этому радовался. Хуже всего было то, что миниатюрный компрессор, расположенный в верхней части его маски, теперь нагнетал под маску не только разреженный воздух, но и запах тела туземца. Вонь была удушающей. Он попробовал вывернуться, но марсианин, такой хрупкий с виду, был сильнее его.

Неожиданно марсианин что-то прогудел, голос шел у него с макушки. Джим не понял, что он сказал, уловил только символ вопроса в начале предложения, но голос произвел на него странное действие. В этом режущем ухо карканье было столько тепла, симпатии и дружелюбия, что Джим перестал бояться. Туземец стал казаться ему старым и близким другом. Даже вонь больше не беспокоила Джима.

Марсианин повторил вопрос.

– Что он сказал, Фрэнк?

– Не уловил. Поджарить его? – Фрэнк стоял внизу, нервно сжимая в руке пистолет, дуло которого плясало в воздухе, и, похоже, не знал, что ему делать.

– Нет-нет! Он настроен мирно, только я его не понимаю.

Марсианин снова заговорил. Фрэнк вслушался и произнес:

– Кажется, он приглашает тебя пойти с ним.

Джим колебался лишь долю секунды:

– Скажи, я согласен.

– Джим, ты в своем уме?

– Все нормально. Он ничего плохого не замышляет, я уверен.

– Ну ладно. – И Фрэнк прокаркал утвердительный ответ.

Туземец поджал одну ногу и быстро зашагал к городу.

Фрэнк трусил следом, изо всех сил стараясь не отставать, но марсианин шел слишком быстро. Фрэнк задохнулся, остановился и крикнул:

– Подождите меня!

Маска глушила его голос.

Джим попытался построить фразу с просьбой остановиться, понял, что не сможет, потом его осенило.

– Виллис, Виллис, мальчик мой. Скажи ему, пусть подождет Фрэнка.

– Подождать Фрэнк? – с сомнением протянул Виллис.

– Да. Подождать Фрэнк.

– Ладно.

Виллис угукнул что-то их новому другу, марсианин остановился и опустил третью ногу. Когда Фрэнк, отдуваясь, догнал их, марсианин оторвал одну руку от Джима и подхватил ею Фрэнка.

– Эй! – запротестовал Фрэнк. – Ты это брось!

– Спокойствие, – сказал Джим.

– Да не хочу я, чтобы меня несли. Фу, господи, какой запах! Бу-э-э!

– Запах? Не будь девчонкой, он пахнет получше, чем ты.

Фрэнк начал что-то отвечать, но его прервал марсианин – он снова тронулся в путь. Обремененный новой ношей, он теперь шел на трех ногах, чередуя их так, чтобы в любой момент две ноги опирались на землю. Аллюр был тряским, но на удивление быстрым. Фрэнк перевел дыхание и продолжил:

– А ну-ка, повтори, что ты сказал? Вот спустимся на землю, я покажу тебе, кто тут плохо пахнет.

– Ладно, забудь, – сказал Джим. – Как ты думаешь, куда он нас несет?

– Наверное, в город. Как бы не опоздать на скутер.

– У нас есть еще несколько часов в запасе, так что не дергайся.

Марсианин больше ничего не говорил, а все шагал и шагал к городу. Виллис, похоже, был счастлив, как пчела в цветочном магазине. Джим устроился поудобнее и наслаждался поездкой. Здесь, в десяти футах над землей, у него был отличный обзор. Отсюда он мог видеть над верхушками растений, заполонивших берега канала, радужные башни Кинии. Они были не такие, как башни Харакса, ни один марсианский город не похож на другой. Все они словно уникальные произведения искусства, отражающие замысел разных художников.

Джиму любопытно было знать, зачем построены эти башни, для чего они нужны и сколько им лет.

Вокруг них расстилался растительный пояс канала, марсианин шел, по пояс погруженный в это темно-зеленое море. Широкие листья раскрылись навстречу солнцу, жадно ловя живительную энергию лучей. Они сворачивались, пропуская туземца, а за его спиной распускались снова.

Башни стали гораздо ближе. Марсианин внезапно остановился и отправил мальчиков вниз, оставив себе Виллиса. Перед ними, почти скрытый нависшей растительностью, начинался пологий спуск, скрывавшийся в арке туннеля.

– Что думаешь, Фрэнк? – спросил Джим, заглянув туда.

– Ох, не знаю.

Мальчикам и раньше приходилось бывать в городах Харакс и Копайс, но они посещали только заброшенные и наземные кварталы. Впрочем, долго раздумывать им не пришлось: их проводник быстрым шагом начал спускаться.

Джим побежал за ним с криком:

– Эй, Виллис!

Марсианин остановился и обменялся с Виллисом парой слов. Попрыгунчик крикнул в ответ:

– Джим, подожди.

– Скажи, чтобы он тебя отпустил.

– Виллис хорошо. Джим, подожди.

Марсианин снова рванул вперед так, что Джиму было за ним не угнаться. Расстроившись, он вернулся к началу пандуса и уселся на выступ.

– Что теперь будешь делать? – спросил Фрэнк.

– Ждать, что же еще. А ты?

– Я как ты. Но я не собираюсь опаздывать на скутер.

– Да я тоже не собираюсь. Все равно после заката мы не сможем тут оставаться.

– Это точно.

Стремительное понижение температуры на заходе – это единственное погодное явление на Марсе, и для землянина оно означает смерть, если он недостаточно тепло одет и не находится все время в движении.

Мальчики сидели, ждали и смотрели на шмыгающих мимо них жуков-вертунов. Один задержался у колена Джима – трехногая козявка не больше дюйма ростом. Похоже было, что он изучает новый объект. Джим тронул его пальцем, жучок растопырил ножки и вихрем умчался прочь. Быть настороже не было необходимости: водоискалки не подходят близко к марсианским поселениям. Оставалось только ждать.

Примерно через полчаса вернулся их марсианин – по крайней мере, марсианин такого же роста. Виллиса с ним не было, и у Джима вытянулось лицо. Марсианин пригласил их следовать за ним, поставив в начале фразы символ вопроса.

– Ну как, идем? – спросил Фрэнк.

– Идем. Скажи ему.

Фрэнк перевел, и все трое стали спускаться. Марсианин положил свои большие ладони мальчикам на плечи и так вел их, потом остановился и взял их на руки. На этот раз они не возражали.

В туннеле было светло как днем, хотя они и спустились на несколько сот ярдов под землю. Дневной свет шел отовсюду, но главным образом с потолка. Туннель по человеческим меркам был высоким, по марсианским – в самый раз. Им встречались другие туземцы. Тех, кто шевелился, их знакомый приветствовал, а застывших в характерной позе транса обходил молча.

В одном месте их проводник перешагнул через шар футов трех в диаметре. Джим сначала не понял, что это такое, потом сообразил и был поражен. Вывернув шею, он оглянулся. Такого не могло быть – и все же это было!

Перед ним было то, что нечасто доводится видеть человеку и что ни один человек не стремится увидеть. Это был марсианин, свернувшийся в шар. Ладони закрывали все, кроме круглой спины. Марсиане, современные, цивилизованные марсиане не впадают в зимнюю спячку, но их предкам в какую-то отдаленную эпоху это, должно быть, было свойственно: любой марсианин устроен так, что способен принять вот такую сферическую форму, сохраняющую тепло и влажность тела. Если пожелает.

Но такое желание приходит нечасто.

Для марсианина такая поза означает то же, что для землянина вызов на дуэль. Он прибегает к ней только тогда, когда оскорблен до глубины души. Поза гласит: я отрекаюсь от вас, я ухожу из вашего мира, я отрицаю ваше существование.

Первые земляне, прибывшие на Марс, не понимали этого и по незнанию местных обычаев часто оскорбляли чувства марсиан. Это на много лет задержало колонизацию Марса человеком. Самые искусные дипломаты и семантики Земли с трудом смогли исправить вред, нанесенный по недомыслию. Джим смотрел, не веря своим глазам, на удалившегося от мира марсианина и думал: что же могло заставить его поступить так по отношению ко всему городу? Джиму вспомнилась одна страшная история, которую рассказывал доктор Макрей о второй экспедиции на Марс.

– …И тут этот дурак набитый, – говорил доктор, – он был лейтенантом медицинской службы, как ни стыдно в этом сознаться, этот идиот хватает беднягу за руки и пытается развернуть его. Вот тогда это и случилось.

– Что случилось? – спросил Джим.

– Он исчез.

– Марсианин?

– Нет, офицер.

– Как это исчез?

– Ты меня не спрашивай, меня там не было. Свидетели, их было четверо, показали под присягой, что он там был, а потом его не стало. Будто наткнулся на буджума.[18]

– Что за «буджум»?

– Нынешних деток что, совсем ничему не учат? Про буджума почитаешь в книге, я найду для тебя экземпляр.

– Но каким образом он исчез?

– Не спрашивай. Назови это массовым гипнозом, если тебе от этого легче. Мне, например, легче, но ненамного. Все, что я могу сказать, – это что семь восьмых айсберга всегда скрыты от нас.

Джим никогда не видел айсберг, и ассоциация ничего ему не говорила. И ему отнюдь не стало легче, когда он увидел свернувшегося марсианина.

– Ты видел? – спросил Фрэнк.

– Лучше б я этого не видел, – ответил Джим. – Интересно, с чего это он?

– Может, он баллотировался в мэры и не прошел.

– Тут не над чем смеяться. Может, он… ш-ш!

Они приближались к другому марсианину, неподвижному, и вежливость обязывала хранить молчание.

Марсианин, который их нес, неожиданно повернул налево и вошел в зал. Здесь он опустил мальчиков на пол. Зал показался им огромным, но марсиане, должно быть, считали его как раз подходящим для небольшой вечеринки. Множество конструкций, которыми марсиане пользуются вместо стульев, были составлены в круг. Зал тоже был круглым, с куполом вверху. Казалось, что стоишь под открытым небом: на куполе был изображен марсианский небосвод, голубой на горизонте, выше переходящий в глубокую синеву, потом в пурпур, а в высшей точке купола пурпурно-черный с проглядывающими звездами. Миниатюрное солнце, совсем как настоящее, висело к западу от небесного меридиана. Благодаря какому-то хитрому трюку горизонт казался отдаленным. На северной стене был виден канал Оэроэ.

– Ух ты! – только и мог сказать Фрэнк, а Джима и на это не хватило.

Марсианин поставил их рядом с двумя «насестами», но мальчики не собирались на них садиться: на приставной лестнице сидеть и то удобнее. Марсианин посмотрел своими большими печальными глазами сначала на «насесты», потом на мальчиков и вышел из зала. Вскоре он вернулся в сопровождении еще двоих, все трое несли в руках охапки разноцветных тканей, которые сложили посреди комнаты. Первый марсианин поднял Джима и Фрэнка и осторожно опустил их в эту груду.

– По-моему, он предлагает нам присесть, – заметил Джим.

Материал оказался не тканью, а полотнищем вроде паутины, почти таким же мягким, но гораздо прочнее. Полотнища были окрашены во все цвета радуги, от пастельно-голубого до глубокого густо-красного цвета. Мальчики растянулись на них и ждали, что будет дальше.

Их знакомый устроился в одной из конструкций, двое других последовали его примеру. Все они молчали, а мальчики были не какие-нибудь туристы, они знали, что бесполезно пытаться торопить марсианина. Вскоре Джиму пришла в голову одна мысль. Чтобы проверить ее, он осторожно приподнял маску.

Фрэнк рявкнул:

– Ты чего это? Задохнуться решил?

Джим поднял маску на лоб:

– Порядок. Давление в норме.

– Быть не может. Мы же не проходили через шлюз.

– Ну как хочешь.

Видя, что Джим не синеет, не задыхается и не падает, обессилев, на пол, Фрэнк отважился последовать его примеру. Оказалось, что дышать можно. Правда, давление было ниже того, к которому он привык дома (жителю Земли показалось бы, что он попал в стратосферу), но для человека в состоянии покоя оно было достаточным.

Пришли еще несколько марсиан и неторопливо расположились на «насестах». Помолчав, Фрэнк сказал:

– Знаешь, что тут происходит, Джим?

– Кажется, да.

– Чего там «кажется». Это «сближение».

«Сближение» – это неточный перевод марсианской идиомы, обозначающей наиболее распространенную форму общения марсиан – попросту говоря, когда все сидят и молчат. Подобным же образом игру на скрипке можно описать как вождение конским волосом по высушенным кошачьим кишкам.

– Похоже на то, – согласился Джим. – И нам лучше заткнуться.

– Само собой.

Молчание было долгим. Джим отвлекся и стал думать о школе, о том, что ждет его там, о своих близких, о прошлом. Потом вернулся к своему душевному состоянию и понял, что давно уже не был так счастлив – без всяких видимых на то причин. Это было тихое счастье: ему не хотелось смеяться, даже улыбаться не хотелось, просто он испытывал полный покой и довольство.

Он остро ощущал присутствие марсиан, каждого марсианина в отдельности, и это ощущение становилось все сильнее. Он никогда раньше не замечал, как они красивы. У колонистов была поговорка «страшный, как туземец», и Джим с удивлением припомнил, что и сам ею пользовался. Сейчас он не понимал, как мог говорить такое.

Он ощущал и присутствие Фрэнка рядом с собой и думал о том, как его любит. «Преданный» – вот подходящее слово для такого, как Фрэнк, замечательного человека, на которого можно положиться. Странно, что он никогда не говорил Фрэнку, что любит его.

Немного не хватало Виллиса, но Джим не беспокоился о нем. Такое общение Виллису не по вкусу, ему подавай что-нибудь шумное, бурное и не столь изысканное. Джим перестал думать о Виллисе, лег поудобнее и стал впитывать радость бытия. Он с восторгом отметил, что по воле художника, украшавшего зал, миниатюрное солнце движется по небу, как настоящее. Джим следил за тем, как оно склоняется к западу и начинает закатываться за нарисованный горизонт.

Рядом с ним послышалось тихое гудение, слов он не разобрал. Другой марсианин ответил. Один из хозяев встал, раскладываясь, со своего сиденья и неспешно вышел из комнаты.

Фрэнк сел и сказал:

– Кажется, мне снился сон.

– Ты что, заснул? – спросил Джим. – А я нет.

– Черта с два ты не спал. Храпел, как доктор Макрей.

– Да я даже не засыпал.

– Рассказывай!

Марсианин, который выходил, вернулся. Джим был уверен, что это тот самый, – теперь он стал различать их. В руках у марсианина была чаша. Фрэнк вытаращил глаза:

– Они что, собираются поднести нам воду?

– Похоже на то, – с трепетом ответил Джим.

– Лучше, чтобы это осталось между нами, – покачал головой Фрэнк, – все равно никто не поверит.

– Это да. Ты прав.

Церемония началась. Марсианин с чашей назвал свое имя, поднес край чаши к губам и передал другому. Тот также произнес свое имя, пригубил чашу, и она пошла дальше по кругу. Оказалось, что марсианина, который их привел, зовут Гекко, – Джим подумал, что имя красивое и подходит ему. Наконец чаша дошла до Джима, сосед протянул ее с пожеланием:

– Да не придется тебе никогда страдать от жажды.

Джим легко понял смысл слов.

Все хором подхватили:

– Да будешь ты пить вволю, когда только пожелаешь!

Джим принял чашу, и ему вспомнились слова доктора, будто у марсиан нет ничего такого, что может привлечь человека.

– Джим Марло! – произнес он, поднес чашу к губам и отпил. Передавая чашу, он призвал на помощь все свое знание языка, сосредоточился на произношении и сумел сказать: – Да не будет у тебя никогда недостатка в чистой воде!

Марсиане одобрительно загудели, и у Джима стало тепло на душе. Марсианин передал чашу Фрэнку.

По завершении церемонии в зале начались шумные разговоры, очень похожие на человеческие. Джим тщетно пытался вникнуть в то, что говорит ему марсианин, почти втрое выше его ростом, когда Фрэнк сказал:

– Джим, взгляни-ка на солнце! Мы опаздываем на скутер.

– Да это же не настоящее солнце, а игрушечное.

– Нет, оно соответствует настоящему. Мои часы говорят то же самое.

– О господи! Где Виллис? Гекко, где Гекко?

Гекко, услышав свое имя, подошел и вопросительно щелкнул. Джим напрягся и стал излагать просьбу, запутался в синтаксисе, неправильно употребил повелительный символ и совсем потерял произношение. Фрэнк отпихнул его и взял все в свои руки. Некоторое время спустя он сказал Джиму:

– Они доставят нас обратно до заката, но Виллис останется здесь.

– Как? Они не сделают этого!

– Он так сказал.

Джим подумал.

– Пусть Виллиса принесут сюда, и мы спросим у него.

Гекко охотно согласился. Виллиса принесли и положили на пол. Он вперевалку подошел к Джиму и сказал:

– Приветик, Джим! Приветик, Фрэнк!

– Виллис, – серьезно сказал Джим, – Джим уходит. Виллис пойдет с Джимом?

Виллис пришел в замешательство:

– Остаться здесь. Джим остаться здесь. Виллис остаться здесь. Хорошо.

– Виллис, – свирепо сказал Джим, – Джиму надо уходить. Виллис пойдет с Джимом?

– Джим уходит?

– Джим уходит.

Было похоже, что Виллис пожал плечами.

– Виллис идет с Джим, – грустно сказал он.

– Скажи это Гекко.

Виллис послушался. Марсианин как будто удивился, но больше не спорил. Он взял на руки мальчиков и Виллиса и пошел к двери. Марсианин, повыше его ростом (Джим вспомнил, что его зовут Г’куро), взял у Гекко Фрэнка и пошел следом. Во время подъема по туннелю Джим почувствовал, что надо надеть маску. Фрэнк тоже надел свою.

Ушедший в себя марсианин все еще загораживал проход, и носильщики перешагнули через него без всяких комментариев.

Когда они вышли на поверхность, солнце стояло очень низко над горизонтом. Хотя марсианина ничто не заставит спешить, ходят они очень быстро. Длинноногая парочка мигом одолела три мили до станции Киния. Солнце коснулось горизонта и начало холодать, когда мальчиков с Виллисом доставили на причал. Марсиане сразу же повернули обратно, спеша в тепло своего города.

– До свиданья, Гекко! – прокричал Джим. – До свиданья, Г’куро!

Водитель и начальник станции стояли на причале: водитель явно собрался в дорогу и не мог найти своих пассажиров.

– Это еще что? – сказал начальник станции.

– Мы готовы, – сказал Джим.

– Вижу, – сказал водитель. Поглядев на удаляющиеся фигуры, он моргнул и повернулся к агенту. – Зря мы налегали на это дело, Джордж. Мне уже мерещится, – и добавил, обращаясь к мальчикам: – Ну, по местам.

Мальчики забрались в скутер и поднялись в обзорный купол. Скутер сполз по мосткам на лед, повернул влево, на канал Оэроэ, и стал набирать скорость.

Солнце опустилось за горизонт, но окрестности еще освещал короткий марсианский закат. Растения по берегам канала сворачивались на ночь. Через несколько минут местность, еще полчаса назад покрытая пышной растительностью, стала голой, как настоящая пустыня.

Показались яркие, сверкающие звезды. Над горизонтом повисли бледные вуали полярного сияния. На западе загорелся крохотный ровный огонек, идущий вверх, против движения звезд.

– Фобос, – сказал Фрэнк. – Смотри!

– Вижу, – ответил Джим. – Холодно, пошли спать.

– Давай. А я есть хочу.

– У меня еще осталась пара сэндвичей.

Ребята съели по одному, спустились в нижнее отделение и залезли в койки. Тем временем скутер миновал город Геспериды и повернул на запад-северо-запад по каналу Эримант, но Джим этого не знал: ему снилось, что они с Виллисом поют дуэтом перед изумленными марсианами.

* * *

– Выходите! Конечная остановка! – расталкивал их водитель.

– А?

– Вставай, приятель. Это Малый Сырт.


Глава 4
Академия имени Лоуэлла

«Дорогие мама и папа!

Я не позвонил вам в среду вечером потому что мы приехали только утром в четверг. Когда я хотел позвонить в четверг оператор сказал что связи с Южной колонией нет и что я смогу соединиться с вами через Деймос только дня через три а письмо дойдет быстрее и я сэкономлю вам четыре с половиной кредитки за переговоры. Потом я спохватился что не отправил вам письмо сразу и вы получите его не раньше чем если бы я позвонил но вы может быть не знаете какая в школе нагрузка и сколько времени у тебя отнимают а мать Фрэнка наверно сказала вам что мы нормально добрались и я все-таки сэкономил вам четыре с половиной кредитки потому что не позвонил.

Я прямо слышу как Филлис говорит что это я намекаю чтобы сэкономленные деньги потратили на меня но я ничего такого потому что никогда ничего такого не делал и потом у меня еще осталось немного денег которые вы мне дали когда уезжал и часть подарочных на день рождения и если расходовать осмотрительно то мне их хватит до вашей миграции хотя здесь все дороже чем дома. Фрэнк говорит что это потому что они всегда подымают цены для туристов но пока никаких туристов здесь нет и не будет пока не придет „Альберт Эйнштейн“ на той неделе. В общем если вы со мной просто поделили бы сэкономленное то все равно остались бы с прибылью две с четвертью кредитки.

А в среду вечером мы сюда не попали потому что водитель решил что лед не выдержит и мы остались на станции Киния и мы с Фрэнком болтались вокруг и убивали время до заката.

Нам с Фрэнком разрешили жить вместе и у нас шикарная комната. Она рассчитана только на одного и у нас только один стол но мы в основном проходим те же самые предметы и можем вместе пользоваться проектором. Я диктую это письмо на наш учебный магнитофон потому что сегодня очередь Фрэнка дежурить на кухне а мне осталось выучить только немного по истории и я лучше подожду Фрэнка и буду учить вместе с ним. Профессор Штойбен говорит что не знает куда денут еще школьников если их примут на крючки повесят что ли но это он просто шутит. Он все время шутит и все его любят и всем будет жалко когда он улетит на „Альберте Эйнштейне“ а у нас будет новый директор.

Ну вот и все только что пришел Фрэнк и нам надо работать потому что у нас завтра контрольный опрос по истории системы.

Ваш любящий сын

Джеймс Мэдисон[19] Марло-младший

P. S. Фрэнк мне сказал что он тоже не писал своим и просит может быть вы позвоните его маме и скажете ей что у него все хорошо и пусть она пожалуйста сразу вышлет ему камеру он ее забыл.

Р. Р. S. Виллис шлет всем привет. Я только что с ним говорил.

P. P. P. S. Скажите Филлис что девчонки здесь красят волосы полосками. По-моему выглядит очень глупо.

Джим»

Если бы профессор Отто Штойбен, магистр гуманитарных наук и доктор права, не ушел на пенсию, жизнь Джима в академии Лоуэлла сложилась бы совсем по-другому. Но профессор ушел-таки на пенсию и вернулся в долину Сан-Фернандо на вполне заслуженный отдых. Вся школа отправилась в Марсопорт провожать его. Он пожал всем руки, всплакнул и поручил их заботам Маркиза Хоу, недавно прибывшего с Земли и теперь занявшего директорский пост.

Джим и Фрэнк, вернувшись из космопорта, увидели, что пришедшие раньше их толпятся у доски объявлений. Они влились в толпу и прочли бумагу, из-за которой собрался народ:

СПЕЦИАЛЬНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ

Всем учащимся предписывается постоянно содержать себя и свое жилище в чистоте и порядке. Практика проверки чистоты старостами себя не оправдала, поэтому директор лично займется проверкой, которая будет проводиться еженедельно. Первая проверка назначается на 7 цереры, субботу, на 10 часов 00 минут.

М. Хоу, директор

– Прямо слов нет! – взорвался Фрэнк. – Что скажешь, Джим?

– Скажу, что сегодня шестое цереры, – мрачно ответил Джим.

– Да, но сама идея! Он что, думает, у нас исправительная колония? – Фрэнк обратился к старшекласснику, который был старостой их коридора: – А ты что скажешь, Андерсон? Он имеет право такое вытворять?

– Прямо не знаю. По правде, не знаю. Мне кажется, наши комнаты и все прочее – это наше личное дело.

– Ну и что ты собираешься делать?

– Я-то? – Молодой человек немного подумал, прежде чем ответил: – Мне остался всего один семестр до аттестата, а потом я отсюда ухожу. Так что я буду сидеть тихо, молчать в тряпочку и как-нибудь дотерплю до конца.

– Да, тебе хорошо, а у меня еще целых двенадцать семестров впереди. Что я, преступник какой?

– Это твоя проблема, парень. – И старшеклассник отошел.

Одного мальчика объявление, похоже, не волновало, – это был Герберт Бичер, сын генерального представителя Компании, новичок и на Марсе, и в школе. Кто-то заметил его ухмылку и спросил:

– А ты, турист, чего такой довольный? Ты об этом заранее знал?

– Конечно знал.

– Небось сам и придумал.

– Нет. Но мой старик говорит, что вы, ребята, давно без этого скучали. Мой старик говорит, что Штуби был слишком мягкотелым, чтобы держать в школе хоть какую-то дисциплину. Мой старик говорит…

– Да кому какое дело, что там говорит твой старик? Вали отсюда!

– Тебе лучше не говорить так о моем старике. Я…

– А я говорю, вали, пока не навешали!

Молодой Бичер посмотрел на своего оппонента – рыжего паренька по фамилии Келли, понял, что тот не шутит, и быстро испарился.

– Хорошо ему ухмыляться, – с горечью сказал Келли, – он живет в резиденции своего старика. Пострадают только те, кому приходится жить при школе. Это форменная дискриминация, вот это что!

Около трети учеников были приходящими – в основном сыновья служащих Компании, живущих в Малом Сырте. Еще одну треть составляли дети мигрирующих колонистов, а прослойкой между двумя группами были дети служащих с отдаленных постов, особенно тех, кто работал над атмосферным проектом. Большинство из них были боливийцы и тибетцы, было и немного эскимосов.

Келли обратился к одному из них:

– Ну что, Чен? Неужели мы это проглотим?

Широкое азиатское лицо Чена ничего не выражало.

– Не стоит из-за этого волноваться. – Он повернулся и хотел уйти.

– Ты, значит, не будешь бороться за свои права?

– Это пройдет.

Джим и Фрэнк вернулись к себе, не прекращая обсуждать новости.

– Фрэнк, – спросил Джим, – что за этим кроется? Как ты думаешь, у девочек в школе то же самое творится?

– Могу позвонить Долорес Монтес и узнать.

– Мм… ладно, не беспокойся. Это, в конце концов, не важно. Вопрос в том, что нам с этим делать?

– А что мы можем с этим поделать?

– Не знаю. Жаль, что нельзя спросить у отца. Он мне всегда говорил, что надо бороться за свои права, – но в этом случае он бы, возможно, посчитал, что ничего особенного тут нет. Не знаю.

– Слушай, – предложил Фрэнк, – а почему бы в самом деле не посоветоваться с отцами?

– Ты предлагаешь позвонить им прямо сегодня? А связь есть?

– Нет, звонить не будем, это слишком дорого. Подождем миграции, когда они заедут к нам, теперь уж недолго осталось. Если мы собираемся поднимать бучу, то надо, чтобы нас поддержали родители, одни мы ничего не добьемся. А пока будем помалкивать и делать, что нам говорят. Может, ничего страшного и не случится.

– Вот теперь ты здраво рассуждаешь. – Джим встал. – Может, приберем все же этот свинарник?

– Давай. Слушай, Джим, я кое-что вспомнил. Как фамилия председателя Компании? Не Хоу?

– Джон У. Хоу, – подтвердил Джим. – А что?

– Директор тоже Хоу.

– A-а! Ну, это ничего не значит. Хоу – очень распространенная фамилия.

– А я тебе говорю, очень даже значит. Доктор Макрей говорит, что без влиятельных родственников теплое местечко в Компании не получишь. Док говорит, что Компания – это одна большая дружная семья, где все играют в игру «ты мне, я тебе», а слова о том, что это некоммерческая корпорация, – самая смешная шутка с тех пор, как изобрели женщин.

– Хм… Н-ну, не знаю. Куда девать этот хлам?

* * *

Наутро за завтраком всем раздали листки с перечнем требований, которым должны соответствовать комнаты, и всю вчерашнюю работу пришлось переделывать заново. Поскольку инструкцией директора Хоу не предусматривалось, что в комнате на одного будут жить двое, это было нелегким делом, и они не успели к десяти утра. Впрочем, до их комнаты директор дошел только через два часа.

Он просунул голову в дверь и уже хотел было уйти, но передумал и вошел. Он указал на скафандры, висевшие на крючках рядом с гардеробом:

– Почему вы не убрали эту варварскую роспись со своих масок?

Мальчики не могли понять, о чем речь, и Хоу спросил:

– Вы не читали утром объявления на доске?

– Э-э-э… Нет, сэр.

– Так прочтите. Вы обязаны знать все, что вывешивается на доске. Дневальный! – крикнул он в дверь.

На пороге появился старшеклассник:

– Да, сэр.

– Эти двое лишаются воскресных привилегий, пока не будут соответствовать требованиям. Пять штрафных баллов каждому. – Хоу посмотрел вокруг. – Комната невероятно захламлена и неопрятна. Почему вы не придерживаетесь предписанной схемы?

Джим не мог выдавить из себя ни слова, потрясенный явной несправедливостью вопроса, и наконец пробормотал:

– Эта комната рассчитана на одного человека. Мы сделали все, что могли.

– Меня не интересуют оправдания. Если у вас нет места, чтобы держать вещи в порядке, избавьтесь от лишних вещей. – Тут его взгляд упал на Виллиса, который при виде посторонних убрался в уголок и спрятал все свои надстройки. Хоу указал на него. – Спортивное снаряжение следует хранить на шкафах или оставлять в спортзале. Недопустимо бросать его по углам.

Джим открыл было рот, но Фрэнк лягнул его в голень. Хоу, следуя к двери, продолжал читать нотации:

– Я понимаю, молодые люди, что вы воспитывались вдали от цивилизации и не имели случая приобрести приличные манеры, но я сделаю все, чтобы исправить это. Я хочу, чтобы эта школа выпускала, помимо всего прочего, цивилизованных молодых джентльменов. – Хоу остановился на пороге и добавил: – Когда очистите маски, зайдите ко мне в кабинет.

Когда Хоу отошел на достаточное расстояние, Джим спросил:

– Ты зачем меня пнул?

– Ты, тупица, он же подумал, что Виллис – это мяч.

– Я знаю, потому и хотел его поправить.

– Тебе что, еще мало? – скривился Фрэнк. – Ты же хочешь оставить Виллиса при себе, верно? Можешь не сомневаться, Хоу тут же состряпает правило, которое это запрещает.

– Он не сможет этого сделать!

– Черта с два не сможет! Я начинаю понимать, что Штуби не давал нашему другу Хоу проявлять свои таланты в полной мере. Слушай, а что он имел в виду под «штрафными баллами»?

– Не знаю, но думаю, ничего хорошего. – Джим снял с крючка маску и посмотрел на веселые тигровые полоски. – Знаешь, Фрэнк, мне что-то не хочется становиться «цивилизованным юным джентльменом».

– Присоединяюсь.

Прежде чем браться за маски, друзья решили взглянуть на объявление, нет ли там еще какого подвоха. Они пошли в вестибюль и прочли на доске:

ОБЪЯВЛЕНИЕ ДЛЯ УЧАЩИХСЯ

1. Практика окраски респираторных масок так называемыми опознавательными узорами должна быть прекращена. Маски должны быть очищены, а все ученики обязаны промаркировать свои скафандры на груди и плечах фамилией, нанесенной шрифтом высотой в один дюйм.

2. Ученикам предписывается носить рубашки и обувь (ботинки или тапочки) повсюду, кроме своей комнаты.

3. Содержание домашних животных в общежитии воспрещается. В отдельных случаях, если животные представляют научный интерес, может быть рассмотрен вопрос о содержании их в биологической лаборатории.

4. Воспрещается хранить в комнатах продукты питания. Учащиеся, получающие продуктовые посылки от родителей, должны сдавать их сестре-хозяйке и брать продукты в разумных количествах после каждого приема пищи, кроме субботнего завтрака. На чаепития в свободное время по случаю дня рождения и т. п. следует получить особое разрешение.

5. Ученики, лишенные воскресных привилегий за нарушения дисциплины, могут читать, заниматься, писать письма, играть на музыкальных инструментах или слушать музыку. Им не разрешается играть в карты, заходить в комнаты других учеников, а также покидать здание школы по любой причине.

6. Ученики, желающие воспользоваться телефоном, подают письменное заявление установленной формы, после чего получают ключ от телефонной будки в канцелярии.

7. Ученический совет распускается. Ученическое самоуправление будет восстановлено только в том случае, если вся школа заслужит это своим поведением.

М. Хоу, директор

Джим присвистнул. Фрэнк сказал:

– Нет, Джим, ты видел такое? Распустить ученический совет – это надо же! А на то, чтобы почесаться, тоже надо испрашивать разрешение? За кого он нас принимает?

– Понятия не имею. Фрэнк, а у меня рубашки нет.

– Я тебе одолжу футболку, пока не купишь свою. А ты посмотри на третий пункт и сделай выводы.

– Да? А что такое? – Джим перечел объявление.

– Ты бы пошел и подлизался к биологу, – может, он возьмет Виллиса.

– Что? – Джим просто не связал параграф о домашних животных с Виллисом, он не думал о Виллисе как о домашнем животном. – Нет, Фрэнк, я не могу. Он будет ужасно несчастен.

– Тогда лучше отправь его домой, и пусть твои о нем позаботятся.

Джим упрямо нахмурил брови:

– Не стану я этого делать. Не стану!

– Что ж ты тогда будешь делать?

– Не знаю. – Джим призадумался. – А ничего. Просто буду его прятать. Хоу не знает даже, что он у меня есть.

– Ну… может, и прокатит, если тебя никто не заложит.

– По-моему, наши парни на это не способны.

Они вернулись к себе и попытались смыть узоры с масок – нельзя сказать, чтобы с большим успехом: краска въелась в пластик, и друзьям удалось только размазать ее. Вскоре в дверь к ним заглянул ученик по фамилии Смайт:

– Почистить вам маски?

– Ничего не выйдет, краска впиталась.

– Я слышу это уже в энный раз. Но по доброте душевной, из желания послужить людям я покрашу ваши маски в естественный цвет – четверть кредитки за маску.

– Я так и знал, что тут подвох, – сказал Джим.

– Не хотите, как хотите. Давайте решайте быстрее, меня клиенты ждут.

– Смитти, ты способен продать билеты на похороны собственной бабушки. – И Джим достал четверть кредитки.

– Это идея. Как думаешь, по сколько брать за билет? – Смайт достал жестянку, кисточку и быстро закрасил смелый орнамент Джима коричневато-оливковым лаком, точно под цвет маски. – Ну вот! Через пару минут высохнет. А ты как, Саттон?

– Ладно, кровопийца, – согласился Фрэнк.

– Так-то ты отзываешься о своем благодетеле? У меня в женской школе важное свидание, а я тут трачу драгоценное субботнее время, выручая вас. – И Смайт столь же быстро обработал маску Фрэнка.

– Вернее сказать, сшибаешь денежки для свидания, – заметил Джим. – Смитти, что ты скажешь насчет хитрых правил, которые придумал новый шеф? Нагнемся или поднимем вой?

– А зачем поднимать вой? – Смайт собрал свои инструменты. – Каждое из них открывает совершенно новые возможности для бизнеса, если, конечно, у вас есть мозги, чтобы увидеть это. Если будут затруднения, обращайтесь к Смайту – обслуживаем в любое время.

Он задержался на пороге:

– А про билеты на похороны моей бабушки никому не говорите, а то она захочет урвать свою долю, пока не померла. У старушки на это хороший нюх.

– Фрэнк, – сказал Джим, когда Смайт ушел, – что-то не нравится мне этот парень.

– Зато он нас выручил, – пожал плечами Фрэнк. – Давай отметимся, пусть нас вычеркнут из черного списка.

– Давай. Он мне напомнил слова дока: какой закон ни прими, он всегда открывает новую лазейку для мошенников.

– Совсем не обязательно. Мой старик говорит, что у дока не все дома. Пошли.

У кабинета директора они увидели длинную очередь желающих войти. Когда наконец в кабинет запустили их десятку, Хоу быстро осмотрел их маски и перешел к нотации:

– Надеюсь, юные джентльмены, это послужит вам не только уроком аккуратности, но и уроком внимания. Если бы вы обратили внимание на то, что вывешено на доске объявлений, то все вы, каждый из вас, лучше подготовились бы к инспекции. Что же касается самого нарушения, я хочу, чтобы вы поняли: дело здесь не только в детских, дикарских рисунках на ваших средствах защиты. – Он помолчал, чтобы убедиться, что его слушают. – Нравы в колониях вовсе не обязательно должны быть грубыми и вульгарными. Как глава этого учебного заведения, я намерен проследить за тем, чтобы все дефекты, заложенные домашним воспитанием, были устранены. Главная цель воспитания, если не единственная его цель, – это формирование характера, а характер создает только дисциплина. Считаю, что я как нельзя лучше подготовлен к выполнению этой задачи. Перед тем как прибыть сюда, я двенадцать лет преподавал в военной академии в Скалистых горах. Это превосходнейшая школа – школа, которая выпускает мужчин.

Он снова остановился – то ли перевести дыхание, то ли дать слушателям проникнуться своей речью. Джим, который пришел сюда только затем, чтобы с него сняли взыскание, больше не мог слушать. Высокомерное отношение директора, особенно его высказывание о том, что в домах колонистов царит нездоровая обстановка, вывели его из себя.

– Мистер Хоу, – сказал он.

– Да? Что такое?

– Здесь не Скалистые горы, а Марс. И это не военная академия.

Изумление и гнев мистера Хоу были столь велики, что в какой-то момент казалось, что он сейчас бросится на мальчика с кулаками или его хватит удар. Затем он овладел собой и процедил сквозь зубы:

– Ваша фамилия?

– Марло, сэр. Джеймс Марло.

– Было бы намного лучше для вас же, Марло, если бы здесь была военная академия. – Он повернулся к остальным ученикам. – Остальные могут идти. Воскресные привилегии восстановлены. Марло, останьтесь.

Когда все вышли, Хоу сказал:

– Марло, нет на свете ничего отвратительнее наглого, неблагодарного, не знающего своего места юнца. Вы получаете прекрасное образование исключительно благодаря Компании. И вряд ли вам пристало дерзить людям, которых Компания поставила наблюдать за вашим обучением и содержанием. Вы сознаете это?

Джим молчал. Хоу сказал резко:

– Ну же! Говорите, юноша, признайте свою вину и извинитесь. Будьте мужчиной!

Джим продолжал молчать. Хоу побарабанил пальцами по столу и наконец сказал:

– Очень хорошо, ступайте к себе и обдумайте свое поведение. До понедельника у вас будет достаточно времени.

Когда Джим вернулся к себе, Фрэнк взглянул на него и восхищенно покачал головой.

– Ох, Джим, – сказал он. – Ну и отчаянный же ты парень.

– Надо же было кому-то сказать ему.

– Да уж, надо. Что планируешь дальше делать? Перережешь себе горло или просто уйдешь в монастырь? С этой минуты старина Хоу будет постоянно держать тебя на мушке. Жить с таким соседом в одной комнате будет небезопасно.

– Какого черта, Фрэнк! Если ты так на это смотришь, поищи себе другого соседа.

– Тихо, тихо! Я тебя не брошу, буду с тобой до конца. «И с улыбкою мальчик мертвым упал».[20] Я рад, что ты ему все высказал. У меня на такое не хватило бы смелости.

Джим рухнул поперек койки.

– Не думаю, что смогу долго здесь выдержать. Я не привык, чтобы меня шпыняли и издевались надо мной ни за что ни про что. А теперь я буду получать двойную дозу. Что мне с этим делать?

– А пес его знает.

– Здесь было так хорошо при старом Штуби. Я думал, мне здесь будет просто здорово.

– Штуби был молодец. А Хоу – тот еще говнюк. Но что же остается, Джим, кроме как заткнуться, проглотить пилюлю и надеяться, что он забудет?

– Слушай, никому ведь это не нравится. Может, если мы объединимся, он сбавит ход?

– Вряд ли. Ты единственный, у кого хватило духу высказаться. Черт, даже я тебя не поддержал, хотя согласен с тобой на все сто.

– А если мы все напишем родителям?

– Всех не заставишь, – покачал головой Фрэнк, – а какой-нибудь козел еще и настучит. Тогда на тебя повесят подстрекательство к бунту или еще какую-нибудь ерунду. И потом, что ты такого напишешь в письме? Чем ты докажешь, что мистер Хоу делает то, что он не вправе делать? Я знаю, что скажет мой старик.

– Ну и что он скажет?

– Он мне много раз рассказывал про школу, в которой учился на Земле, и как ему там несладко приходилось. По-моему, он даже гордится этим. Если я ему скажу, что Хоу не велел нам держать в комнате пирожные, он посмеется надо мной и скажет…

– Черт, Фрэнк, ведь дело не в запрете держать продукты в комнате, а в общей картине.

– Ясно, ясно. Я-то понимаю. Но попробуй объясни моему старику. Все, что мы можем рассказать, – это такие мелочи. Нужны вещи посерьезнее, чтобы наши родители вмешались.

К вечеру рассуждения Фрэнка подтвердились. По мере того как новость распространялась, у них перебывала чуть ли не вся школа. Кто-то приходил пожать руку Джиму за то, что он бросил вызов директору, а кто-то просто поглядеть на чудака, у которого хватило безрассудства выступить против официальных властей. При этом выяснились два обстоятельства: никому не нравилось новое руководство и предпринятые им «дисциплинарные» меры и никто не желал присоединиться к тому, что считал безнадежным делом.

Один из старшекурсников подытожил:

– Прикинь, малыш. Человек не пойдет работать в школу, если ему не нравится пользоваться дешевой властью. Это естественная профессия разных маленьких наполеончиков.

– Штуби был не такой!

– Штуби был исключением. Большинство из них любят правила исключительно ради самих правил. Это такой же естественный факт, как мороз на закате. Тебе придется с ним смириться.

В воскресенье Фрэнк пошел в Малый Сырт – в поселение землян, а не в марсианский город по соседству. Джим, будучи под домашним арестом, остался в комнате, делал вид, что занимается, и беседовал с Виллисом. Фрэнк вернулся к ужину и сказал:

– Я тебе принес подарок. – И кинул Джиму маленький пакетик.

– Спасибо, друг! А что там?

– Разверни – увидишь.

Это оказалась кассета с записью нового танго, сделанной в Рио, доставленная прямо с Земли на «Альберте Эйнштейне». Называлось танго «¿Quién es la señorita?».[21] Джим был без ума от латиноамериканской музыки, и Фрэнк вспомнил об этом.

– Ух ты! – Джим подошел к столу, вставил кассету в магнитофон и приготовился наслаждаться, но Фрэнк остановил его:

– Звонок на ужин. Давай лучше потом.

Джим неохотно согласился, зато, вернувшись, прокрутил музыку несколько раз, пока Фрэнк не уговорил его позаниматься. Перед отбоем Джим еще раз поставил кассету.

В коридоре общежития стало темно и тихо, все отошли ко сну, но минут через пятнадцать «Сеньорита» зазвучала вновь. Фрэнк рывком сел в постели:

– Что за черт? Джим, да выключи ты ее!

– Я не включал, – возразил Джим. – Это, наверное, Виллис, кто же еще?

– Ну так заткни его! Придуши его. Сунь его под подушку.

Джим включил свет:

– Виллис, а, Виллис! Ну-ка, кончай шуметь!

Виллис, похоже, даже не слышал его. Он стоял посреди комнаты, отбивал глазами такт и покачивался. Его исполнение было прекрасным: в нем звучали и маримба, и хор.

Джим взял его на руки:

– Виллис! Да заткнись же ты наконец!

Виллис продолжал концерт.

Дверь распахнулась, и на пороге возник директор Хоу.

– Так я и думал, – торжествующе сказал он. – Совершенно не считаемся с правами и удобством остальных. Выключите магнитофон. И имейте в виду, вы не выйдете из своей комнаты весь следующий месяц.

Виллис продолжал музицировать. Джим попытался прикрыть его своим телом.

– Вы что, не слышали мой приказ? – спросил Хоу. – Я сказал: выключить эту музыку.

Он прошел к рабочему столу и рванул выключатель. Поскольку магнитофон и так был выключен, Хоу только сломал себе ноготь. Он проглотил непедагогичное выражение и сунул палец в рот. Виллис приступил к третьему куплету. Хоу стал оглядываться.

– Куда он у вас подключен? – гаркнул он. Не получив ответа, Хоу шагнул к Джиму и спросил: – Что вы прячете? – Оттолкнув Джима в сторону, он устремил недоверчивый и брезгливый взгляд на Виллиса. – Это еще что такое?

– Э-э-э… это Виллис, – несчастным голосом воскликнул Джим, пытаясь перекричать музыку.

Хоу был не так уж глуп, до него мало-помалу дошло, что музыка исходит из этого странного мехового шара.

– А что такое «Виллис», хотелось бы узнать?

– Ну, это… попрыгунчик. Такой вид марсиан.

Виллис выбрал этот момент, чтобы закончить выступление, пропев бархатным контральто «buenas noches»,[22] и заткнулся.

– Попрыгунчик? Никогда о них не слышал.

– Их мало кто видел, даже среди колонистов. Они редко встречаются.

– Видимо, недостаточно редко. Это разновидность марсианского попугая?

– О нет!

– Что значит «о нет»?

– Он ни капли не похож на попугая. Он разговаривает, он мыслит, он мой друг!

Хоу оправился от удивления и вспомнил о цели своего визита:

– Не имеет значения. Вы читали мой приказ о домашних животных?

– Да, но Виллис не домашнее животное.

– Кто же он в таком случае?

– Ну, он не может быть домашним животным. Домашние животные – это просто животные, они собственность, а Виллис не собственность, он… ну, он просто Виллис.

В этот момент Виллис решил рассказать о том, что он услышал, после того как Джим выключил магнитофон.

– Знаешь, когда я слышу эту музыку, – сказал он голосом Джима, – я забываю даже про старого говнюка Хоу.

– А у меня он из головы не выходит, – продолжал Виллис голосом Фрэнка. – Хотел бы я набраться духу и сказать ему то же, что и ты, Джим. Знаешь, я думаю, у Хоу не все дома, то есть по-настоящему. Держу пари, в детстве он был трусом, вот и вырос такой.

Хоу побелел. Доморощенный психоаналитик Фрэнк попал в самую точку. Директор поднял руку, чтобы ударить, а потом опустил ее, не зная, кого, собственно, тут надо бить. Виллис поскорей убрал отростки и превратился в гладкий шар.

– А я вам говорю, это домашнее животное, – свирепо сказал Хоу, обретя дар речи. Он подхватил Виллиса и направился к двери.

Джим бросился за ним:

– Слушайте, мистер Хоу! Вы не можете забрать Виллиса!

– Ах, не могу, вот как? – обернулся директор. – Возвращайтесь в постель. Утром зайдете ко мне в кабинет.

– Если вы тронете Виллиса хоть пальцем, я… я…

– Что – ты? Никто твое сокровище не тронет. Сейчас же в постель, пока я тебя не выпорол. – Хоу повернулся и ушел, не задержавшись, чтобы проверить, как выполняется его приказание.

Джим застыл, не сводя глаз с закрытой двери, по его щекам текли слезы, рыдания бессильного гнева сотрясали его. Фрэнк подошел и положил руку ему на плечо:

– Джим, Джим, не надо так. Ты ведь слышал, он обещал не трогать Виллиса. Ложись в постель, а утром все уладишь. В самом худшем случае придется отправить Виллиса домой.

Джим отмахнулся.

– Я должен был сжечь его, – пробормотал он. – Я должен был сжечь его на месте.

– Допустим, ты бы это сделал. Ты что, хочешь провести остаток жизни в психушке? Не позволяй ему бесить тебя, Джим, – настаивал Фрэнк. – Если ты разозлишься, то сделаешь какую-нибудь глупость, и тогда ты у него в руках.

– Я уже разозлился.

– Знаю, что разозлился, и ни в чем тебя не виню. Но тебе надо остыть и подумать головой. Он тебя караулил, сам видишь. Что бы он ни говорил и ни делал, ты должен сохранять спокойствие и не поддаваться, а то он доведет тебя до беды.

– Пожалуй, ты прав.

– Я знаю, что я прав. Так и док бы сказал. А теперь ложись спать.

Но ни один из них не смог как следует заснуть в эту ночь. Под утро Джиму приснился кошмар, будто Хоу – свернувшийся марсианин, а он, Джим, пытается развернуть его вопреки собственному желанию.

* * *

К завтраку на доске снова появилось свеженькое объявление. В нем сообщалось:

ВАЖНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ

Все учащиеся, обладающие личным оружием, должны сдать его в главный офис на хранение. Оружие будет выдаваться по заявлению в случае, если учащийся намерен покинуть пределы школы и прилегающего поселения. Ношение оружия в местах, не посещаемых марсианской фауной, не допускается.

М. Хоу, директор

Джим и Фрэнк дочитали до конца одновременно.

– А вот это совсем плохо, – сказал Джим. – Док говорит, что это основа всей свободы.

– Знаешь, что я думаю? – поразмыслив, сказал Фрэнк.

– Ну что?

– Это он тебя боится.

– Меня? Почему?

– Из-за вчерашнего. Ты был готов его убить, и он это видел. Думаю, он решил вырвать у тебя зубы. А на то, где хранят свои пушки все остальные, ему плевать.

– Ты правда так думаешь?

– Правда. Вопрос теперь в том, что ты собираешься с этим делать?

Джим задумался:

– Я не собираюсь сдавать оружие. Отец бы этого не одобрил, я уверен. И потом, у меня лицензия, я не обязан этого делать.

– Ладно, я за. Но лучше бы найти какую-нибудь лазейку перед тем, как ты пойдешь к нему сегодня утром.

Лазейка нашлась за завтраком в лице Смайта. Фрэнк вполголоса посовещался с Джимом, и после завтрака они подошли к Смайту и отвели его в свою комнату.

– Слушай, Смитти, – начал Джим, – ты же у нас парень башковитый.

– Мм… допустим. Что случилось?

– Читал сегодняшнее объявление?

– Кто ж его не читал? Все уже бурчат по этому поводу.

– Ты будешь сдавать пистолет?

– Я сделал это перед завтраком. Зачем мне тут пистолет, когда есть мозги?

– Значит, тебя не будут вызывать по поводу сдачи. Теперь допустим, что тебе дали на хранение два пакета. Ты их не разворачиваешь и не знаешь, что в них. Как думаешь, можно найти для них надежное, по-настоящему надежное место и чтобы можно было быстро вернуть их по первому требованию?

– Подразумевается, что я не должен никому говорить про эти… э-э-э… пакеты?

– Ясное дело. Никому.

– Хм… такая услуга будет дорого стоить.

– Сколько?

– Я не могу с вас взять меньше двух кредиток в неделю.

– Это слишком дорого, – отрезал Фрэнк.

– Хорошо, поскольку мы друзья, возьму с вас фиксированную ставку – восемь кредиток до конца года.

– Все равно дорого.

– Тогда шесть кредиток – последняя цена. За риск надо платить.

– По рукам, – сказал Джим, не дав Фрэнку торговаться дальше.

Смайт ушел со свертками, а Джим отправился к директору.


Глава 5
У маленьких кувшинчиков большие ушки[23]

Директор продержал Джима полчаса, прежде чем принять. Войдя наконец в кабинет, Джим заметил, что у Хоу чрезвычайно довольный вид. Директор поднял глаза:

– Да? Вы хотели меня видеть?

– Вы велели мне прийти, сэр.

– Вот как? Минутку, как ваша фамилия?

«Он распрекрасно знает, как моя фамилия, – злобно подумал Джим, – и просто пытается меня достать».

Он вспомнил наказ Фрэнка держать себя в руках и спокойно ответил:

– Джеймс Марло, сэр.

– А, да. – Директор взял список со своего стола. – Полагаю, вы пришли, чтобы сдать оружие, давайте его сюда.

Джим покачал головой:

– Я пришел не для этого.

– Не для этого? Это совершенно не важно. Вы видели приказ, сдайте мне свое оружие.

Джим снова покачал головой:

– У меня нет пистолета.

– Почему вы пришли сюда без него? Вернитесь в свою комнату и принесите. Быстро! Даю вам три минуты.

– Нет, – медленно сказал Джим, – я же говорю, что у меня нет пистолета.

– Вы имеете в виду, что его нет в вашей комнате?

– Я это вам и говорю.

– Ты лжешь!

Джим медленно сосчитал до двадцати, а затем ответил:

– Вы знаете, что у меня нет оружия, и у вас нет оснований думать иначе.

Казалось, Хоу вечно будет сверлить его взглядом, затем он резко встал и вышел в приемную. Он вскоре вернулся, полный прежней наглой самоуверенности:

– Итак, Марло, ты сказал, что хочешь видеть меня по какому-то другому вопросу?

– Вы сказали, чтобы я пришел. Насчет Виллиса.

– Виллис? Ах да, марсианин круглоголовый. – Хоу улыбнулся одними губами. – Любопытный экземпляр. – И замолчал.

Пауза длилась так долго, что Джим начал понимать: директор вынуждает его сделать первый шаг. Джим уже примирился с мыслью, что больше не сможет держать Виллиса в школе, и сказал:

– Я хочу его забрать, чтобы отнести в город и отослать домой.

Улыбка Хоу стала шире.

– Ах вот как! Как же вы собираетесь это сделать, если вам запрещено покидать школу в ближайшие тридцать дней?

У Джима в ушах звучал предостерегающий голос Фрэнка. Он ответил:

– Хорошо, сэр, я попрошу кого-нибудь сделать это для меня сегодня же. А теперь могу я забрать Виллиса?

Хоу откинулся на спинку стула и сплел пальцы на животе:

– Вы затронули интереснейший вопрос, Марло. Вчерашней ночью вы говорили, что это существо не является домашним животным.

– Да, – с недоумением сказал Джим.

– Вы весьма решительно настаивали на этом. Вы говорили, что он не ваша собственность, а ваш друг. Это верно?

Джим заколебался. Он чуял, что Хоу загоняет его в ловушку, но не мог понять, в чем она заключается.

– Ну допустим.

– Говорили вы это или нет? Отвечайте!

– Ну, говорил.

Хоу подался вперед:

– Тогда на каком основании вы требуете от меня вернуть вам это существо? У вас на него нет никаких прав.

– Но… но… – Джим не находил слов. Его обманули, запутали скользкими словами, он не знал, как на них отвечать. – Вы не можете так поступать! – выпалил он. – Вам он тоже не принадлежит. Вы не имеете права держать его под замком.

Хоу медленно соединил кончики пальцев:

– Этот вопрос требует рассмотрения. Хотя вы и отказались от своих прав на это существо, оно тем не менее может являться собственностью. В таком случае, поскольку оно было обнаружено на территории школы, я могу оформить его как школьное имущество – в качестве лабораторного образца.

– Вы не можете! Это нечестно! Если он кому-нибудь принадлежит, то он мой. Вы не имеете права…

– Молчать! – Джим умолк, и Хоу продолжал уже спокойнее: – Не указывайте мне, что я вправе делать, а что нет. Вы забываете, что по отношению к вам я нахожусь in loco parentis.[24] Любые права, какие у вас могут быть, принадлежат мне, как если бы я был вашим отцом. Что касается судьбы марсианского существа, я рассмотрю этот вопрос… сегодня я как раз собираюсь встретиться с генеральным представителем. В свое время вам сообщат о результате.

Латинская фраза сбила Джима с толку, как и было задумано, но он ухватился за другие слова Хоу:

– Я расскажу об этом своему отцу. Вам это так не пройдет.

– Угрозы? – скорбно улыбнулся Хоу. – Не трудитесь просить у меня ключ от телефонной будки, нечего школьнику звонить родителям каждый раз, когда я велю ему вытереть нос. Продиктуйте отцу письмо и представьте мне на прослушивание, прежде чем отправить. – Он встал. – Это все. Можете идти. Нет, подождите.

Он снова вышел в приемную и тут же вернулся – не на шутку взбешенным.

– Куда ты спрятал оружие? – спросил он.

Самообладание уже частично вернулось к Джиму, и он ничего не ответил директору.

– Отвечай мне! – настаивал Хоу.

– Один раз вы уже назвали меня лжецом по этому поводу, – медленно проговорил Джим, – так что я вам больше ничего не скажу.

Хоу, не мигая, смотрел на него.

– Возвращайтесь в свою комнату! – приказал он.

Джим вышел из кабинета.

Фрэнк ждал его в комнате.

– Крови не видать, – объявил он при виде друга. – Как прошло?

– Ох, этот сукин сын! Какая дрянь, дрянь!

– Все плохо, да?

– Фрэнк, он не отдает Виллиса.

– Требует отправить его домой? Но ты ведь к этому приготовился.

– Не в том дело. Он его вообще не отдает. Наплел мне с три короба, но суть в том, что он его забрал и теперь не отдаст. – У Джима был такой вид, будто он вот-вот разревется. – Бедный малыш Виллис, ты же знаешь, как он всего боится. Фрэнк, что мне делать?

– Не понимаю, – медленно ответил Фрэнк. – Он не может забрать Виллиса себе. Виллис твой.

– Говорю тебе, он нагородил с три короба, но смысл такой. Как мне забрать Виллиса? Фрэнк, я обязательно должен его вернуть.

Фрэнк не ответил. Джим беспомощно огляделся по сторонам и только сейчас обратил внимание на состояние комнаты.

– Что тут было? – спросил он. – Похоже, будто ты пытался тут все разнести.

– A-а-а. Я не успел тебе сказать. Пока тебя не было, парочка приспешников Хоу произвела у нас обыск.

– Чего?

– Пистолеты искали. Я прикинулся дурачком.

– Обыск, значит? – На лице Джима появилось решительное выражение. – Мне нужен Смайт. – И направился к двери.

– Эй, погоди, зачем тебе Смитти?

Джим оглянулся с постаревшим лицом:

– Возьму пистолет, вернусь к нему и заберу Виллиса.

– Джим! Ты рехнулся!

Джим, не отвечая, шел дальше.

Фрэнк подставил ему ногу, повалил и, уложив на обе лопатки, завернул ему правую руку за спину.

– Полежи-ка, пока не успокоишься, – сказал он.

– Пусти.

– У тебя в голове есть что-нибудь? Ладно, – продолжал Фрэнк, не получив ответа, – я могу так сидеть сколько захочешь. Дай мне знать, когда успокоишься. – Джим начал вырываться, но Фрэнк скрутил ему руку так, что он вскрикнул и замер. – Вот так-то лучше, – сказал Фрэнк. – Теперь слушай меня: ты славный парень, Джим, но с придурью. Ну возьмешь ты пистолет и напугаешь старину Хоу так, что он выплюнет Виллиса обратно, а дальше что? Знаешь, сколько Виллис пробудет у тебя? Ровно столько времени, сколько Хоу будет дозваниваться до полиции. Тебя посадят, а Виллиса снова отберут, и ты его больше не увидишь, не говоря уж о том, сколько горя и хлопот это принесет твоим родителям.

Последовало продолжительное молчание.

Наконец Джим сказал:

– Ладно, пусти.

– Раздумал махать пистолетом?

– Само собой.

– Честное слово? Клянешься?

– Да, обещаю.

Фрэнк отпустил его и слез. Джим потер руку и сказал:

– Мог бы и полегче.

– Он еще жалуется, нет бы спасибо сказать. Бери свою тетрадку, мы опаздываем на химию.

– Я не пойду.

– Не дури, Джим. Нахватаешь пропусков и вылетишь, и все только потому, что обозлился на директора.

– Не в том дело. Я ухожу, Фрэнк. Я в этой школе не останусь.

– Чего? Джим, не горячись. Я понимаю твое состояние, но ведь учиться можно или здесь, или нигде. Твоим не по карману посылать тебя учиться на Землю.

– Значит, нигде. Здесь я не останусь. Побуду еще, пока не удастся заполучить Виллиса, а потом уеду домой.

– Ну что ж… – почесал голову Фрэнк, – твоя проблема. Но знаешь, при всем при том на химию лучше пойти. Вреда от этого никакого, ты же не сейчас уходишь.

– Нет.

Фрэнк забеспокоился:

– Обещаешь сидеть здесь и ничего не выкидывать, пока я не вернусь?

– Чего ты волнуешься?

– Обещай, Джим, а то я тоже пропущу химию.

– Хорошо-хорошо! Иди на свою химию.

Фрэнк убежал.

Когда он вернулся, Джим лежал на койке.

– Спишь?

– Нет.

– Решил, что будешь делать?

– Нет.

– Хочешь чего-нибудь?

– Нет.

– Ты блестящий собеседник, – прокомментировал Фрэнк и сел за стол.

– Извини.

Весь день от Хоу ничего не было слышно. Фрэнк все-таки уговорил Джима пойти завтра на занятия, чтобы не привлекать к себе внимания, раз он хочет забрать Виллиса.

Во вторник Хоу тоже не давал о себе знать. Ночью, часа через два после отбоя, Фрэнка разбудил какой-то шорох в комнате.

– Джим! – тихо окликнул он.

Гробовое молчание. Фрэнк потихоньку протянул руку и включил свет. Джим стоял у двери.

– Джим, – пожаловался Фрэнк, – что же ты не отвечаешь? Хочешь напугать меня до смерти?

– Извини.

– Что случилось? Почему ты встал?

– Не важно. Спи дальше.

Фрэнк вылез из койки:

– Ну уж нет! У тебя опять этот дикий взгляд. Ну, давай расскажи все папочке.

– Не хочу я тебя впутывать, – отмахнулся Джим. – Ложись давай.

– Уж не ты ли меня уложишь? Кончай дурить и говори. Что ты задумал?

Джим неохотно рассказал. Он считал, что директор держит Виллиса где-то у себя в кабинете, и решил взломать дверь и попытаться спасти друга.

– А ты ложись спать, – закончил он. – Если тебя спросят, ты ничего не знаешь, ты всю ночь спал.

– Отпустить туда тебя одного? Ну нет! Надо же кому-то стоять на стреме. – И Фрэнк начал рыться в шкафу.

– Мне помощь не нужна. Что ты там ищешь?

– Лабораторные перчатки, – ответил Фрэнк. – Хочешь ты или нет, но я все равно тебе помогу, безрукий ты идиот. Не хочу, чтобы тебя поймали.

– А перчатки зачем?

– Когда-нибудь слышал про отпечатки пальцев?

– Конечно, но он и так будет знать, кто это сделал. И мне плевать, я все равно уйду.

– Знать-то он будет, но не сможет ничего доказать. На, надевай.

Джим взял перчатки, и больше помощь Фрэнка в этой авантюре не обсуждалась.

Кража со взломом – на Марсе явление редкое, как и замки тоже. Что касается ночных сторожей – не для того доставляют людей за миллионы космических миль, чтобы они охраняли пустые коридоры в школе для мальчиков. Все, чем рисковали Джим с Фрэнком по пути в канцелярию, – это наткнуться на кого-нибудь идущего в неурочный час в туалет.

Они крались как можно тише, заглядывая за каждый угол коридора, прежде чем повернуть. Через несколько минут они оказались у двери канцелярии и надеялись, что их никто не заметил. Джим попробовал дверь – она была заперта.

– Зачем канцелярию-то запирать? – прошептал он.

– Из-за таких парней, как мы с тобой, – ответил Фрэнк. – Иди на угол и смотри в оба. – И Фрэнк атаковал замок ножом.

– Иду.

Джим подошел к пересечению коридоров и встал на страже. Через пять минут Фрэнк тихонько свистнул, подзывая его.

– Что случилось?

– Ничего. Заходи. – Фрэнк открыл дверь.

Они прокрались через канцелярию, где стояли столы для записи с грудами кассет, к внутренней двери, на которой было написано:

Маркиз Хоу,

ДИРЕКТОР.

Посторонним вход воспрещен

Надпись была новая, как и замок на двери. Замок был не из тех, что можно открыть ножичком. Он был кодовый, из титановой стали – такой впору ставить на сейф.

– Ты как, сможешь его открыть? – озабоченно спросил Джим.

Фрэнк присвистнул:

– Не говори глупостей, Джим. Вечеринка накрылась. Давай-ка попробуем вернуться в койки, пока не поймали.

– Может, сможем снять ее с петель?

– Она не в ту сторону открывается. Уж лучше попробую прорезать дырку в перегородке. – Фрэнк встал на колени и начал ковырять стену ножом.

Джим осмотрелся. Из коридора через комнату в кабинет директора шла вентиляционная труба. Отверстие, пробитое для нее в стене, было почти на ширину его плеч. Если отвинтить фланец и убрать колено трубы из отверстия в стене…

Нет, до трубы было не добраться, в комнате не было ничего, что можно использовать в качестве лестницы, а стеллажи для кассет, как оказалось, были привинчены к полу.

В нижней части двери была маленькая решетка, через которую выходил из кабинета отработанный воздух. Снять ее было нельзя, да и отверстие было недостаточно велико, но Джим лег на пол и попытался заглянуть в кабинет. Он ничего не увидел – внутри было темно.

Джим сложил ладони рупором и позвал:

– Виллис! А Виллис! Виллис, малыш…

Фрэнк тут же подскочил к Джиму и прошипел:

– А ну прекрати. Хочешь, чтобы нас засекли?

– Ш-ш! – Джим приложил ухо к решетке. Оба услышали приглушенный ответ:

– Джим, мальчик! Джим!

– Виллис! Иди сюда! Виллис! – ответил Джим и прислушался. – Он там, – сказал он Фрэнку. – Где-то заперт.

– Скорей всего, – согласился Фрэнк. – А теперь, может, ты уймешься, пока никто не пришел?

– Надо его оттуда вытащить. Как у тебя со стенкой?

– Ничего не выйдет. Под пластиком металлическая сетка.

– Все равно надо его вытащить. Но как?

– Да никак, черт возьми! – отрезал Фрэнк. – Мы все испробовали. Надо возвращаться.

– Можешь идти, если хочешь. Я останусь и вытащу его.

– Прямо беда с тобой, Джим, хоть бы раз ты сознался, что проиграл. Пошли!

– Нет. Ш-ш! Ты слышишь?

Фрэнк прислушался:

– Слышу. Что это?

Из кабинета слышалось царапанье.

– Это Виллис хочет вылезти, – заявил Джим.

– Все равно не сможет. Пошли.

– Нет.

Джим продолжал слушать у решетки. Фрэнк нетерпеливо переминался рядом – на сегодня с него довольно было приключений. Он разрывался между нежеланием бросать Джима и стремлением вернуться в свою комнату, пока их не застукали. Царапанье не прекращалось. Через некоторое время оно стихло, раздалось негромкое «шлеп», как будто что-то мягкое, но достаточно тяжелое упало с высоты около фута, а потом послышался легкий, почти неслышный топоток.

– Джим? Джим, мальчик?

– Виллис! – завопил Джим.

Голос попрыгунчика слышался у самой решетки:

– Джим, мальчик, возьми Виллис домой.

– Да-да! Стой там, Виллис. Джим подумает, как Виллису выйти.

– Виллис выйти. – Попрыгунчик заявил это очень решительно.

– Фрэнк, – торопливо сказал Джим, – если б у нас было что-то вроде лома, я бы выломал эту решетку. Может, Виллис и пролез бы.

– У нас ничего такого нет. Только ножи.

– Думай, парень, думай! Есть у нас в комнате что-нибудь подходящее?

– Как будто нет. – Царапанье за дверью возобновилось. – Что это Виллис там делает?

– Наверное, пытается открыть дверь. Надо ему как-то помочь. Слушай, стань мне на плечи и попробуй снять фланец с трубы.

– Бесполезно, – прикинул Фрэнк. – Даже если снять трубу, с той стороны будет решетка.

– Откуда ты знаешь?

– Так всегда бывает.

Джим замолчал. Фрэнк был, конечно, прав, и Джим это знал. Виллис все продолжал царапаться. Фрэнк опустился на одно колено, приложил ухо к решетке и стал слушать.

– Не волнуйся, – вскоре сказал он. – По-моему, Виллис и без нас управится.

– Что ты говоришь?

– Он там чем-то режет дверь, если слух меня не обманывает.

– Чем? Не может Виллис прорезать дверь. Я его дома много раз запирал.

– Может не может, видно будет. Наверное, раньше ему не так уж хотелось выйти.

Скребущий звук усилился. Через несколько минут решетку по кругу очертила тонкая линия разреза, а затем эта часть двери вывалилась наружу. В дыре тут же показался Виллис. Из его толстого тельца торчал щуп восьми дюймов длиной, в дюйм толщиной, с когтем на конце.

– Это еще что? – спросил Фрэнк.

– Понятия не имею. Он никогда раньше такого не проделывал.

Виллис втянул странную конечность внутрь и прикрыл мехом, как будто ее никогда и не было. Потом изменил форму, превратившись из шара в тыкву, и просочился в отверстие.

– Виллис выйти, – гордо объявил он.

Джим схватил его на руки:

– Виллис! Виллис, старина.

Попрыгунчик, сидя на руках у Джима, сказал с упреком:

– Джим мальчик потерялся. Джим ушел.

– Джим больше никогда не уйдет. Виллис и Джим будут вместе.

– Виллис вместе. Хорошо.

Джим потерся щекой о шерстку малыша. Фрэнк громко прочистил горло:

– Если вы, пара голубков, хотите сберечь свою шкуру, нам лучше бы вернуться в нашу берлогу.

– Конечно пошли.

Обратный путь они проделали быстро, и, кажется, никто их не видел. Джим уложил Виллиса к себе в кровать и огляделся вокруг:

– Что же взять с собой? Надо будет зайти к Смитти забрать пистолет.

– Погоди, не спеши, – сказал Фрэнк. – Тебе ведь совсем не обязательно уходить.

– Как это?

– Наружный замок я не повредил, а замок Вонючки даже и не трогал. На то, что Виллис сбежал, указывает только дыра, в которую мы явно не пролезем, и еще, пожалуй, такая же у Вонючки в столе. Ничего он не докажет. Можешь отправить Виллиса домой, и с нас взятки гладки.

Джим замотал головой:

– Я ухожу. Дело не только в Виллисе. Я не остался бы в школе, которой заправляет Хоу, даже за деньги.

– К чему такая спешка, Джим?

– Я не спешу. Тебя я не виню за то, что ты остаешься, на будущий год ты сможешь сдать экзамены на кандидата в пилоты и уйти. Но если вдруг завалишь, могу поспорить, тебе тоже не захочется торчать здесь до окончания курса.

– Может, и не захочется. Ты уже придумал, как уйти, чтобы тебя не задержал Хоу? Не вздумай уходить до рассвета – слишком холодно.

– Дождусь рассвета и просто выйду за дверь. Если Хоу попытается меня остановить, ей-богу, я его прикончу.

– Идея в том, – сухо сказал Фрэнк, – чтобы не спровоцировать перестрелку. Думаю, нам надо найти для тебя какое-то укрытие, где ты отсидишься, пока не появится возможность уйти. Иначе тебя сразу сцапают – и привет.

Джим собирался спросить, зачем ему чего-то дожидаться, но тут включился Виллис, повторивший последние слова. Сначала он повторил их голосом Фрэнка, затем сочным голосом взрослого мужчины:

– Привет! – сказал он.

– Заткнись, Виллис.

Виллис повторил:

– Привет, Марк. Садись, мой мальчик. Всегда рад видеть тебя.

– Где-то я уже слышал этот голос, – задумчиво сказал Фрэнк.

– Благодарю вас, представитель. Как поживаете, сэр? – Теперь Виллис говорил с четкими, довольно манерными интонациями директора Хоу.

– Знаю, – сказал Фрэнк. – Я его слышал по радио. Это Бичер, генеральный представитель.

– Ш-ш, – сказал Джим, – я хочу послушать.

Виллис снова сказал сочным голосом:

– Неплохо, совсем неплохо для старика.

– Вздор, представитель, какой же вы старик. – Голос Хоу.

– Очень мило с твоей стороны, мой мальчик. Что у тебя в портфеле? Контрабанда?

Виллис воспроизвел подхалимский смешок Хоу:

– Не совсем. Это лабораторный образец – любопытная редкость, которую я конфисковал у одного ученика.

После короткой паузы сочный голос сказал:

– Батюшки-светы! Марк, где ты нашел такую тварь?

– Я же сказал, сэр, – послышался голос Хоу. – Вынужден был отобрать у одного из своих учеников.

– Да-да. А ты хоть имеешь представление, что это такое?

– Конечно, сэр. Я посмотрел. Areocephalopsittacus Bron…[25]

– Избавь меня от ученых слов, Марк. Это круглоголовик, марсианский круглоголовик, но не в том суть. Ты говоришь, что взял его у школьника. Как по-твоему, он согласится тебе его продать? – нетерпеливо спросил сочный голос.

– Не думаю, сэр, – медленно проговорил голос Хоу. – Я почти уверен, что он не захочет продать. Это так важно? – продолжил он после паузы.

– Важно? Это смотря что ты считаешь «важным», – ответил голос генерального представителя. – Как по-твоему, шестьдесят тысяч кредиток – это важно или нет? А то и семьдесят? Это сумма, которую наверняка уплатит за него Лондонский зоопарк, доставку они, разумеется, берут на себя.

– В самом деле?

– Конечно. У меня заказ от лондонского брокера на пятьдесят тысяч кредиток, а мне все никак не удается выполнить его. И думаю, цену можно будет еще поднять.

– Вот как? – осторожно сказал Хоу. – Это ради интересов Компании?

Помолчав немного, представитель от души рассмеялся:

– Марк, мой мальчик, ты меня уморишь. Вот послушай: тебя наняли заведовать школой, так или нет?

– Так.

– А меня наняли блюсти интересы Компании, верно? Весь день мы работаем на совесть и отрабатываем свое жалованье, а восемнадцать часов у нас остается для себя лично. Разве в твои обязанности входит поиск редких животных?

– Нет.

– И в мои не входит. Ты меня понял?

– Кажется, да.

– Уверен, что да. В конце концов, я же хорошо знаю твоего дядю, он не отправил бы сюда племянника, не объяснив ему, как устроена жизнь. Сам-то он прекрасно в этом разбирается, могу тебя заверить. Дело в том, мой мальчик, что здесь открывается масса возможностей для умного человека, только не зевай. Ничего незаконного, ты, конечно, понимаешь.

Виллис сделал паузу.

Джим заговорил было, но Фрэнк прервал его:

– Заткнись! А то что-нибудь пропустим!

– Все вполне законно, – продолжал голос представителя. – Законные возможности для бизнеса, естественным образом сопутствующие нашей служебной деятельности. Теперь насчет этого ученика: что нужно, чтобы убедить его продать круглоголовика? Я бы не стал предлагать ему слишком много, он может что-то заподозрить, а это нам ни к чему.

Хоу не спешил с ответом.

– Я почти уверен, что он откажется продавать. Но возможно, есть другой способ.

– Какой? Не понимаю.

Мальчики услышали, как Хоу излагает свою специальную теорию права собственности применительно к Виллису. Они не могли видеть, как Бичер тычет Хоу кулаком в бок, но услышали его сдавленный смех.

– Почему ты работаешь учителем? Твой талант зря пропадает в этой школе. Тебе нужно быть представителем Компании.

– Что ж, – ответил голос Хоу, – я не думаю, что буду учителем всю оставшуюся жизнь.

– Конечно-конечно. Мы подберем тебе место. И потом, школа станет меньше и не будет иметь такого значения, когда антимиграционная политика вступит в действие.

– О чем это он? – прошептал Фрэнк.

– Тихо! – шикнул Джим.

– А что, есть новости на этот счет? – поинтересовался Хоу.

– Я как раз жду сообщения от твоего дяди. Можешь заглянуть ко мне сегодня вечером, мой мальчик, возможно, у меня будут для тебя новости.

Последующая беседа не представляла особого интереса, но Виллис добросовестно воспроизвел ее. Мальчики дослушали до того места, когда Хоу распрощался, после чего Виллис умолк.

Джим весь кипел:

– Отдать Виллиса в зоопарк! Это же надо придумать! Надеюсь, он попытается задержать меня, когда я буду уходить, вот и повод его пристрелить.

– Спокойно, парень! Хотел бы я знать, что это за «антимиграционная» политика?

– По-моему, он сказал «иммиграционная».

– Я уверен, что это была «антимиграционная». Который час?

– Около трех.

– У нас еще почти три часа. Джим, давай попробуем, нельзя ли выжать из Виллиса еще что-нибудь. Подозреваю, там может быть что-то важное.

– Ладно. – Джим поднял пушистый шар и сказал: – Виллис, старичок, а что ты еще знаешь? Расскажи Джиму все, что ты слышал, все-все.

Виллиса не пришлось просить дважды. Он пересказал разговоры следующего часа – разные мелочи школьной жизни. Наконец терпение мальчиков было вознаграждено, они снова услышали маслянистые тона Гейнса Бичера:

– Марк, мой мальчик…

– О, представитель, входите, садитесь, прошу вас. Счастлив видеть вас.

– Я зашел только на минутку – сказать тебе, что получил сообщение от твоего дорогого дяди. Он шлет тебе привет.

– Как мило с его стороны. Благодарю вас, сэр.

– Не за что, мой мальчик. Закрой эту дверь, хорошо? – Виллис изобразил, как закрывается дверь. – Теперь можно говорить. Сообщение, разумеется, касалось отмены миграций.

– Вот как?

– Рад сообщить тебе, что комитет согласился с мнением твоего дяди. Южная колония останется на месте. Груз следующих двух кораблей отправится в Северную колонию, где у новых иммигрантов будет впереди почти двенадцать летних месяцев, чтобы подготовиться к зиме. Чему ты усмехаешься?

– Да так, сэр. Один ученик, дубина по фамилии Келли, говорил мне сегодня, что со мной сделает его отец, когда будет здесь проездом во время миграции. Воображаю его физиономию, когда он узнает, что его папаша здесь вообще не появится.

– Ты ничего ему не скажешь, – резко сказал представитель.

– Нет?

– Я хочу, чтобы все прошло по возможности без трений. Никто не должен ничего знать до последнего момента. Среди колонистов есть горячие головы, которые воспротивятся новой политике, хотя уже доказано, что при некоторых предосторожностях на Марсе вполне можно зимовать. Мой план состоит в том, чтобы отложить миграцию на две недели под каким-либо предлогом, затем опять отложить. К тому времени, когда я объявлю им новый приказ, будет слишком поздно предпринимать что-нибудь, им останется только подчиниться.

– Гениально!

– Спасибо. Только так и можно управлять колонистами, мой мальчик. Ты здесь еще слишком недавно, чтобы знать их так, как знаю я. Это неврастеники, в большинстве своем бывшие неудачниками на Земле, и они могут с ума свести своими требованиями, если не проявлять к ним твердость. Они как будто не понимают, что всем, что у них есть, и всем, что у них будет, они обязаны только Компании. Возьмем эти миграции: если дать колонистам волю, они так и будут гоняться за солнцем, словно богатые бездельники, и все за счет Компании.

– Полностью с вами согласен, – вставил Хоу. – Если судить по их деткам, это народ вспыльчивый и необузданный.

– Никчемная публика, – подтвердил генеральный представитель. – С ними надо быть твердым. Ну, мне пора. Кстати, об этом, э-э-э… образце: он у тебя в надежном месте?

– Да, конечно, сэр. Он заперт в этом шкафу.

– Мм… может быть, лучше перенести его ко мне?

– Вряд ли в этом есть необходимость. Вы обратили внимание на дверной замок? Здесь он в безопасности.

Они распрощались, и Виллис замолчал.

Фрэнк яростно шептал ругательства и никак не мог остановиться.


Глава 6
Побег

Джим потряс его за плечо:

– Приди в себя и помоги мне, а то я не успею.

– Вот жирный слизняк! – тихо сказал Фрэнк. – Я бы посмотрел, что он будет делать зимой в Хараксе. Может, ему нравится сидеть дома одиннадцать или двенадцать месяцев подряд или выходить наружу, когда там минус сто? Да чтоб он замерз, к чертям собачьим, – и помедленней!

– Конечно-конечно, – согласился Джим. – А теперь помоги мне.

Фрэнк вдруг вскочил, снял с вешалки скафандр и бросил его Джиму, потом снял свой скафандр и начал быстро его натягивать.

– Эй, ты что делаешь? – уставился на него Джим.

– Я иду с тобой.

– Чего?

– Думаешь, я буду сидеть здесь и учить уроки, когда они хотят бросить посреди полярной зимы мою мать? Мою родную мать! У мамы слабое сердце, это ее убьет. – Фрэнк открыл шкаф и начал выбрасывать из него вещи. – Давай шевелись.

Помедлив, Джим спросил:

– Это все так, Фрэнк, но как же твои планы? Если ты сейчас бросишь школу, тебе уж не быть космическим пилотом.

– Черт с ним! Есть вещи поважнее.

– Я и один могу предупредить всех о том, что затевается. Незачем ехать вдвоем.

– Как я сказал, так и сделаю.

– Ладно. Я просто хотел убедиться, что ты твердо решил. Пошли.

Джим надел свой скафандр, застегнул молнию, затянул ремни и стал укладывать свои пожитки. Бо́льшую часть их пришлось оставить – в сумке он собирался везти Виллиса.

– Слушай, парень, – сказал Джим, взяв Виллиса, – мы едем домой. Я хочу, чтобы ты сидел здесь, тут хорошо и тепло.

– Виллис поедет?

– Виллис поедет. Но я хочу, чтобы ты сидел в сумке и ничего не говорил, пока я не выпущу тебя. Понятно?

– Виллис не говори?

– Виллис ничего не говори, пока Джим не достанет его из сумки.

– Ладно, Джим, мальчик. – Виллис подумал и добавил: – Виллис играть музыку?

– Нет! Ни звука, ни слова. Никакой музыки. Виллис заткнется и будет молчать.

– Ладно, Джим, мальчик, – грустно ответил Виллис и превратился в гладкий шар.

Джим сунул его в сумку и закрыл молнию.

– Пойдем, – сказал Фрэнк. – Надо найти Смитти, забрать наши пистолеты и выдвигаться.

– Солнце взойдет не раньше чем через час.

– Придется рискнуть. Слушай, а сколько у тебя денег?

– Немного. А что?

– А за проезд чем платить, балда?

– Ох! – Джим был настолько озабочен другими вопросами, что не подумал о билетах. В школу они ехали бесплатно, но на дорогу домой у них не было льготы, придется платить.

Мальчики объединили свои капиталы – их не хватало даже на один билет, не то что на два.

– Что будем делать? – спросил Джим.

– Вытрясем деньги из Смитти.

– Как?

– Возьмем, и все. Если понадобится, я оторву ему руку и побью его по башке. Пойдем.

– Не забудь свои коньки.

Смайт жил один, что следовало приписать его незаурядным качествам. Когда его потрясли за плечо, он тут же проснулся и со словами «да-да, офицер, я пойду сам» сел на кровати.

– Смитти, – сказал Джим, – нам нужны наши пакеты.

– Мы закрыты на ночь. Приходите утром.

– Они нам нужны сейчас.

Смайт вылез из постели:

– Ночное обслуживание, разумеется, по повышенной таксе. – Он встал на койку, снял вентиляционную решетку и, просунув глубоко руку, вытащил свертки.

Джим и Фрэнк достали пистолеты и прицепили их к поясу. Смайт наблюдал за ними, подняв брови.

– А еще нам нужны деньги. – Фрэнк назвал сумму.

– А я тут при чем?

– При том, что я знаю: у тебя они есть.

– Да? И что я получу взамен? Вашу искреннюю признательность?

– Нет. – Фрэнк достал логарифмическую линейку, красивый круглый инструмент с двадцатью одной шкалой. – Сколько дашь за нее?

– Ну-у… шесть кредиток.

– Не дури! Отец за нее отдал двадцать пять.

– Ну, восемь. Мне ее больше чем за десять не продать.

– Возьми в залог за пятнадцать.

– Десять наличными. У меня тут не ломбард.

Линейка Джима ушла за меньшую сумму, за ней последовали двое часов и еще несколько вещиц подешевле.

Друзьям больше нечего было продать, кроме коньков, а с ними расстаться они отказались, хотя до нужной суммы не хватало еще двенадцати кредиток.

– Остаток придется поверить нам на слово, Смитти, – сказал Фрэнк.

Смайт какое-то время изучал потолок.

– Ну, поскольку вы были хорошими клиентами, я вам скажу: я собираю еще и автографы.

– Чего?

– Дадите мне одну долговую расписку на двоих, из шести процентов в месяц. Обеспечивается фунтом плоти из вашей груди.[26]

– Хорошо, – сказал Джим.

Наконец они собрались уходить. Смайт сказал:

– Мой хрустальный шар говорит мне, что вы, джентльмены, собираетесь слинять. Это каким же образом?

– Каким? Уйдем, и все, – сказал Джим.

– Мм… вы, должно быть, не обратили внимания на то, что входная дверь теперь на ночь запирается. Наш друг и наставник мистер Хоу лично отпирает ее, когда приходит утром.

– Врешь!

– Иди сам посмотри.

Фрэнк дернул Джима за руку:

– Пошли. Взломаем замок, если надо.

– Зачем так усложнять? – возразил Смайт. – Идите через кухню.

– Ты хочешь сказать, что задняя дверь не заперта? – спросил Фрэнк.

– Почему же, она прекрасно заперта.

– Тогда нечего давать дурацкие советы.

– Мне стоило бы обидеться, но я учитываю, кто это говорит. Хотя задняя дверь и заперта, братец Хоу пока не додумался запирать мусорный люк.

– Мусорный люк? Еще чего! – взорвался Джим.

– Как угодно. Это единственный способ выбраться наружу.

– Мы им воспользуемся, – решил Фрэнк. – Пошли, Джим.

– Погодите, – остановил их Смайт. – Если один из вас отправит по мусоропроводу другого, кто же отправит его самого? Он застрянет.

– Все ясно – это будешь ты, – сказал Фрэнк, глядя на Смайта.

– А что я получу взамен?

– Да чтоб тебя! А по башке не хочешь получить? Ты уж и так вытряс из нас все, что только можно.

– Я же не отказываюсь помочь, – пожал плечами Смайт. – В конце концов, это я показал вам выход. Ладно, я запишу это полностью себе в убыток – репутационные издержки и рекламные расходы. Кроме того, не люблю, когда мои клиенты вступают в конфликт с законом.

Все отправились на большую школьную кухню. Осторожное продвижение Смайта по коридорам указывало на длительную практику нарушителя. Когда пришли на место, он уточнил:

– Итак, кто первый?

Джим брезгливо осмотрел мусоропровод. Это был металлический цилиндр в форме бочонка, вделанный в стену. Его можно было вращать вокруг оси с помощью рычажка на стене. Отходы закладывались внутрь и через большое отверстие выбрасывались наружу, причем давление в здании не нарушалось, – это было простейшее шлюзовое устройство. Внутренность цилиндра хранила множество признаков того, для какой цели он предназначается.

– Я пойду первым, – решился Джим и натянул маску на лицо.

– Погоди секунду, – сказал Фрэнк, глядя на банки с консервами, стоящие на стеллажах вокруг кухни. Он выбросил из сумки какую-то одежду и начал укладывать вместо нее банки.

– Скорее, – торопил Смайт. – Я хочу вернуться к себе, пока не прозвонили подъем.

– Ну зачем они тебе? – поддержал Джим. – Через несколько часов мы будем дома.

– Да так, на всякий случай – чутье. Все, я готов.

Джим залез в мусоропровод, поджав колени и притиснув сумку к груди. Цилиндр повернулся – Джим почувствовал внезапное падение давления и леденящее дыхание мороза. Джим поднялся с земли на задворках школы.

Цилиндр со скрипом вернулся в исходное положение, и спустя мгновение рядом с Джимом приземлился Фрэнк. Джим помог ему встать.

– Парень, ты весь уделался! – сказал он, стряхивая со скафандра Фрэнка картофельное пюре.

– Ты тоже, только некогда этим заниматься. Ничего себе, ну и холодина!

– Скоро потеплеет. Пошли.

На востоке уже розовело, хотя ночной холод еще держался. Они вышли переулком на улицу позади школы и повернули направо. Эта часть города была совершенно земная, можно было подумать, что находишься на Аляске или в Норвегии, но древние башни Малого Сырта, словно выгравированные на светлеющем небе, перечеркивали земной вид улицы.

Друзья вышли, как и было задумано, на отводной канал, сели и надели коньки. Коньки были беговые, с двадцатидвухдюймовыми, острыми как бритва лезвиями, рассчитанные только на скоростной бег. Джим управился первым и спустился на лед.

– Давай скорей, – сказал он. – Я чуть задницу себе не отморозил.

– Отморозишь тут.

– Лед такой твердый, что трудно стоять.

Фрэнк спустился к нему. Взяв сумки, они покатили вперед. Через несколько сот ярдов приток вывел их на Большой городской канал, они свернули на него и побежали к скутерной станции. Несмотря на быстрый бег, они совсем замерзли, пока добрались.

Через входной шлюз они прошли на станцию. Там дежурил только один клерк, и Фрэнк подошел к нему:

– Идет сегодня скутер в Южную колонию?

– Минут через двадцать, – сказал клерк. – Хотите отправить сумки?

– Нет, нам два билета.

Фрэнк выложил их совместный капитал. Клерк молча выдал билеты, и Джим вздохнул с облегчением: скутеры в колонию ходили не каждый день. Его мучила мысль: а вдруг придется скрываться сутки или еще больше и как потом уехать, не попавшись на глаза Хоу?

Они сели в зале ожидания, и некоторое время спустя Джим сказал:

– Фрэнк, Деймос взошел?

– Не заметил. А что?

– Может, сумею дозвониться домой.

– Денег нет.

– Закажу с оплатой на номер вызова.

Джим вошел в кабину напротив стойки клерка – тот посмотрел, но ничего не сказал – и вызвал станцию. В глубине души ему не терпелось поговорить с отцом с тех самых пор, когда Виллис выдал секрет об отмене миграции.

На экране появилась приятная молодая женщина с полосатыми, по моде, волосами.

– Я хотел бы поговорить с Южной колонией.

– Связь будет позже, – сообщила телефонистка. – Желаете записать сообщение для последующей передачи?

Джим знал, что такие сообщения с оплатой на номер вызова не принимаются.

– Нет, спасибо, я перезвоню позже, – соврал он и выключил аппарат.

Клерк постучал в дверь кабины:

– Водитель вас ждет.

Джим быстро опустил маску и вслед за Фрэнком прошел через шлюз. Водитель как раз закрывал багажное отделение скутера. Он взял у них билеты, и мальчики прошли в салон. Они опять были единственными пассажирами и заняли обзорные места.

Через десять минут, устав смотреть на встающее прямо впереди солнце, Джим объявил:

– Я спать хочу, пойду вниз.

– А я, пожалуй, попрошу водителя включить радио, – сказал Фрэнк.

– Да ну его. У нас была трудная ночь. Пошли.

– Ну ладно.

Они сошли вниз, залезли в койки и через несколько минут оба храпели.

Скутер, выйдя из Малого Сырта на рассвете, опережал дневную оттепель, и ему не пришлось отстаиваться в Гесперидах. Он продолжал путь на юг и около полудня добрался до Кинии. Зима уже вступила в свои права, не нужно было беспокоиться, выдержит ли лед между Кинией и Хараксом, Стримон теперь не растает до весны.

Водитель был доволен, что не вышел из графика. Когда в конце утреннего перегона взошел Деймос, можно было расслабиться и включить радио. То, что водитель услышал, заставило его внимательно посмотреть на своих пассажиров. Они все еще спали, и водитель решил ничего не предпринимать, пока не прибудет на станцию Киния.

Причалив к станции, он поспешил внутрь. Джим и Фрэнк проснулись, когда скутер остановился, но не спешили выходить из машины.

Вскоре водитель вернулся:

– Остановка на обед. Все на выход.

– Мы не хотим есть, – сказал Фрэнк.

Водитель растерялся:

– Все-таки лучше выйти. В машине становится зверски холодно, когда она стоит.

– Нам все равно.

Фрэнк подумал, что можно будет достать из сумки какие-нибудь консервы, когда водитель уйдет, со вчерашнего ужина до полудня, как считал его желудок, прошло очень много времени.

– В чем проблема? – спросил водитель. – Финансы? – По выражению их лиц он понял, что угадал правильно. – Пошли, я угощаю – по сэндвичу на брата.

Фрэнк отказался было, но Джим сказал:

– Ладно тебе, Фрэнк. Спасибо, сэр, мы согласны.

Джордж, агент и фактотум[27] станции Киния, внимательно посмотрел на них и молча подал сэндвичи. Водитель быстро расправился с обедом и встал, но, видя, что мальчики последовали его примеру, сказал:

– Вы не торопитесь, у меня еще работы минут на двадцать, на тридцать: погрузиться надо и проверить машину.

– Может быть, вам помочь? – спросил Джим.

– Не стоит. Вы мне только мешать будете. Я вас позову, когда управлюсь.

– Ладно. Спасибо за сэндвичи.

– На здоровье.

И он вышел.

Минут через десять они услышали шум двигателя. Испуганный Фрэнк бросился к окну, выходящему на канал. Скутер удалялся по направлению к югу. Фрэнк обернулся к агенту:

– Эй, он нас не дождался!

– Ага.

– Он ведь сказал, что позовет!

– Угу. – Агент продолжал читать газету.

– Но… но почему? – настаивал Фрэнк. – Он ведь велел нам подождать!

Агент отложил газету:

– Дело вот в чем. Клем – человек мирный. Я, говорит, не фараон и даже пробовать не стану – шутка ли, арестовать двух рослых, крепких парней, к тому же вооруженных.

– Что-о?

– То, что слышали. Только не махайте тут своими горелками, вы же видите, я без оружия, по мне – хоть всю станцию забирайте.

Джим подошел к стойке и встал рядом с Фрэнком:

– А в чем дело-то?

– Это вы мне скажите. Я знаю только, что по радио передали, чтобы вас задержать. Вас обвиняют в краже со взломом, воровстве, побеге из школы, порче имущества Компании – короче, во всем на свете, кроме диверсий на канале. Похоже, вы из отпетых, хотя по виду не скажешь.

– Понятно, – медленно сказал Фрэнк. – Ну и что вы собираетесь с нами делать?

– Да ничего. Вообще ничего. Завтра утречком придет специальный скутер, и там, полагаю, будет достаточно народу, чтобы управиться с парочкой беглых преступников. А пока можете делать что хотите. Погуляйте, например. А как замерзнете, возвращайтесь обратно. – И он снова взялся за газету.

– Ясно. Пошли, Джим.

Они отступили в дальний угол помещения, чтобы устроить военный совет. Агента можно было понять. Станция Киния буквально на тысячи миль удалена от какого-либо жилья – это единственное человеческое становище, где можно укрыться от убийственного ночного холода.

Джим чуть не плакал:

– Прости меня, Фрэнк. Если бы мне не приспичило пожрать, ничего бы не случилось.

– Не надо трагедий, – посоветовал Фрэнк. – Ты можешь себе представить, как мы стреляем в двух безвинных людей и захватываем скутер? Я не могу.

– Ну да, тоже верно.

– Конечно. Надо решать, что делать дальше.

– Одно знаю: обратно в школу меня не затащат.

– Меня тоже. А самое главное – надо предупредить наших о том, что против них готовится.

– Слушай, а вдруг сейчас удастся дозвониться?

– Думаешь, он нам позволит? – Фрэнк кивнул в сторону агента.

– Кто его знает. Но пистолеты при нас, а я теперь на все готов. – Джим встал и подошел к агенту. – Не возражаете, если мы воспользуемся телефоном?

Агент даже не поднял на него глаз:

– Сделайте одолжение.

Джим вошел в будку. Аппарат не соединялся с телефонным коммутатором – это был радиопередатчик, связанный с ретранслятором на спутнике планеты. Табло светилось, значит Деймос поднялся над горизонтом. Увидев это, Джим нажал кнопку вызова и попросил соединить его с Южной колонией. После необычайно длинной паузы приятный безличный голос объявил:

– По независящим от нас причинам сообщения со станции Киния на Южную колонию не принимаются.

Джим стал спрашивать, виден ли Деймос из Южной колонии: он знал, что прямая видимость – необходимое условие для радиосвязи на Марсе (другие способы радиосвязи ему были попросту неизвестны). Но станция отключилась, не отвечая на повторный вызов. Джим вышел из будки и рассказал Фрэнку о своей неудаче.

– Видно, Хоу нас засек, – заметил Фрэнк. – Я не верю, что у них повреждение. Разве что…

– Что «разве что»?

– Разве что дело не только в нас. Может быть, Бичер принял меры против утечки информации, пока не осуществит свои планы.

– Фрэнк, нам обязательно надо послать весточку своим. Держу пари: мы сможем укрыться у марсиан в Кинии. Мы ведь разделили с ними воду и…

– Ну, предположим. Что нам это даст?

– Дай договорить. Можно отправить отсюда письмо – мы в нем обо всем напишем и скажем, где скрываемся. А потом будем ждать, когда наши приедут за нами.

Фрэнк покачал головой:

– Если мы оставим письмо здесь, вон тот тип с каменным лицом тут же передаст его копам, когда мы уйдем. И получат его не наши родители, а Хоу с Бичером.

– Ты правда так думаешь? Какое они имеют право вскрывать личную почту?

– Не будь ты таким наивным. Имел Хоу право заставлять нас сдавать оружие? Однако он это сделал. Нет, Джим, мы должны сами доставить новости.

На стене перед ними висела карта района, обслуживаемого станцией Киния, и Фрэнк во время разговора рассматривал ее. Вдруг он сказал:

– Джим, что это за новая станция к югу от Кинии?

– Что? Где ты ее увидел?

– Да вот. – На карте к югу от станции, на западном Стримоне, чернилами был поставлен крестик.

– Это? Наверное, одна из станций Проекта, – сказал Джим.

Грандиозный план насыщения атмосферы кислородом предусматривал на будущую весну создание цепочки кислородных заводов в пустыне между Кинией и Хараксом. К пуску в Ливии завода номер один было уже подготовлено несколько станций.

– Он не дальше сотни миль отсюда.

– Ну, скажем, сто десять, – прикинул по масштабной линейке Джим.

Глаза Фрэнка смотрели куда-то в неведомую даль.

– Я, пожалуй, смогу пробежать это расстояние до темноты. Ты как, играешь?

– Да ты что, спятил? Все равно нам останется до дому больше семисот миль.

– Мы за день можем покрыть больше двухсот. Разве других станций нет?

– На карте они не отмечены. – Джим задумался. – Я точно знаю, что их должно быть несколько, – отец говорил.

– Если надо, мы можем бежать ночью, а днем спать. Тогда не замерзнем.

– Хм… Ты шутишь? Я раз видел человека, которого ночь застала снаружи. Он одеревенел, как доска. Ладно, когда отправляемся?

– Прямо сейчас.

Они взяли сумки и пошли к двери.

Агент оторвался от газеты и спросил:

– Куда собрались-то?

– Погулять.

– Сумки можете оставить, вы ведь вернетесь.

Джим и Фрэнк, не отвечая, вышли за дверь. Пять минут спустя они скользили на юг по западному Стримону.

* * *

– Эй, Джим!

– Чего?

– Давай остановимся на минутку. Хочу повесить сумку за спину.

– Я как раз об этом подумал.

Дорожные сумки нарушали баланс, мешали правильному движению рук и не давали набрать нужную скорость. Но поскольку коньки были на Марсе обычным средством передвижения, сумки снабжались особыми ремнями, чтобы можно было нести их как рюкзаки. Прежде чем забросить сумку за спину, Джим открыл ее. Виллис выставил глазки и с укором посмотрел на него:

– Джим долго нет.

– Извини, старина.

– Виллис не говори?

– Виллису теперь можно говорить. Слушай – если я приоткрою сумку, чтобы тебе было видно, ты не выпадешь?

– Виллис хочет гулять.

– Нельзя. Зато я тебя прокачу. Ты не вылетишь?

– Виллис не вылетишь.

– Ладно.

Джим перекинул сумку за спину, и они снова тронулись в путь, набирая скорость. Гладкий лед, слабое сопротивление воздуха и низкая марсианская гравитация – благодаря этому скорость конькобежца на Марсе ограничивалась лишь его мастерством, а Джим с Фрэнком обладали им в полной мере.

– И-и-их! – радостно завопил Виллис, и они начали отсчитывать милю за милей.

Пустынное плато между Кинией и Хараксом расположено выше дна мертвого моря, лежащего между Кинией и экватором. По этому стоку вода с Южного полюса поступает через пустыню к широкому экваториальному зеленому поясу. В середине зимы южная полярная шапка подступает к Хараксу, а весной, когда она начинает таять, двойной канал Стримон, берущий начало в Хараксе, служит для нее одним из главных водостоков.

Мальчики сейчас поднимались вверх по водостоку, и берега канала были высоко над их головами. К тому же уровень воды (или льда) теперь, поздней осенью, был низким – во время весеннего паводка он будет гораздо выше. Ничего не было видно, кроме высоких берегов и неба, голубого на горизонте и фиолетово-черного над головой. Солнце было у них за спиной, чуть западнее небесного меридиана, оно двигалось к северу, к моменту северного летнего солнцестояния. Времена года на Марсе не запаздывают так, как на Земле, здесь нет океанов, удерживающих тепло, и единственный «маховик» климата – это таяние и замерзание полярных шапок.

Смотреть было не на что, и мальчики сосредоточились на движении, опустив голову и размахивая руками.

После многих миль однообразного бега Джим потерял бдительность: носок его правого конька попал в какую-то трещинку на льду, и Джим упал. Благодаря скафандру он не обжегся об лед, да и падать он умел, но Виллис выскочил из сумки как пробка из бутылки.

Попрыгунчик инстинктивно втянул все отростки разом, подпрыгнул, как мячик на льду, и покатился дальше; так он пробежал несколько сот ярдов. Фрэнк, видя, что Джим свалился, затормозил, как хоккеист, в облаке ледяной пыли и вернулся, чтобы помочь Джиму подняться.

– Ты как, ничего?

– Порядок. Где Виллис?

Они поехали вперед и обнаружили Виллиса, который стоял на ножках и ждал их.

– Ура-а! – заорал он. – Давай еще раз!

– Ну уж нет, – возразил Джим и затолкал его обратно в сумку. – Слушай, Фрэнк, сколько времени мы уже в пути?

– Не больше трех часов, – определил Фрэнк, поглядев на солнце.

– Жаль, часов нет, – посетовал Джим. – Не пропустить бы станцию.

– О, до нее еще часа два, как минимум.

– А вдруг проедем мимо? Нам же не видно, что там, на берегу.

– Хочешь вернуться и проверить?

– Ну нет.

– Тогда не дергайся.

Джим замолчал, но беспокоиться не перестал. Может быть, потому он и заметил единственный признак станции Проекта, а Фрэнк прокатился мимо. Это был обычный пандус, подымавшийся на берег. Такие пандусы встречались через каждые несколько миль и были такими же древними, как сами каналы, но над этим торчала балка – должно быть, для подвески талей. Джиму подумалось, что это работа землян. Он остановился. Фрэнк, заметив, что Джима нет рядом, повернул назад:

– Что такое?

– По-моему, это то самое и есть.

– Хм… все может быть.

Они сняли коньки и поднялись по пандусу. Наверху, недалеко от берега, стоял надувной дом, отличительный признак пришельцев с Земли. Рядом был заложен фундамент кислородного завода. Джим испустил глубокий вздох. Фрэнк кивнул и сказал:

– Как раз там, где мы ожидали.

– И как раз вовремя, – добавил Джим.

Солнце клонилось к западу и на глазах опускалось все ниже.

На станции, конечно, никого не было, работы на этой широте возобновятся только весной. Давление внутри станции было сброшено, мальчики просто открыли защелку на двери и вошли. Фрэнк нашарил выключатель и включил свет; электричество вырабатывал атомный блок питания, не требующий присутствия человека. Станция представляла собой обычный барак с рядами коек и кухней, но Фрэнк был на верху блаженства:

– Прямо как дома, Джим.

– Ага.

Джим нашел термостат, включил его, и комната стала нагреваться. Послышались легкие вздохи, это регулятор давления, встроенный в термостат, задействовал воздушный компрессор. Через несколько минут мальчики смогли снять маски, а потом и скафандры. Джим стал обыскивать кухню, открывая шкафы и заглядывая на полки.

– Нашел что-нибудь? – спросил Фрэнк.

– Ни фига. Могли бы хоть банку фасоли оставить.

– Вот теперь ты порадуешься, что я перед уходом ограбил кухню. Ужин через пять минут.

– У тебя прямо криминальный талант, – признал Джим. – Воздаю тебе должное. – Он покрутил водопроводный кран и объявил: – В баках полно воды.

– Это хорошо, – ответил Фрэнк. – Не придется идти колоть лед. Мне надо залить воды в маску. Последние несколько миль я бежал всухую.

В гребне на респираторной маске находится не только маленький компрессор с источником питания, поддерживающий давление в маске, там есть еще и резервуар для воды. Через ниппель внутри маски можно попить, не снимая ее, но это не главная функция резервуара. В первую очередь вода нужна для того, чтобы увлажнять фильтр, через который компрессор прогоняет воздух, поступающий в маску.

– Как всухую? Ну, черт тебя подери, Фрэнк! Ты ничего лучше не придумал, кроме как выпить все досуха?

– Я забыл залить воду, когда мы уходили.

– Турист!

– Ну мы ведь спешили, ты же знаешь.

– Сколько времени ты был сухой?

– Не знаю точно, – уклонился Фрэнк.

– Как твое горло?

– Нормально. Разве что чуть-чуть пересохло.

– Дай я посмотрю, – сказал Джим, подойдя к нему.

Фрэнк оттолкнул его:

– Говорю тебе: нормально. Давай лучше поедим.

– Как скажешь.

Они поужинали консервированным говяжьим фаршем и поскорее улеглись спать. Виллис пристроился Джиму под бок и подражал его храпу.

На завтрак было то же самое: фарш еще остался, а Фрэнк настаивал на том, что ничего не должно пропадать. Виллис не стал завтракать, потому что поел всего две недели назад, зато выпил целую кварту воды. Перед уходом Джим показал Фрэнку электрический фонарик:

– Смотри, что я нашел.

– Положи на место, мы уходим.

– Пожалуй, я возьму его, – ответил Джим, засовывая фонарик в сумку. – Вдруг пригодится.

– Не пригодится, и он не твой.

– Да бог ты мой, я ж его не ворую, а беру взаймы – при чрезвычайных обстоятельствах.

– Ладно, давай двигаться, – пожал плечами Фрэнк.

Через несколько минут они спустились на лед и снова покатили на юг. День был чудесный, как почти все дни на Марсе. Когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы заглянуть в русло канала, заметно потеплело, несмотря на глубокую осень. К полудню Фрэнк приметил заветную балку – знак станции Проекта, и им удалось пообедать в доме. Это избавило их от скучной, неопрятной и неэффективной операции – питаться через клапан маски. Дом был близнецом первого, но фундамент завода отсутствовал.

Перед уходом Джим сказал:

– Ты что-то красный, Фрэнк. У тебя температура?

– Это признак цветущего здоровья, – заверил Фрэнк. – Все хорошо.

Однако он кашлял, надевая маску.

«Марсианский катар», – подумал Джим, но ничего не сказал, он все равно не мог ничем помочь Фрэнку.

Марсианский катар сам по себе не болезнь, а просто крайняя сухость носоглотки. Она появляется, когда человек дышит марсианским воздухом без защитных средств. Влажность на Марсе, как правило, равна нулю, и пересохшая слизистая оболочка открывает дорогу всем болезнетворным микробам, которые в тот момент находились в горле. Обычно дело кончается жестокой ангиной.

День прошел без происшествий. Когда солнце стало клониться к закату, можно было предполагать, что до дома осталось не более пятисот миль. Джим весь день не спускал глаз с Фрэнка. Тот бежал на коньках так же резво, как и вчера. «Может быть, кашель – просто ложная тревога», – решил Джим.

– Пора бы подумать о ночлеге, – сказал он, поравнявшись с Фрэнком.

– Согласен.

Вскоре они проехали очередной пандус, построенный давно умершими марсианами, но ни подъемной балки, ни каких-либо иных знаков деятельности землян не было видно. Берега, хоть и стали чуть пониже, все же были слишком высоки, и с канала нельзя было увидеть, что находится наверху. Джим немного ускорил темп, и они помчались вперед.

Показался следующий пандус, но снова ничто не указывало на то, что над ним может быть станция. Джим остановился:

– Предлагаю подняться и посмотреть. Мы точно знаем, что станции строят возле пандусов, а балку могли и опустить зачем-нибудь.

– А если мы только потеряем драгоценное время? – возразил Фрэнк. – Лучше поторопимся и доедем до следующего пандуса, пока не стемнело.

– Ну как скажешь. – Джим оттолкнулся и начал набирать скорость.

У следующего пандуса история повторилась. Джим снова остановился и взмолился:

– Давай взглянем. К следующему мы не успеем до заката.

– Хорошо. – Фрэнк нагнулся снять коньки.

Они поспешили наверх. В косых лучах солнца не было видно ничего, кроме растительности, окружающей канал. Джим чуть не заревел от усталости и разочарования.

– Что же теперь делать? – сказал он.

– Спускаемся, – ответил Фрэнк, – и продолжаем бежать, пока не найдем.

– Вряд ли мы разглядим подъемную балку в темноте.

– Тогда будем бежать, пока не упадем, – мрачно сказал Фрэнк.

– Мы замерзнем раньше.

– Хорошо. Если хочешь знать мое мнение, – ответил Фрэнк, – то нам конец. Я, к примеру, не смогу бежать всю ночь, даже если мы не замерзнем раньше.

– Тебе плохо?

– Мягко говоря, да. Пошли.

– Хорошо.

Виллис вылез из сумки Джима на плечо, чтобы лучше видеть. Внезапно он соскочил вниз и куда-то покатился. Джим попытался схватить его, но промахнулся:

– Эй! Виллис! Назад!

Виллис не отвечал. Джим побежал его догонять, с трудом продираясь сквозь заросли. Днем он спокойно прошел бы под листьями, но теперь, к вечеру, почти все растения опустились и стали ему по колено – скоро они уйдут на ночь в землю. Более чувствительные к морозу уже исчезли, и на их месте осталась голая земля. Виллису заросли не мешали, но Джим путался в них и никак не мог изловить маленького негодника. Фрэнк закричал:

– Берегись водоискалок! Смотри, куда идешь!

Предупрежденный, Джим стал продвигаться более осторожно – и еще медленнее. Наконец он остановился.

– Виллис, – позвал он, – а Виллис! Вернись! Вернись, чтоб тебя, а то мы уйдем и бросим тебя здесь. – Это была совершенно пустая угроза.

Фрэнк с треском продрался к нему:

– Нельзя больше здесь оставаться, Джим.

– Само собой. Кто ж его знал, что он выкинет такой номер в самый неподходящий момент?

– Надоел он до смерти, вот что. Пойдем.

Издалека донесся голос Виллиса или, скорее, голос Джима, который имитировал Виллис:

– Джим, мальчик! Джим! Иди сюда!

Джим, а за ним и Фрэнк стали пробираться сквозь жмущиеся к земле растения. Попрыгунчик сидел на краю огромного листа пустынной капусты – все растение насчитывало пятьдесят ярдов в поперечнике. Пустынная капуста не часто встречается вблизи каналов. Это сорняк, и ее не допускают на заросшее дно бывшего моря в низких широтах, зато ее часто находят в пустыне за многие мили от источников воды.

Листья, обращенные к западу, все еще были распластаны веером по земле, но те, что росли к востоку, поднялись почти вертикально, жадно ловя солнечные лучи, необходимые для фотосинтеза, а значит, для жизни. Растение было морозостойким, после захода солнца оно сворачивалось, но под землю не уходило. Капуста просто сжималась в тугой шар, защищаясь от холода, и тем напоминала в гигантском масштабе земное растение, в честь которого была названа.

Виллис сидел на листе, распластанном по земле, и Джим потянулся за ним.

Виллис подпрыгнул и укатился к самой сердцевине растения. Джим остановился и сказал:

– Виллис, чтоб тебя, вылезай. Ну пожалуйста.

– Не ходи за ним, – предостерег Фрэнк. – Вдруг она сейчас свернется. Солнце почти что село.

– Я стою на месте. Виллис! Вернись!

– Иди сюда, Джим, – отозвался Виллис.

– Нет, это ты иди сюда.

– Джим, иди сюда. Фрэнк, иди сюда. Там холодно. Здесь тепло.

– Фрэнк, что делать?

– Иди, Джим, – снова позвал Виллис. – Тепло! Тепло всю ночь.

– Знаешь что, Фрэнк, – опешил Джим. – Кажется, он хочет пересидеть ночь в капусте. И хочет, чтобы мы к нему присоединились.

– Похоже на то.

– Иди, Джим! Иди, Фрэнк! – настаивал Виллис. – Скорей!

– Возможно, он знает, что делает, – сказал Фрэнк. – Док говорит, у него есть инстинкты для жизни на Марсе, а у нас нет.

– Но нельзя же лезть в капусту. Она нас раздавит.

– Ну, не знаю.

– А нет, так задохнемся.

– Возможно. Делай как знаешь, Джим, – сказал вдруг Фрэнк, – но я больше не могу бежать на коньках.

Он поставил ногу на широкий лист, который при этом дрогнул, и пошел прямо к Виллису. Джим какой-то миг колебался, потом бросился следом.

– Молодец, Фрэнк! Молодец, Джим! – восторженно приветствовал их Виллис. – Хорошо, тепло всю ночь.

Солнце опускалось за отдаленную дюну, подул холодный закатный бриз. Наружные листья растения поднялись и начали сворачиваться.

– Еще не поздно выскочить, Фрэнк, – нервно сказал Джим.

– Я остаюсь, – сказал Фрэнк, сам глядя с тревогой на приближающиеся листья.

– Мы задохнемся.

– Возможно. Все лучше, чем замерзнуть.

Внутренние листья закрывались быстрее, чем наружные. Один лист, четырех футов в ширину и десяти в длину, поднялся дыбом за спиной у Джима и стал загибаться, пока не коснулся его плеча. Джим нервно стряхнул его. Лист отпрянул и снова начал медленно приближаться к Джиму.

– Фрэнк, – пронзительно вскрикнул Джим, – они нас задушат!

Фрэнк с опаской посмотрел на широкие листья, которые склонились над ними со всех сторон.

– Джим, – сказал он, – сядь. Расставь ноги пошире. Теперь бери меня за руки, сделаем свод.

– Зачем?

– Чтобы занять как можно больше места. Скорей!

Джим послушался. Действуя руками, локтями и коленями, они отвоевали себе неправильную сферу пяти футов в поперечнике и чуть меньше высотой. Листья коснулись их, словно ощупывая, а потом сомкнулись вокруг них, но не с такой силой, чтобы раздавить. Вскоре закрылся последний просвет, и они оказались в полной темноте.

– Фрэнк, – спросил Джим, – теперь-то можно шевелиться?

– Нет! Пусть наружные листья тоже станут на место.

Джим еще долго просидел неподвижно, он знал, что прошло немало времени, потому что досчитал в уме до тысячи и уже приступил ко второй, когда у него в ногах закопошился Виллис.

– Джим, Фрэнк, хорошо, тепло?

– Да, Виллис, – согласился Джим. – Ну как, Фрэнк?

– Пожалуй, можно расслабиться. – Фрэнк опустил руки.

Лист, служивший потолком, тут же полез вниз и задел Фрэнка по голове. Тот инстинктивно отмахнулся, и лист вернулся на место.

– Здесь уже душно, – сказал Джим.

– Не думай об этом. Расслабься. Дыши неглубоко. Не разговаривай, не двигайся, так меньше потребляешь кислорода.

– Какая разница, задохнемся мы через десять минут или через час? Это было безумие, Фрэнк. Как ни крути, до утра нам не дотянуть.

– Почему? Я читал, как в Индии люди давали хоронить себя заживо, а когда их откапывали спустя несколько дней или даже недель, они еще были живы. Они назывались «факиры».

– Правильнее сказать: «фейкеры»,[28] я в это не верю.

– Говорю тебе, я читал об этом в книге.

– Что ж, по-твоему, все, что пишут в книгах, правда?

– Хорошо бы это было правдой, – поколебавшись, ответил Фрэнк, – потому что это наш единственный шанс. А теперь, может, заткнешься? Если будешь трепаться, то изведешь весь воздух, который еще есть, и мы все помрем из-за тебя.

Джим замолчал, и слышно было только, как дышит Фрэнк. Джим наклонился и потрогал Виллиса: попрыгунчик втянул все свои отростки, превратившись в гладкий шар. По-видимому, он спал. Вскоре дыхание Фрэнка перешло в скрипучий храп.

Джим попытался заснуть, но не смог. Непроглядная тьма и спертый воздух навалились на него тяжким грузом. Он снова пожалел о своих часах, ставших жертвой деловой сметки Смайта. Если бы знать, который час и сколько еще до рассвета, тогда бы он, пожалуй, выдержал.

Он был убежден, что ночь уже прошла или на исходе, и стал ждать рассвета, когда гигантское растение раскроется. Часа два (по внутренним ощущениям) он ожидал, что это вот-вот произойдет. Потом ожидание сменила паника. Он знал, что зима совсем близко, и знал, что пустынная капуста на зиму засыпает – закрывается до весны, и все. Очевидно, им с Фрэнком здорово не повезло: они нашли приют в капусте в ту самую ночь, когда она впала в зимнюю спячку.

Пройдет двенадцать долгих месяцев, больше трехсот дней, и капуста раскроется навстречу весеннему солнцу, освободив их мертвые тела. Джим был уверен в этом.

Потом он вспомнил про фонарик, который прихватил на первой станции Проекта. Эта мысль немного приободрила Джима, и на миг он забыл свои страхи. Он наклонился, извернулся и попробовал достать сумку, все еще висевшую за спиной.

Листья у него над головой тут же опустились. Он стукнул по ним, и они отпрянули. Джиму удалось нащупать фонарик, он вытащил его и включил. Замкнутое пространство ярко осветилось. Фрэнк перестал храпеть, моргнул и сказал:

– Что это?

– Да вот вспомнил про фонарик. Хорошо, что я его взял, правда?

– Ты лучше выключи его и спи.

– Он кислорода не поглощает, а мне с ним легче.

– Может, и так, зато ты, когда не спишь, потребляешь больше кислорода.

– Наверное. – Тут Джим вспомнил, что мучило его до того, как он зажег свет. – Только это уже не имеет значения. – И он рассказал Фрэнку о своем открытии: больше они отсюда не выйдут.

– Чепуха! – сказал Фрэнк.

– Ничего не чепуха. Почему ж она тогда не раскрылась на рассвете?

– Потому что, – сказал Фрэнк, – мы здесь не больше часа.

– Что? С чего ты взял?

– С того. Теперь заткнись и не мешай мне спать. А свет лучше выключи. – И Фрэнк снова опустил голову на колени.

Джим заткнулся, но свет не выключил – свет успокаивал его. Кроме того, ближайшие листья, которые все время надоедливо лезли им на голову, теперь раздались в стороны и плотно прилипли к стенке, образованной слоями наружных листьев. Подчиняясь бездумному рефлексу, который управлял движениями растения, листья старались подставить как можно больше поверхности свету фонарика.

Джим не анализировал это явление. Его понятия о фотосинтезе и гелиотропизме были очень поверхностными. Он просто видел, что при свете пространство увеличилось и не приходится все время воевать с листьями. Он приткнул фонарик к Виллису, который даже не шевельнулся, и попытался расслабиться.

При свете казалось, что внутри не так душно и давление как будто повысилось. Джим подумал, не снять ли маску, но решил не делать этого и сам не заметил, как уснул.

Он спал, и ему приснилось, что все это сон. Ночлег в пустынной капусте был всего лишь фантастическим, невозможным видением, а школа и директор Хоу – кошмаром, на самом деле он был дома и спал в своей кровати с Виллисом под боком. Завтра они с Фрэнком поедут в школу в Малый Сырт.

Это был просто кошмарный сон, вызванный опасениями, что у него отберут Виллиса. Они собрались отнять у него Виллиса! Не бывать этому! Джим его не отдаст!

Сон переменился: Джим снова восставал против директора Хоу, спасал Виллиса и убегал и снова они были заперты в пустынной капусте. Джим с горечью сознавал во сне, что конец всегда будет таким. Это реальность: они заперты, пойманы в сердцевину гигантского, закрывшегося на зиму сорняка, задохнутся и умрут там. Он задыхался и что-то бормотал, пытаясь проснуться, а затем погружался в другие, менее мучительные сны.


Глава 7
Погоня

Крохотный Фобос, внутренний спутник Марса, вышел из его тени и с головокружительной скоростью пролетел с запада на восток, навстречу восходящему солнцу. Неспешное вращение Красной планеты, делавшей оборот за двадцать четыре с половиной часа, подставило лучам солнца восточный Стримон. Затем, осветив полосу пустыни между рукавами канала, лучи достигли западного Стримона и коснулись огромного шара, торчащего на его восточном берегу, – пустынной капусты, закрывшейся на ночь от холода.

Растение шевельнулось и раскрылось. Сторона, обращенная к солнцу, распласталась по земле, а вторая половина развернулась, как павлиний хвост, ловя почти горизонтальные лучи. При этом из сердцевины растения что-то вывалилось на плоские листья – два человеческих тела, скрюченные и застывшие, одетые в ярко раскрашенные эластичные костюмы, с гротескными шлемами на голове.

Вместе с ними вывалился маленький мячик, прокатился пару ярдов по толстым зеленым листьям и остановился. Вверху показались глазки, внизу – ножки, шарик поковылял к распростертым телам и потерся об одно из них. Подождал, потерся снова, отскочил и тоненько заскулил, выражая свое безутешное горе и невосполнимую потерю.

Джим открыл один глаз, налитый кровью.

– Прекрати, к черту, этот шум! – раздраженно сказал он.

Виллис завопил:

– Джим, мой мальчик!

Вскочил ему на живот и начал там прыгать в полном экстазе.

Джим спихнул его и зажал под мышкой:

– Уймись. Как ты себя ведешь? Ой!

– Ты чего, Джим?

– Рука затекла. У-уй! – Пытаясь пошевелиться, Джим понял, что у него вдобавок затекли и ноги, и спина, и шея.

– Что с тобой? – спросил Фрэнк.

– Застыл, как доска. Придется коньки на руки надевать. Слушай…

– Чего «слушай»?

– Может, коньки и не понадобятся. Интересно, ручьи уже бегут?

– Что ты такое несешь? – Фрэнк медленно, осторожно сел.

– Ну ручьи, весенние. Нам как-то удалось протянуть зиму, не знаю почему. И теперь вокруг…

– Не будь глупее, чем ты есть. Посмотри, в какой стороне восходит солнце.

Джим посмотрел. Марсианскому колонисту положение солнца на небе говорит гораздо больше, чем любому землянину, за исключением разве что эскимоса.

– A-а-а… – только и сказал он, – это, наверное, был сон, – добавил он, подумав.

– То ли сон, то ли мозги у тебя свихнулись набекрень больше обычного. Надо двигаться. – И Фрэнк со стоном поднялся на ноги.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как собственный дедушка.

– Я про горло спрашиваю.

– Да нормально. – И Фрэнк тут же закашлялся, но усилием воли остановил приступ: кашлять в респиратор – не самая умная идея, а чихать и того хуже.

– Позавтракать не хочешь?

– Нет, не хочу пока, – ответил Фрэнк. – Давай сначала поищем станцию, тогда и поедим как люди.

– Давай.

Джим упаковал Виллиса обратно в сумку и, поэкспериментировав, убедился, что способен стоять и ходить без посторонней помощи. Заметив фонарик, он сунул его к Виллису и пошел за Фрэнком на берег. Растительность начинала вылезать из земли и все больше мешала ходьбе. Зелень еще не отошла от ночного холода и неохотно уступала дорогу. Они вышли на берег.

– Спуск должен быть ярдов на сто вправо, – определил Фрэнк. – Точно, я его вижу. Пошли.

Джим схватил его за руку и оттащил назад.

– Ты что, обалдел? – спросил Фрэнк.

– Смотри на канал, на севере!

– Чего там? Ох!

К ним приближался скутер, но не с обычной скоростью двести пятьдесят миль в час, он еле полз. Наверху, на куполе, сидели два человека.

Фрэнк быстро отпрянул назад:

– Молодец, Джим. Я чуть было не вылез прямо на них. Пусть проедут.

– Виллис тоже молодец, – самодовольно заметил Виллис.

– Проедут, как же! – ответил Джим. – Ты что, не видишь, что они делают?

– Что?

– Идут по нашим следам, вот что!

Фрэнк удивился, но спорить не стал. Он осторожно выглянул из укрытия.

– Осторожно! – одернул Джим. – У него бинокль.

Фрэнк нырнул обратно, он видел достаточно: скутер остановился примерно в том месте, где и они вчера вечером. Один из тех, что сидел наверху, через обзорный купол жестами разговаривал с водителем, показывая на пандус.

Следы коньков никогда не исчезают со льда канала. Полуденные оттепели время от времени очищали его поверхность, но теперь ее держала мертвая хватка зимних морозов. К тому же было маловероятно, чтобы в любое время года на этом участке льда, вдали от всех поселений, катался кто-либо, кроме двух мальчишек-беглецов. Следы скутеров, конечно, тоже отпечатывались на льду, но Джим и Фрэнк, как все конькобежцы, избегали их, предпочитая гладкий лед. Теперь их след, как по нитке, мог привести любого от станции Киния к пандусу, возле которого они стояли.

– Залезем обратно в кусты, – прошептал Джим, – и спрячемся, пока они не уйдут. В этих зарослях им нас никогда не найти.

– А вдруг не уйдут? Хочешь провести еще одну ночь в капусте?

– Когда-нибудь им ведь придется уйти.

– Да, но это будет не скоро. Они знают, что мы поднялись на берег в том месте, значит останутся и будут искать, мы столько не выдержим. Им легче, у них есть укрытие.

– Что же тогда делать?

– Пойдем на юг по берегу пешком, хотя бы до следующего пандуса.

– Тогда пошли, а то они вот-вот поднимутся.

С Фрэнком во главе они рысцой двинулись на юг. Растения вдоль берега теперь поднялись достаточно высоко, чтобы можно было пройти под ними. Фрэнк держался футах в тридцати от обрыва. Сумрак под листвой и стебли растений укрывали их от наблюдателей.

Джим был начеку, высматривая змеечервей и водоискалок, и велел Виллису делать то же самое. Они шли с хорошей скоростью. Через несколько минут Фрэнк остановился, знаком призвал к молчанию, и они прислушались. Джим слышал только хриплое дыхание Фрэнка; если погоня и следовала за ними, то отстала.

Они отошли уже мили на две к югу от пандуса, и Фрэнк внезапно остановился. Джим налетел на него, и оба чуть не скатились в то, что послужило причиной остановки, – в поперечный канал. Он шел с востока на запад и был притоком главного канала. Между Кинией и Хараксом таких было несколько. Одни соединяли восточный рукав Стримона с западным, другие просто отводили воду в местные водоемы на пустынном плато.

Джим заглянул в глубокий и узкий проем:

– Надо же, чуть не свалились!

Фрэнк не ответил. Он упал на колени, опустился на землю и схватился за голову: на него напал кашель. Потом приступ прекратился, но плечи Фрэнка продолжали вздрагивать, будто он беззвучно рыдал. Джим положил руку ему на плечо:

– Худо тебе, парень?

Фрэнк не ответил.

– Бедный мальчик Фрэнк! – сказал Виллис и поцокал, как будто языком.

Джим в раздумье снова перевел взгляд на канал. Вскоре Фрэнк поднял голову и сказал:

– Я ничего. Это просто минутное, из-за канала. Снова задержка из-за него. Я так устал.

– Слушай, Фрэнк, – сказал Джим, – у меня новый план. Я пойду вдоль этой канавы на восток, пока не найду, где можно спуститься. А ты пойдешь назад и сдашься…

– Нет!

– Дай договорить! Это имеет смысл. Ты слишком болен, чтобы идти дальше. Если ты останешься здесь, то умрешь, признай это. Кто-то должен рассказать обо всем нашим, и это буду я. Ты идешь к скутеру, сдаешься и врешь им, что я, мол, пошел туда-то и туда-то – в другую сторону, конечно. Если соврешь убедительно, это может сбить их со следа, и весь день они будут гоняться за собственным хвостом, а у меня будет передышка. Ты тем временем полежишь в скутере, в тепле и безопасности, а вечером тебя поместят в школьный лазарет. Это только разумно, правда?

– Нет.

– Почему «нет»? Ты просто упрямишься.

– Нет, – повторил Фрэнк, – ничего не выйдет. Во-первых, я не дамся им в руки, лучше умру здесь…

– Дурак!

– Сам дурак. Во-вторых, передышка в один день ничего тебе не даст. Когда они убедятся, что там, где я сказал, тебя нет, они вернутся, прочешут канал на скутере и завтра же тебя поймают.

– Но… Что же ты предлагаешь?

– Не знаю, но твой план не годится. – Фрэнк снова зашелся кашлем.

Несколько минут оба молчали, потом Джим спросил:

– Какой у них скутер?

– Обычный грузовой, «Хадсон-шестьсот» по-моему. А что?

– Смогут они развернуться здесь?

Фрэнк посмотрел вниз, на поперечный канал: его стены покато сходились к дну, а уровень воды в нем был таким низким, что ширина льда не достигала и двадцати футов.

– Не смогут, – ответил он.

– Значит, не будут обыскивать приток на скутере – по крайней мере, на этом скутере.

– Я понял, – перебил Фрэнк. – Ты хочешь выйти на восточный Стримон и по нему добираться домой. Но откуда ты знаешь, выводит к нему эта канава или нет? Ты так хорошо помнишь карту?

– Нет, не помню. Но вероятность большая. А если нет, одну часть пути мы пробежим, а другую часть пройдем пешком, вот и все.

– Когда мы выйдем на восточный рукав, нам все равно останется миль пятьсот до Харакса. На этом рукаве хотя бы станции есть, просто мы вчера одну пропустили.

– На восточном рукаве так же могут быть станции, как и на западном, – возразил Джим. – Весной работы по Проекту начнутся и здесь и там. Я знаю, отец без конца говорит об этом. А по этому рукаву дальше идти просто нельзя, нас здесь ищут. Так чего зря языком молоть? Вопрос только в том, сможешь ты бежать на коньках? Если нет, я все-таки за то, чтобы ты сдался.

– Смогу, – мрачно сказал Фрэнк и встал. – Идем.

Они смело вышли на каменную кромку канала и убедились, что их преследователи все еще обыскивают окрестности того места, где оборвался след. Пройдя три или четыре мили на восток, они обнаружили спуск на лед.

– Попытаем счастья? – спросил Джим.

– Конечно. Даже если они пошлют вдогонку человека на коньках, не думаю, чтобы он добрался до этого места, – следов-то нет. Я устал идти пешком.

Они сошли вниз, надели коньки и покатили вперед. Ходьба излечила почти все последствия сна в неудобном положении, хорошо было снова оказаться на льду. Джим подстраивался под Фрэнка, а тот, несмотря на болезнь, бежал ровно, оставляя позади милю за милей.

Они проехали около сорока миль, и берега стали гораздо ниже. У Джима при виде этого екнуло сердце, – должно быть, канал не доведет их до восточного рукава, это всего лишь сток, ведущий к какой-то низине в пустыне. Свои подозрения он оставил при себе, но еще через час щадить друга больше не было смысла, истина стала очевидной. Берега стали такими низкими, что можно было видеть, что наверху, а лед впереди больше не сливался с голубым небом, а обрывался невдалеке.

Они дошли до этого места – там было замерзшее болото. Берега исчезли, во все стороны простирался неровный лед, обрамленный вдали зеленью. Кое-где из-подо льда торчали пучки травы, прихваченной морозом.

Друзья продолжали двигаться на восток, скользили на коньках, где было можно, проходили пешком через островки суши. Наконец Фрэнк сказал:

– Конечная! Все выходят! – и сел снять коньки.

– Прости, Фрэнк.

– За что? Дальше пойдем пешком. Наверное, не так уж много осталось.

Они прошли зеленый пояс, двигаясь достаточно скоро для того, чтобы растения успевали дать им дорогу. Растительность, окружавшая болото, была ниже, чем у канала, – по плечо мальчикам, и листья были меньше. Пройдя пару миль, Джим и Фрэнк оказались в песках.

По рыхлым холмам красного оксида железа идти было тяжело, а дюны, на которые надо было либо взбираться, либо обходить их, еще больше затрудняли дорогу. Джим предпочитал взбираться на холм, даже когда Фрэнк обходил препятствие, и смотрел, не покажется ли на горизонте темно-зеленая линия, указывающая на близость восточного Стримона. Но она не показывалась.

Виллис настоял, чтобы его спустили вниз, и первым делом искупался в чистом песке, а потом стал рыскать впереди, разведывая дорогу и распугивая жуков-вертунов. Джим только что влез на дюну и спускался с нее, и тут он услышал отчаянный вопль Виллиса. Он оглянулся.

Фрэнк только приближался к концу дюны, Виллис был с ним, то есть, конечно же, Виллис ускакал вперед. Теперь попрыгунчик замер на месте, а Фрэнк ничего не замечал, он тащился, волоча ноги и опустив голову.

Прямо перед ними изготовилась к нападению водоискалка.

Дистанция была длинной даже для опытного снайпера. Вся сцена стала казаться Джиму какой-то нереальной. У него было впечатление, что теперь Фрэнк застыл на месте, а водоискалка медленно движется к своим жертвам. А у него самого была целая бездна времени, чтобы вынуть пистолет, тщательно прицелиться и выстрелить.

Выстрел сжег обе передние лапы твари, но она продолжала двигаться.

Джим снова прицелился и нажал на спуск. Луч, направленный точно в середину туловища, разрезал зверя пополам, словно циркулярная пила, но он продолжал двигаться, пока обе половины не распались и не упали на песок, извиваясь. Огромный кривой коготь левой лапы остановился в нескольких дюймах от Виллиса.

Джим бегом спустился с дюны. Фрэнк, который больше не казался ему статуей, действительно стоял на месте и смотрел, хлопая глазами, на то, что мгновение назад чуть не стало для него внезапной и кровавой смертью. Когда Джим подошел, он оглянулся.

– Спасибо, – сказал Фрэнк.

Джим, не ответив, пнул дергающуюся лапу зверя.

– Дрянь такая, – с силой сказал он. – Ух, до чего я их ненавижу. Всех бы спалил, сколько их есть на Марсе, всех до единой. – Он осмотрел туловище, нашел яичник и тщательно выжег его.

Виллис не шевелился и тихо плакал. Джим подошел, взял его и положил в сумку.

– Давай будем держаться вместе, – сказал он. – Если не хочешь лазить на дюны, мы их будем обходить.

– Ладно.

* * *

– Фрэнк!

– Да? Что, Джим? – безжизненным голосом спросил Фрэнк.

– Что ты видишь впереди?

– Впереди? – Фрэнк мужественно попытался сфокусировать взгляд – перед глазами стоял туман. – Да это же канал, то есть зеленый пояс. Кажется, мы дошли.

– А еще что? Башню видишь?

– Что? Где? Да, вроде вижу. Точно башня.

– Ради всего святого, Фрэнк! Ты понимаешь, что это значит? Марсиане!

– Да, наверное.

– Ну так приободрись малость!

– С чего это?

– Марсиане возьмут нас к себе, парень! Они хорошие ребята. И ты сможешь отдохнуть в тепле, прежде чем идти дальше.

Фрэнк немного оживился, но ничего не сказал.

– Может, они и Гекко знают, – продолжал Джим. – Вот будет здорово.

– Все может быть.

Им пришлось тащиться еще около часа, пока они не добрались до маленького марсианского городка. Он был такой маленький, что мог похвалиться всего одной башней, но в глазах Джима он был прекраснее Большого Сырта. Пройдя немного вдоль стены, они нашли ворота.

Они пробыли внутри несколько минут, и радужные надежды Джима полностью рассеялись. Еще до того, как он увидел заросший сорняками городской сад, пустые аллеи и безмолвные дворики открыли ему печальную правду: городок был покинут.

Марс когда-то, очевидно, был гораздо гуще населен аборигенами, чем сейчас. Здесь встречаются города-призраки, и даже в крупных населенных центрах, таких как Харакс, Большой и Малый Сырт, Геспериды, есть заброшенные кварталы, по которым иногда водят туристов с Земли. А этот городок, скорее всего, никогда не имевший большого значения, опустел, должно быть, еще до того, как Ной заложил киль своего корабля.

Джим вышел на центральную площадь и остановился, говорить ему не хотелось. Фрэнк подошел к нему и уселся на металлическую плиту. На ее отполированной поверхности сияли письмена, – чтобы прочесть их, не один земной ученый отдал бы правую руку.

– Ладно, – сказал Джим, – отдохни немного, а потом, наверное, надо будет поискать спуск на канал.

– Без меня, – тусклым голосом сказал Фрэнк. – Я больше не могу идти.

– Не говори так.

– Я говорю как есть, Джим.

– Вот что, – забеспокоился Джим, – пойду-ка я пошарю тут кругом. Эти города под землей – как соты. Я найду, где нам укрыться на ночь.

– Как хочешь.

– Ты сиди, не уходи никуда. – Джим повернулся, чтобы идти, а затем внезапно осознал, что Виллиса нет рядом. Тут он вспомнил, что тот выпрыгнул из сумки, когда они входили в город. – Виллис! Куда он делся?

– Откуда я знаю?

– Надо его найти. Виллис! Эй, Виллис! Иди сюда, парень!

Джиму отвечало только эхо со всех сторон мертвой площади.

– Эгей, Джим!

Вот это, без сомнения, откликнулся Виллис – он был где-то поблизости. Вскоре он появился, и не один: его нес марсианин.

* * *

Марсианин подошел, выставил третью ногу, наклонился и что-то ласково прогудел Джиму.

– Что он говорит, Фрэнк?

– Да не знаю я. Скажи ему, пусть убирается.

Марсианин снова заговорил. Джим отказался от попытки использовать Фрэнка в качестве переводчика и постарался вникнуть в смысл. Он уловил символ вопроса в инверсной позиции: его то ли приглашали куда-то, то ли что-то предлагали. После этого шел оператор движения, но корень был Джиму неизвестен. Джим ответил вопросительным символом, надеясь, что марсианин повторит свои слова. Вместо него ответил Виллис.

– Пошли, Джим, – хорошее место!

«Почему бы и нет?» – подумал Джим и ответил:

– Хорошо, Виллис.

Марсианину он ответил символом общего согласия и чуть не надорвал глотку, воспроизводя тройной гуттуральный звук, совершенно нечеловеческий. Марсианин повторил его в обратном порядке, втянул ближнюю к ним ногу и зашагал прочь, не оглядываясь. Пройдя ярдов двадцать пять, он заметил, что за ним никто не последовал, быстро вернулся и произнес общий вопросительный символ, обозначающий «что случилось?».

– Виллис, – поспешно сказал Джим, – я хочу, чтобы он нес Фрэнка.

– Нести мальчик Фрэнк?

– Да, как нес его Гекко.

– Гекко нет. Это К’бумч.

– К’бумк его звать?

– Нет, К’бумч, – поправил Виллис.

– Так вот, я хочу, чтобы К’бумч нес Фрэнка, как нес его Гекко.

Виллис с марсианином помычали и покаркали, потом Виллис сказал:

– К’бумч хочет знать: Джим знает Гекко?

– Скажи ему: мы друзья, водные друзья.

– Виллис уже сказал.

– Так как насчет Фрэнка?

Выяснилось, что Виллис сказал их новому знакомому и об этом. К’бумч взял Фрэнка в свои ладони и поднял. Фрэнк открыл глаза и снова закрыл, – казалось, ему было безразлично, что с ним делают.

Джим побежал за марсианином, прихватив коньки Фрэнка, которые тот бросил на металлической плите. Марсианин привел их в большое здание, которое внутри выглядело еще больше, чем снаружи, потому что было освещено яркими огнями, горящими на стенах. Не задерживаясь там, марсианин сразу прошел под арку в дальней стене – оттуда начинался туннель, ведущий вниз.

Марсиане, должно быть, так и не изобрели ступенек – скорее всего, просто не нуждались в них. Слабое притяжение Марса, составляющее всего тридцать восемь процентов земного, позволяет использовать пандусы, которые на Земле показались бы опасно крутыми. Марсианин вел Джима длинной чередой таких крутых пандусов, спускаясь все ниже и ниже.

Джим вскоре обнаружил, как раньше под Кинией, что давление стало выше, и сдвинул маску с чувством глубокого облегчения: он не снимал ее больше суток. Давление возросло внезапно, поэтому Джим рассудил, что дело тут не в спуске вниз, и не настолько уж глубоко они спустились, чтобы давление могло так измениться.

Джим гадал о том, как это было сделано. Он решил, что земные воздушные шлюзы не идут ни в какое сравнение с этим фокусом.

Наконец спуск закончился, и они вошли в большую куполообразную комнату, равномерно освещенную светом, идущим с потолка. Стены состояли из сплошных арок. К’бумч остановился и снова задал Джиму какой-то вопрос, в котором упоминалось имя Гекко. Джим порылся в памяти и старательно составил такую фразу:

– Мы с Гекко разделили воду. Мы друзья.

Марсианин, кажется, остался доволен. Он провел их в одну из боковых комнат и осторожно положил Фрэнка на пол. За ними бесшумно задвинулась дверь. Для марсиан комнатка была совсем маленькая, и в ней было несколько «насестов» для сидения. К’бумч пристроил свою нескладную фигуру на один из них.

Джим вдруг почувствовал, что тяжелеет, и неожиданно для себя уселся на пол. К ощущению добавилось легкое головокружение, и Джим остался сидеть.

– Как ты, Фрэнк? – спросил он.

Фрэнк что-то пробормотал. Дышал он тяжело и хрипло. Джим снял с него маску и потрогал лицо: оно было горячим. Больше пока он ничего не мог сделать для Фрэнка. Чувство тяжести не оставляло Джима. Марсианин, похоже, был не расположен к разговору, да Джима и не тянуло разговаривать на его языке. Виллис свернулся в шар. Джим лег рядом с Фрэнком, закрыл глаза и попытался ни о чем не думать.

Потом он ощутил на миг, что стал легким, почти до головокружения, снова отяжелел и не мог понять, что это с ним творится. Он полежал еще несколько минут, потом К’бумч наклонился над ним и что-то сказал. Джим сел, и оказалось, что с ним снова все в порядке. К’бумч поднял Фрэнка, и они вышли из комнаты.

В большом зале с куполом ничего не изменилось, только теперь там собралось много марсиан, больше тридцати. Когда К’бумч с ношей на руках, а за ним и Джим вышли из дверной арки, один из марсиан отделился от остальных и подошел к ним. Для марсианина он был невелик ростом.

– Джиммарло, – сказал он, употребив символ звательного падежа.

– Гекко! – завопили в два голоса Джим и Виллис.

Гекко склонился над ним.

– Друг мой, – мягко прогудел он. – Мой маленький, изувеченный друг.

Он взял Джима на руки и понес куда-то, а другие марсиане уступали ему дорогу.

Гекко быстро шел по каким-то туннелям. Оглянувшись, Джим увидел, что К’бумч и вся прочая компания следуют за ними по пятам, и покорился обстоятельствам. Гекко вошел в комнату средних размеров и опустил Джима на пол, а рядом с ним положили Фрэнка. Фрэнк заморгал и спросил:

– Где это мы?

Джим посмотрел по сторонам. В комнате было несколько «насестов» для сидения, составленных в круг. Куполообразный потолок изображал небо. По одной стене протекал канал, прямо как настоящий. На других участках изогнутой стены виднелись силуэты марсианского города, перья его башен парили в воздухе. Джим узнал эти башни, узнал город; он узнал эту комнату. Это была та самая комната, в которой он «сближался» с Гекко и его друзьями.

– Провалиться мне на месте, Фрэнк, мы опять в Кинии.

– Как? – Фрэнк сел, обвел глазами комнату, снова лег и крепко зажмурил глаза.

Джим не знал, смеяться ему или плакать. Столько усилий! Побег, стремление добраться до дому, благородный отказ Фрэнка сдаться преследователям, несмотря на болезнь и усталость, ночь в пустынной капусте – и вот вам, пожалуйста: они снова в трех милях от станции Киния.


Глава 8
Иной мир

Джим обустроил их приют – или, точнее, медицинскую палату – в самой маленькой комнате, которую смог подобрать ему Гекко. Сразу после прибытия состоялось «сближение», после которого Джим, как и в прошлый раз, обнаружил, что его владение местным языком улучшилось. Он дал Гекко понять, что Фрэнк болен и нуждается в уходе.

Гекко предложил взять заботу о Фрэнке на себя, но Джим отказался. Марсианская терапия то ли излечит Фрэнка, то ли убьет. Вместо этого Джим попросил побольше питьевой воды – это было его правом, ведь он был «водный друг», почти что названый брат, а еще попросил цветной марсианский шелк, который предлагали им раньше вместо рамок. Из этого шелка Джим сделал мягкую постель для Фрэнка, а рядом гнездышко для себя и Виллиса. Он уложил Фрэнка, приподнял его, чтобы напоить как следует, и стал ждать, когда другу полегчает.

В комнате было достаточно тепло. Джим снял скафандр, потянулся и почесался. Потом освободил от скафандра Фрэнка и прикрыл его огненно-красным шелком. Порылся у Фрэнка в сумке и посмотрел, что там есть из еды. До сих пор он был слишком занят и слишком устал, чтобы беспокоиться о желудке, теперь от одного вида этикеток у него потекли слюнки. Он выбрал банку с синтетическим витаминизированным апельсиновым соком и искусственное куриное филе. Последнее происходило из дрожжевого резервуара в Северной колонии, но Джим привык к дрожжевым протеинам, и вкус филе был для него не менее соблазнителен, чем вкус настоящего белого куриного мяса. Насвистывая, он вынул нож и приступил к делу.

Виллис куда-то смылся, но Джим по нему не скучал, он почему-то не беспокоился о Виллисе, пока они были в марсианском городе: здешняя атмосфера дышала миром и безопасностью. Даже о своем пациенте Джим почти не думал, пока не закончил есть и не вытер рот.

Фрэнк все еще спал, но дышал хрипло, и его лицо пылало. Хотя в комнате было тепло и давление почти равнялось нормальному, воздух был по-марсиански сух. Джим достал из сумки носовой платок, намочил его и прикрыл Фрэнку лицо. Время от времени он смачивал платок снова. Потом достал еще платок, тоже намочил и обмотал им лицо.

Пришел Гекко в сопровождении Виллиса.

– Джиммарло, – сказал он и сел.

– Гекко, – ответил Джим, смачивая платок Фрэнку.

Марсианин так долго молчал, что Джим подумал, не ушел ли он в «иной мир», но, когда Джим взглянул на него, оказалось, что глаза Гекко следят за ним с живейшим интересом.

Некоторое время спустя Гекко спросил, что это Джим делает и зачем.

Джим попытался объяснить, что его племя, кроме воздуха, должно дышать еще и водой, но его марсианский словарь, несмотря на «сближение», был недостаточно богат. Он сдался, и снова наступило долгое молчание. Потом Гекко ушел, а за ним и Виллис.

Вскоре Джим заметил, что его повязка и платок Фрэнка сохнут не так быстро, как раньше, потом они вообще перестали просыхать. Он снял повязку – в ней было неудобно – и решил, что Фрэнк тоже вполне может обойтись без мокрого платка.

Вернулся Гекко. После десятиминутной паузы он заговорил, проявив почти безумную для марсианина спешку. Он хотел узнать, достаточно ли теперь воды в воздухе? Джим заверил его, что достаточно, и поблагодарил. Помолчав еще минут двадцать, марсианин снова ушел. Джим решил лечь спать. День был длинный и тяжкий, а прошлая ночь не очень-то способствовала отдыху. Джим поискал взглядом выключатель, но так и не нашел. Он махнул рукой, натянул разноцветное покрывало до подбородка и уснул.

Где-то посреди его сна вернулся Виллис. Джим узнал об этом, когда малыш прижался к его спине. Сквозь сон Джим протянул руку и погладил его, а потом снова заснул.

* * *

– Эй, Джим, проснись.

Джим приоткрыл глаза и снова закрыл:

– Уйди.

– Да очнись ты. Я уже два часа не сплю, а ты все храпишь. Мне надо узнать у тебя кое-что.

– Что ты хочешь узнать? Да, как ты себя чувствуешь?

– Я? Прекрасно, – сказал Фрэнк. – А почему ты спрашиваешь? Мы где?

Джим посмотрел на Фрэнка. Лихорадочный румянец пропал, и голос звучал нормально, без хрипоты.

– Ты вчера был здорово болен, – пояснил Джим, – и, по-моему, не в себе.

Фрэнк наморщил лоб:

– Может быть. Паршивые сны мне снились, это точно. Один был прямо ненормальный – про пустынную капусту…

– Это был не сон.

– Что?

– Я говорю, что пустынная капуста – это не сон и все остальное тоже. Ты знаешь, где мы?

– Нет, потому и спрашиваю.

– Мы в Кинии, вот мы где. Мы…

– В Кинии?!

Джим попытался кратко изложить Фрэнку события последних двух дней. Он споткнулся только на описании того, как они внезапно из самого дальнего канала переместились обратно в Кинию, – потому что и сам этого не понимал.

– Наверное, это что-то вроде подземки, идущей параллельно каналу. Ну подземка – ты ведь читал про нее.

– Марсиане такой техникой не пользуются.

– Марсиане построили каналы.

– Да, но это было давным-давно.

– Может, они и подземку построили давным-давно. Откуда ты знаешь?

– Ну построили так построили. Не важно. Я есть хочу. Осталось у нас что-нибудь?

– Конечно.

Джим поднялся. При этом он разбудил Виллиса, который выдвинул свои глазки, оценил ситуацию и поприветствовал их. Джим поднял его, почесал ему макушку и спросил:

– Во сколько же ты заявился, бродяга? – А потом вдруг добавил: – Эй!

– Что «эй»? – спросил Фрэнк.

– Ну, посмотри на это! – Джим показал на груду скомканного шелка.

Фрэнк встал и присоединился к нему:

– На что смотреть? О…

В ямке, где отдыхал Виллис, лежала дюжина маленьких белых сфероидов, похожих на мячики для гольфа.

– Как ты думаешь, что это? – спросил Джим.

Фрэнк внимательно их изучил.

– Джим, – медленно произнес он, – я думаю, что тебе придется с этим смириться. Виллис не мальчик, он – она.

– Что? О нет!

– Виллис – хороший мальчик, – упрямым голосом сказал Виллис.

– Сам посуди, – продолжал говорить Фрэнк. – Вот это – яйца. Если их отложил не Виллис, тогда это сделал ты.

Джим с недоумением смотрел на яйца, затем повернулся к Виллису:

– Виллис, ты отложил эти яйца? Это ты сделал?

– Яйца? – переспросил Виллис. – Что сказал мальчик Джим?

Джим посадил его рядом с гнездом и ткнул пальцем:

– Ты их отложил?

Виллис посмотрел на яйца, потом, фигурально выражаясь, пожал плечами, дал понять, что умывает руки, и поковылял прочь. Его манеры, казалось, говорили, что, если Джиму хочется поднимать шум по поводу нескольких яиц или чего-то еще, что можно случайно обнаружить в постели, ну, в общем, это личное дело Джима, Виллис не желает в этом участвовать.

– Ты от него ничего не добьешься, – прокомментировал Фрэнк. – Я надеюсь, ты понимаешь, что теперь ты стал дедушкой, или типа того.

– Не смешно!

– Ладно, забудь про яйца. Когда мы будем есть? Я умираю от голода.

Джим бросил на яйца осуждающий взгляд и занялся продовольствием. Когда они завтракали, вошел Гекко. Они обменялись серьезными приветствиями, после чего марсианин, похоже, начал устраиваться для очередного длительного периода молчаливого общения – и тут он заметил яйца.

Ни один из мальчиков никогда прежде не видел ни спешащего марсианина, ни марсианина, проявляющего признаки волнения. Гекко испустил утробный звук и тут же вышел из комнаты. Он вскоре вернулся в сопровождении целой толпы марсиан, так что они едва смогли набиться в комнату. Все они говорили одновременно и не обращали внимания на мальчиков.

– Что там творится? – спросил Фрэнк, поскольку его оттеснили к стене и он ничего не видел сквозь чащу ног.

– Да черт его знает.

Через некоторое время они немного успокоились. Один из больших марсиан с преувеличенной осторожностью собрал яйца, прижимая их к груди. Другой подобрал Виллиса, и они всей толпой покинули комнату.

Джим нерешительно переминался в дверях и смотрел, как они исчезают.

– Я хотел бы найти Гекко и расспросить его об этом, – сказал он.

– Ерунда, – сказал Фрэнк. – Давай лучше закончим завтрак.

– Ну… ладно.

Покончив наконец с едой, Фрэнк перешел к основному вопросу:

– Ладно, значит, мы в Кинии, а нам надо домой, и побыстрее. Вопрос в том, как туда попасть? Насколько я понимаю, раз марсиане так быстро сумели доставить нас сюда, они могут доставить нас и обратно, а там мы двинем домой по восточному Стримону. Как тебе идея?

– По-моему, годится, – ответил Джим, – только…

– Тогда первым делом надо найти Гекко и договориться. Чего тянуть?

– Первым делом, – возразил Джим, – надо найти Виллиса.

– Зачем? Мало тебе было с ним хлопот? Оставь ты его, он здесь счастлив.

– Фрэнк, ты совершенно неправильно относишься к Виллису. Разве не он вытащил нас из беды? Если бы не Виллис, ты бы сейчас выкашливал легкие в пустыне.

– Вообще-то, если бы не Виллис, мы бы в эту беду не попали.

– Ну, это просто нечестно. По правде говоря…

– Ладно-ладно. Иди ищи своего Виллиса.

* * *

Джим оставил Фрэнка прибираться после завтрака и отправился на поиски Гекко. Впоследствии он так и не смог связно рассказать о том, что случилось после, хотя некоторые моменты помнил совершенно точно. Поиски Гекко он начал с того, что спросил о нем первого же попавшегося ему в коридоре марсианина самым варварским образом: произнес символ вопроса и назвал имя Гекко.

Джим никогда не был одаренным лингвистом, и, вероятно, ему не суждено было стать им в будущем, но его метод сработал. Марсианин отвел Джима к другому марсианину – так горожанин на Земле направил бы приезжего к полицейскому, – а тот привел его к Гекко.

Джиму не составило большого труда объяснить Гекко, чего он хочет: чтобы ему вернули Виллиса. Гекко выслушал его и ласково объяснил, что это невозможно.

Джим начал снова, полагая, что непонимание вызвано его плохим знанием языка. Гекко дал ему договорить, а затем совершенно ясно дал понять: он правильно понимает, чего хочет Джим, но не может выполнить его желание, не может отдать ему Виллиса. Нет, Гекко очень опечален тем, что вынужден отказать другу, с которым разделил чистую влагу жизни, но ничего не может поделать.

Под влиянием могучей личности Гекко Джим понял почти все сказанное им, а остальное угадал. Отказ Гекко он понял совершенно отчетливо. И какая разница, было при Джиме оружие или нет: Гекко не внушал ему ненависти, как Хоу. Джим чувствовал, как изливается на него дружеское тепло Гекко, и все же он был поражен, он был потрясен, возмущен и никак не мог смириться с таким приговором. Некоторое время он в упор смотрел на марсианина, затем повернулся и пошел прочь, не разбирая дороги, громко крича:

– Виллис! Виллис! Иди сюда, иди к Джиму!

Марсианин устремился за ним, каждый его шаг равнялся трем шагам Джима. Джим бросился бежать, не переставая звать Виллиса. Он повернул за угол, налетел на троих марсиан и пролез у них между ногами. Гекко попал в уличную пробку, и, пока он выпутывался из нее по всем правилам марсианского этикета, Джим успел удрать довольно далеко.

Он заглядывал в каждую арку, что попадалась ему по дороге, и звал. Однажды он попал в комнату, где расположились марсиане, застывшие в трансе, который называется у них «уходом в иной мир». Джиму никогда не пришло бы в голову беспокоить марсианина в трансе, как мальчику, живущему на границе западных американских земель, не пришло бы в голову дразнить гризли. Но сейчас он ничего не замечал вокруг и крикнул, чем вызвал неслыханное и невообразимое смятение. Наиболее стойких просто затрясло, а один бедняга так сильно переволновался, что задрал все три ноги и грохнулся на пол.

Джим этого не видел, он уже мчался дальше и кричал в следующую дверь.

Гекко догнал его наконец и поймал в свои огромные ладони.

– Джиммарло! – сказал он. – Джиммарло, друг мой…

Джим рыдал и колотил кулаками по твердой груди марсианина. Гекко немного потерпел, а потом зажал руки Джима третьей рукой. Джим затравленно посмотрел на него.

– Виллис, – сказал он на своем языке. – Я хочу Виллиса. Ты не имеешь права!

Гекко прижал его к груди и мягко ответил:

– Это не в моей власти. Я ничем не могу помочь. Нам надо отправиться в иной мир. – И пошел куда-то.

Джим не ответил, утомленный взрывом собственных чувств. Гекко сошел вниз по пандусу, потом по другому, потом еще и еще. Они спускались все ниже и ниже, так глубоко, как еще не приходилось Джиму и вряд ли приходилось хоть одному землянину. На верхних уровнях им еще попадались другие марсиане, здесь же не было никого.

Наконец Гекко вошел в комнатушку глубоко под землей. Она отличалась тем, что ничем не была украшена, у простых жемчужно-серых стен был какой-то немарсианский вид. Гекко опустил Джима на пол и сказал:

– Это ворота в иной мир.

Джим встал и спросил:

– Что ты такое говоришь?

И старательно перевел вопрос на марсианский. Он мог бы не утруждать себя: Гекко все равно его не слышал.

Джим задрал голову и посмотрел на марсианина. Гекко застыл без движения, твердо упершись в пол всеми тремя ногами. Его глаза были открыты, но совершенно безжизненны. Гекко перешел в «иной мир».

– Ну, здо́рово, – сказал Джим, он выбрал самое подходящее время для таких фокусов.

Джим не знал, что делать: попытаться найти дорогу на верхние уровни самому или подождать Гекко. Поговаривали, что марсиане могут не выходить из транса целыми неделями, но док Макрей всегда высмеивал такие россказни.

Джим решил немного подождать и уселся на пол, обняв руками колени. Он почти успокоился и никуда особенно не спешил, как будто безграничное спокойствие Гекко передалось ему, пока Гекко нес его на руках.

Прошло какое-то время, бесконечно долгое время, и в комнате стало темнеть. Джима это не беспокоило: ему было хорошо, он снова испытывал то полное счастье, которое познал на двух своих «сближениях».

Где-то далеко в темноте появился маленький огонек и стал расти. Но он не осветил жемчужно-серую комнатку, а превратился в изображение. Это было похоже на стереокино, как будто смотришь лучший новоголливудский фильм в ярких, естественных красках. Только этот фильм снимали не на Земле, Джим точно знал это, в нем не было ни притянутого за уши счастливого конца, ни сюжета. Фильм был чисто документальным.

Джиму казалось, что он видит заросли травы у канала с высоты не более фута от земли. Ракурс все время менялся, как будто камеру возили на очень низкой тележке между стеблями. Камера перемещалась на несколько футов, останавливалась и снова переходила на другое место, но никогда не поднималась слишком высоко от земли. Иногда камера описывала полный круг, представляя панораму в триста шестьдесят градусов.

Во время одного из таких оборотов Джим и увидел водоискалку.

Странно, что он вообще узнал ее при таком сильном увеличении (готовясь к нападению, она заняла весь экран). Но разве можно было не узнать эти кривые, как ятаган, когти, это жуткое сосущее рыло, эти тяжелые ножищи? И уж ни с чем нельзя было спутать тошнотворное омерзение, которое вызывала эта тварь. Джиму даже казалось, что он чует ее запах.

Обнаружив хищника, камера остановилась. Она застыла на месте, а мерзкая, страшная тварь кинулась на нее в смертельном прыжке. В самый последний миг, когда она заполнила весь экран, что-то произошло. Морда (или то, что ее заменяло) разлетелась на куски, и обгорелая гадина рухнула наземь.

Изображение на несколько мгновений полностью исчезло, затем сменилось вихрем разноцветных красок, а потом чистый, звонкий голос сказал: «Смотри-ка, какой симпатичный малыш!» Изображение восстановилось, будто подняли занавес, и Джим увидел перед собой другую образину, почти такую же страшную, как рыло убитой хищницы. Хотя образина заняла опять-таки весь экран и была причудливо искажена, Джим без труда узнал в ней респираторную маску колониста. Что пошатнуло его отстраненную позицию кинозрителя, так это то, что он узнал эту маску. Ее украшали те самые тигровые полоски, которые Смайт замазал за четверть кредитки; это была его собственная прежняя маска.

И Джим услышал, как его собственный голос сказал: «Ты слишком маленький, чтобы гулять одному, когда-нибудь такая же гадина тебя съест. Возьму-ка я тебя домой».

Камера опять пошла сквозь заросли, на этот раз повыше, покачиваясь вверх-вниз в такт его, Джима, шагам. Потом в кадре появилась открытая местность, а на ней, расставленные в форме звезды, надувные дома Южной колонии.

Джим попривык к тому, что смотрит на себя со стороны и слышит свою речь, и продолжал наблюдать мир глазами Виллиса. Пленка, видимо, не подвергалась никакой редакции, шла полная запись того, что видел и слышал Виллис с тех пор, как Джим взял его под свою опеку. Визуальное восприятие Виллиса было не слишком точным, он видел все по-своему, в свете прежнего опыта. У «Джима», героя фильма, поначалу было три ноги, прошло какое-то время, пока воображаемая конечность не исчезла. Другие персонажи – мать Джима, старый док Макрей, Фрэнк – постепенно превращались из бесформенных пятен в реальные, хотя немного искаженные изображения.

Зато все звуки воспринимались невероятно ясно и четко. Джим обнаружил, что и сам впитывает разные звуки, особенно голоса, с новым для себя, глубоким наслаждением.

Особенно нравилось ему видеть себя глазами Виллиса – с нежностью и теплым юмором. Его образ был лишен всякого достоинства, зато им живо интересовались. Его любили, но почтения к нему не питали. Джим в фильме был чем-то вроде здоровенного неуклюжего слуги: он был полезен, но рассчитывать на его внимание было бы полным безрассудством, все равно что на плохо выдрессированного пса. Что до других людей, это были занятные создания, в общем безобидные, но непредсказуемые в своих передвижениях. Джима очень насмешило мнение попрыгунчика о людях.

Рассказ продолжался день за днем и неделя за неделей, в него вошли даже темные и тихие промежутки, когда Виллис изволил почивать или прятал свои органы чувств. Действие перенеслось в Малый Сырт и в то плохое время, когда Джим куда-то подевался. Хоу был представлен как противный голос и пара ног, а Бичер был безликим ничтожеством. История продолжалась шаг за шагом, а Джиму почему-то не было скучно и не надоело. Он погрузился в эту историю и так же не мог выйти из нее, как и Виллис, да ему и не хотелось. Наконец действие дошло до марсианского города Киния, где и завершилось периодом темноты и покоя.

Джим выпрямил затекшие ноги. Свет зажегся снова. Джим посмотрел на Гекко, но тот так и не вышел из транса. Оглянувшись, Джим увидел, что позади него, в глухой стене, открылась дверь. За ней виднелась соседняя комната, на стенах которой, по марсианскому обычаю, был изображен пейзаж – зеленая местность, больше похожая на дно бывшего моря к югу от Кинии, чем на пустыню.

В той комнате был марсианин. Позднее Джим никак не мог описать его: глаза марсианина притягивали к себе и не отпускали. Человеку трудно судить о возрасте марсианина, но Джим безошибочно чувствовал, что этот очень стар, старше отца и даже дока Макрея.

– Джим Марло, – звучным голосом сказал туземец. – Добро пожаловать, Джим Марло, друг моего народа и мой друг. Испей со мной воды.

Говорил он на бейсик-инглиш с каким-то смутно знакомым акцентом. Джим раньше никогда не слышал, чтобы марсианин говорил на языке землян, хотя и знал, что некоторые говорят на бейсике. Большим облегчением было общаться на родном языке.

– Я пью с тобой. Да будет у тебя всегда чистой воды в изобилии!

– Благодарю тебя, Джим Марло.

На самом деле никакой воды они не пили, это была просто формула вежливости. Затем последовала пауза, также предписанная этикетом, во время которой Джим думал, кого же напоминает ему до странности знакомый выговор марсианина – то ли отца, то ли дока Макрея.

– Ты чем-то опечален, Джим Марло. Твое горе – наше горе. Чем я могу помочь тебе?

– Мне ничего не нужно, – ответил Джим, – только добраться до дому и чтобы Виллис был со мной. У меня забрали Виллиса, это неправильно. Они не должны были так поступать.

Последовало еще более продолжительное молчание. Наконец марсианин ответил:

– Стоя на земле, не всегда видишь то, что за горизонтом, но Фобос видит все.

Перед тем как сказать «Фобос», он немного запнулся. Потом он, как бы спохватившись, добавил:

– Джим Марло, я не так давно выучил ваш язык. Прости меня, если я не могу сразу найти слово.

– Да вы прекрасно говорите! – совершенно искренне сказал Джим.

– Я знаю слова, но картина мне не ясна. Скажи мне, Джим Марло, что такое «лондонзо»?

Джим попросил его повторить, прежде чем ему стало ясно, что марсиан спрашивает о лондонском зоопарке. Джим начал объяснять, но остановился на описании идеи зоопарка: от марсианина повеяло таким холодным, непримиримым гневом, что Джим испугался. Потом настроение марсианина снова резко переменилось, и Джим вновь ощутил дружеское тепло, идущее от его собеседника, как от солнца; оно было не менее реально, чем солнечные лучи.

– Джим Марло, ты дважды спасал малыша, которого назвал «Виллис», от… – он употребил марсианское слово, неизвестное Джиму, потом поправился: – …от водоискалки. Ты убил много водоискалок?

– Да, порядочно, – ответил Джим. – Я как вижу их, так и убиваю. Слишком они обнаглели, нечего рыскать около колонии.

Марсианин как будто обдумывал это некоторое время, но потом, вместо того чтобы прокомментировать ответ, он снова переменил тему:

– Джим Марло, дважды или трижды ты спасал малыша; однажды или дважды наш малыш спас тебя. И с каждым разом вы становились ближе друг другу. День ото дня вы становились все ближе, и вот теперь ни один из вас не может жить без другого. Не уходи от нас, Джим Марло. Останься с нами. Это мой дом, а ты в нем сын и друг.

Сначала он сказал «дочь», а не «сын», затем поправился, не утратив при этом самого серьезного тона.

Джим покачал головой:

– Мне надо домой, и хорошо бы отправиться прямо сейчас. Вы очень добры, что предложили мне остаться, и я благодарен вам, но… – Он как можно понятнее рассказал о заговоре против колонии и объяснил, что надо скорее сообщить об этом людям. – С вашего разрешения, сэр, нельзя ли, чтобы меня и моего друга доставили обратно туда, где К’бумч нашел нас. Только я бы хотел перед этим получить обратно Виллиса.

– Ты хочешь вернуться в город, где вас нашли? Разве ты не хочешь попасть домой?

Джим объяснил, что они с Фрэнком смогут оттуда добраться до дому.

– Может быть, вы спросите Виллиса, сэр, хочет он идти со мной или останется здесь?

Старый марсианин вздохнул точно так же, как отец Джима после бесплодного семейного спора:

– Есть закон жизни и есть закон смерти, и оба они подчинены закону перемен. Даже самую твердую скалу разрушает ветер. Понимаешь ли ты, мой сын и друг, что, даже если тот, кого ты зовешь Виллисом, уйдет сейчас с тобой, вам все равно когда-нибудь придется расстаться?

– Да, наверное. Значит, мне можно забрать Виллиса домой?

– Мы поговорим с тем, кого ты зовешь Виллисом.

Старик заговорил с Гекко, который зашевелился и забормотал во сне. Втроем они стали подниматься наверх, Гекко нес Джима, а старик следовал за ними.

Где-то на полпути до поверхности они вошли в темную комнату, которая осветилась при их появлении. Джим увидел, что там от пола до потолка рядами тянутся маленькие ниши и в каждой нише лежит попрыгунчик. Все они были похожи, как близнецы.

Малыши выставили глазки, как только зажегся свет, и с интересом стали смотреть, что тут происходит. И тут кто-то крикнул:

– Приветик, Джим!

Джим оглянулся, но не определил, откуда слышится голос. Прежде чем он смог что-то предпринять, по комнате эхом пронеслось:

– Приветик, Джим! Приветик, Джим! Приветик, Джим!

И все его собственным голосом.

Растерянный Джим обернулся к Гекко.

– Который же Виллис? – спросил он, забыв, что надо говорить по-марсиански.

Хор снова заверещал:

– Который же Виллис? Который же Виллис? Который-который-который Виллис?

Джим вышел на середину комнаты.

– Виллис! – скомандовал он. – Иди к Джиму.

Справа из среднего ряда ниш выскочил попрыгунчик, спрыгнул на пол и затопал к Джиму.

– Возьми Виллис, – потребовал он.

Джим с облегчением взял его на руки.

– Где Джим был? – осведомился Виллис.

Джим почесал его шерстку:

– Ты все равно не поймешь. Слушай, Виллис: Джим уходит домой. Виллис хочет пойти с Джимом?

– Джим уходит? – недоверчиво переспросил Виллис, словно неумолкающий хор помешал ему расслышать.

– Джим уходит домой прямо сейчас. Виллис пойдет или останется здесь?

– Джим уходит, и Виллис уходит, – объявил попрыгунчик так, будто это было законом природы.

– Тогда скажи об этом Гекко.

– Зачем? – подозрительно спросил Виллис.

– Скажи, а то тебя оставят здесь. Ну, давай скажи ему.

– Ладно.

Виллис защелкал и закаркал, обращаясь к Гекко. Ни Гекко, ни старый марсианин не сказали ни слова. Гекко взял Джима с Виллисом на руки, и все стали подниматься наверх. Гекко опустил их на пол возле комнаты Фрэнка и Джима, и Джим с Виллисом на руках вошел.

Фрэнк валялся на шелках, а на полу рядом с ним стояли открытые, но еще не тронутые консервы.

– Я вижу, ты его нашел, – заметил Фрэнк. – Правда, и времени у тебя было достаточно.

Джим почувствовал укол совести. Его не было бог знает сколько времени – несколько дней или недель? Фильм, который он смотрел, охватывал несколько месяцев.

– Ох, извини, Фрэнк. Ты беспокоился обо мне?

– С чего мне было беспокоиться? Я просто не знал, начинать ланч одному или ждать тебя. Тебя добрых три часа не было.

Три часа? Скорее, три недели, хотел было сказать Джим, но раздумал. Он вспомнил, что все это время ничего не ел, а между тем только слегка проголодался.

– Ну да, конечно. Извини. Только знаешь, может, мы попозже поедим?

– Почему? Я умираю с голоду.

– Потому что мы уходим, вот почему. Гекко и еще один туземец ждут за дверью, чтобы отвезти нас обратно в тот город, где нас нашел К’бумч.

– А, тогда ладно! – Фрэнк набил рот едой и стал натягивать скафандр.

Джим последовал его примеру и стал одеваться и жевать одновременно.

– Доесть можем в вагоне подземки, – проговорил он с полным ртом. – Не забудь залить воду в маску.

– Не беспокойся, дважды я такую глупость не повторю.

Фрэнк наполнил резервуар своей маски и маски Джима, хлебнул как следует воды и передал напиться Джиму. Они перекинули через плечо коньки, и сборы были окончены. Все прошли по пандусам и коридорам в зал, служивший «станцией метро», и остановились у одной из арок.

Старый марсианин вошел туда, но Гекко, к некоторому удивлению Джима, распрощался с ними. Они обменялись ритуальными любезностями, приличествующими водным друзьям, а потом Фрэнк и Джим с Виллисом вошли внутрь, и дверь за ними закрылась.

Кабина сразу же тронулась с места.

– Ой! – сказал Фрэнк. – Что такое? – И сел.

Старый марсианин, который надежно устроился на своем «насесте», ничего не сказал, а Джим засмеялся:

– Ты не помнишь, как мы ехали сюда?

– Не очень. Ух какой я тяжелый!

– Я тоже. Это входит в программу. Как насчет перекусить? Кто знает, когда еще удастся поесть по-человечески.

– Дело говоришь.

Фрэнк достал остатки ланча. Когда они доели, Фрэнк подумал-подумал и открыл еще одну банку, но не успели они взяться за холодные бобы с искусственной свининой, его желудок подскочил к горлу.

– Эй! – завопил Фрэнк. – А это что еще?

– Ничего, в прошлый раз тоже так было.

– Я думал, мы куда-нибудь врезались.

– Да нет, говорю тебе, так надо. Передай-ка мне бобы.

Они доели бобы и стали ждать, что будет дальше. Вскоре чувство избыточной тяжести покинуло их, и Джим понял, что они прибыли.

Дверь кабины открылась, и они вышли в круглый зал, точно такой же, как тот, из которого уезжали. Фрэнк разочарованно посмотрел вокруг:

– Слушай, Джим, мы ж никуда не уехали. Тут какая-то ошибка.

– Нет, все в порядке. – Джим повернулся, чтобы поговорить со старым марсианином, но дверь под аркой уже закрылась.

– Ну вот, как нехорошо получилось, – сказал он.

– Что нехорошо? Что они прокатили нас вкруговую?

– Да не прокатили, просто этот зал точно такой же, как в Кинии. Поднимемся наверх – увидишь. Я сказал «нехорошо», потому что не успел попрощаться… – Джим остановился, только сейчас сообразив, что так и не узнал имени старого марсианина, – не попрощался со стариком, не с Гекко, а с другим.

– С кем?

– Ну с тем, другим. Который с нами ехал.

– С каким еще другим? Я никого не видел, кроме Гекко. И никто с нами не ехал, мы там были одни.

– Ты что, ослеп?

– А ты что, спятил?

– Фрэнк Саттон, ты что ж, в глаза мне говоришь, что не видел марсианина, который с нами ехал?

– Я уже сказал.

Джим сокрушенно вздохнул:

– Ну вот что: если бы ты не обжирался всю дорогу и хоть изредка смотрел на то, что тебя окружает, то увидел бы. Какого…

– Довольно, хватит, – прервал его Фрэнк, – пока я не разозлился. Хоть шесть марсиан, если тебе так хочется. Давай выйдем наверх и посмотрим, где мы. Мы зря теряем время.

– Пошли.

И они стали подниматься. Джим молчал, инцидент беспокоил его в отличие от Фрэнка.

Во время подъема им пришлось надеть маски. Минут через десять они попали в помещение, залитое солнечным светом. Они торопливо миновали его и вышли наружу.

Спустя какое-то мгновение Фрэнк озадаченно сказал:

– Джим, я знаю, что тогда плохо соображал, но ведь… ведь в городишке, из которого нас увезли, была всего одна башня?

– Одна.

– Тогда это не тот город.

– Не тот.

– Мы заблудились.

– Это точно.


Глава 9
Политика

Они стояли в большом внутреннем дворе, который бывает во многих марсианских домах. Над стенами виднелись верхушки городских башен, но обзор был ограничен.

– Ну и что теперь делать? – спросил Фрэнк.

– Мм… поищем туземцев и попробуем выяснить, куда нас занесло. Жаль, что я не удержал старика, – добавил Джим. – Он говорил на бейсике.

– Ты опять за старое? – сказал Фрэнк. – Не думаю, что у нас получится, – похоже, это заброшенный город. Знаешь, что я думаю? По-моему, они просто нас выкинули.

– По-моему, они просто нас выкинули, – согласился Виллис.

– Заткнись. Нет, не стали бы они так делать, – раздраженно отмахнулся Джим. Он обошел дворик и теперь смотрел куда-то поверх крыш. – Слушай, Фрэнк…

– Да?

– Видишь те три башенки, похожие одна на другую? Вот – одни верхушки торчат?

– Вижу, ну и что?

– Мне кажется, я их уже где-то видел.

– Да, и мне так кажется!

Они бросились бежать. Пять минут спустя они стояли на городской стене, и сомнений больше не было: они находились в заброшенной части Харакса. Под ними, на расстоянии трех миль, виднелись надувные дома Южной колонии.

Сорок минут быстрым шагом попеременно с трусцой – и они дома.

* * *

Добежав до колонии, Джим с Фрэнком расстались: каждому не терпелось попасть домой.

– До скорого! – крикнул Джим другу и побежал к себе.

Время в тамбуре-шлюзе показалось ему вечностью. Пока давление уравнивалось, он слышал, как мать, а за ней сестра спрашивают через переговорное устройство: «Кто там?» Джим решил не отвечать и сделать им сюрприз. Он вошел и оказался лицом к лицу с Филлис, которая сначала остолбенела, а потом бросилась ему на шею с криком:

– Мама! Мама! Мама! Это Джим! Это Джим!

А Виллис скакал по полу и вторил ей:

– Это Джим! Это Джим!

А мать оттаскивала Филлис в сторону, чтобы тоже обнять Джима, и намочила ему лицо слезами, и Джим почувствовал, что и сам вот-вот…

Наконец ему удалось высвободиться. Мать отступила назад и сказала:

– Ну дай хоть посмотреть на тебя, милый. Бедненький ты мой! Ты здоров? – И опять чуть не расплакалась.

– Конечно здоров, – буркнул Джим. – Что мне сделается? Скажите, а папа дома?

Миссис Марло вдруг насторожилась:

– Нет, Джим, он на работе.

– Мне надо с ним увидеться прямо сейчас. Мама, ты почему так странно смотришь?

– Да так, ничего. Сейчас позвоню отцу. – Она подошла к телефону и набрала номер экологической лаборатории. Джим слышал ее сдержанный голос. – Мистер Марло? Это Джейн, дорогой. Ты не мог бы сейчас прийти домой?

И ответ отца:

– Это не совсем удобно. А что такое? У тебя какой-то странный голос.

Мать оглянулась через плечо на Джима:

– Ты один? Нас никто не может подслушать?

– В чем дело? Говори.

– Он дома, – полушепотом сказала мать.

Отец, помолчав, ответил:

– Сейчас иду.

Филлис тем временем терзала Джима:

– Джимми, где ж ты пропадал?

Джим начал было рассказывать, но передумал:

– Ты все равно не поверишь, детка.

– Не сомневаюсь. Но что ты наделал? Наши прямо с ума посходили.

– Ничего. Слушай, какой сегодня день?

– Суббота.

– А число?

– Четырнадцатое цереры, разумеется.

Джим опешил. Четыре дня? Всего четыре дня прошло с тех пор, как он уехал из Малого Сырта? Припомнив все, что было, Джим согласился с этим. Если учесть заверение Фрэнка, что Джим провел в подземельях Кинии только три часа, тогда все сходится.

– Ух! Тогда я, пожалуй, успел.

– Что успел?

– Тебе не понять. Подожди еще пару лет.

– Нахал!

Миссис Марло отошла от телефона:

– Отец сейчас будет здесь, Джим.

– Я слышал. Это хорошо.

– Ты же голодный, наверное? – спросила мать. – Хочешь чего-нибудь?

– Ясное дело, упитанного тельца, а запил бы шампанским. Я, вообще-то, не голодный, но чего-нибудь могу перехватить. Может, какао? Последние дни я жил на одних консервах.

– Сейчас будет какао.

– Ты лучше наедайся, пока можно, – вставила Филлис, – а то потом захочешь, а уже нельзя будет, когда…

– Филлис!

– Да я, мама, хотела только сказать…

– Филлис, замолчи или выйди из комнаты.

Сестра что-то пробурчала себе под нос. Вскоре какао было готово, и не успел Джим допить его, как пришел отец. Он без сантиментов пожал Джиму руку, как взрослому:

– Хорошо, что ты дома, сын.

– До чего это здорово – оказаться дома, папа! – Джим проглотил остаток какао. – Но знаешь, мне надо столько тебе сказать, лучше не будем терять время. Где Виллис? – Он оглянулся. – Кто-нибудь видел, куда он девался?

– Это не важно, где Виллис. Я хочу знать…

– Но Виллис играет здесь очень важную роль, папа. Виллис! Иди-ка сюда!

Виллис притопал из коридора, и Джим взял его на руки.

– Ну, вот тебе и Виллис, – произнес мистер Марло. – А теперь послушай-ка меня. Что это за кашу ты заварил, сын?

– Не знаю, с чего и начать, – нахмурился Джим.

– Выдан ордер на ваш с Фрэнком арест! – выпалила Филлис.

– Джейн, – сказал мистер Марло, – пожалуйста, уйми свою дочь.

– Филлис, ты не слышала, что я сказала?

– Ой, мама, да все это знают!

– Может быть, Джим не знал.

– Да нет, знал, – сказал Джим. – За нами всю дорогу гнались копы.

– Фрэнк тоже вернулся? – спросил отец.

– Ну конечно! Мы их сбили со следа. В полиции Компании одни идиоты.

Мистер Марло нахмурился:

– Видишь ли, Джим, я хочу позвонить представителю и сказать ему, что ты здесь. Но я не стану сдавать тебя, пока не проясню для себя это дело и, уж конечно, пока не услышу твою версию событий. А когда ты пойдешь сдаваться, я пойду с тобой и не дам тебя в обиду.

Джим выпрямился:

– Сдаваться? О чем ты говоришь, папа?

Лицо отца вдруг сделалось очень старым и усталым.

– Марло не бегают от закона, сын. Ты знаешь: я на твоей стороне, что бы ты ни натворил. Но тебе придется выдержать все, что тебя ожидает.

Джим с вызовом посмотрел на отца:

– Папа, если ты думаешь, что мы с Фрэнком прошли две тысячи миль по Марсу только для того, чтобы сдаться… в общем, зря ты так думаешь. А если кто захочет меня арестовать, то ему нелегко придется.

Его правая рука машинально ощупала воздух на том месте, где обычно висела кобура. Филлис слушала брата с круглыми глазами, мать тихо роняла слезы.

– Напрасно ты выбираешь такую линию поведения, сын, – сказал отец.

– Напрасно? Ну так я ее выбираю, и все тут. Может, ты все же выяснишь, в чем дело, прежде чем говорить о сдаче? – В голосе Джима появились истерические нотки.

Отец прикусил губу. Мать сказала:

– Пожалуйста, Джеймс, почему бы тебе не подождать немного и не выслушать то, что он расскажет?

– Конечно, я хочу его выслушать, – раздраженно ответил мистер Марло, – я ведь так и сказал. Но я не могу слушать, как мой родной сын открыто противопоставляет себя закону.

– Пожалуйста, Джеймс!

– Рассказывай, сын.

Джим обвел взглядом присутствующих.

– Что-то мне уже не хочется, – с горечью сказал он. – Такое чудесное возвращение домой. Вы все ведете себя так, словно я преступник какой-то.

– Прости, Джим, – медленно проговорил отец. – Давай начнем все сначала. Расскажи нам обо всем.

– Ну… хорошо. Только одну минутку. Филлис сказала, что на меня выписан ордер. В чем меня обвиняют?

– Во-первых, пропуск занятий – но это пустяки. Действия в ущерб школьному порядку и дисциплине – я лично не понимаю, что это значит, и это меня не волнует. Главный пункт обвинения – это кража со взломом, а через день добавился еще один – бегство из-под ареста.

– Бегство из-под ареста? Глупости какие! Нас никто не арестовывал.

– Ну а насчет остального как?

– Кража – тоже ерунда. Я у него ничего не крал – у Хоу, директора школы, я имею в виду. Это он украл у меня Виллиса. Да еще насмехался надо мной, когда я хотел взять Виллиса обратно. Ну надо же, я его обокрал! Если я когда-нибудь его увижу, я спалю его на месте!

– Джим!

– Да, так и сделаю!

– Продолжай.

– Насчет взлома – отчасти правда. Я вломился в его кабинет или пытался это сделать. Но он ничего не докажет. Пусть-ка объяснит, как это я пролез в дырку десяти дюймов в диаметре. Мы не оставили никаких отпечатков пальцев. И потом, я отстаивал свои права. Там у него был заперт Виллис. Папа, а мы не можем выдвинуть против Хоу обвинение в краже Виллиса? Почему это только он обвиняет?

– Погоди-ка минутку. Я совсем запутался. Если у тебя была причина воспротивиться директору школы, то я, конечно, на твоей стороне. Но давай разберемся. Что за дырка? Ты прорезал дырку в директорской двери?

– Нет, это Виллис сделал.

– Виллис? Как мог Виллис прорезать дырку?

– Да черт его знает как. У него просто выросла ручка с таким когтем на конце, и он вырезал себе выход. Я его позвал, и он пришел ко мне.

Мистер Марло потер лоб:

– Еще того не легче. А как вы с Фрэнком добрались сюда?

– На метро. Мы…

– На метро?!

Джим набычился.

– Джеймс, дорогой, может быть, он расскажет лучше, если мы не будем его прерывать.

– Пожалуй, ты права, – согласился мистер Марло. – Вопросы потом. Филлис, дай мне блокнот и карандаш.

Получив свободу слова, Джим изложил всю историю достаточно последовательно и связно – начиная с того момента, как Хоу ввел в школе инспекции на военный манер, до того, как они приехали на «метро» из Кинии в Харакс. Когда Джим окончил рассказ, мистер Марло поскреб подбородок:

– Джим, если б ты всей своей жизнью не завоевал прочную репутацию упрямого правдолюбца, я бы подумал, что ты сочиняешь. А так придется тебе поверить, хотя это самая фантастическая история, какую мне доводилось слышать.

– Ты все еще считаешь, что мне надо сдаться?

– Ну нет, теперь все предстает в другом свете. Предоставь это мне. Я позвоню представителю и…

– Минутку, папа.

– Да?

– Я еще не все тебе рассказал.

– Вот как? Расскажи, сын, чтобы я…

– Я просто не хотел путать одну историю с другой. Сейчас расскажу, только ответь мне на один вопрос: разве колония не должна уже переезжать?

– В общем, да, – подтвердил отец. – По расписанию миграция должна была начаться вчера, но ее отложили на две недели.

– Не отложили, папа, это обман. Компания не хочет, чтобы колония в этом году мигрировала. Они хотят оставить нас здесь на всю зиму.

– Что? Это просто смешно, Джим. Землянам не выдержать полярную зиму. Но ты ошибаешься, это просто задержка. Компания ремонтирует энергетическую систему в Северной колонии, а поскольку зима в этом году необычайно поздняя, они хотят закончить ремонт до нашего приезда.

– Говорю тебе, папа, это все отговорки. План состоит в том, чтобы задержать колонию до тех пор, пока не станет поздно, и заставить вас здесь зимовать. Я могу это доказать.

– Каким образом?

– Где Виллис?

Попрыгунчик опять подался осматривать свои владения.

– При чем тут Виллис? Ты выдвинул невероятное обвинение. Откуда у тебя эта мысль? Говори, сын.

– Но мне нужен Виллис, чтобы это доказать. А, малыш! Иди к Джиму.

Джим кратко изложил то, что узнал из фонограммы Виллиса, и попытался заставить Виллиса говорить.

Виллис был рад стараться. Он передал все разговоры мальчиков за последние дни, воспроизвел марсианскую речь, непонятную вне контекста, и спел «Сеньориту». Но передать диалог Хоу и Бичера он не смог или не захотел.

Джим все еще бился с ним, когда зазвонил телефон. Мистер Марло сказал:

– Подойди, Филлис.

Филлис тут же прискакала обратно:

– Это тебя, папочка.

Джим утихомирил Виллиса, чтобы можно было слышать весь разговор.

– Марло? Говорит представитель. Я слышал, ваш мальчик вернулся.

Отец, помедлив, оглянулся на Джима:

– Да. Он здесь.

– Пусть остается на месте. Я сейчас пришлю за ним человека.

Мистер Марло снова помедлил:

– Нет необходимости, мистер Крюгер. Я еще не закончил говорить с ним. Он никуда не пойдет.

– Бросьте, Марло, не станете же вы сопротивляться законным распоряжениям властей. У меня есть ордер, и я привожу его в исполнение.

– Да? Это вы так думаете. – Мистер Марло хотел что-то добавить, но воздержался и прервал связь.

Телефон сразу зазвонил опять.

– Если это представитель, – сказал отец, – я не буду с ним разговаривать, а то скажу что-нибудь, о чем потом буду жалеть.

Но это оказался не представитель, а отец Фрэнка.

– Марло? Джейми, это Пэт Саттон. – При разговоре выяснилось, что оба отца дошли примерно до одной и той же стадии.

– Мы как раз пробуем разговорить Джимова попрыгунчика, – сказал мистер Марло. – Похоже, он подслушал чертовски интересный разговор.

– Я знаю, – сказал мистер Саттон, – и тоже хочу послушать. Пусть помолчит, пока мы не придем.

– Прекрасно. Да, кстати, дружище Крюгер собрался арестовать мальчишек. Держите ухо востро.

– Да знаю я, он мне только что звонил. Я ему сказал пару ласковых. Ну, пока.

Мистер Марло выключил аппарат и запер входную дверь, а также дверь в туннель. И вовремя: вскоре загорелся сигнал, оповещающий, что кто-то вошел в тамбур.

– Кто там? – спросил отец.

– По делу Компании!

– Что за дело и кто вы такой?

– Это проктор[29] представителя. Я пришел за Джеймсом Марло-младшим.

– Можете идти, откуда пришли. Вы его не получите.

В тамбуре зашептались, затем замок на двери загремел.

– Откройте дверь, – сказал другой голос. – У нас ордер на арест.

– Уходите. Я отключаю репродуктор.

Через некоторое время индикатор шлюза показал, что посетители ушли, но вскоре опять загорелся. Мистер Марло включил переговорное устройство:

– Если вы опять вернулись, можете убираться.

– Хорошо же ты гостей встречаешь, Джейми! – сказал мистер Саттон.

– А, Пэт! Ты один?

– Ну да, только с Фрэнсисом.

Саттонов впустили.

– Уполномоченных видели? – спросил мистер Марло.

– Ага, наскочили прямо на них.

– Папа сказал, что если они меня тронут, то он им пятки спалит, – гордо сказал Фрэнк. – И он был не совсем прочь.

Джим посмотрел на отца, но тот отвел взгляд. Мистер Саттон продолжал:

– Так что же Джимов дружок должен нам рассказать? Давайте заведем его и послушаем, что он скажет.

– Мы пробовали, – сказал Джим. – Сейчас еще попробую. Ну-ка, Виллис, – Джим посадил его на колени, – ты помнишь директора Хоу?

Виллис тут же свернулся в мячик.

– Не так, – сказал Фрэнк. – Помнишь, как он завелся в прошлый раз? Эй, Виллис! – (Виллис выставил глазки.) – Слушай, дружок: «Добрый день. Добрый день, Марк. – Фрэнк копировал глубокий, сердечный тон генерального представителя. – Садись, мой мальчик».

– Всегда рад тебя видеть, – продолжил Виллис голосом Бичера и передал оба разговора генерального представителя с директором, включая бессмысленную интерлюдию между ними.

Когда он закончил воспроизводить разговор и, похоже, собрался идти дальше, до настоящего момента, Джим его остановил.

– Ну, – сказал отец Джима, – что ты об этом думаешь, Пэт?

– Я думаю, что это просто ужасно, – произнесла мать Джима.

Мистер Саттон недобро прищурился:

– Завтра же отправлюсь в Малый Сырт и все там разнесу вот этими руками.

– Твои чувства делают тебе честь, – сказал мистер Марло, – но это касается всей колонии. По-моему, для начала надо созвать городское собрание и оповестить всех о том, что против нас затевается.

– Хм! Ты прав, разумеется, но так никакого удовольствия не получишь.

– Полагаю, заварушка будет большая, и тебя ждет еще масса удовольствий, прежде чем она кончится, – улыбнулся мистер Марло. – Крюгеру это не понравится и достопочтенному мистеру Гейнсу Бичеру тоже.

Мистер Саттон хотел, чтобы доктор Макрей посмотрел горло Фрэнка, и мистер Марло решил, несмотря на протесты Джима, что и ему не помешает показаться доктору. Мужчины отвели сыновей к Макрею, и мистер Марло сказал:

– Оставайтесь тут, ребята, пока мы не зайдем за вами. Я не хочу, чтобы вас сцапали прокторы Крюгера.

– Пусть только сунутся!

– Точно!

– Не стоит доводить до этого, хочу попробовать сначала уладить дело миром. Сейчас мы пойдем к представителю и предложим заплатить за продукты, которые вы присвоили, а я, Джим, предложу возместить ущерб, который Виллис нанес драгоценной директорской двери, затем…

– Но, папа, зачем нам за это платить? Хоу не следовало его запирать.

– Я полностью согласен с парнем, – сказал мистер Саттон. – Продукты – другое дело. Ребята их взяли, и мы за них заплатим.

– Вы правы, – согласился мистер Марло, – но зато мы лишим почвы все эти смехотворные обвинения. А потом я возбужу иск против Хоу за попытку кражи или порабощения Виллиса. Как лучше назвать это, Пэт? Кража или порабощение?

– Назови «кражей», чтобы не было лишних прений.

– Ладно. Потом буду настаивать на том, чтобы представитель связался с планетарными властями, прежде чем действовать. Думаю, это на какое-то время выведет его из игры.

– Папа, – вставил Джим, – ты ведь не скажешь представителю, что мы знаем про заговор против миграции? А то он сразу позвонит Бичеру.

– Пока не скажу, все равно узнает на городском собрании. Только тогда он уже не сможет позвонить Бичеру: через два часа Деймос уйдет за горизонт. – Мистер Марло посмотрел на часы. – Ну, пока, ребята. У нас много дел.

Доктор Макрей, увидев ребят, закричал:

– Мэгги, запирай дверь! Тут два опасных уголовника.

– Привет, док.

– Входите, располагайтесь и рассказывайте.

Добрый час спустя Макрей сказал:

– Ну, Фрэнк, полагаю, надо тебя осмотреть. А потом тебя, Джим.

– Со мной все в порядке, док.

– Тебе по башке настучать? Поставь еще кофе, пока я буду заниматься Фрэнком.

Кабинет был оборудован новейшими средствами диагностики, но доктору они были ни к чему. Он задрал Фрэнку голову, заставил его сказать «а-а-а», выстукал его и послушал сердце.

– Будешь жить, – заключил доктор. – Мальчишка, способный проехать автостопом от Сырта до Харакса, будет жить долго.

– Автостопом? – спросил Фрэнк.

– Этого тебе не понять. Это выражение использовали давно, когда женщины еще носили юбки. Твоя очередь, Джим. – С Джимом доктор разделался еще быстрее, и трое друзей вернулись к разговору.

– Я хочу узнать подробнее о той ночи, которую вы провели в капусте, – заявил доктор. – С Виллисом все ясно: любое марсианское существо способно залечь и жить без воздуха сколько угодно. Но вы двое по всем статьям должны были задохнуться. Растение до конца закрылось?

– Ну да, – заверил Джим и стал рассказывать подробно. Когда он дошел до фонарика, Макрей прервал его:

– Вот оно. Ты раньше об этом не говорил. Этот фонарик спас вам жизнь, сынок.

– Что? Как?

– Фотосинтез. Если осветить зеленый лист, он просто не может не поглощать углекислый газ и не выделять кислород, как ты не можешь не дышать. – Доктор зашевелил губами, глядя в потолок, что-то прикидывая. Наконец он сказал: – Все равно, наверное, душновато там было: поверхность зеленого листа недостаточна. Какой у тебя был фонарик?

– «Дженерал электрик», «Ночное солнце». А душно было ужасно.

– Да, в «Ночном солнце» достаточно свечей, чтобы провернуть такой трюк. Теперь буду брать его с собой, если мне вздумается отойти на двадцать футов от крыльца. Полезная штука.

– Вот чего я никак не пойму, – сказал Джим. – Как я мог посмотреть кино о том, как у меня появился Виллис и как он жил потом, минута за минутой, без единого пропуска, а потом оказалось, что прошло всего три часа?

– Это еще не такая большая тайна, – сказал медленно доктор, – тайна в другом: зачем тебе это показали?

– Как «зачем»?

– Вот и я удивляюсь, – вставил Фрэнк. – В конце концов, Виллис – довольно незначительное существо… Спокойно, Джим! Зачем надо было прокручивать Джиму его биографию? Как вы думаете, док?

– Единственная гипотеза, которая приходит мне в голову, до того фантастична, что я ее, с вашего позволения, оставлю при себе. Но вот что, Джим: как по-твоему, можно записать чьи-нибудь воспоминания на пленку?

– По-моему, нельзя.

– Я пойду дальше и прямо заявлю, что это невозможно. Однако ты говоришь, что видел то, что Виллис запомнил. Это тебе о чем-нибудь говорит?

– Нет, – сознался Джим, – не понимаю я этого, хоть убейте. Но я это видел.

– Конечно видел, видишь ведь мозгом, а не глазами. Вот я закрываю глаза и вижу Великую пирамиду, дрожащую от жара пустыни. Я вижу осликов и слышу крики носильщиков, зазывающих туристов. Вижу? Черт возьми! Да я даже запахи ощущаю, а это всего лишь воспоминания.

Джим задумчиво слушал доктора Макрея, но Фрэнк смотрел на него с недоверием:

– Док, о чем вы говорите? Вы никогда не видели Великой пирамиды, ее взорвали в Третью мировую войну.

В том, что касалось исторических фактов, Фрэнк, конечно же, был прав: Восточному Альянсу не стоило использовать пирамиду Хеопса в качестве склада для хранения атомных бомб.

Доктор Макрей раздраженно ответил:

– Вы понимаете, что такое «фигура речи»? Следите лучше за своим языком, молодой человек! А теперь, Джим, вернемся к твоей истории… Если все факты объединяет только одна гипотеза, приходится ее принять. Ты видел то, что нужно было старому марсианину. Назовем это гипнозом.

– Но… но… – Джим вознегодовал, как будто покушались на его самое сокровенное. – Говорю вам, я это видел. Я был там.

– А я согласен с доком, – сказал Фрэнк. – Тебе и на обратном пути что-то чудилось.

– Тебя по носу стукнуть? Это старик привез нас куда нужно: если б ты разул глаза, то увидел бы его.

– Полегче, – предостерег доктор. – Хотите драться, так выйдите вон. Вам не приходило в голову, что оба вы правы?

– Что? Как это может быть? – возразил Фрэнк.

– Мне не хочется выражать это словами, но одно я вам скажу: за свою долгую жизнь я узнал, что человек жив не хлебом единым и что труп, на котором я произвожу вскрытие, – это далеко не весь человек. Самое безумное философское учение из всех – это материализм. Остановимся пока на этом.

Фрэнк начал было опять спорить, но сигнал у двери возвестил о посетителях – вернулись отцы мальчиков.

– Входите, входите, джентльмены, – загремел доктор, – вы как раз вовремя. Мы тут рассуждаем о солипсизме.[30] Если хотите принять участие, мы предоставим вам трибуну. Кофе?

– Солипсизм, значит? – сказал мистер Саттон. – Фрэнк, не слушай этого старого язычника, слушай лучше, что говорит отец Клири.

– Он меня и так не слушает, – ответил Макрей, – как и полагается здоровому ребенку. Ну, как вы разобрались с лордом верховным палачом?[31]

Мистер Марло усмехнулся:

– Крюгер от злости чуть с ума не сошел.

* * *

Собрание колонистов состоялось вечером в муниципалитете – центральном здании поселка. Мистер Марло и мистер Саттон, инициаторы собрания, пришли пораньше и обнаружили, что конференц-зал закрыт, а у дверей стоят двое прокторов Крюгера. Мистер Марло, несмотря на то что они несколько часов назад хотели арестовать Джима и Фрэнка, вежливо пожелал им доброго вечера и сказал:

– Давайте открывать. Люди начнут приходить с минуты на минуту.

Прокторы не шевельнулись. Старший, по фамилии Дюмон, объявил:

– Сегодня собрания не будет.

– Вот как? Почему это?

– Приказ мистера Крюгера.

– Он назвал причину?

– Нет.

– Собрание, – сказал мистер Марло, – созвано по всем правилам, и оно состоится. Отойдите в сторону.

– Мистер Марло, не надо обострять обстановку. У меня приказ и…

Вперед выступил мистер Саттон:

– Дай-ка я с ним поговорю, Джейми.

Он положил руку на пояс. За его спиной Фрэнк ухмыльнулся Джиму и тоже схватился за пояс. Все четверо были вооружены, как и прокторы: отцы не очень полагались на обещание Крюгера подождать инструкций из Малого Сырта.

Дюмон занервничал. В колонии не было настоящей полиции, эти двое были клерками в офисе Компании, а функции полицейских взяли на себя по распоряжению Крюгера.

– Это просто безобразие, когда люди в пределах колонии ходят вооруженные до зубов, – жалобно произнес Дюмон.

– Вот как? – ласково сказал мистер Саттон. – Что ж, можно обойтись и без оружия. Держи мой пистолет, Фрэнсис. – С пустой кобурой он приблизился к часовым. – Как вас выкинуть? Понежнее или с ветерком?

Перед тем как отправиться на Марс, мистер Саттон долгие годы управлялся с крутой строительной братией, полагаясь не только на диплом инженера. Он был не крупнее Дюмона, но гораздо крепче. Дюмон отступил на исходные позиции и засуетился:

– Послушайте, мистер Саттон, вы не… Мистер Крюгер!

Все оглянулись и увидели представителя. Оценив обстановку, он резко сказал:

– Что такое? Саттон, вы оказываете сопротивление моим людям?

– Ничего подобного. Это они оказывают сопротивление мне. Велите им отойти в сторону.

Крюгер покачал головой.

– Собрание отменяется, – объявил он.

– Кто его отменил? – вышел вперед мистер Марло.

– Я.

– По какому праву? Я получил одобрение всех членов совета и могу, если надо, представить фамилии двадцати колонистов.

Двадцать человек, по уставу колонии, могли созвать собрание без разрешения совета.

– Не имеет значения. В уставе сказано, что собрания созываются для обсуждения вопросов, представляющих общественный интерес. А обсуждение обвинительных актов до суда никакого общественного интереса не представляет, и я не позволю вам толковать устав в своих целях. В конце концов, за мной остается последнее слово. Я не допущу, чтобы у нас здесь велась агитация и правила толпа.

Вокруг уже собирался народ – колонисты пришли на собрание.

– Вы закончили? – спросил мистер Марло.

– Да. Остается только добавить, чтобы вы и все остальные разошлись по домам.

– Они сделают так, как сочтут нужным, и я тоже. Мистер Крюгер, мне странно слышать от вас, что гражданские права не представляют общественного интереса. У наших соседей есть сыновья, которые все еще находятся под опекой, если ее можно так назвать, директора Хоу, и все хотят знать, как обращаются с их детьми. Однако это не входит в повестку дня. Даю вам слово: ни я, ни мистер Саттон не намерены просить колонию предпринимать что-либо в защиту наших сыновей. Довольно вам этого? Вы отзовете своих прокторов?

– Какова же тогда повестка дня?

– Безотлагательный вопрос, представляющий интерес для каждого члена колонии. Остальное я скажу внутри.

– Ха!

К этому времени к толпе присоединились несколько членов совета. Один из них, мистер Хуан Монтес, вышел вперед:

– Минутку. Мистер Марло, когда вы говорили мне о собрании, я не имел представления, что представитель против.

– У представителя в данном случае нет права разрешать или запрещать.

– Никогда у нас такого не было. И у представителя есть право вето. Почему вы не скажете, чему посвящено собрание?

– Не говори ничего, Джейми! – Через толпу протискивался доктор Макрей. – Что это за мягкотелость, Монтес? Я жалею, что голосовал за вас. Мы собираемся, когда нужно нам, а не когда позволит Крюгер. Верно я говорю, люди?

Послышался одобрительный гул.

– Я и не собирался ничего говорить, док, – ответил мистер Марло. – Я хочу сказать это всем в помещении и при закрытых дверях.

Монтес пошептался с другими членами совета, и Хендрикс, председатель, сказал:

– Мистер Марло, может быть, вы для порядка все же доложите совету, с какой целью созвали собрание?

Отец Джима покачал головой:

– Вы разрешили собрание. В противном случае я собрал бы двадцать подписей и обошелся без вас. Неужели вы так боитесь Крюгера?

– Они нам ни к чему, Джейми, – вмешался Макрей. Он обратился к толпе, которая теперь быстро росла: – Кто за собрание? Кто хочет послушать, что скажет Марло?

– Я! – крикнул кто-то.

– Кто это? А, Келли. Хорошо. Я и Келли – уже двое. Найдется еще восемнадцать человек, которые не спросят у Крюгера, можно им чихнуть или нет? Назовитесь.

Отозвался еще один, за ним другой.

– Трое, четверо. – Через несколько секунд Макрей набрал двадцать человек и обратился к представителю: – Уберите своих шестерок от двери, Крюгер.

Крюгер был вне себя. Хендрикс шепотом посовещался с ним, затем жестом отослал прокторов, которые сделали вид, что приказ исходит от самого Крюгера, и были только рады уйти от греха подальше. Толпа повалила в зал.

Крюгер сел сзади (обычно он занимал место в президиуме). Отец Джима, видя, что ни один из членов совета тоже не стремится возглавить собрание, вышел на сцену сам.

– Нам нужно выбрать председателя, – объявил он.

– Веди сам, Джейми, – сказал доктор Макрей.

– Нет уж, давайте, пожалуйста, соблюдать правила. Какие будут предложения?

– Господин председатель!

– Да, мистер Конски?

– Я предлагаю вас.

– Очень хорошо. Другие предложения?

Других предложений не было, и Марло занял свое место – за него проголосовали единогласно.

Он объявил собранию, что получил известия, жизненно важные для колонии, и рассказал о том, как Виллис попал в руки Хоу. Крюгер встал:

– Марло!

– Обращайтесь в президиум, пожалуйста.

– Господин председатель, – процедил Крюгер, – вы говорили, что не станете агитировать собрание в пользу своего сына. Теперь вы пытаетесь уберечь его от заслуженного наказания. Вы…

Мистер Марло постучал своим молоточком:

– Вы нарушаете порядок собрания. Сядьте.

– Не сяду. Вы нагло и неприкрыто…

– Мистер Келли, назначаю вас приставом. Следите за порядком. Помощников подберите сами.

Крюгер сел, и Марло продолжал:

– Повестка собрания не имеет ничего общего с обвинениями против моего сына и сына Пэта Саттона, но известия я получил от них. Вы все видели марсианских круглоголовиков-попрыгунчиков, как зовут их дети, и знаете об их удивительной способности повторять звуки. Многие, наверное, слышали, как это делает питомец моего сына. Случилось так, что этот круглоголовый оказался там, где обсуждались некоторые вещи, которые нам всем следует знать. Джим, тащи сюда своего питомца.

Джим, преисполненный сознания собственной важности, взошел на сцену и посадил Виллиса на стол президиума. Виллис поглядел вокруг и тут же задраил все люки.

– Джим, – нервно зашептал отец, – приведи его в чувство.

– Сейчас попробую. Малыш, выходи: никто не обидит Виллиса. Выходи, Джим хочет поговорить с тобой.

– Это очень робкие существа, – сказал отец собранию. – Пожалуйста, соблюдайте полную тишину. Ну как, Джим?

– Сейчас.

– А, чтоб ему! Надо было сделать запись.

В этот самый момент Виллис выглянул наружу.

– Слушай, Виллис, – сказал Джим. – Джим хочет, чтобы ты говорил. Все ждут, когда Виллис заговорит. Ну, давай: «Добрый день. Добрый день, Марк».

– Садись, мой мальчик, – подхватил Виллис. – Всегда рад видеть тебя. – И стал передавать беседу Хоу с Бичером.

Кто-то узнал голос Бичера; когда он сообщил об этом, послышались приглушенные возгласы. Мистер Марло свирепо жестикулировал, призывая к молчанию.

Когда Бичер начал излагать свою теорию «законных прибавок к зарплате», Крюгер встал. Келли положил ему руки на плечи и усадил на место, а когда Крюгер начал протестовать, зажал ему рот. И улыбнулся: ему хотелось это сделать с тех самых пор, как Крюгера назначили к ним в колонию.

В промежутке между двумя диалогами аудитория стала шуметь. Мистер Марло знаками показал, что самое интересное еще впереди. Мог бы и не беспокоиться: Виллиса, если уж он завелся, остановить было не легче, чем хорошо пообедавшего рассказчика. Когда он закончил, настала тишина: все были ошеломлены. Потом поднялся ропот, он перешел в возмущенный рев, а потом все заговорили разом. Марло застучал по столу, призывая к порядку, и Виллис ушел в себя. Слова попросил Эндрюс, молодой техник.

– Господин председатель… мы понимаем, насколько это важно, если это правда, но – можно ли полагаться на эту зверюшку?

– А? Ну, я думаю, они способны передавать чужую речь только слово в слово. Есть здесь психолог, который может выступить экспертом? Что скажете, доктор Ибаньес?

– Я согласен с вами, мистер Марло. Круглоголовик может разговаривать на своем умственном уровне, но речь, которую мы слышали, он должен был воспринять извне. Он повторяет как попугай только то, что слышит. Не думаю, что такую «фонограмму», если можно так выразиться, возможно изменить после того, как она запечатлелась в нервной системе животного. Это безусловный рефлекс, усложненный, красивый, но все же рефлекс.

– Удовлетворен, Энди?

– Пока нет. Это все знают, что попрыгунчик – просто суперпопугай и не настолько умный, чтобы врать. Но откуда нам знать, что это говорил генеральный представитель? Голос похож, но я его слышал только по радио.

– Да Бичер это, – крикнул кто-то. – Я достаточно наслушался его болтовни, пока жил в Сырте.

Эндрюс не согласился:

– Похоже-то похоже, но мы должны знать точно. Может, это просто хороший актер.

Крюгер все это время сидел тихо, в состоянии, напоминающем шок. Новость стала неожиданностью и для него – Бичер не решился доверить тайну никому из колонии. Но совесть представителя была нечиста, он знал по своей почте, что Виллис сказал правду: миграция требует определенных распоряжений из планетарного управления. Крюгер был вынужден сознаться себе, что, несмотря на то что миграция официально должна была начаться менее чем через две недели, никаких надлежащих мер для этого принято не было.

Он ухватился за выступление Эндрюса как за соломинку.

– Я рад, что нашелся хоть один разумный человек, который не дает себя надуть, – встав, сказал Крюгер. – Долго вы учили свое животное, Марло?

– Заткнуть ему рот, шеф? – спросил Келли.

– Нет. Этого следовало ожидать. Думаю, все здесь зависит от того, верите ли вы моему сыну и его другу. Кто хочет задать им вопросы?

В заднем ряду поднялся с места тощий долговязый человек:

– Я могу решить этот вопрос.

– Да? Очень хорошо, мистер Толенд, вам слово.

– Понадобится кое-какая аппаратура. Займет несколько минут.

Толенд был инженером по электронике и звукозаписи.

– Я, кажется, понял, в чем дело. Вам понадобится образец голоса Бичера.

– Конечно. Только образец у меня есть. Каждый раз, когда Бичер произносит речь, Крюгер дает задание ее записать.

Несколько человек вызвались помочь Толенду, и Марло предложил сделать перерыв. Тут же с места поднялась миссис Поттл:

– Мистер Марло!

– Да, миссис Поттл. Тишина!

– Я лично не останусь здесь больше ни одной минуты и не стану слушать эту чушь! Подумать только, такие обвинения в адрес дорогого мистера Бичера! Не говоря уж о том, какие ужасные вещи проделывает этот Келли с мистером Крюгером! Что касается этого животного, – она указала на Виллиса, – то ему ни в коем случае нельзя доверять, мне это отлично известно. – Она фыркнула и, бросив мистеру Поттлу: – Пойдем, дорогой, – поплыла из зала.

– Останови ее, Келли! – спокойно сказал мистер Марло. – Я надеялся, что никто из вас не попытается уйти, пока мы не примем решения. Если колония решит действовать, нам лучше сохранить это в тайне. Я хочу принять меры к тому, чтобы ни один скутер не ушел из колонии до тех пор, пока мы не придем к согласию. Поддержит ли меня собрание?

Против была только миссис Поттл.

– Возьмите людей себе в помощь, мистер Келли, – распорядился Марло, – выполняйте волю собрания.

– Есть, шеф!

– Теперь можете идти, миссис Поттл. А вы нет, мистер Крюгер.

Мистер Поттл нерешительно потоптался на месте и последовал за женой.

Вернулся Толенд и начал устанавливать на сцене свою технику. Джим уговорил Виллиса повторить «запись» еще раз, в микрофон. Вскоре Толенд поднял руку:

– Достаточно. Сейчас подберу одинаковые слова.

Он выбрал слова «колония», «компания», «полдень» и «марсианский», потому что их легко можно было найти в любой записи – фонограмме Виллиса и официальном выступлении генерального представителя по радио. Затем начал сверять каждое слово. На экране осциллографа появились стоячие волны сложной формы, по которым столь же безошибочно можно определить тембр голоса, как по отпечаткам пальцев – человека.[32]

Наконец Толенд встал.

– Это голос Бичера, – бесстрастно объявил он.

Марло опять пришлось стучать по столу. Добившись тишины, он сказал:

– Итак, ваши предложения?

– Линчевать Бичера, – крикнул кто-то.

Председатель предложил высказывать только практические предложения.

– Давайте послушаем, что скажет Крюгер, – раздалось из зала.

– Господин местный представитель, – обратился Марло к Крюгеру, – выскажитесь от имени Компании. Что вы об этом думаете?

Крюгер облизнул губы:

– Если предположить, что этот зверь на самом деле воспроизводит слова генерального представителя…

– Хватит вилять!

– Толенд это доказал!

Глаза Крюгера забегали, его поставили перед решением, невозможным для человека его склада.

– Это вообще не мое дело, – сердито заявил он. – Меня все равно собирались переводить отсюда.

– Мистер Крюгер, – встал Макрей, – вы стоите на страже нашего благополучия. Намерены вы защищать наши права или нет?

– Послушайте, доктор, я служу Компании. Если такова ее политика – я сказал «если», – не могу же я идти против нее.

– Я тоже работаю на Компанию, – прогремел доктор, – но я не продавался ей телом и душой. – Он обвел глазами зал. – Как, люди? Выкинем его отсюда?

Марло застучал молотком, призывая к порядку:

– Садитесь, доктор. У нас нет времени на подобные мелочи.

– Господин председатель!

– Да, миссис Палмер?

– А как по-вашему, что мы должны делать?

– Я предпочел бы, чтобы предложения поступали от вас.

– Да бросьте, вы узнали об этом раньше нас и, наверное, уже придумали какое-то решение. Вот и скажите какое.

Марло, видя, что это общее желание, сказал:

– Хорошо, я скажу за себя и за мистера Саттона. В нашем контракте предусмотрена миграция, а Компания обязана ее обеспечить. Вот я и предлагаю: начать миграцию прямо сейчас.

– Верно!

– Я – за!

– Вопрос! Вопрос!

– Переходим к прениям? – спросил Марло.

– Минутку, господин председатель, – сказал Хамфри Гиббс, маленький занудливый человечек. – Мы действуем второпях и, так сказать, без соблюдения должной процедуры. Мы собираемся действовать поспешно и, если так можно выразиться, без соблюдения надлежащей процедуры, а ведь мы еще не исчерпали возможности удовлетворить наши законные требования. Нам следует связаться с мистером Бичером. Возможно, существуют веские причины для введения подобных изменений в политике…

– Вы что, хотите зимовать при минус ста?!

– Господин председатель, я настаиваю на соблюдении порядка.

– Дайте ему сказать, – распорядился Марло.

– Как я уже сказал, на то могут быть веские причины, но, возможно, правление Компании на Земле не совсем в курсе местных условий. Если мистер Бичер не уполномочен предоставить нам помощь, следует связаться с правлением и обсудить вопрос. Не нужно заниматься самоуправством. В крайнем случае у нас есть контракт, и, если нас к тому вынудят, мы можем обратиться в суд. – Он сел.

– Можно я скажу? – снова встал доктор Макрей. – Не хотелось бы перебивать кого-то. – С общего согласия он продолжал: – Значит, эта размазня хочет судиться. Когда он «исчерпает все средства», а заодно и наше терпение, температура снаружи будет минус сто тридцать, а земля промерзнет на фут в глубину – самое время записать дело к слушанию в каком-нибудь суде на Земле и нанять адвоката!

Если хотите, чтобы ваш контракт соблюдался, надо самим об этом позаботиться. Всем известно, что стоит за этим: еще в прошлом сезоне Компания сократила пособия на домашнее хозяйство и начала взимать плату за лишний багаж. Я вас предупреждал тогда, но правление было за миллионы миль от нас, и вы предпочли платить, а не бороться. Для Компании затраты на наш переезд – просто нож острый, а главное, им не терпится ввозить сюда новых иммигрантов, не дожидаясь, когда мы сможем их принять. Им кажется, что дешевле будет заселять сразу и Северную, и Южную колонии, чем строить новые дома. Как сказал братец Гиббс, они не представляют себе местных условий и не знают, что зимой мы не можем работать в полную силу.

Вопрос не в том, можем ли мы пережить полярную зиму или нет, – сторожа-эскимосы делают это каждый сезон. И не в контракте дело. Сейчас решается, будем мы свободными людьми или позволим и дальше управлять собой жителям другой планеты, ноги которых никогда не было на Марсе! Минуту, дайте договорить! Мы – авангард. Когда атмосферный проект будет претворен в жизнь, сюда придут миллионы других людей. И что, так и будет ими управлять совет заочных землевладельцев с Терры? А Марс так и будет земной колонией? Пришло время определиться с этим!

Настала гробовая тишина, потом раздались жидкие аплодисменты.

– Кто еще желает высказаться в прениях? – спросил мистер Марло.

Встал мистер Саттон:

– Док правильно рассуждает. У меня в крови нелюбовь к заочным лендлордам.

– Правильно, Пэт! – крикнул Келли.

– Снимаю этот вопрос с повестки дня, – заявил Марло. – Перед собранием стоит вопрос: мигрировать немедленно или нет? И ничего больше. Вы готовы голосовать по этому вопросу?

Они были готовы. За миграцию проголосовали единогласно. Если кто и воздержался, то против не голосовал никто. Потом был выбран чрезвычайный комитет, председателя обязали отчитываться о принятых решениях перед комитетом, а комитет – перед колонией.

Председателем избрали Джеймса Марло-старшего. Называли и доктора Макрея, но он отвел свою кандидатуру. Мистер Марло расквитался с ним тем, что включил доктора в состав комитета.

* * *

В ту пору в Южной колонии насчитывалось пятьсот девять человек – от грудного младенца до старого доктора Макрея. В распоряжении колонистов было одиннадцать скутеров, их еле-еле хватало, чтобы вывезти всех, и то с тем расчетом, что люди набьются в них как сельди в бочку и каждый возьмет с собой всего несколько фунтов ручной клади. Обычно миграция проводилась в три-четыре приема с помощью дополнительных скутеров, которые предоставлял Малый Сырт.

Отец Джима решил вывезти всех разом в надежде, что за личными вещами можно будет послать потом. Было много жалоб, но он настоял на своем, комитет ратифицировал его решение, а созвать собрание никто не требовал. Отправление Марло назначил на рассвет понедельника.

Крюгеру разрешили сохранить за собой кабинет; Марло предпочитал распоряжаться всем из своего. Но Келли, который стал de facto[33] начальником полиции, велено было не спускать с представителя глаз. В воскресенье днем Келли позвонил Марло:

– Знаешь что, шеф? Только что на скутере приехали двое полицейских Компании – увезти твоего парня и мальца Саттона обратно в Сырт.

«Должно быть, Крюгер позвонил Бичеру сразу, как только узнал, что мальчики вернулись домой», – подумал Марло.

– Где они теперь?

– Да здесь, у Крюгера в кабинете. Мы их сами арестовали.

– Ведите их сюда, я хочу их допросить.

– Сделаем.

Вскоре появились двое весьма недовольных мужчин, обезоруженные, в сопровождении Келли и его помощника.

– Отлично, мистер Келли. Нет, можете идти, я вооружен.

Когда Келли с помощником ушли, один из полицейских Компании сказал:

– Учтите, это вам даром не пройдет.

– Вам никакого вреда не причинили, – резонно ответил Марло, – а оружие вы сейчас получите обратно. Я только хочу задать вам пару вопросов.

Но за несколько минут разговора он ничего не добился, кроме односложных отрицательных ответов. Внутренний телефон снова зазвонил, и на экране появилось лицо Келли.

– Шеф, ты не поверишь…

– Чему я не поверю?

– Старый лис Крюгер смылся на скутере, на котором приехали эти двое. Я и не знал, что он умеет водить.

Лицо Марло осталось спокойным. Помолчав, он ответил:

– Отправление переносится. Едем сегодня на закате. Брось все дела и оповести народ.

Он взглянул на таблицу:

– Осталось два часа десять минут.

Жалобных воплей было еще больше, чем раньше. Однако, как только солнце коснулось горизонта, первый скутер отправился в путь. За ним с интервалом в тридцать секунд последовали остальные. Когда солнце закатилось, ушел последний скутер – колония двинулась на север, сезонная миграция началась.


Глава 10
«Мы в ловушке!»

Четыре скутера старого образца шли медленнее остальных, их предельная скорость была только двести миль в час. Эти машины поставили в голове колонны, чтобы равняться по ним. Около полуночи у одной из них забарахлил мотор, и колонне пришлось замедлить ход. К трем часам утра мотор совсем отказал, пришлось остановиться и распределить пассажиров по другим скутерам – на морозе предприятие небезопасное.

Наконец Макрей и Марло залезли в свою штабную машину, последнюю в колонне. Доктор посмотрел на часы.

– Будем останавливаться в Гесперидах, шкипер? – спросил он, когда водитель запустил скутер.

Станцию Киния они прошли без остановки. Геспериды были уже недалеко, а там через семьсот миль и Малый Сырт.

– Не хотелось бы, – нахмурился Марло. – Если делать остановку в Гесперидах, придется стоять до заката, пока не схватится лед, и мы потеряем весь день. Крюгер нас опередил, значит у Бичера будет целый день, чтобы придумать, как нас остановить. Если бы я был уверен, что лед продержится после рассвета достаточно долго, чтобы мы успели добраться… – Он замолчал и прикусил губу.

У них в Южной колонии уже настала зима, и лед на канале теперь не растает до весны, но они приближались к экватору. Здесь каналы замерзали ночью и таяли днем: тоненькая марсианская атмосфера допускала такие резкие перепады температуры. К северу от экватора, куда они направлялись, уже таяла шапка Северного полюса и бежали весенние ручьи. Канал ночью затягивало льдом, но это был слабый лед, который двигался вместе с течением, а ночные облака сохраняли дневное тепло.

– Ну доберемся мы туда, шкипер, а что дальше? – настаивал доктор.

– Поедем прямо на лодочную станцию, поставим скутеры у причала и загрузим все лодки, которые там у них есть. Как только лед достаточно ослабнет, чтобы прошли лодки, отправим их на север. Мне хотелось бы отправить хотя бы сотни полторы людей из Малого Сырта на север, пока Бичер не спохватится. Нет у меня никакого плана, кроме как форсировать события, пока он не успел выработать свой план. Хочу поставить его перед свершившимся фактом.

– Нахальство – второе счастье, – кивнул Макрей. – Дерзай.

– Я бы рад, да боюсь за лед. Если какой-нибудь скутер провалится, будут жертвы – и по моей вине.

– Наши водители сообразят, что надо растянуть колонну, когда взойдет солнце. Джейми, я уже давно понял, что в этой жизни иногда приходится рисковать. Иначе ты просто овощ, и место тебе в кастрюле с супом. – Доктор выглянул из-за спины водителя. – Я вижу впереди огонек, это Геспериды. Решай, Джейми.

Марло промолчал, и вскоре огонек остался позади.

Когда взошло солнце, Марло приказал своему водителю стать в голове колонны. Около девяти утра они, не останавливаясь, миновали скутерную станцию Малого Сырта, проехали космопорт и свернули направо, к лодочной станции, где кончался главный канал, ведущий на север. Водитель машины Марло, постепенно тормозя, въехал на мостки, не обращая внимания на полозья, и остановился, а другие машины выстроились в хвост позади него.

Из головной машины вышли Марло, Келли, Макрей и Джим с Виллисом на руках. Из других скутеров тоже начали выходить люди.

– Скажи им, Келли, пусть сидят в машинах! – рявкнул мистер Марло.

Услышав это, Джим спрятался за спиной отца, чтобы не привлекать его внимания.

Марло сердито смотрел на лодочный бассейн. Там не было ни одной лодки, только на берегу стоял на катках катерок с разобранным мотором. Марло повернулся к Макрею:

– Ну вот, док, я и залез на дерево. Как теперь слезать?

– Ты не в худшем положении, чем был бы, остановившись в Гесперидах.

– И не в лучшем.

Лодочный бассейн кольцом окружали склады. Из одного склада вышел человек и приблизился к ним.

– Что это такое? – спросил он, уставившись на колонну скутеров. – Цирк, что ли?

– Сезонная миграция.

– А я уж думал: что это вы не едете? Ничего про вас было не слыхать.

– Куда подевались все лодки?

– Все еще разбросаны по разным местам, в основном по лагерям Проекта. Я ими не ведаю, позвоните лучше в отдел транспорта.

Марло снова нахмурился:

– Можете вы хотя бы сказать, где наше временное жилье?

При переездах из колонии в колонию один из складов всегда оборудовали под барак для ночлега: в единственной гостинице Компании, отеле «Марсополис», было всего двадцать мест.

Мужчина пришел в недоумение:

– Только сейчас сообразил, я ведь ничего о подготовке и не слышал. Похоже, с графиком что-то напутали.

Марло выругался – глупо было спрашивать об этом. Разумеется, Бичер не готовился к миграции, которую не собирался проводить.

– Есть тут телефон?

– У меня в конторе, я тут кладовщиком. Звоните.

– Спасибо.

Марло прошел на склад, Макрей за ним.

– Какой у тебя план, сынок?

– Хочу позвонить Бичеру.

– Ты думаешь, это разумно?

– Черт возьми, нельзя же держать людей в машинах. Там малые дети и женщины.

– Они там в безопасности.

– Док, придется Бичеру сделать хоть что-нибудь, раз уж мы приехали.

– Ты тут главный, – пожал плечами Макрей.

Марло выдержал длительное препирательство с несколькими секретарями поочередно, и вот наконец на экране появился Бичер. Генеральный представитель, не узнавая, уставился на Марло:

– Да? Слушаю вас, любезный. Что за срочность?

– Моя фамилия Марло, временный руководитель Южной колонии. Я хотел бы знать…

– Как же, как же! Знаменитый мистер Марло. Мы видели, как проходит ваша разбитая армия. – Бичер отвернулся и сказал что-то человеку за кадром. Ему ответил голос Крюгера.

– Итак, теперь, когда мы здесь, что вы собираетесь с нами делать?

– Делать? Это элементарно. Как только ночью установится лед, можете разворачиваться и возвращаться туда, откуда приехали. Все, кроме вас, – вы останетесь здесь и будете преданы суду. И ваш сын тоже, если я правильно помню.

Марло сдержал себя:

– Я не это имел в виду, мне нужно жилое помещение с санитарными удобствами и кухней на пять сотен человек.

Бичер отмахнулся:

– Пусть остаются там, где они есть. Ничего с ними за день не сделается. Послужит уроком.

Марло хотел было ответить, но передумал и выключил аппарат.

– Ты был прав, док, не было смысла с ним разговаривать.

– Что ж, вреда от этого тоже не было.

Они вышли и увидели, что Келли расставил свою команду вокруг скутеров.

– Мне как-то неспокойно стало, босс, когда вы пошли звонить, вот я и поставил ребят.

– Из тебя генерал лучше, чем из меня, – сказал Марло. – Ничего тут не произошло?

– Показался было один из копов Бичера, но сразу ушел.

– Что ж ты его не задержал? – спросил Макрей.

– Я хотел, – ответил Келли, – но он не остановился, когда я ему крикнул. Без стрельбы его было не задержать, я и дал ему уйти.

– Вот и подстрелил бы его, – сказал Макрей.

– А надо было? – спросил Келли у Макрея. – Меня подмывало это сделать, но я не решился. У нас что, настоящая война или просто свара с Компанией?

– Ты все правильно сделал, – успокоил его Марло. – Никакой стрельбы, разве что Бичер начнет первый.

Макрей фыркнул.

– Вы не согласны? – спросил его Марло.

– Джейми, ты мне напомнил один случай из жизни американского запада. Примерный гражданин убил профессионального бандита выстрелом в спину. Когда его спросили, почему он не дал шанса своему противнику, он ответил: «Потому что он мертв, а я жив, и я хотел, чтобы так и было». Джейми, если ты ведешь честную игру с отпетым мерзавцем, ты подвергаешь себя большой опасности.

– Сейчас не время рассказывать истории, доктор. Надо немедленно поместить людей в безопасное место.

– Я настаиваю на своем, – не унимался Макрей. – Поиски пристанища могут и подождать, это не главное.

– Что же нужно делать, по-вашему?

– Отбери лучших стрелков и пошли их захватить управление Компании и арестовать Бичера. Я сам их поведу.

Марло раздраженно отмахнулся:

– Не может быть и речи. Пока что мы просто граждане, настаивающие на своих законных правах. Один подобный шаг – и мы окажемся вне закона.

– Ты не видишь логики в собственных действиях, – покачал головой Макрей. – Ты видишь, что вода бежит под гору, и думаешь, что она, слава богу, не достигнет подножия горы. В глазах Бичера ты и так уже законченный преступник, равно как и все мы.

– Чепуха, мы просто добиваемся соблюдения контракта. Если Бичер будет держаться в рамках, мы тоже будем.

– Говорю тебе, сынок, раз уж взялся дергать крапиву, дергай с корнем.

– Доктор Макрей, если вы так хорошо знаете, что надо делать, что ж вы тогда отказались от руководства?

Макрей покраснел:

– Виноват, сэр. Жду ваших указаний.

– Вы знаете Сырт лучше, чем я. Какое здание можно занять под общежитие?

Джим решил, что самое время выйти из укрытия.

– Пап, – сказал он, выходя вперед, – от этого места до нашей школы…

– Джим, у меня нет времени на пустые разговоры. Вернись в машину.

– Папа, но до школы всего десять минут ходу!

– По-моему, он дело говорит, – вмешался доктор. – В школе есть нормальные кровати для детей и кухня.

– Хм… ну хорошо. Может быть, займем обе школы и поместим женщин с малышами в школе для девочек?

– Джейми, – сказал доктор, – рискуя тем, что мне опять надерут уши, я все же скажу: не надо дробить наши силы.

– Да нет, это я так. Келли!

– Да, сэр.

– Скажи, чтобы все выходили, и поставь своего человека во главе каждой машины. Мы уходим.

– Есть.

На улицах Малого Сырта прохожих мало, пешеходы предпочитают ходить по туннелям. Те, кто все же попадались навстречу, испуганно шарахались, но колонистов никто не останавливал.

Входной тамбур школы мог вместить только двадцать человек. Когда прошла вторая партия, в дверях появился Хоу. Даже под маской на лице было заметно, что он рассержен.

– Что это значит? – спросил он.

Виллис, посмотрев на него, сразу свернулся, а Джим скрылся за спиной у отца.

– Сожалеем, – сказал Марло, – но мы вынуждены занять школу под временное пристанище.

– Это невозможно. Кто вы, собственно, такой?

– Моя фамилия Марло. Я возглавляю миграцию.

– Так… – Хоу внезапно повернулся, растолкал толпу и скрылся в здании.

Минут через тридцать Марло, Макрей и Келли вошли с последней партией. Марло приказал Келли поставить часовых у внутренних дверей на каждом выходе из здания. Макрей хотел было предложить расставить людей вокруг здания снаружи, но прикусил язык.

Мистер Саттон ждал Марло в вестибюле.

– Донесение от миссис Палмер, шеф! Она просила тебе передать, что кормежка поспеет минут через двадцать.

– Хорошо! Я и сам не прочь перекусить.

– И еще. Школьная повариха сидит в столовой и дуется. Хочет поговорить с тобой.

– Сам с ней разберись. Где Хоу?

– А пес его знает. Пролетел, как ангел мщения, и пропал.

Вестибюль был переполнен, здесь толпились не только колонисты, но и школьники, все чрезвычайно взволнованные. Родители обнимали своих сыновей. Келли дубасил по спине уменьшенную копию самого себя, а сын в свою очередь дубасил его. Гвалт стоял оглушительный. Какой-то человек, с трудом пробившись к Марло, прокричал ему в ухо:

– Мистер Хоу в своем кабинете. Он заперся. Я только что хотел к нему пройти, но мне не удалось.

– Пусть сидит, – решил Марло. – А вы кто?

– Ян ван дер Линдер, преподаватель естествознания. Можно узнать, кто вы?

– Марло меня зовут. Командую этим сумасшедшим домом. Послушайте, вы не могли бы собрать мальчиков, которые живут в городе? Мы здесь останемся по меньшей мере на пару дней. Городских учеников можно свободно отпустить по домам и учителей тоже.

Учитель колебался:

– Мистеру Хоу не понравится, если я сделаю это без его указания.

– Это совершенно необходимо. Я это сделаю в любом случае, просто у вас получится быстрее. Всю ответственность беру на себя.

Джим увидел в толпе мать и двинулся к ней, не дожидаясь, чем кончится дело. Мать прислонилась к стене с Оливером на руках, вид у нее был очень усталый, почти больной. Рядом стояла Филлис. Джим протиснулся к ним сквозь толпу:

– Мама!

Она подняла глаза:

– Что, Джимми?

– Пойдем со мной.

– Ох, Джимми, я слишком устала, чтобы идти еще куда-нибудь.

– Пошли! Я знаю, где можно прилечь.

Через несколько минут он привел всех троих в комнату, которую они занимали с Фрэнком. Мать рухнула на койку Джима:

– Джимми, ты ангел.

– Ты отдыхай. Фил принесет тебе что-нибудь поесть, когда еда будет готова. Да, туалет прямо напротив через коридор. А я пойду посмотрю, что там делается. Фил, – помедлил он, – ты не присмотришь за Виллисом?

– С чего это? Мне тоже интересно знать, что происходит.

– Ты девочка, и тебе лучше держаться от этого подальше.

– Мне это нравится! Я имею такое же отношение…

– Довольно, дети. Мы присмотрим за Виллисом, Джимми. Скажи отцу, что мы здесь.

Джим передал отцу сообщение матери, потом выстоял длинную очередь за едой. Получив свою порцию и быстро разделавшись с ней, он обнаружил, что почти все колонисты собрались в актовом зале. Джим вошел туда, увидел Фрэнка и доктора Макрея, стоящих у дальней стены, и протолкался к ним.

Его отец стучал по столу рукояткой пистолета за неимением молотка:

– Слово предоставляется мистеру Линтикаму.

Оратор был мужчиной лет тридцати с раздражающе-агрессивными манерами.

– Я поддерживаю доктора Макрея. Хватит тут дурака валять! Нам нужны лодки, чтобы попасть в Копайс. Так? Бичер их нам не дает. Так? Но все, чем располагает Бичер, – это отделение полиции. Так? Если даже он мобилизует всех мужчин в Сырте, у него наберется не более полутораста стволов. Так? А нас вдвое больше. Да и не сможет Бичер собрать против нас всех, кто здесь работает. Что же мы делаем? Мы идем, хватаем его за шиворот и заставляем сделать то, что нам надо. Так? – И он с торжеством уселся на место.

– «Избавь меня, Боже, от друзей»,[34] – пробормотал Макрей.

Несколько человек хотели высказаться. Марло выбрал одного:

– Слово имеет мистер Гиббс.

– Господин председатель! Соседи! Мне нечасто доводилось слышать столь опрометчивую и провокационную речь. Вы, мистер Марло, убедили нас присоединиться к этой безрассудной авантюре, которую я, должен признаться, никогда не одобрял…

– Однако присоединились! – крикнул кто-то.

– К порядку! – призвал Марло. – Ближе к делу, мистер Гиббс.

– …Но присоединился, не желая противиться воле большинства. Теперь же некоторые горячие и неуравновешенные личности могут усугубить ситуацию прямым насилием. Сейчас, когда мы находимся в правительственном центре, естественным шагом было бы составление петиции о возмещении ущерба.

– Если вы говорите о том, чтобы потребовать у Бичера доставить нас в Копайс, мистер Гиббс, то это я уже сделал.

Гиббс кисло улыбнулся:

– Извините меня, мистер Марло, если я скажу: иногда личность просителя влияет на судьбу прошения. Как я понимаю, здесь находится мистер Хоу, директор школы и человек, близкий к генеральному представителю. Мне кажется, было бы разумно воспользоваться его помощью при обращении к генеральному представителю.

Мистер Саттон крикнул:

– Это последний человек на Марсе, которому я позволю говорить от своего имени!

– Обращайся к председателю, Пэт, – предупредил Марло. – Я согласен с тобой, но не стану возражать, если этого захочет большинство. Но разве Хоу еще здесь? – спросил он у зала. – Я его не видел.

– Да здесь он, – встал Келли, – все еще прячется в кабинете. Я с ним поговорил через вентилятор и пообещал ему роскошную трепку, если он выйдет и подерется со мной как мужчина.

– Вот вам, пожалуйста! – ахнул мистер Гиббс.

– Это личное дело касается моего парня, – объяснил Келли.

Марло постучал по столу:

– Полагаю, что мистер Келли откажется от этой привилегии, если вы захотите, чтобы Хоу был вашим представителем. Будем голосовать?

За предложение Гиббса проголосовали только он сам и Поттлы.

После этого Джим сказал:

– Папа?

– Обращайся к председателю, сын. Что ты хочешь сказать?

– Э-э-э… господин председатель, у меня есть идея. Раз лодок нет, нельзя ли нам добраться до Копайса тем же способом, каким мы с Фрэнком попали в Харакс, – с помощью марсиан? Если все согласятся, – добавил Джим, – мы с Фрэнком могли бы вернуться, найти Гекко и обсудить это с ним.

В зале наступила тишина, потом прозвучал чей-то шепот: «О чем это он говорит?» – но ответом ему была тишина. Хотя почти все слышали историю мальчиков, в нее просто не верили, от нее отмахивались или не принимали в расчет. Эта история противоречила житейскому опыту, а колонисты в большинстве своем так же погрязли в «здравом смысле», как и их сородичи на Земле. Альтернативный вариант, в котором мальчики пересекли восемьсот пятьдесят миль открытой местности без специального оборудования для отдыха, просто принимался на веру без малейшего осмысления. «Здравомыслящий» мозг не опускается до логики.

Мистер Марло нахмурился:

– Это очень неожиданное предложение, Джим. – Он немного подумал. – Мы не знаем, имеются ли у туземцев такие же средства передвижения между Сыртом и Копайсом…

– Спорю, что есть!

– …И не знаем, позволят ли нам марсиане воспользоваться ими, даже если они есть.

– Но, папа, мы с Фрэнком…

– По поводу ведения, господин председатель! – Это снова вмешался Гиббс. – По какому праву вы разрешаете детям говорить на собрании взрослых граждан?

Марло смутился. Встал доктор Макрей:

– Я тоже по поводу ведения, господин председатель. С какого возраста этот хлыщ… – Он указал на Гиббса.

– К порядку, доктор.

– Виноват. Я хочу сказать, почему сей зрелый муж, мистер Гиббс, не считает гражданами Фрэнка, Джима и других владеющих оружием мужчин их возраста? Я мог бы добавить, что был взрослым мужчиной, когда сей субъект Гиббс еще пи́сал в свои подгузники…

– Доктор!

– Извините. Я хотел сказать: «…когда он еще не достиг этого возраста». Мы – общество пионеров, и каждый мальчик, достаточно большой, чтобы сражаться, – это мужчина и должен считаться таковым. И каждая девочка, достаточно большая, чтобы стряпать и нянчить детей, тоже взрослая. Сознаете вы это или нет, вы вступили в такой период, когда придется драться за свои права. А драться-то будет молодежь, так что извольте относиться к ней соответственно. Может, двадцать пять лет – это и нормальный совершеннолетний возраст для умирающего, дряхлого общества Земли, но мы здесь не обязаны следовать обычаям, которые не учитывают наши потребности.

Мистер Марло постучал пистолетом:

– Снимаю этот вопрос с обсуждения. Джим, мы поговорим с тобой после собрания. Есть у кого-нибудь конкретное предложение на данный момент? Пойдем путем переговоров или прибегнем к силе?

Мистер Конски попросил у председателя слова и сказал:

– Я за то, чтобы идти до конца, если придется, но может быть, что и не придется. Что, если вам, мистер Марло, еще раз позвонить мистеру Бичеру? Вы можете сказать ему, что у нас достаточно людей, чтобы добиться своего, глядишь, он и прислушается к голосу рассудка. Вот мое предложение.

Предложение было принято. Мистер Марло предложил также, чтобы с генеральным представителем вместо него говорил кто-нибудь другой, но этот вариант отклонили. Марло сошел с возвышения и направился к телефонной будке. Пришлось ломать замок, который приделал на нее Хоу.

Бичер имел очень самодовольный вид:

– А, мой любезный друг Марло. Вы звоните, чтобы сдаться?

Марло оглянулся на полдюжины колонистов, столпившихся у открытой двери кабинки, а затем вежливо объяснил Бичеру причину своего звонка.

– Лодки до Копайса? – засмеялся Бичер. – Когда наступит ночь, будут приготовлены скутеры, чтобы отвезти людей обратно в Южную колонию. Вы можете передать им, что все, кто готов уехать, избегнут ответственности за свои необдуманные действия. Но не вы, разумеется.

– Позвольте вам заметить, что наша численность значительно превышает те силы, которые вы сможете сколотить здесь, в Малом Сырте. Мы добиваемся только выполнения контракта. Если нас вынудят применить силу ради защиты наших прав, мы ее применим.

Бичер ухмыльнулся с экрана:

– Ваши угрозы меня не пугают, Марло. Сдавайтесь. Выходите по одному, без оружия и с поднятыми руками.

– Это ваше последнее слово?

– Нет еще. Вы держите в плену мистера Хоу. Отпустите его сейчас же, не то я позабочусь, чтобы вас обвинили в похищении.

– Хоу? Он не пленник, он может уйти, когда захочет.

Бичер развил свою мысль.

Марло возразил:

– Это личное дело Келли и Хоу. Можете позвонить Хоу в кабинет и сказать ему об этом.

– Вы должны дать ему охрану, – настаивал Бичер.

Марло покачал головой:

– Я не собираюсь вмешиваться в частную ссору. Хоу в безопасности там у себя, зачем мне о нем беспокоиться? Бичер, даю вам еще один час, отдайте лодки миром.

Бичер смерил его взглядом и выключил экран.

– Может, стоило отдать меня на съедение, шеф? – спросил Келли.

Марло поскреб подбородок:

– Не думаю. Я не могу держать заложников, однако у меня такое ощущение, что этот дом будет целее, пока в нем находится Хоу. Я не знаю возможностей Бичера. Насколько мне известно, в Сырте нет ни бомб, ни другого тяжелого оружия, почему же тогда он так уверен в себе, хотел бы я знать?

– Он блефует.

– Сомневаюсь.

Марло вернулся в зал и передал колонистам содержание разговора.

Миссис Поттл встала:

– Мы с мужем, безусловно, примем любезное предложение мистера Бичера. Держать бедного мистера Хоу в плену, подумать только! Надеюсь, что вы будете наказаны по заслугам и этот бесчеловечный мистер Келли тоже. Идем, дорогой! – И она совершила свой драматический выход, а мистер Поттл просеменил за ней по пятам.

– Кто еще хочет сдаться? – спросил Марло.

Гиббс поднялся, нерешительно посмотрел по сторонам и последовал за Поттлами. Все молчали, и, только когда он ушел, Толенд сказал:

– Предлагаю приступить к организации боевого отряда.

– Поддерживаем! Согласны!

Предложение было принято без всяких дебатов. Затем Толенд предложил назначить Марло капитаном с правом назначать офицеров. Это тоже было принято.

В этот момент вошел, шатаясь, Гиббс, весь белый, с трясущимися руками.

– Они погибли! Они погибли! – кричал он.

Марло не стал и пытаться восстановить порядок. Вместо этого он пробился к Гиббсу и спросил:

– Кто погиб? Что случилось?

– Поттлы. Меня самого чуть не убили.

Немного успокоившись, он рассказал следующее: они втроем надели маски и вышли через шлюз. Миссис Поттл, не поглядев ни вправо, ни влево, двинулась вперед, а муж следовал за ней как тень. Как только они вышли за порог, в них ударил луч. Их тела лежат на улице перед школой.

– Это вы виноваты, – пронзительно закончил Гиббс, глядя на Марло. – Вы втравили нас в это дело.

– Минутку, – сказал Марло, – а они вышли так, как требовал Бичер? Поодиночке, с поднятыми руками и так далее? Был у Поттла пистолет?

Гиббс покачал головой и отвернулся.

– Какая разница, – сокрушенно сказал Макрей. – Пока мы вели дебаты, Бичер нас тут запечатал. Мы не можем отсюда выбраться.


Глава 11
В осаде

Как ни печально, это оказалось правдой – осторожная разведка все подтвердила. Переднюю и заднюю дверь перекрыли стрелки, предположительно из полиции Бичера. Они могли снять каждого, кто выходил из здания, сами оставаясь при этом в полнейшей безопасности. При шлюзовой системе прорыв был бы равносилен самоубийству.

Школа стояла в отдалении от поселка и не была связана с ним туннелем. Окон в ней тоже не было. Мужчины и женщины, мальчики и девочки – колонисты насчитывали не одну сотню легально вооруженных стрелков, и тем не менее горстка вооруженных людей могла удержать их внутри.

Зычный голос доктора Макрея убедил собрание продолжать работу.

– Прежде чем двигаться дальше, – сказал Марло, – выясним, может, еще кто-нибудь хочет сдаться? Я уверен: Поттлов застрелили только потому, что они полезли напролом без предупреждения. Если покричать и помахать белым флагом, вас, полагаю, пропустят.

Наступила пауза. Потом встал мужчина вместе с женой, за ним еще один. Набралось несколько человек, и в гробовой тишине они вышли из зала.

После их ухода капитан Марло приступил к организации своего отряда. Миссис Палмер он назначил главным интендантом, доктора – своим заместителем, Келли – начальником караула, ответственным за посты и внутреннюю охрану. Саттону и Толенду поручили разработать нечто вроде переносного экрана для защиты от продольного огня, скосившего Поттлов. Джим с волнением наблюдал за этим процессом, но после назначения взводных командиров выяснилось, что отец не намерен вовлекать в боевые действия подростков. Школьников объединили в два резервных взвода и распустили до поры до времени. Джим не отходил от отца, пытаясь с ним переговорить. Наконец ему удалось привлечь его внимание:

– Папа…

– Не приставай, Джим.

– Но, папа, ты же обещал, что мы поговорим насчет того, что марсиане помогут нам добраться до Копайса.

– Марсиане? – Мистер Марло подумал и сказал: – Забудь об этом, Джим. Пока мы не вырвемся отсюда, ни от твоего плана, ни от любого другого толку нет. Пойди посмотри, как там мама.

Отвергнутый Джим грустно побрел прочь. По дороге к нему пристроился Фрэнк, подцепив его за локоть:

– Знаешь, Джим, обычно у тебя голова забита всякой чушью, но иногда бывают и просветления.

Джим подозрительно посмотрел на друга:

– Спасибо за комплимент… если это комплимент.

– Это не комплимент, Джим, просто отдаю тебе должное. Как правило, идеи у тебя бредовые, но на этот раз вынужден признать, что идея была классная.

– Давай ближе к делу.

– Ближе некуда. Когда ты предложил позвать на помощь марсиан, это было просто гениально.

– Да? Ну, спасибо тебе, конечно, но мне лично так не кажется. Папа правильно сказал: ничего нельзя сделать, пока мы не придумаем, как вырваться отсюда, и пока не настучим по башке старине Бичеру. А тогда уж, наверное, нам их помощь и не понадобится.

– Зря ты так думаешь. Давай проанализируем ситуацию, как сказал бы док. Во-первых, твой отец загнал нас сюда…

– Не трогай отца!

– Я не трогаю, он классный мужик, а мой старик говорит, что он и ученый тоже классный. Но своим джентльменским поведением он загнал нас в угол, и мы не можем отсюда выбраться. Я не упрекаю его, но такова ситуация. И что же они намерены делать? Твой старик велел моему вместе с занудой Толендом сделать щит, который позволит нам пройти через дверь на открытое место, где можно будет драться. По-твоему, у них что-нибудь получится?

– Я об этом не думал.

– А я думал. Ничего у них не выйдет. Отец хороший инженер, дай ему только оборудование и материал, так он тебе сотворит все, что угодно. А тут что? Есть школьная мастерская, – сам знаешь, что это за счастье. Компания вечно экономила на ее оборудовании, в ней разве что подставки для книг можно делать. А материал? Из чего они сделают щит? Из обеденных столов? Пистолет разрежет их, как мягкий сыр.

– Может, и придумают что-нибудь.

– Что, например?

– Чего ты от нас хочешь? – раздраженно спросил Джим. – Чтобы мы сдались?

– Нет, конечно. Но наши старики увязли по уши. Тут-то мы и покажем себя – используем твою идею.

– Прекрати называть это моей идеей. У меня никаких идей нет.

– Ну, как хочешь, тогда я присвою все заслуги себе. Мы передадим Гекко, что нуждаемся в помощи. Он наш водный друг, он нас не оставит.

– Как может Гекко нам помочь? Марсиане не воюют.

– Верно, но, как говорится в геометрии, что из этого следует? Люди не воевали, не воюют и не будут воевать с марсианами. Бичер не может позволить себе задеть марсиан. Все знают, с каким трудом Компания добилась того, чтобы марсиане хотя бы позволили нам поселиться здесь. А теперь представь, что двадцать-тридцать марсиан, да пусть даже один, заявятся к нашей парадной двери. Что сделают тогда фараоны Бичера?

– Что?

– Прекратят огонь, вот что, и мы все вывалим наружу. Вот что может сделать для нас Гекко. Он может сделать так, что Бичер отзовет своих стрелков. Бичеру просто некуда будет деваться.

Джим подумал. Да, это имело смысл. Каждому человеку, ступавшему на Марс, старательно вбивалось в голову, что ни в коем случае нельзя ссориться с туземцами, провоцировать их, нарушать их обычаи и уж вовсе недопустимо причинять им какой-нибудь вред. К возникновению этого закона – первой заповеди марсианских поселенцев – привела печальная и странная история первого поколения людей, контактировавших с марсианами. Джим не представлял себе, чтобы Бичер или полиция Компании решилась на нарушение этого закона. Первой задачей полиции всегда было как раз его неукоснительное соблюдение, особенно по отношению к туристам с Земли, которым вообще не разрешалось контактировать с туземцами.

– Одно неясно, Фрэнк. Допустим, Гекко и его друзья захотят нам помочь, но как передать им, что нам нужна помощь? Не можем же мы позвонить ему по телефону.

– Не можем, но тут на сцену выходишь ты. Ты можешь передать ему сообщение.

– Как?

– Через Виллиса.

– С ума сошел!

– Почему? Предположим, из дому выходишь ты. Фш-ш! – и тебя нет. А если выйдет Виллис? Кто будет стрелять в попрыгунчика?

– Не нравится мне это. Вдруг его ранят.

– Если мы будем сидеть сложа руки, ты пожалеешь, что он не умер. Бичер продаст его в Лондонский зоосад.

Джим взвесил эту неприятную возможность, затем ответил:

– Все равно в твоем плане полно прорех. Даже если Виллис проберется на улицу, он не сможет найти Гекко и передать ему наше сообщение. Возьмет и запоет вместо этого или начнет повторять шуточки дока. У меня есть идея получше.

– Выкладывай.

– Спорю, что Бичеровы обормоты не додумались караулить мусорный люк. Я сам доставлю сообщение Гекко.

– Нет, – поразмыслив, ответил Фрэнк. – Даже если мусоропровод не охраняют, они тебя заметят со своего поста у задней двери и пристрелят, не успеешь ты подняться на ноги.

– Подожду, пока стемнеет.

– Мм… это может сработать. Только пойду я. Я быстрее бегаю.

– Кто бы говорил!

– Ладно! Пойдем оба – с часовым интервалом. Но Виллис не исключается. Ему тоже надо попытаться. Кто-нибудь да пройдет. Нет, погоди, ты недооцениваешь своего дружка. Мы его научим, что именно надо говорить, это будет легко, а потом ты ему скажешь, чтобы он пошел в марсианский город, остановил первого встречного марсианина и рассказал ему то, что выучил. А уж марсианин будет знать, что делать дальше, это все будет в сообщении Виллиса. Только вот хватит ли у него ума сделать то, что ему скажут, и добраться до Малого Сырта? Я в этом сильно сомневаюсь.

Джим ощетинился:

– Ты все время пытаешься выставить Виллиса дурачком. А он не такой, ты его просто не понимаешь.

– Значит, он доберется до города и все передаст. Или нет?

– Мне все-таки это не нравится.

– Тогда выбирай: или ты немного рискнешь Виллисом, или твою мать с маленьким братом заставят зимовать в Южной колонии.

Джим прикусил губу – точно так же, как его отец.

– Ладно, попробуем. Пошли за Виллисом.

– Не спеши. Мы с тобой не настолько хорошо знаем марсианский, чтобы составить сообщение. Но док знает и поможет нам.

– Да, он единственный из взрослых, кому можно довериться. Двинулись.

Они нашли Макрея, но поговорить с ним удалось не сразу. Он был в кабинке связи и орал в микрофон, так что мальчики могли услышать половину разговора.

– Я хочу поговорить с доктором Ролингсом. Так позовите, позовите, нечего сидеть и грызть карандаш! Скажите, что это доктор Макрей… А, доктор, добрый день! Нет, я пока здесь… Как дела, доктор? Все еще кремируем свои ошибки? Что ж, все мы… Извините, не могу. Я заперт… Заперт, говорю. З-а-п-е-р-т, как буйный пьянчуга… Да никакой причины нет. Это все ваш человекообразный Бичер… А вы не слышали? Всю колонию держат в здании школы, а если высунем нос, в нас стреляют… Нет, не шучу. Помните Тощего Поттла? Его с женой убили часа два назад. Хладнокровно сожгли, у них не было шансов… Черт возьми, дружище, я не шучу. Пойдите посмотрите сами, полюбуйтесь, что за псих вами тут управляет. Трупы все еще лежат на улице перед школой, я недавно выглядывал. Мы не можем затащить их внутрь и уложить как подобает… Я говорю…

Экран внезапно погас. Макрей выругался и защелкал переключателями, но экран остался пуст. Вскоре он убедился, что связь полностью перерезана, пожал плечами и вышел из кабины.

– В конце концов они меня вырубили, – сказал он тем, кто был в комнате, – но я успел переговорить с тремя ключевыми фигурами.

– А кому вы звонили, док? – спросил Джим.

– Собирал пятую колонну против Бичера. Хорошие люди есть повсюду, сынок, только им надо все разжевать и в рот положить.

– Док, вы не можете уделить нам немного времени?

– А что? Твой отец мне дал кое-какую работу, Джим.

– Это важно.

Мальчики отвели Макрея в сторону и рассказали ему про свой план.

Макрей задумался:

– Да, это может сработать. Блестящая мысль, Фрэнк, использовать неприкосновенность марсиан. Достойно Макиавелли, тебе стоит пойти в политику. Ну а насчет другой идеи, десанта через мусорный люк, – если ты спросишь у отца, он тебе запретит, Джим.

– А вы не могли бы его попросить? Вас он точно послушает.

– Я сказал «если спросишь у отца», балбес. Тебя всегда нужно за ручку водить?

– А, понял.

– Давайте тащите свою зверюшку в класс «С», я его приспособил под свой кабинет.

Джим и Фрэнк отправились за Виллисом. Мать и Оливер спали; ни сестры, ни Виллиса не было. Джим хотел уйти, но мать проснулась:

– Джимми!

– Я не хотел тебя будить, мама. Где Фил? Мне нужен Виллис.

– По-моему, она на кухне помогает. А Виллиса разве нет? Он был тут, на кровати, со мной и малышом.

Джим посмотрел еще раз, но Виллиса не было.

– Пойду спрошу Фил. Может, она заходила и взяла его.

– Далеко он не мог уйти. Извини, Джим.

– Ничего, я найду.

Джим пошел на кухню и разыскал сестру.

– Откуда я знаю? – сказала она. – Он был с мамой, когда я уходила.

– Я попросил тебя присмотреть за ним.

– А я оставила его с мамой – она хотела, чтобы я помогла здесь. Нечего ко мне цепляться.

Джим вернулся к Фрэнку:

– Черт, они его упустили. Теперь он может быть где угодно. Придется его искать.

Через час, опросив сотню человек, они убедились, что если попрыгунчик и оставался в школе, то уж очень здорово спрятался. Джим так рассердился, что позабыл об опасности, которая всем угрожала.

– Вот что значит полагаться на женщин, – с горечью сказал он. – Что же делать, Фрэнк?

– Почем я знаю.

Они добрались до противоположного конца здания, повернули обратно и двинулись к своей бывшей комнате, в надежде, что Виллис уже вернулся. Проходя через вестибюль, Джим внезапно остановился:

– Я его слышу!

Друзья прислушались. Кто-то говорил голосом Джима:

– Открой! Пусти Виллис!

Голос шел из дверного репродуктора.

Джим кинулся к двери в тамбур, но его остановил часовой.

– Эй, – запротестовал Джим, – откройте дверь. Это Виллис.

– Это какая-нибудь ловушка. Отойди.

– Впустите его. Говорю вам, это Виллис.

Часовой привел шлюз в действие, отогнал всех от двери и сам встал сбоку с пистолетом наготове. Внутренняя дверь открылась, и в нее ввалился Виллис.

* * *

Виллис и не думал оправдываться:

– Джим ушел. Все ушел. Виллис пошел гулять.

– Как же ты выбрался из дома?

– Вышел.

– Но как?

Виллис, очевидно, не находил в этом ничего сложного и не желал вдаваться в подробности.

– Может, он вышел с Поттлами? – предположил Фрэнк.

– Может быть. Да не важно, в конце концов.

– Ходил в гости, – сознался Виллис. И перечислил с десяток марсианских имен. – Хорошо. Водный друзья. Дали Виллис хороший вода, много. – Он почмокал, как будто губами, хотя не имел таковых.

– Ты только неделю назад пил, – укоризненно сказал Джим.

– Виллис хороший мальчик! – возразил Виллис.

– Погоди-ка, – сказал Фрэнк. – Он ведь был у марсиан!

– Да хоть у Клеопатры, зачем убегать-то было?

– Ты что, не понимаешь? Он может добраться до туземцев, он уже это сделал. Все, что нужно, – это передать с ним сообщение для Гекко.

В свете последних событий Макрей еще больше заинтересовался их планом. Втроем они составили сообщение на английском для перевода.

«Привет тебе, – говорилось в нем, – это весть от Джима Марло, водного друга Гекко из города… – Далее следовало совершенно непроизносимое марсианское название Кинии. – Кто бы ты ни был, друг моего друга, прошу тебя немедленно передать мои слова Гекко. Я в большой беде, и мне нужна ваша помощь». Дальше рассказывалось, что с ними произошло, кто в этом повинен и на какую помощь они надеются. К телеграфной краткости не стремились: нервная система Виллиса могла вместить как десять, так и тысячу слов.

Макрей перевел текст, натаскал Джима бегло читать его, после чего они попытались внушить Виллису, что ему следует делать. Виллис был рад стараться, но его легкомысленный, бесшабашный подход ко всякой задаче чуть было не довел всех до истерики. Наконец сошлись на том, что Виллис, пожалуй, готов выполнить задание. По крайней мере, когда его спрашивали, что он должен делать, он отвечал «идти друзья», и, когда его спрашивали, что он должен сказать, он, как правило, начинал передавать сообщение.

– Это может сработать, – решил Макрей. – Мы знаем, что у марсиан есть средства быстрой коммуникации, хотя и не знаем какие. Лишь бы наш дружок-колобок не забыл, куда он идет и зачем.

Джим отнес Виллиса к входной двери. По распоряжению Макрея часовой пропустил их, и Джим вышел с Виллисом в тамбур и снова проэкзаменовал его, пока шлюз откачивал воздух. Попрыгунчик, по-видимому, усвоил свои инструкции, хотя его ответы выдавали обычный умственный кавардак.

Джим постоял на пороге, где не мог попасть под выстрелы, и посмотрел, как Виллис скатился с крыльца. Поттлы все еще лежали там, где упали. Виллис с любопытством посмотрел на них, вильнул в сторону и побежал по улице, пропав из поля зрения Джима, – с порога его не стало видно. Джим пожалел, что не догадался взять с собой зеркальце, оно могло бы служить перископом. Потом собрал все свое мужество, лег и выглянул за дверь.

Виллис ушел уже далеко, и ничего с ним не случилось. В дальнем конце улицы стояло какое-то сооружение, которого раньше не было. Джим высунул голову еще на дюйм, чтобы рассмотреть его получше. Тут дверной косяк над ним задымился, и Джим ощутил легкий электрический разряд от прошедшего близко луча. Он поспешно отдернул голову и вернулся в шлюз.

Внутри у него все оборвалось, он был убежден, что больше никогда не увидит Виллиса.


Глава 12
«Не стреляйте!»

День для Джима и Фрэнка тянулся без конца. Свой план они могли осуществить, только когда стемнеет. Предводители колонистов все время заседали, но это происходило при закрытых дверях, и мальчиков туда, разумеется, не приглашали.

Ужин был приятным разнообразием: во-первых, они проголодались, а во-вторых, кухня теперь освободится и они смогут пробраться к мусорному люку. Так думали Джим с Фрэнком, но на деле все оказалось по-другому. Женщины, хлопотавшие на кухне, сначала неспешно взялись за уборку, а потом, похоже, собрались просидеть всю ночь за кофе и разговорами.

Мальчики под разными предлогами все время совались на кухню, но эти предлоги с каждым разом звучали все менее убедительно, и это вызвало подозрения у миссис Палмер. Потом туда прошел другой мальчишка, и Джим последовал за ним, не зная, что придумать на этот раз. Он услышал, как мальчишка сказал:

– Миссис Палмер, капитан Марло спрашивает, не слишком ли трудно вам будет подежурить ночью, чтобы снабжать часовых кофе и сэндвичами.

– Совсем не трудно, – ответила она, – мы будем только рады. Генриетта, спроси, пожалуйста, кто согласен подежурить. Я буду первая.

Джим вернулся к Фрэнку.

– Ну, какие шансы? – спросил Фрэнк. – Не собираются они там расходиться?

Джим объяснил ему, во что превратились их шансы. Фрэнк выругался, употребив пару слов, которых Джим раньше не слышал, но запомнил для дальнейшего использования.

– Что будем делать, Джим?

– Не знаю. Может, когда она останется одна, она выйдет куда-нибудь.

– А может, выманим ее песнями и танцами?

– Может быть. Или скажем, что ее просят в штаб. Это точно сработает.

Они все еще обсуждали это, когда погас свет.

* * *

В доме стало темно, как в пещере, и, что еще хуже, в школе воцарилась какая-то тревожная тишина. Джим не сразу сообразил, что это прекратилась циркуляция воздуха от компрессора на крыше. Завизжала какая-то женщина. К ней присоединилась другая, повыше тоном. Затем в темноте послышались голоса, они вопрошали, жаловались, успокаивали.

В вестибюле показался свет, и Джим услышал голос отца:

– Тихо там. Это просто авария. Имейте терпение.

Свет двинулся в их сторону и вскоре осветил их.

– А вы, ребята, шли бы спать.

Отец прошел дальше. Где-то в другом конце коридора ревел доктор, убеждая кого-то заткнуться и успокоиться.

Отец Джима вернулся и на этот раз сказал:

– Всем надеть скафандры. И респираторы. Мы надеемся исправить повреждение через несколько минут, но осторожность не помешает. Это здание продержит давление еще по крайней мере полчаса. Вполне достаточно для того, чтобы одеться, если даже мы так быстро не управимся.

Всюду зажигались огни, и вскоре если не в комнатах, то в коридорах стало достаточно светло. Везде замаячили фигуры людей, влезающих в скафандры. Джим и Фрэнк, поскольку собирались уходить, уже были в скафандрах, при оружии и с масками на голове.

– Может, проскочим сейчас? – предложил Фрэнк.

– Нет, – ответил Джим, – они все еще на кухне. Я вижу свет.

По коридору шел доктор Макрей. Джим остановил его:

– Док, как вы думаете, скоро починят электричество?

– Ты что, смеешься?

– Почему, док?

– Электричества не будет. Это очередная пакость Бичера. Он отключил нас от сети.

– Вы уверены?

– Аварии нет, мы проверяли. Я еще удивляюсь, почему Бичер этого раньше не сделал. На его месте я бы сделал это через пять минут после того, как мы сюда въехали. Но вы, ребята, не болтайте, отец Джима и так с ног сбился, утихомиривая нервных дамочек.

Он двинулся дальше.

Несмотря на уверенный тон капитана Марло, истинное положение вещей скоро стало известно всем. Давление падало медленно, так медленно, что необходимо было оповестить всех и распорядиться, чтобы все надели респираторы. Иначе недостаток кислорода мог бы захватить многих врасплох. Теперь уже бесполезно стало придерживаться версии об аварии, которую вот-вот исправят. Температура в здании постепенно понижалась. Замерзнуть в закрытом изолированном здании они не могли, но ночной холод все же проникал внутрь.

Марло перенес штаб в вестибюль, где заседали при свете фонарика. Джим с Фрэнком потихоньку прокрались туда и спрятались в темноте. Им хотелось быть в курсе дел и совсем не хотелось идти спать, как им было велено, тем более что их кровати, как верно заметил Фрэнк, были уже заняты миссис Марло, Оливером и Филлис. Они не отказались от намерения уйти через мусоропровод, но знали, что там слишком людно и улизнуть незаметно вряд ли удастся.

К Марло подошел Джозеф Хартли, один из гидропоников колонии, а за ним его жена – она несла их маленькую дочку в защитной пластиковой палатке, над которой, как труба, торчал компрессор.

– Мистер Марло, то есть капитан…

– Да?

– Надо что-то делать. Наш ребенок этого не выдержит. У нее круп, а мы не можем добраться до нее, чтобы ей помочь.

К ним протиснулся Макрей:

– Надо было показать ее мне, Джо. – Он осмотрел ребенка через пластик и сказал: – По-моему, малышка в порядке.

– Она больна, говорю вам.

– Хм… от такого осмотра, конечно, мало толку, и температуру нельзя измерить, но мне кажется, опасности нет.

– Вы просто хотите меня успокоить, – сердито сказал Хартли. – Что можно сказать, когда она под колпаком?

– Что тут поделаешь, сынок, – сказал доктор.

– Что поделаешь! Что-нибудь да надо делать. Это не может…

Жена дернула его за рукав, они пошептались, и Хартли сказал:

– Капитан Марло!

– Да, мистер Хартли.

– Вы как хотите, а с меня хватит. У меня жена и ребенок, о которых я должен заботиться.

– Вам решать, – холодно сказал Марло и отвернулся.

– Но… – Хартли умолк, видя, что Марло больше не обращает на него внимания. Он нерешительно постоял, как будто ожидал, что его будут отговаривать. Жена тронула его за руку, и они пошли к главному выходу.

– Чего они от меня ждут? Чуда? – спросил Марло у Макрея.

– Вот именно, сынок. Люди в большинстве своем так и не становятся взрослыми, все ждут, что папа достанет им луну с неба. Однако Джо ненароком сказал правду: надо что-то делать.

– Не вижу, что можно сделать, пока Саттон с Толендом не закончат.

– Нельзя их больше ждать, сынок. Надо прорываться отсюда. Теоретически в респираторе можно прожить много суток, но на практике это не пройдет, на что и рассчитывает Бичер. Нельзя до бесконечности держать несколько сот людей в темноте и холоде, да еще и в масках. Дело кончится паникой.

Даже сквозь маску чувствовалось, как устал Марло.

– Не можем же мы прорыть туннель наружу. Выход один – через дверь, а дверь перекрыта. Это самоубийство.

– Придется рискнуть, сынок. Я возглавлю вылазку.

– Нет, я, – вздохнул Марло.

– Черта с два! У тебя жена и дети. А у меня никого, и я так долго живу взаймы, что уже со счета сбился.

– Это моя привилегия, так что вопрос решен.

– Это мы еще посмотрим.

– Я сказал, вопрос решен, сэр!

Они не доспорили: внутренняя дверь шлюза открылась, и вошла, шатаясь, миссис Хартли. Она держала в руках колыбельку в защитной оболочке и безудержно рыдала.

* * *

Повторилась история с Поттлами и Гиббсом. Как понял доктор из того, что прорывалось сквозь рыдания миссис Хартли, они с мужем соблюли все предосторожности. Они выждали, прокричали, что хотят сдаться, и посигналили фонариком. Не получив ответа, они покричали еще, и Хартли шагнул через порог с поднятыми руками, а жена светила на него.

Его застрелили, как только он вышел.

Макрей передал миссис Хартли женщинам и вышел на разведку. Почти в тот же миг он вернулся:

– Дайте кто-нибудь стул. Ну-ка, Джим, слетай.

– В чем дело? – спросил Марло.

– Сейчас скажу. Есть кое-какие подозрения.

– Будьте осторожны.

– Мне затем и нужен стул.

Джим вернулся со стулом, и доктор опять вышел в шлюз. Минут через пять он вернулся.

– Ловушка на дурака, – объяснил он.

– Что вы имеете в виду?

– Бичер не может держать людей всю ночь на морозе, я, по крайней мере, так думаю. Это автоматический самострел. Они установили на дверь фотоэлемент, и, когда его кто-нибудь пересекает, срабатывает самострел и срезает того, кто вышел. – Доктор показал стул, прожженный в нескольких местах. – Но не это главное, – продолжал он, пока Марло осматривал стул. – Этот автоматический огонь ведется по двум стабильным линиям: одна проходит в двух футах от пола, другая – в четырех. Можно проползти под ними, если нервы крепкие.

– Покажите-ка, – выпрямился Марло.

Они вернулись через несколько минут с еще более обгоревшим стулом.

– Келли, – распорядился Марло, – мне нужно двадцать добровольцев для вылазки. Займись-ка.

Добровольцев вызвалось около двухсот, проблема была в том, чтобы отбиться от них. Джим с Фрэнком тоже сунулись, но Марло сказал, что возьмет только взрослых неженатых мужчин. Исключение составлял только он сам. Макрея тоже отвергли.

Доктор отвел Джима в сторонку и шепнул ему:

– Придержи лошадей. Через пару минут главным тут стану я.

Штурмовой отряд вышел в шлюз. Марло сказал Макрею:

– Мы идем на электростанцию. Если нас не будет больше двух часов, командуйте.

Он прошел в шлюз и закрыл за собой дверь.

Не успела дверь закрыться, Макрей скомандовал:

– Ну-ка, еще двадцать добровольцев.

– Вы разве не будете ждать два часа? – спросил Келли.

– Занимайся своими делами. Когда я уйду, останешься за командира. – Доктор повернулся и кивнул Джиму и Фрэнку. – Вы двое – за мной.

Макрей быстро отобрал себе людей (как видно, он уже сделал это мысленно перед уходом Марло) и вывел отряд в шлюз.

Когда наружная дверь открылась, Макрей посветил фонариком на улицу. Поттлы, Гиббс и несчастный Джозеф Хартли лежали там, где их настиг огонь, но больше мертвых тел не было.

– Дайте-ка стул, – обернулся Макрей. – Я покажу вам, как оно работает. – И высунул стул за порог.

Стул тут же перерезали два параллельных луча. Когда они погасли, ослепив всех своим блеском, от них остались два бледно-фиолетовых ионизирующих следа, которые постепенно исчезли.

– Как вы могли заметить, – начал доктор, будто читая лекцию студентам-медикам, – не имеет значения, где именно находится стул.

Он снова сунул стул за дверь и стал двигать его вверх и вниз… Выстрелы повторялись через доли секунды, но линии огня оставались неизменными: на высоте коленей и на высоте груди.

– Пожалуй, будем поддерживать огонь, – решил доктор, – чтобы было видно, куда идти. Первый пошел!

Джим сглотнул и вышел вперед – а может, его вытолкнули, он не был уверен. Глядя на смертоносную изгородь, он пригнулся и неуклюже, с бесконечной осторожностью, переступил. И вышел на улицу.

– Вперед! – приказал доктор. – Рассредоточиться!

Джим побежал по улице, чувствуя себя бесконечно одиноким, но радостно взволнованным. Добежав до угла, он задержался и осторожно выглянул. Не увидев ничего подозрительного, он остановился и стал ждать, готовый стрелять во все, что будет двигаться.

Слева от него виднелось странное сооружение, из-за которого он днем чуть не лишился головы. Теперь было ясно, что огонь ведется оттуда.

Кто-то подбежал к Джиму сзади. Он резко повернулся и услышал:

– Не стреляй! Это я, Фрэнк.

– А другие где?

– Наверное, идут следом.

Впереди, за дотом, из которого стреляли, сверкнул свет.

– Кто-то вышел на улицу, – сказал Фрэнк.

– Ты его видишь? Как нам – стрелять или нет?

– Не знаю.

Сзади подбегал следующий боец. Впереди, там, где Фрэнк как будто заметил человека, сверкнул выстрел, и мимо них прошел луч.

Джим совершенно машинально выстрелил туда, где сверкнуло.

– Попал, – сказал Фрэнк. – Молодец!

– Да? – сказал Джим. – А где тот, который бежал сзади? – Джим почувствовал, что его трясет.

– Да вот он.

– Кто в меня стрелял? – спросил новоприбывший. – Где они?

– Сейчас нигде, – ответил Фрэнк. – Джим убрал его. – Фрэнк попытался заглянуть в маску, но ночь была слишком темной. – Ты кто?

– Смитти.

Фрэнк и Джим удивленно воскликнули: это был Смайт, практичный человек.

– Не смотрите на меня так, – сказал Смайт, защищаясь, – я пришел в последний момент, чтобы защитить свои инвестиции. Вы, ребята, мне деньги должны.

– По-моему, Джим только что с тобой расплатился, – заметил Фрэнк.

– Совсем нет! Это совершенно другое дело.

– Потом, потом, – сказал Фрэнк.

К ним присоединялись другие. Подоспел, отдуваясь, Макрей и проревел:

– Говорил я вам, куриные вы мозги, рассредоточьтесь! – Он перевел дух. – Идем брать управление Компании. Трусцой, и не сбивайтесь в кучу.

– Док, – сказал Джим, – в том доме впереди кто-то есть.

– Ну и что?

– Они в нас стреляли, вот что.

– A-а-а. Всем оставаться на месте. – Доктор сорванным голосом дал новые указания. – Все поняли?

– Док, – сказал Фрэнк, – а самострел? Может, мы его сначала обезвредим?

– Старею, видно, – сказал Макрей. – Кто разбирается в технике? Нужно к ней подобраться и вырвать зубки.

Из темноты вызвался кто-то безликий.

– Давай, – сказал доктор. – Мы тебя прикроем отсюда.

Колонист рысцой добежал до щита, за которым стоял автоматический бластер, обошел его сзади и что-то делал там несколько минут. Потом сверкнула белая, необычайно яркая вспышка, и доброволец вернулся обратно.

– Закоротил. Держу пари, на электростанции все предохранители полетели.

– Теперь точно не будет стрелять?

– Теперь им даже точку над «и» не поставишь.

– Ладно. Ты, – Макрей поймал кого-то за руку, – беги обратно в школу и доложи Келли, что путь свободен. Ты, – сказал он тому, кто обезвредил бластер, – обойди школу и посмотри, что можно сделать со второй пушкой. Вы, двое, прикрывайте его. Остальные за мной, к тому зданию, и все по плану.

Джиму было поручено пробраться вдоль фасада и занять позицию футах в двадцати от двери, чтобы прикрывать других. Он миновал тот участок, где был человек, в которого он стрелял. Тела на земле не было. Может быть, он промахнулся? Было слишком темно, чтобы рассмотреть, есть ли кровь.

Макрей выждал, пока прикрывающие не разошлись по местам, и атаковал дом во главе шестерых людей, среди которых был и Фрэнк. Доктор сам подошел к входу и попытался открыть наружную дверь. Она поддалась, атакующие по знаку доктора последовали за ним в шлюз и закрыли дверь за собой.

Джим прижался к ледяной стене, глядя во все глаза и готовый стрелять. Минула, казалось, целая вечность, и Джиму мерещилось, что на востоке уже брезжит заря. Наконец он увидел какие-то неясные фигуры, вскинул пистолет, но узнал могучий силуэт доктора.

Макрей был хозяином положения. Колонисты вывели четырех обезоруженных пленников, одного из них поддерживали двое других.

– Отведи их в школу, – велел доктор одному из своей группы. – Первого, кто попытается сделать лишнее движение, пристрелить на месте. И скажи тому, кто сейчас командует, чтобы он их посадил под замок. Вперед, ребята. Главная работа еще впереди.

Кто-то окликнул их сзади. Макрей оглянулся. Кричал Келли:

– Док! Подождите нас!

Он подбежал и спросил:

– Какой у вас план?

Из школы валом валил народ, и все бежали к ним.

Макрею пришлось задержаться и пересмотреть распоряжения, ведь теперь у него прибавилось людей. Одному из взводных, инженеру-строителю по фамилии Альварес, поручили охранять школу, он должен был расставить часовых вокруг здания и выслать разведчиков патрулировать окрестности. Келли получил задание захватить узел связи, находившийся между поселением и космопортом. Овладеть связью значило овладеть ситуацией – в здании размещалась не только местная телефонная станция, но и пост радиосвязи с Деймосом, а значит, со всеми поселениями на Марсе. Кроме того, там были радарные маяки и прочие вспомогательные средства для прибывающих кораблей с Земли.

На себя Макрей взял задачу захватить планетарное управление – управление Компании на Марсе, резиденцию Бичера. Персональные апартаменты генерального представителя находились в том же здании, и доктор рассчитывал схватиться с самим Бичером.

Макрей отправил еще один отряд на электростанцию в помощь Марло и скомандовал своим людям:

– Вперед, пока мы тут не окоченели. Марш, марш!

Он затрусил вперед тяжеловесной рысью.

Джим нашел Фрэнка и побежал рядом с ним.

– Чего вы так долго торчали там, в доме? – спросил он. – Бой был?

– Долго? – сказал Фрэнк. – Мы там и двух минут не пробыли.

– Но вы, наверное…

– Эй, там, сзади, не болтать! – прикрикнул доктор.

Джим замолчал в недоумении.

Макрей повел их по льду через главный канал, избегая арочного моста как возможной ловушки. Переходили канал попарно, оставшиеся позади прикрывали переходивших. Перешедшие в свою очередь рассредоточивались по берегу и прикрывали тех, кто шел за ними. Переправа тянулась медленно, как кошмарный сон. Человек на льду представляет собой идеальную мишень, но двигаться быстрее было просто невозможно. Джим очень жалел, что при нем нет коньков.

На другом берегу доктор собрал всех под стеной склада.

– Теперь пойдем на восток, избегая жилья, – сказал он хриплым шепотом. – И тихо все, если жизнь дорога! Расходиться не будем, не то еще перестреляете друг друга в темноте. – Он изложил им план захвата: они окружают здание, перекрывают все выходы, а Макрей с половиной отряда штурмует главный вход. – Когда вы обойдете здание и встретитесь, – предупредил Макрей командиров двух групп окружения, – будет чертовски трудно отличить друзей от врагов. Так что осторожнее. Пароль «Марс», отзыв «Свобода».

Джим был в штурмовой группе. Шестерых из них доктор расставил веером у двери на расстоянии двадцати пяти ярдов, приказав по возможности укрыться. Трое залегли на пандусе перед самой дверью с оружием наготове.

– В случае чего сразу стреляйте, – приказал им доктор. – Остальные – за мной.

Последнее относилось и к Джиму. Доктор подошел к наружной двери и подергал ее – она была заперта. Доктор позвонил и стал ждать.

Ничего не произошло. Макрей снова позвонил и спокойно сказал в решетку переговорного устройства:

– Откройте, у меня важное сообщение для представителя.

Опять ничего. Макрей сменил тон на раздраженный:

– Скорее, пожалуйста! Я тут замерзну насмерть.

Внутри по-прежнему было темно и тихо. Макрей добавил в голос агрессии:

– Ладно, Бичер, открывай! Дом окружен, сейчас будем стрелять по двери. Даем тебе тридцать секунд, потом откроем огонь.

Уходили секунды. Доктор шепнул Джиму:

– Хотел бы я, чтобы это было правдой. – Потом повысил голос: – Время истекло, Бичер. Все.

Дверь зашипела – сжатый воздух из шлюза пошел наружу, шлюз заработал. Макрей сделал им знак отойти. Все ждали, затаив дыхание и держа под прицелом открывающуюся дверь.

Дверь открылась, и на пороге, спиной к освещенному шлюзу, появилась одинокая фигура.

– Не стреляйте! – твердым приятным голосом сказал человек. – Все хорошо. Все уже кончено.

– Да это же доктор Ролингс! – пригляделся Макрей. – Дай тебе бог здоровья, красавец ты мой.


Глава 13
«Это ультиматум»

Ролингс и сам провел полночи взаперти вместе с полудюжиной других влиятельных горожан, которые пытались урезонить Бичера. Когда вся история разошлась по городу, особенно обстоятельства смерти Поттлов, Бичер лишился всякой поддержки, за исключением своры подхалимов и лизоблюдов и сугубо профессиональной помощи полиции Компании, в большинстве своем настроенной совершенно нейтрально.

Даже Крюгер сломался, стал уговаривать Бичера дать задний ход – и был посажен вместе с остальными диссидентами, среди которых к тому времени оказался и главный инженер электростанции. Но именно доктор Ролингс уговорил охранника, и тот выпустил их, рискуя своим местом (доктор лечил его жену).

– Не думаю, что Бичера будут судить, даже если мы доставим его на Землю, – говорил Макрей Ролингсу и Марло. – Ваше мнение, доктор?

Все трое сидели в приемной планетарного управления. Марло явился туда, получив на электростанции сообщение от Макрея, и сразу взялся за работу: начал писать депеши в лагеря Проекта и другие отдаленные поселения, включая Северную колонию, чтобы прислали лодки. Потом, усталый, с красными глазами и плохо соображая от недосыпания, он попытался составить рапорт для отправки на Землю. Но Макрей остановил его и настоял на том, чтобы Марло сначала отдохнул.

– Паранойя? – предположил доктор Ролингс.

– Типичный случай.

– Я того же мнения. Я видел определенные признаки и раньше, но болезнь не проявлялась в полной мере, пока никто не шел против его воли. Его следует госпитализировать, изолировать от общества. – Доктор Ролингс оглянулся на закрытую дверь, за которой сидел Бичер. – А о Хоу что скажете, доктор? – спросил он.

– Я не настолько его изучил, чтобы составить о нем мнение, – пробурчал Макрей. – Что ты собираешься с ним делать, Джейми? – спросил он Марло.

– Ничего, – нахмурился тот. – Ни в чем серьезном мы его обвинить не можем. Отправим его обратно, и все.

– Вот-вот, – кивнул Макрей. – Повесить – слишком много чести, а вышибить – в самый раз.

– Меня больше беспокоит, кем его заменить, – сказал Марло. – Школа должна работать, когда мы отправимся в Копайс. Вы не взялись бы, док? Временно, конечно.

Макрей вытаращил глаза:

– Я? Боже сохрани!

– Надо же кому-нибудь пасти молодняк, и желательно без применения смирительных рубашек. А вас они любят.

– Нет, говорю решительное «нет»!

– У них там есть один молодой человек, – вставил Ролингс, – профессор Штойбен готовил его на свое место, но Компания прислала Хоу. Его зовут ван дер Линдер. По-моему, он хороший, разумный парень. Моему мальчишке он нравится.

– Я с ним как-то встречался, – оживился Марло, – от него был толк. Но, собственно, кто я такой, чтобы назначать его?

– Джейми, – фыркнул доктор, – ты меня уморишь!

– Конечно-конечно, – согласился Макрей, – но, говоря непрофессионально, я бы предпочел увидеть этого мерзавца на виселице. Паранойя – расстройство, которое проявляется только у обладателей принципиально скверного характера.

– Это уж чересчур, доктор, – возразил Ролингс.

– Таково мое мнение, – настаивал Макрей, – и я видел массу подобных случаев, как в больницах, так и за их пределами.

Марло допил кофе и вытер губы.

– Ну ладно, так или иначе. Прилягу, пожалуй, на одном из этих столов и вздремну пару часов. Доктор, вы распорядитесь, чтобы меня разбудили?

– Разумеется, – заверил Макрей, не собираясь допускать никого к Марло, пока тот не отдохнет как следует. – Не беспокойся.

Джим вместе с остальными вернулся в школу, где колонисты должны были оставаться до прибытия лодок и отправки в Копайс. Миссис Палмер со своими помощницами суетилась на кухне, стряпая грандиозный завтрак для усталых мужчин и подростков. Джим тоже зверски устал и проголодался, но был слишком возбужден, чтобы спать, хотя уже начинался рассвет.

Он дул на кружку с кофе, которую ему дали, когда появился Смайт.

– Слушай, говорят, ты и впрямь убил того копа, который хотел меня подстрелить.

– Нет, – сказал Джим, – только ранил, он сейчас в лазарете. Я его видел.

Смайт призадумался.

– А, ладно, – сказал он наконец. – Такое раз в жизни бывает. Держи свою расписку.

– Смитти, ты не болен? – уставился на него Джим.

– Сам не знаю. Бери скорее.

Джим порылся в памяти и процитировал отца:

– Нет, спасибо. Марло всегда платят свои долги.

Смайт посмотрел на него и сказал:

– Да ну тебя к черту, ты просто неотесанный болван! – Он порвал расписку на мелкие кусочки и ушел.

– С чего это он разозлился? – не понял Джим.

Джим удивленно смотрел ему вслед. «С чего это он так разозлился?» Он решил найти Фрэнка и рассказать ему об этом.

Фрэнка он нашел, но рассказать ничего не успел. В толпе кто-то закричал:

– Марло! Джим Марло!

– Капитан Марло в планетарном управлении, – ответили ему.

– Не его, мальчика, – сказал первый голос. – Джим Марло! Тебя там спрашивают у входа.

– Иду, – прокричал Джим. – Кто там еще? – И стал проталкиваться к выходу, Фрэнк двинулся за ним следом.

Человек, который его вызвал, подождал, пока он не подойдет, и ответил:

– Ты не поверишь, я и сам не верю. Марсиане.

Джим с Фрэнком выбежали из дома. У дверей школы собралось больше дюжины марсиан. Там были Гекко и Г’куро, но К’бумча не было. Не находил Джим и старика, которого считал «предводителем» племени Гекко. Гекко, увидев их, сказал на своем языке:

– Привет, Джиммарло, привет, Фрэнксаттон, друзья, скрепленные водой.

Еще один голос раздался с ладони Гекко:

– Приветик, Джим!

Виллис с честью вернулся домой, пусть он немного и опоздал, но выполнил задание.

* * *

Один из марсиан мягко прогудел что-то, и Гекко спросил:

– Где тот, который украл нашего малыша?

Джим не был уверен, правильно ли он понял слова туземного языка.

– Что? – переспросил он.

– Он спрашивает, где Хоу, – сказал Фрэнк и ответил Гекко на довольно беглом и правильном марсианском.

Хоу все еще сидел в своем укрытии, опасаясь Келли, хотя его много раз приглашали выйти.

Гекко показал, что хочет войти в дом. Мальчики удивились, но охотно провели его. Чтобы войти в шлюз, Гекко пришлось принять форму, напоминающую вешалку для шляп, но все же он поместился, шлюз был достаточно большим.

Внутри его появление вызвало эффект, сравнимый с визитом слона в церковь. Все расступались перед ним.

В дверь канцелярии было еще труднее пролезть, чем в шлюз, но Гекко пролез – Джим с Фрэнком помогли. Гекко отдал Виллиса Джиму и легонько подергал ручку двери в кабинет Хоу своими ручищами. Потом резко рванул – и убрал дверь в сторону, не только сломав замок, но и сорвав ее с петель. Гекко присел на корточки, целиком заполнив дверной проем.

Мальчики переглянулись, а Виллис спрятался. Они слышали, как Хоу сказал:

– Что это означает? Кто…

Потом Гекко выпрямился, насколько он мог это сделать в комнате, рассчитанной на человека, и пошел к выходу. Мальчики замешкались.

– Давай посмотрим, что он с ним сделал, – сказал Фрэнк. Он подошел к вывороченной двери и заглянул внутрь. – Я его не вижу. Эй, Джим, его там вообще нет.

И нигде не было.

Они поспешили за Гекко, догнав его у воздушного шлюза. Никто не остановил ни Гекко, ни мальчиков. Накрепко вбитое в голову отношение к марсианам расчистило перед ними дорогу.

Выйдя, Гекко повернулся к мальчикам и спросил:

– Где другой, который хотел причинить зло малышу?

Фрэнк объяснил, что Бичер в другом месте и к нему нельзя.

– Покажи нам где, – велел Гекко и взял обоих на руки. Другой марсианин забрал у него Фрэнка.

Джим уютно сидел в мягких ладонях Гекко, так же как Виллис на руках у Джима. Виллис выставил глазки и огляделся:

– Хорошо едем, да?

Джим не был в этом уверен.

Марсиане со скоростью добрых восемь миль в час прошагали по городу, прошли через мост и прибыли к офису планетарного управления. Шлюз там был выше и просторнее школьного, так что в здание прошли все. Потолок в вестибюле был достаточно высок даже для самого высокого марсианина. Войдя, Гекко опустил на пол Джима, а другой марсианин – Фрэнка.

Их появление вызвало такой же переполох, как и в школе. На шум выглянул Макрей, который трезво оценил обстановку:

– Это что за делегация?

– Они хотят поговорить с Бичером, – объяснил Фрэнк.

Макрей поднял брови и заговорил на чистом марсианском.

Один из марсиан ответил, и они беседовали некоторое время.

– Ладно, я приведу его, – согласился доктор и повторил это по-марсиански.

Он прошел в глубину здания и вскоре вернулся, толкая перед собой Бичера. Ролингс и Марло шли следом.

– Тут кое-кто хочет тебя видеть, – сказал Макрей и выпихнул Бичера в вестибюль.

– Это он? – спросил марсианин.

– Он самый.

Бичер посмотрел на марсиан и спросил на бейсике:

– Что вам от меня надо?

Марсиане подошли и окружили его со всех сторон.

– Отойдите от меня! – сказал Бичер.

Марсиане медленно двинулись вперед, сжимая круг. Бичер хотел вырваться, но широкая ладонь преградила ему путь. Круг становился все теснее. Бичер метался внутри, но вскоре от зрителей его скрыла ширма из гигантских ладоней.

– Выпустите меня! – послышался его крик. – Я ничего не сделал. Вы не имеете права… – Голос оборвался на визгливой ноте.

Круг замер, потом распался. Внутри не было ничего, даже пятнышка крови на полу.

Марсиане пошли к выходу. Гекко задержался и сказал Джиму:

– Хочешь пойти с нами, друг мой?

– Нет, о нет. Мне нужно остаться здесь. – Джим спохватился и повторил это по-марсиански.

– А малыш?

– Виллис останется со мной. Правда, Виллис?

– Конечно, Джим.

– Тогда скажи Гекко сам.

Виллис послушался, Гекко печально простился с мальчиками и Виллисом и пошел в шлюз.

Макрей и Ролингс озабоченно шептались, стоя на месте, где только что был Бичер. Сонный капитан Марло слушал их с растерянным видом.

Фрэнк сказал:

– Пойдем-ка отсюда, Джим.

– Пойдем.

Марсиане все еще стояли снаружи. Гекко, увидев мальчиков, поговорил с одним из марсиан и спросил их:

– Где ученый, который говорит на нашем языке? Мы хотим поговорить с ним.

– По-моему, им нужен док, – сказал Фрэнк.

– Думаешь, он его имел в виду?

– Думаю, да. Позовем его.

Они вернулись и извлекли Макрея из кучки взволнованных людей.

– Док, – сказал Фрэнк, – они хотят с вами поговорить – марсиане.

– Что? – спросил Макрей. – Почему со мной?

– Не знаю.

Доктор повернулся к Марло.

– Ну что, шкипер? – спросил Макрей. – Хотите поприсутствовать?

Мистер Марло потер лоб:

– Мне будет стыдно за свое владение их языком. Идите вы.

– Ладно.

Макрей пошел за скафандром и маской, позволил мальчикам помочь ему одеться и не стал возражать, когда они пошли за ним. Однако, выйдя из дома, Джим и Фрэнк предпочли остановиться поодаль и наблюдать за происходящим оттуда.

Макрей неторопливо приблизился к группе марсиан и заговорил с ними. Они загудели в ответ. Доктор вошел в центр группы, мальчики видели, как он говорит и отвечает на вопросы, помогая себе жестами. Беседа продолжалась довольно долго.

Наконец утомленный Макрей опустил руки. Марсиане загудели, явно прощаясь, и двинулись быстрым, но неспешным для них шагом к мосту, а потом к своему городу. Макрей, тяжело ступая, поднялся на пандус.

– В чем там было дело, доктор? – спросил его Джим, когда они оказались в шлюзе.

– А? Да ничего, сынок, успокойся.

Войдя, Макрей взял Марло за руку и повел обратно в приемную.

– Вы тоже, Ролингс. Остальные займитесь своим делом. – Но мальчиков, которые увязались за ними, Макрей прогонять не стал. – Послушайте и вы, раз уж по уши сидите в этом деле. Следи за дверью, Джим, чтобы никто не вошел.

– В чем дело? – спросил Марло. – Почему вы такой мрачный?

– Они хотят, чтобы мы ушли.

– Ушли?

– Ушли с Марса, вернулись на Землю.

– Как? Что их заставило предложить нам это?

– Это не предложение. Это приказ, ультиматум. Они даже не дают нам времени, чтобы вызвать корабли с Земли. Они хотят, чтобы мы ушли – каждый мужчина, женщина и ребенок; они требуют, чтобы мы ушли немедленно, – и они не шутят!


Глава 14
Виллис

Четыре дня спустя доктор Макрей пошатываясь вошел в тот же кабинет. У Марло по-прежнему был усталый вид, но теперь по-настоящему измученным выглядел Макрей.

– Убери всех отсюда, шкипер.

Марло отпустил всех, кто был в кабинете, и закрыл дверь:

– Ну что?

– Ты получил мое сообщение?

– Да.

– Декларация об автономии составлена? Народ ее поддержал?

– Да, составлена, боюсь только, основное мы списали с американской Декларации независимости, но в общем справились.

– Риторика меня не волнует! В какой стадии документ?

– Ратифицировали. Это было довольно легко. Получили пару испуганных запросов из лагерей Проекта, но документ прошел. Пожалуй, мы должны благодарить за это Бичера: из-за него всем вдруг показалось, что независимость – это то, что нам надо.

– Ничего мы ему не должны! Он чуть нас всех не угробил.

– То есть как?

– Потом скажу, сначала покончим с Декларацией. Я ведь там пообещал кое-что. Отправили ее?

– Прошлой ночью передали по радио в Чикаго. Ответа пока нет. Дайте я тоже спрошу: у вас все прошло успешно?

– Да, – Макрей устало потер глаза, – мы можем остаться. «Это была великая битва, Мо, но победа осталась за мной». Они разрешили.

Марло встал и включил магнитофон:

– Может быть, запишем вас сразу на пленку, чтобы не возвращаться к этому?

Макрей отмахнулся:

– Нет. Мой официальный рапорт, каким бы он ни был, потребует самой тщательной редакции. Сейчас я попробую просто рассказать вам обо всем. – Он помолчал в раздумье. – Джейми, сколько времени прошло с тех пор, как люди впервые высадились на Марсе? Больше пятидесяти земных лет, верно? Кажется, я больше узнал о марсианах за последние несколько часов, чем за все эти годы… И все же я ничего о них не знаю. Мы все думаем о них как о людях, пытаемся поместить их в наши рамки. Но они не люди; они совершенно на нас не похожи. Они совершали межпланетные полеты еще миллионы лет назад, – добавил доктор, – и отказались от них.

– Что-о? – сказал Марло.

– Да ничего. Не важно. Это просто одна из вещей, которые я узнал из разговора со стариком – тем самым стариком, с которым говорил Джим. Кстати, Джиму все померещилось, этот старик вообще не марсианин.

– Минутку, а кто же он тогда?

– Ну, он, конечно, родился на Марсе, но это не марсианин в нашем с тобой понимании. По крайней мере, мне он таким не показался.

– Как он выглядит? Опишите его.

– Не могу, – пришел в замешательство Макрей. – Возможно, мы с Джимом видели только то, что он захотел нам показать. Ладно, не важно. Виллис должен будет вернуться к марсианам, и довольно скоро.

– Жаль, – ответил Марло. – Джим будет против, но это не такая уж высокая цена, если марсиане так решили.

– Ничего вы не понимаете, ничегошеньки. Виллис – вот где был ключ ко всему.

– Я понимаю, что он замешан в этой истории, – согласился Марло, – но почему ключ?

– Перестаньте говорить о Виллисе «он», называйте его «она». Там было… Ну вот, я сам это сказал. Привычка.

– Меня не волнует, какой пол у этого зверька. Продолжайте.

Макрей потер виски:

– Все очень сложно, не знаю, с чего и начать. Виллис очень много значит. Знаете, Джейми, вы, безусловно, войдете в историю как отец-основатель, но, между нами говоря, слава спасителя должна принадлежать Джиму. Именно благодаря Джиму и Виллису – любви Виллиса к Джиму и упрямой привязанности Джима к Виллису – колонисты сейчас живы, а не удобряют почву. Если б не они, мы бы пошли на корм червям. Ультиматум, обязывающий нас убраться с планеты, – всего лишь уступка, сделанная ради Джима. Они собирались уничтожить нас.

У Марло отвисла челюсть.

– Но это невозможно! Марсиане не способны на такое!

– Еще как способны, – заверил его Макрей. – Они долго сомневались на наш счет. Намерение Бичера отправить Виллиса в зоосад переполнило чашу, но благодаря отношениям Джима и Виллиса они немного успокоились. И пошли на компромисс.

– Не могу поверить, что марсиане могли бы так поступить, – возразил Марло, – и не понимаю, как бы они это сделали.

– А где сейчас Бичер? – резко спросил Макрей.

– Н-да.

– Вот и не говорите о том, что они могут и чего не могут. Мы о них ничего не знаем – ровно ничего.

– Не стану спорить. Но что это за тайна вокруг Джима и Виллиса? Что им так дался Виллис? В конце концов он всего лишь попрыгунчик.

– Не думаю, что смогу разъяснить эту тайну, – сознался Макрей, – но кое-какие гипотезы на этот счет есть. Вы знаете марсианское имя Виллиса? Знаете, что оно означает?

– Я даже не знал, что у него есть имя. То есть у «нее».

– Оно означает: «Та, в ком соединились надежды мира». Это вам о чем-нибудь говорит?

– О боже! Не попрыгунчик, а прямо мессия какой-то.

– Возможно, все так и есть. С другой стороны, может, я просто плохо перевел. Может быть, лучше сказать «Подающий надежды» или просто «Надежда». Возможно, для марсиан это лишь поэтическое значение имени, как и у нас. Возьмем мое имя – Дональд. Означает «Правитель мира». Тут мои родители промахнулись. А может, марсианам просто нравится давать попрыгунчикам цветистые имена. Я знал одного пекинеса, так его, не поверите, звали «Великий чемпион Маньчжурии, принц Бельведерский». – Макрей вздрогнул. – А знаете, что я вдруг вспомнил: в кругу семьи этого песика звали Виллис!

– Да что вы говорите!

– Точно. – Доктор поскреб щетину на подбородке и подумал, что на той неделе надо будет побриться. – Но это даже не совпадение. Я же и предложил Джиму назвать попрыгунчика Виллисом – наверное, вспомнил того пекинеса. Тот пучеглазый паршивец смотрел на тебя точно как Виллис – наш Виллис. Я хочу сказать, что ни одно из имен Виллиса, в сущности, ничего не значит.

Доктор замолчал так надолго, что Марло сказал:

– Вы не очень-то спешите раскрыть тайну. Вы ведь думаете, что настоящее имя Виллиса все-таки означает кое-что, иначе вы бы его не упомянули.

Макрей подскочил на месте:

– Да. Я действительно так думаю. Я думаю, что Виллис – что-то вроде принцессы Марса. Нет, погоди, не спорь пока. Я ничего не хочу тебе навязывать. Скажи сам, кто такой Виллис, по-твоему?

– По-моему? – спросил Марло. – По-моему, он представитель экзотической марсианской фауны, полуразумное существо, хорошо приспособленное к окружающей среде.

– Сколько умных слов, – пожаловался доктор. – А по-моему, это марсианин, который еще не вырос.

Марло побледнел.

– У них же совершенно разное строение, – сказал он. – Они различны, как небо и земля.

– Допустим. А в чем сходство между гусеницей и бабочкой?

Марло открыл рот и снова закрыл.

– Я тебя не упрекаю, – продолжал Макрей, – мы никогда не связываем подобные метаморфозы с «высшими формами жизни», что бы мы под этим ни понимали. Но я думаю, что Виллис именно то, что я сказал, и этим объясняется, почему он должен вскоре вернуться к своим. Сейчас он в стадии личинки, но скоро станет куколкой – и это будет что-то вроде долгой зимней спячки. Выйдя из нее, он станет марсианином.

Марло прикусил губу:

– Да, все логично, но все равно звучит поразительно.

– На Марсе много поразительных вещей. Вот еще одна: мы никак не могли найти на этой планете ничего похожего на секс, различные виды специфической конъюгации[35] – да, но никакого секса. Мне кажется, мы его просто проглядели. Я думаю, что личинки марсиан, попрыгунчики, являются женскими особями, а взрослые марсиане – мужскими. Они меняются. Разумеется, я использую эти термины условно, за неимением лучшего. Но если моя теория верна – заметьте, я этого не утверждаю, – то она может объяснить, почему Виллис столь важная персона. А?

– Вы хотите, чтобы я переварил слишком много за один раз, – устало сказал Марло.

– Бери пример с Черной Королевы.[36] Это еще не все. Я думаю, что у марсиан есть еще одна стадия, в коей и пребывает «старик», с которым я говорил. И эта стадия – самая странная из всех. Джейми, вы можете вообразить народ, имеющий близкие повседневные отношения с небесами – их небесами, – отношения столь же близкие и предметные, как отношения между Соединенными Штатами и Канадой?

– Док, я могу представить все, что вы скажете.

– Вот мы говорим о марсианском «ином мире». Что это, по-вашему, значит?

– Ничего. Ну, это разновидность транса, вроде того, который практикуется в Ост-Индии.

– Я спросил об этом, потому что они мне сказали, что я говорил с представителем «иного мира», – это и есть тот самый старик. Я хочу сказать, Джейми, что, кажется, заключил новый колониальный договор с призраком. – А теперь не упади со стула, – продолжал Макрей. – Сейчас узнаешь почему. Я никак не мог взять в толк, о чем он говорит, поэтому сменил тему. Мы говорили, кстати, на бейсике: он почерпнул его из мозгов Джима, так что знал те слова, которые знал Джим, и не знал тех, которых Джим знать не мог. Я спросил его, точно ли нам разрешено остаться и не позволят ли нам в таком случае марсиане воспользоваться их подземной дорогой для переезда в Копайс? Я по этой дороге ехал на переговоры. Очень остроумно устроено: ускорение гасится, как будто кабина на карданном подвесе. Старик никак не мог понять, чего мне надо. Потом показал мне глобус Марса – очень точный, только без каналов. Меня сопровождал Гекко, как и Джима. Старик посовещался с Гекко, причем смысл дискуссии заключался в том, в каком году я нахожусь? Потом глобус у меня на глазах стал постепенно меняться, на нем прорезались каналы. Я видел, как они строились, Джейми. Вот я и спрашиваю, – заключил доктор, – кто он такой, если не может сразу вспомнить, в каком тысячелетии находится? Не будете возражать, если я назову его призраком?

– Все, что угодно, я возражать не буду, – заверил Марло. – Может, мы все тут призраки.

– Я изложил вам одну теорию, Джейми, а вот другая: попрыгунчики, марсиане и старики – это три разные расы. Попрыгунчики – граждане низшего класса, марсиане – средний класс, а реальных хозяев мы никогда не видим, потому что они живут у себя под землей. Им безразлично, что мы там вытворяем на поверхности, лишь бы вели себя как следует. Нам можно пользоваться парком, можно даже ходить по газонам, но птиц пугать нельзя. А может, «старик» – это всего лишь образ, внушенный мне Гекко под гипнозом, может, существуют только попрыгунчики и марсиане, и для марсиан попрыгунчики имеют какое-то фанатически-религиозное значение, что-то вроде того, как индусы относятся к коровам. Как хочешь, так и понимай.

– Никак не хочу, – сказал Марло. – Я доволен, что вам удалось заключить соглашение, позволяющее нам остаться на Марсе. Должно быть, пройдут годы, прежде чем мы поймем их.

– Мягко говоря, Джейми. Белый человек до сих пор изучает американских индейцев и через пятьсот лет после Колумба все не может понять, чем индеец живет, а ведь и те и другие – люди, похожие, как две горошины. А тут марсиане. Мы их никогда не поймем, мы просто идем в разных направлениях.

Макрей встал:

– Хочу принять ванну и поспать… только вот поговорю с Джимом.

– Минутку, док. Как вы думаете, будут какие-нибудь проблемы, связанные с принятием Декларации?

– Их не должно быть. Отношения с марсианами оказались в десять раз сложнее, чем мы считали, и управлять нами на расстоянии теперь нереально. Вообрази, как бы решался вопрос, подобный нашему, если бы его решали на Земле голосованием члены правления, которые марсианина в глаза не видели?

– Я не то имел в виду. Насколько большое сопротивление нас ожидает?

Макрей снова поскреб подбородок:

– Людям и раньше приходилось бороться за свободу, Джейми. Я не знаю. От нас зависит убедить землян в том, что автономия необходима. Судя по тому, как обстоит на Земле дело с населением и продовольствием, они пойдут на все (когда поймут, с чем мы тут столкнулись), пойдут на все, лишь бы сохранить мир и продолжить эмиграцию. Они не захотят, чтобы что-то тормозило Проект.

– Надеюсь, что вы правы.

– В конечном счете все равно окажется, что я прав, раз в нашей команде подают марсиане. Ну, пойду сообщу Джиму новости.

– Они ему не понравятся, – сказал отец Джима.

– Переживет. А там, может, найдет другого попрыгунчика, научит говорить по-английски и снова назовет Виллисом. А потом вырастет и перестанет приручать попрыгунчиков. Все это мелочи. – Доктор задумался и добавил: – А вот что будет с Виллисом, хотел бы я знать?!

* * *

Джим воспринял новость спокойно. Он выслушал сильно откорректированное объяснение Макрея и кивнул:

– Я думаю, что если Виллис захочет лечь в спячку, что ж, так тому и быть. Когда они придут за ним, я не буду устраивать сцен. Это же не Хоу с Бичером, которые не имели права его забирать.

– Это правильный подход, сынок. Ему лучше быть с марсианами, потому что они знают, как позаботиться о нем, когда ему это потребуется. Ты сам это видел, когда вы были у них.

– Да, вот еще что, – добавил Джим, – я смогу его навещать?

– Он тебя не почувствует. Он будет спать.

– Ладно. Но когда проснется, он меня узнает?

Макрей нахмурился. Тот же самый вопрос он задал старику.

– Да, – ответил он, ни на дюйм не погрешив против истины, – он полностью сохранит всю свою память.

Он не стал сообщать Джиму остальную часть ответа старика – о том, что переходный период будет длиться больше сорока земных лет.

– Ну, это тоже не так уж плохо. Все равно я буду ужасно занят в школе, во всяком случае прямо сейчас.

– Вот это верно!

Джим отыскал Фрэнка, и они пошли в их старую комнату, сейчас свободную от женского персонала. Джим баюкал Виллиса в своих руках и рассказывал Фрэнку о том, что говорил доктор. Виллис слушал, но смысл разговора, по всей видимости, ускользал от маленького марсианина: Виллис не сделал ни одного комментария.

Некоторое время спустя Виллису прискучило слушать разговоры, и он запел. Его выбор пал на последнее, что Виллис услышал, – танго, которое Фрэнк ставил Джиму: «¿Quién es la señorita?»

Когда песня закончилась, Фрэнк сказал:

– Ты знаешь, голос у Виллиса совсем девчоночий, когда он это поет.

Джим захихикал:

– Quién es la señorita, Виллис?

Виллису удалось изобразить возмущение:

– Виллис – хороший мальчик!


Звездный зверь[37]

Диане и Кларк


Глава 1
Л-день

Скучно было Ламмоксу, скучно и хотелось есть. В последнем не было ничего удивительного: его соплеменники всегда готовы перекусить, пусть даже после хорошего обеда. Но то, что Ламмокс скучал, – случай действительно необыкновенный. А скучал он потому, что лучшего его приятеля Джона Томаса Стюарта весь день не было дома; тот где-то пропадал со своей подружкой Бетти.

Конечно, один день – не в счет. Один день Ламмокс мог обойтись даже без дыхания. Но он ведь прекрасно понимал, к чему идет дело. Джон Томас достиг таких размеров и возраста, что станет теперь проводить все больше и больше времени с Бетти или другими ей подобными и все меньше и меньше с ним, Ламмоксом. Затем предстоит довольно долгий период, когда Ламмокс практически не будет видеться с Джоном Томасом, а если и будет, то очень редко, но в конце концов должен появиться еще один, новый Джон Томас, который со временем подрастет, и с ним станет интересно играть.

Из долгого своего опыта Ламмокс знал, что такие циклы неизбежны, от них никуда не денешься. Только знание знанием, а все равно ближайшее будущее представлялось ему жутко тоскливым. Ламмокс вяло слонялся по заднему двору дома Стюартов, выискивая хоть что-нибудь, стоящее внимания: кузнечика или там воробья – ему было все равно что. Он немного понаблюдал за муравейником. Муравьи, похоже, переезжали на новую квартиру. Бесконечной цепью ползли они в одну сторону, нагруженные маленькими белыми личинками, и обратно – порожняком. На такое вот увлекательное зрелище Ламмокс убил полчаса.

Когда глядеть на муравьев стало уж совсем тошно, Ламмокс поплелся к дому. Поворачиваясь, он седьмой своей ногой наступил на муравейник и раздавил его, даже не заметив. В свой дом Ламмокс едва помещался, да и то – если заходить туда, пятясь. Домов этих у него было много: от теперешнего, самого большого, до самого маленького, дальнего, размером с конуру для щенка.

Рядом с домом стояли шесть стожков сена. Ламмокс выдернул из ближайшего небольшой пучок и меланхолично его сжевал. Этим он и ограничился: возьмешь больше – заметят, а так никто не узнает. Ламмокс мог съесть весь стог, мог и вообще все сено, ничто ему вроде не мешало, но тогда Джон Томас уж точно рассердится и будет долго ругаться. А то на неделю или даже больше откажется чесать Ламмоксу спину граблями. Порядки в доме заведены были строгие: Ламмокс имел право есть только подножный корм или то, что положили в кормушку. Приходилось подчиняться. Ламмокс не любил, когда на него сердились, а когда ругали – тем более.

Да и не хотелось этого самого сена. Сено вчера, сено сегодня, и завтра тоже наверняка сено. Посущественнее бы чего, повкуснее. Ламмокс протопал к хилому заборчику, отделявшему задний двор от аккуратного садика миссис Стюарт, перевесил голову на другую сторону и вожделенно засмотрелся на розы. Значение этот заборчик имел чисто условное: линия, за которую нельзя. Как-то пару лет назад Ламмокс пересек эту линию и попробовал розовые кусты. Именно попробовал, самую малость, но миссис Стюарт устроила такое… даже теперь подумать страшно. Содрогнувшись от ужасных воспоминаний, Ламмокс торопливо отошел от забора.

Вот тут-то он и вспомнил другие розовые кусты – кусты, не принадлежавшие миссис Стюарт и, следовательно, ничьи. Росли они в саду миссис Донахью, их соседки. И был, вообще говоря, способ добраться до этих «бесхозных» кустов. В последнее время Ламмокс подолгу обдумывал этот способ.

Вокруг всего участка Стюартов шла десятифутовая бетонная стена. Ламмокс никогда не пытался перелезть через эту стену, хотя и поотщипывал кое-где от ее верхнего края. Но в дальнем углу границу участка пересекала дренажная канава, и там в стене был проем. Проем заделали здоровенной решеткой из деревянных брусьев восемь на восемь дюймов, скрепленных чудовищного вида болтами. Вертикальные брусья были вкопаны в дно канавы, и подрядчик, мастеривший этот шедевр, убедил миссис Стюарт, что решетка остановит Ламмокса. Да что Ламмокса, она и стадо диких слонов сдержит. И вообще остановит любое существо, лишь бы оно не могло проскользнуть между брусьями.

Ламмокс знал, что подрядчик не прав, но его же никто не спрашивал – вот он и молчал. Что касается Джона Томаса, тот свое мнение тоже держал при себе, но, похоже, догадывался что и как. Во всяком случае, он твердо наказал Ламмоксу не ломать эту решетку.

Ламмокс послушался. Конечно, он попробовал ее на вкус, но брусья пропитали какой-то гадостью, и вкус поэтому был хуже некуда. После этого он быстро оставил решетку в покое.

А вот за природные явления Ламмокс не отвечал. Еще месяца три назад он заметил, что весенние дожди так размыли дно канавы, что два вертикальных бруса теперь едва доставали грунта. Ламмокс несколько недель обдумывал такое положение вещей, а потом выяснил, что от самого легонького толчка брусья эти вроде как раздвигаются снизу. И очень похоже, что толчок посильнее раздвинет их на достаточное расстояние и, главное, решетка при этом совсем даже не будет поломана.

Ламмокс побрел проверить, как там сейчас. Последний дождь еще сильнее размыл дно канавы, один из брусьев вообще висел теперь в нескольких дюймах от земли, а другой – едва ее касался. Ламмокс широко ухмыльнулся, под стать огородному пугалу, и тихонечко, осторожненько просунул голову в щель между брусьями. И так же осторожно толкнул.

Наверху послышался громкий треск ломающегося дерева, и вдруг почему-то оказалось, что дальше голова проходит совсем свободно. Удивленный Ламмокс вытащил голову из щели и посмотрел вверх. Один из брусьев сорвался с болтов и держался теперь только на верхней горизонтальной перекладине. Да, хорошенькое дело… но тут уж ничего не попишешь. Горевать над случившимся было бесполезно, да и вообще, Ламмокс не имел такой скверной привычки. Как пить дать, Джон Томас потом разозлится, но это потом, а на данный момент имелась дыра в решетке. Пригнув голову, словно игрок в регби, Ламмокс неспешно двинул в проем. Раздался страдальческий треск рвущейся древесины и резкие, словно выстрелы, звуки ломающихся болтов, но теперь Ламмокс не обращал на это внимания. Он был по другую сторону забора.

Тут Ламмокс помедлил, приподнял, наподобие гусеницы, переднюю часть тела, оторвав от земли первую, третью, вторую и четвертую ногу, и огляделся. Как здорово было выбраться за ограду! И чего ради он не ходил сюда раньше? Ведь Джон Томас так давно не выводил его даже на короткую прогулку.

Ламмокс все еще оглядывался, вдыхая воздух свободы, когда на него невесть откуда налетел, захлебываясь от яростного лая, некий уж очень недружелюбно настроенный тип. Ламмокс сразу узнал его. Этот мощный, даже для своей породы, огромный мастиф, который бегал свободно и безнадзорно по всей округе. Ламмокс частенько обменивался с ним оскорблениями сквозь только что уничтоженную решетку. Против собак как таковых Ламмокс ничего не имел; за долгую жизнь у Стюартов он довольно близко сошелся с несколькими из собачьей породы и считал, что с ними можно вполне прилично провести время, если, конечно, рядом нет Джона Томаса. Но тут был совсем другой случай. Этот мастиф воображал себя самым главным, гонял всех прочих собак, терроризировал кошек и не раз вызывал Ламмокса выйти наружу для честного, как собака с собакой, боя.

Ламмокс мило улыбнулся, широко раскрыл рот и шепелявым, как у маленькой девочки, голосом, шедшим откуда-то из глубины его тела, назвал пса очень-очень обидным словом. Тот прямо-таки поперхнулся от возмущения. Сомнительно, чтобы пес смог понять сказанное Ламмоксом, но в том, что его оскорбили, он нисколько не сомневался. Оправившись от потрясения, пес с удвоенной яростью бросился в атаку. Он захлебывался от лая и носился вокруг Ламмокса, время от времени совершая резкие выпады с флангов, угрожая вцепиться в одну из его многочисленных ног.

Ламмокс спокойно за ним наблюдал, не меняя позы и не делая никаких движений. Он только добавил к ранее сказанному вполне справедливое замечание относительно предков мастифа и другое, совершенно несправедливое – по поводу его интимных привычек; пес взбесился окончательно. И тут, завершая седьмой по счету обход своего врага, мастиф неосторожно оказался совсем близко к тому месту, где стояла бы первая пара ног Ламмокса, стой тот на земле всеми восьмью ногами. Ламмокс выбросил голову вперед и вниз, как это делает лягушка, слизывая комара. Его пасть широко распахнулась, словно сундук, и мастифа как не бывало.

Совсем неплохо, решил Ламмокс, прожевав и проглотив пса. Очень даже неплохо, особенно ошейник. Хрусткий такой. Заморив червячка, он было подумал вернуться и сделать вид, что никуда и не выходил. Но, с другой стороны, эти самые бесхозные розы, да и Джон Томас не скоро позволит ему снова выйти наружу – уж это точно. Ламмокс неторопливо пошел вдоль бетонной стены, обогнул угол и углубился во владения миссис Донахью.

* * *

Джон Томас Стюарт XI вернулся только к обеду, по пути проводив домой Бетти Соренсон. Приземляясь, он обратил внимание на то, что Ламмокса нигде не было видно, и решил, что тот сидит в своем доме. Мысли Джона заняты были не Ламмоксом, а тем старым как мир вопросом, почему прекрасная половина рода человеческого в своей деятельности не руководствуется логикой, во всяком случае – логикой, постижимой для разума мужчины.

Джон Томас думал поступать в Западный политехнический, а Бетти хотела, чтобы они вместе пошли в университет штата. Он говорил, что не сможет изучать в этом университете нужные ему предметы, а Бетти, просмотрев университетский проспект, убеждала его, что сможет. Он ответил ей, что важно не название курса, а кто его ведет. В этом месте спор их зашел в тупик, так как Бетти отказалась считать Джона Томаса авторитетом в таких вещах.

Все еще размышляя о нелогичности женской логики, Джон Томас рассеянно расстегнул ремни своего ранцевого вертолета и как раз засовывал его на полку, когда в прихожую ворвалась мать:

– Джон Томас! Где вы были все это время?

Он отчаянно пытался сообразить, в чем дело. «Джон Томас» – очень плохой признак. «Джон» или «Джонни» – это нормально, «Малыш» – тоже. Но «Джон Томас» обычно значило предъявление обвинения с последующим судом и вынесением приговора в отсутствие обвиняемого.

– А? Мама, да я же тебе говорил за завтраком. Гулял с Бетти. Мы полетели…

– Это меня не интересует. Ты знаешь, что наделал этот твой зверь?

Все ясно – Ламмокс. Господи, лишь бы не мамин садик. Может, Лам опять завалил свой дом? Если так, мама скоро успокоится. И вообще, давно пора построить новый, побольше.

– А что такое? – осторожно спросил он.

– Что такое? И ты еще спрашиваешь?! Джон Томас, уж на этот раз ты просто обязан избавиться от него. Это последняя капля.

– Мам, да ты успокойся, – торопливо ответил Джон Томас. – Мы же все равно не можем от него избавиться. Ты обещала папе.

Мать ушла от прямого ответа:

– Ну, знаешь, если полиция звонит каждую минуту, а эта огромная свирепая тварь громит все, что ей попадется на пути…

– Как? Мам, подожди. Да Лам же совсем не свирепый, он ласковый, как котенок. Что случилось?

– «Что-что!» Да все, что угодно!

Мало-помалу Джон Томас вытащил из нее некоторые подробности. Ламмокс пошел прогуляться – это, во всяком случае, было ясно. Хорошо бы во время своей прогулки он не добрался до чего-нибудь железного; железо и сталь оказывают прямо-таки взрывное действие на его обмен веществ. Помнится, когда Ламмокс съел подержанный «бьюик»…

Но тут Джон Томас снова услышал, что говорит мать.

– …А миссис Донахью просто сама не своя. Еще бы – ее премированные розы!

А вот это уже совсем плохо. Джон Томас попытался вспомнить, сколько там в точности у него на счете в банке. И нужно будет обязательно извиниться и вообще как-нибудь ублажить старую курицу. А Ламмоксу – по ушам. Топором. Тут уж никаких «прости, пожалуйста», про розы он знал прекрасно.

– Послушай, мама, это все, конечно, ужасно. Я прямо сейчас пойду и вколочу кое-что в его тупую башку. Он у меня чихнуть побоится без разрешения. – Джон Томас обошел мать и направился к выходу.

– Куда это ты собрался?

– Как куда? К Ламмоксу, скажу ему пару ласковых. Сейчас я с ним разберусь…

– Не соображаешь? Его тут нет.

– Как? А где он? – Джон Томас молил про себя, чтобы если уж Ламмокс доберется до железа, так хоть съел бы не очень много.

Если подумать, в той истории с «бьюиком» Ламмокс вовсе не виноват, и вообще машина, к счастью, принадлежала самому Джону Томасу, но все равно…

– Я не знаю, где он сейчас. Шеф Драйзер сказал…

– Им занимается полиция?

– Это уж точно – занимается. Вся городская бригада безопасности гоняется за ним. Мистер Драйзер хотел, чтобы я поехала в город и забрала его домой, но я сказала, что нам нужен ты, чтобы справиться с этим зверем.

– Мама, да Ламмокс прекрасно бы тебя послушался. Он же тебя всегда слушается. А зачем мистер Драйзер отвез его в город? Он же знает, что Лам живет здесь. В городе Лам совсем перепугается. Бедный малыш такой робкий, ему не понравится…

– Нашел бедного малыша! Никто и не думал отвозить его в город.

– Ты же сама сказала, что отвезли.

– Ничего я такого не говорила. Если ты замолчишь на секунду, я тебе все расскажу.

События рисовались следующим образом. Миссис Донахью застукала Ламмокса в тот момент, когда тот успел съесть в ее саду только четыре или пять розовых кустов. Проявив больше отваги, чем здравого смысла, она бросилась на него со шваброй и, жутко вопя, отходила его этой шваброй по голове. Она избежала судьбы мастифа – хотя и ее Ламмокс тоже мог запросто проглотить, если б не знал, что можно, а чего нет, – не хуже любой хорошо воспитанной кошки. Люди – это не еда, к тому же люди чаще всего существа дружелюбные.

Оскорбленный в лучших своих чувствах, надув губы, Ламмокс уковылял прочь.

В следующий раз он был замечен минут через тридцать в двух милях от дома Стюартов. Стюарты жили в пригородном поясе Вествилла; от города их отделяла полоса сельской местности. Здесь, в этой полосе, и находилась ферма мистера Ито, он растил на ней экологически чистые овощи на потребу гурманам. Судя по всему, мистер Ито так и не понял, что это за штука выдергивает из земли капустные кочаны и заглатывает их прямо у него на глазах. Ламмокс жил неподалеку от его фермы, и жил очень давно, но мистер Ито чужими делами не интересовался и Ламмокса до этого не видал.

Мистер Ито проявил силу духа не меньшую, чем миссис Донахью. Он бросился в дом и выволок оттуда базуку, доставшуюся ему по наследству от дедушки. Эта реликвия Четвертой мировой войны более известна под ласковым названием «танкобойка».

Мистер Ито аккуратно установил это старое, но грозное оружие на небольшом столике перед домом и влепил Ламмоксу в то самое место, из которого бы у него росли ноги, если б они действительно оттуда росли. Грохот до полусмерти перепугал самого мистера Ито (еще бы, отважный фермер ни разу в жизни не слышал, как его пушка стреляет), а вспышка на мгновение его ослепила. Когда он пришел в себя, существа, громившего его огород, нигде не было.

Куда оно делось, догадаться было нетрудно. Если столкновение с миссис Донахью просто-напросто обидело Ламмокса, то сейчас он перепугался едва ли не до потери сознания. Несчастный щипал себе зеленый салат, никого не трогал; прямо перед ним стояли одна за другой три теплицы мистера Ито. Когда раздался оглушительный грохот и что-то его сильно толкнуло, Ламмокс, не помня себя от страха, припустил вперед. Обычно он пользовался порядком чередования ног 1, 4, 5, 8, 2, 3, 6, 7 – такой порядок удобен для любых скоростей от медленного ползания до умеренной рыси; на этот раз он прямо со старта пошел чем-то вроде двойного галопа, переставляя ноги 1, 2, 5, 6 вместе, а затем – 3, 4, 7, 8.

Ламмокс проломил все три теплицы и даже их не заметил, за ними тянулся туннель, вполне достаточный для средних размеров грузовика. А тремя милями дальше на его пути лежал Вествилл. Насколько было бы лучше, направься он в другую сторону, в горы.

Джон Томас слушал сбивчивый рассказ матери, и до него все больше и больше доходил страшный смысл случившегося. Услышав про теплицы мистера Ито, он оставил всякие мысли о своем банковском счете и стал судорожно вспоминать, какие активы он может конвертировать в наличные деньги. Ранцевый вертолет, почти новый… да нет, чушь! Этого не хватит, чтобы оплатить ущерб. Может, попробовать уговорить банк, чтобы дали кредит? На мать рассчитывать не приходится, с ней все ясно – она отойдет не скоро.

Из дальнейших разрозненных сообщений выходило, что Ламмокс полями выбрался на шоссе, ведущее в город. Шофер-дальнобойщик за чашкой кофе пожаловался дорожному полицейскому, что только что видел автоматический шагоход-грузовик без номерных знаков и эта хреновина совершенно не обращала внимания на разделительные линии. Шофер выдал все это в виде страстной обличительной речи о бедах и смертельной опасности, которыми грозит автоматический транспорт, и особо давил на то, что никогда ничто не заменит живого шофера, сидящего в своей кабине и привычного к любым неожиданностям. Сам полицейский Ламмокса не видел: когда тот проходил по дороге, он уже пил свой кофе и рассказанное не стал принимать всерьез из-за явной предубежденности водителя. Но в управление он все-таки позвонил.

Управление транспортной полиции Вествилла не обратило на этот рапорт внимания, ему было не до того – там у них творился полный кошмар.

– Кто-нибудь пострадал? – прервал Джон рассказ матери.

– Пострадал? Не знаю. Может, и пострадал. Джон Томас, ты обязан немедленно избавиться от этой твари.

Джон Томас не стал спорить, момент был явно неподходящий.

– А что еще случилось?

Подробностей миссис Стюарт не знала. Шоссе пересекало Вествилл сверху, протягиваясь над крышами домов; Ламмокс спустился с него по одному из боковых ответвлений и оказался прямо в центре города. Двигался он теперь медленно, часто останавливаясь; уличное движение и городская толпа приводили его в смятение. Он сошел с мостовой на одну из движущихся пешеходных дорожек. Дорожка, явно не рассчитанная на шесть тонн концентрированной нагрузки, со скрежетом встала. Предохранители летели один за другим, прерыватели прерывали ток, пешеходное движение на протяжении двадцати кварталов пришло в полное смятение; и это в час пик, в торговом районе города.

Женщины визжали, дети и собаки вносили посильный вклад в общую радостную суматоху, полицейские пытались восстановить порядок, а бедный Ламмокс, не желавший ничего плохого и вообще не собиравшийся посещать торговый район, допустил вполне простительную для него ошибку. Огромные витрины универмага «Бон-Марше»[38] показались ему подходящим убежищем, где можно было укрыться от всего этого безобразия. Вообще-то, дюрагласс, из которого были сделаны витрины, считался непробиваемым, но разработчиками при этом не брался в расчет Ламмокс, принявший эти стекла за воздух. Ламмокс вошел в витрину и попытался спрятаться в выставленной там спальне. Он не слишком в этом преуспел.

Джон Томас хотел спросить у матери что-то еще, но в это время раздался глухой стук на крыше. Кто-то прилетел. Джон Томас взглянул на мать:

– Ты кого-нибудь ждешь?

– Наверное, это полиция. Они сказали…

– Полиция? Господи!

– Никуда не уходи, тебе надо с ними поговорить.

– Да никуда я не ухожу, – с мукой в голосе ответил Джон Томас и, нажав кнопку, открыл вход на крышу.

Через несколько секунд неторопливый лифт со скрипом остановился, открылась дверь и в комнату вошли двое полицейских – сержант и рядовой.

– Миссис Стюарт? – официально осведомился сержант. – К вашим услугам, мэм. Мы… – Тут он заметил Джона Томаса, изо всех сил пытавшегося стать невидимым. – А вы, очевидно, Джон Т. Стюарт?

Джон Томас проглотил комок в горле:

– Да, сэр.

– Тогда пошли прямо сейчас. Прошу прощения, мэм. Или вы тоже летите?

– Я? О нет, я буду только путаться под ногами.

На лице сержанта отразилось явное облегчение.

– Да, мэм. Пошли, парень. Тут каждая минута на счету. – Он взял Джона за локоть.

Джон попытался стряхнуть с себя руку сержанта:

– Эй, что это такое? У вас что, есть ордер или что-нибудь в этом роде?

Полицейский остановился, вздохнул. Сосчитав про себя до десяти, он медленно произнес:

– Сынок, у меня нет ордера. Но если ты – тот самый Джон Стюарт, который мне нужен, – а я прекрасно знаю, что так оно и есть, – так вот, Джон Стюарт, если ты не хочешь, чтобы с этой самой – как-ее-там – космической тварью, которую ты зачем-то у себя держишь, случилось что-нибудь серьезное и непоправимое, то лучше не тяни волынку и быстренько отправляйся с нами.

– Иду-иду, – торопливо ответил Джон.

– Хорошо. И чтобы больше никаких выходок!

Джон Томас Стюарт покорно проследовал за полицейскими.

За те три минуты, которые потребовались вертолету, чтобы долететь до города, Джон Томас попытался выяснить, насколько плохо обстоит дело:

– Мистер офицер, никто ведь не пострадал? Правда?

– Я сержант Мендоса, – ответил полицейский. – Надеюсь, что никто. Но точно не знаю.

Джон обмыслил этот довольно расплывчатый ответ:

– А… а Ламмокс все еще в «Бон-Марше»?

– Вот как, значит, ты зовешь эту тварь? Ламмокс. Я бы подобрал словцо посильнее. Нет, оттуда мы его сумели турнуть. Теперь он под виадуком Вест-Арройо. Надеюсь.

Ответ прозвучал несколько зловеще.

– Вы сказали «надеюсь»?

– Ну, сначала мы перекрыли Главную и Гамильтон-стрит, а потом выгнали его из магазина огнетушителями. Похоже, ничто другое его не берет. Крупнокалиберные пули просто отскакивают от него. Слушай, из чего у него шкура? Это что, десятидюймовая сталь?

– Ну не то чтобы… – Шуточка сержанта Мендосы была слишком похожа на правду, чтобы Джону Томасу захотелось поддержать эту тему.

Он продолжал гадать, успел Ламмокс нажраться железа или не успел. После того злосчастного происшествия с «бьюиком» Ламмокс начал расти буквально на глазах; за какие-то две недели из мелкого, занюханного бегемотика он раздулся до своих теперешних невероятных размеров. Ламмокс вырос больше, чем за два-три предыдущих десятилетия. Стал он при этом необычайно тощим и был похож на деревянные козлы, которые накрыли брезентом; странный, не похожий ни на что земное скелет чуть не протыкал его шкуру. Потребовалось три года обильной кормежки, чтобы он снова стал толстячком. С тех пор Джон Томас старался держать подальше от Ламмокса все металлическое, особенно железо, хотя знал, что дед и отец подкармливали его время от времени кусками металлолома.

– Такие дела. В общем, что бы то ни было, огнетушители выковыряли его из магазина, при этом он, правда, разок чихнул и сшиб с ног двоих наших людей. А потом мы, опять же огнетушителями, завернули его на Гамильтон-стрит, хотели выгнать в поля, там он хоть ничего не сломает. Тебя мы искали, но не могли найти. Хотя ничего особо страшного не случилось: ну сшиб он пару фонарных столбов, на машину наступил – мелочи. Так мы с ним добрались до перекрестка, на котором надо было завернуть его на Хиллкрест, а оттуда уж – прямо к вашему дому. Там-то мы его и упустили, он двинул прямо на виадук, сшиб ограждение и грохнулся вниз, а потом… да ты сам все сейчас увидишь. Приехали.

Над одним из концов виадука висело с полдюжины полицейских вертолетов. Кроме них, в воздухе была туча частных машин и даже несколько аэробусов; патрульные вертолеты удерживали их от места происшествия. Тут же крутились сотни людей с ранцевыми вертолетами. Как летучие мыши, они шныряли между машинами, так что полиции работы хватало.

Внизу небольшая группа полицейских, усиленная офицерами из аварийной службы, которых было видно по нарукавным повязкам, оттесняла толпу и одновременно направляла в объезд движение с виадука и с дороги, проходившей в лощине под ним. Пилот машины сержанта Мендосы осторожно двигался через воздушную толчею, непрерывно говоря что-то в ларингофон. От группы машин, висевших над концом виадука, отделился ярко-красный вертолет шефа Драйзера и пошел к ним на сближение.

Обе машины зависли в сотне футов над виадуком на расстоянии в несколько ярдов друг от друга. Отсюда был хорошо виден пролом в ограждении, через который свалился Ламмокс, но самого его Джону Томасу видно не было: все закрывал виадук. Дверца машины Драйзера открылась, и оттуда высунулся он сам. Вид у шефа полиции был затравленный, его лысину покрывали крупные капли пота.

– Скажите этому мальчишке Стюарту, чтобы высунул голову.

Джон Томас опустил стекло иллюминатора:

– Я здесь, сэр.

– Парень, ты можешь справиться с этим чудовищем?

– Конечно, сэр.

– Будем надеяться. Мендоса! Высади его. Пусть попробует.

– Сейчас, шеф. – Мендоса что-то сказал пилоту, тот перелетел виадук и начал снижаться.

Ламмокса они увидели сразу: тот забился под край моста, стараясь сделаться как можно меньше. Джон Томас высунулся из вертолета и закричал:

– Лам! Ламми, мальчик! Иди к папочке!

Ламмокс зашевелился. Вместе с ним зашевелился и конец виадука. Недоверчиво озираясь, он высунул из убежища передние футов десять-двенадцать своего громадного туловища.

– Лам, я здесь, наверху!

Ламмокс наконец увидел своего друга и расплылся в идиотской улыбке.

– Опускайся, Слэтс! – резко скомандовал сержант Мендоса. – Пора кончать с этими делами.

Пилот немного снизился, повернулся к Мендосе и озабоченным голосом сказал:

– Сержант, этого вполне хватит. А то я раз видел, как эта тварь встает на дыбы.

– Ладно-ладно. – Мендоса открыл дверцу и спихнул наружу веревочную лестницу, которую используют при спасательных работах. – Сумеешь спуститься, сынок?

– Конечно. – Придерживаясь за руку Мендосы, Джон Томас вылез наружу и крепко ухватился за перекладину. Осторожно нащупывая ступеньки, он добрался до конца лестницы. До головы Ламмокса не хватало каких-то шести футов. Джон Томас посмотрел вниз. – Малыш, подними-ка голову. Помоги мне слезть.

Ламмокс оторвал от земли еще одну пару ног и аккуратно подставил широкий череп прямо под ноги Джону. Тот отпустил лестницу и слегка покачнулся, удерживая руками равновесие. Ламмокс осторожно положил голову на землю.

Джон Томас спрыгнул и сразу же повернулся к Ламмоксу. Падение, похоже, нисколько тому не повредило, хоть за это не нужно было переживать. Теперь первым делом домой, а там уж как следует осмотреть его с головы до ног.

Ламмокс ласкался, тычась Джону Томасу в ноги; звуки, которые он при этом издавал, были удивительно похожи на громкое мурлыканье. Джон Томас напустил на себя строгий вид:

– Ламми плохой! Ламми очень-очень плохой… Просто ужас какой плохой, понимаешь?

После таких слов Ламмокс был ну просто само смущение. Он опустил голову до земли, посмотрел на Джона Томаса снизу вверх и широко распахнул рот.

– Я не хотел! – пропищал он тоненьким голоском маленькой девочки.

– Не хотел… Ну конечно, ты не хотел. Ты никогда не хочешь. А вот я сейчас возьму и запихну твои лапы тебе в глотку, этого ты хочешь? Я кисель из тебя сделаю, а шкуру пущу на половик. Об ужине даже не заикайся. Он, понимаете ли, не хотел!

Подлетел ярко-красный вертолет и низко завис над ними.

– Порядок? – послышался сверху голос Драйзера.

– Еще бы.

– Хорошо. Значит, план такой. Я передвину это заграждение. Ты выведешь его на Хиллкрест, только выходите из этой лощины не вниз, а вверх. Там будет ждать сопровождение, вы пристроитесь сзади и так будете двигаться до самого дома. Понятно?

– Понятно.

Джон Томас посмотрел назад и увидел, что шоссе под виадуком с обеих сторон перекрыто щитами для подавления уличных беспорядков. Щиты были сделаны из тяжелых бронированных плит, которые установили на тракторы. При помощи такой техники можно в считаные минуты надежно перегородить любую улицу или площадь. Это было обычное полицейское снаряжение, введенное после мятежей девяносто первого года, но Джон Томас никогда не видел, чтобы оно применялось в Вествилле. До него стало понемногу доходить, что город не скоро забудет день, когда Ламмокс отправился погулять.

Хорошо еще Ламмокс был слишком напуган и ему в голову не пришло попробовать на вкус один из этих щитов. Значит, можно было надеяться, что его питомец весь день был слишком занят, чтобы слопать какую-нибудь железяку. Джон повернулся к Ламмоксу:

– Ладно уж, вытаскивай свою уродскую тушу из этой щели. Мы идем домой.

Ламмокс с радостью подчинился; виадук опять заходил ходуном.

– Сделай-ка мне седло.

Середина туловища у Ламмокса опустилась на пару футов. Подумав немного, из той части спины, где получилась впадина, он соорудил что-то напоминающее кресло.

– А теперь хватит топтаться, – приказал Джон Томас. – А не то все пальцы отдавишь.

Ламмокс замер, тело его слегка подрагивало; Джон вскарабкался ему на спину, цепляясь за складки непрошибаемой шкуры. Сейчас он был похож на раджу, собравшегося охотиться на тигров.

– Ну, все в порядке. Теперь не спеша вверх по дороге. Стой, куда! Развернись, тупая твоя башка. Я же сказал вверх, а не вниз.

Ламмокс развернулся и послушно поковылял по шоссе.

Дорогу перед ними освобождали от посторонних две патрульные машины; две другие двигались позади. С воздуха на безопасном расстоянии их прикрывал помидорно-красный вертолет шефа полиции Драйзера. Развалившись на своем сиденье, Джон Томас зря времени не терял: он сочинял две речи одновременно. Первая предназначалась для Ламмокса, а со второй он собирался выступить перед матерью. С речью номер один особых хлопот не было: он раз за разом возвращался к ней, придумывая эпитеты один краше другого, когда спотыкался в составлении другой.

Когда весь этот бродячий цирк был уже на полпути к дому Стюартов, вдруг непонятно откуда вынырнула фигурка с ранцевым вертолетом. Проявив полное безразличие к красной мигалке драйзеровской машины, летун спикировал прямо на огромного зверя. Джон Томас подумал, что он узнал бы Бетти по стилю пилотирования, даже не видя ее лица. Он не ошибся. Бетти отключила двигатель, и Джон поймал ее на лету.

Шеф Драйзер распахнул иллюминатор и высунулся наружу. Но не успел он как следует набрать обороты, как Бетти прервала поток его красноречия:

– Шеф Драйзер, не может быть! Я и не думала, что вы знаете такие слова!

Драйзер моментально замолк и стал всматриваться, кто это там, внизу:

– Это Бетти Соренсон?

– Я, кто же еще? Должна сказать вам, шеф, что от вас, столько лет преподававшего в воскресной школе, я никак не ожидала услышать такие слова! Если вы думаете, что это хороший пример для подражания, я…

– Юная леди, попридержите язык.

– Я?! Но ведь это же как раз вы…

– Цыц! На сегодня с меня хватит. Включай эту свою вертелку и мотай отсюда. Это официальное предложение. Давай-давай.

Бетти бросила на Джона Томаса взгляд, подмигнула и изобразила на своем лице ангельскую невинность:

– Шеф, но я же не могу.

– Как это не можешь?

– Горючее кончилось. Я сделала вынужденную посадку.

– Бетти, ты хоть бы соврала получше.

– Я? Вру? Да как вам не стыдно, Драйзер. А еще дьякон![39]

– Я тебе дам – дьякон. А если у тебя пустой бак, слезай с этой твари и топай домой пешком. Он опасен.

– Это Ламми-то опасен? Да он, если хотите знать, мухи не обидит. И потом, вы что, хотите, чтобы я пошла домой одна? По этому глухому проселку? Когда уже почти стемнело? Не ожидала от вас такого.

Драйзер собрался было ответить, не нашел от негодования слов и захлопнул иллюминатор. Бетти ловко выскользнула из ремней и устроилась рядом с Джоном; Ламмокс заранее расширил сиденье, не дожидаясь, пока попросят. Джон Томас повернул к ней лицо:

– Ну, привет, Молоток.

– Привет, Тупица.

– Не знал, что ты знакома с шефом.

– Я всех знаю. А теперь затихни. Можно подумать, мне нечем было больше заняться, кроме как бежать к вам на помощь, как только я услыхала об этом по радио. И дураку ясно, что таким двум умникам, как ты и Ламмокс, без меня из этой каши не выбраться, даже если думать будет в основном Ламми. Расскажи мне лучше все «ужасающие» подробности. Не надо от мамочки ничего скрывать.

– Уж больно ты стала умная.

– Не трать время на комплименты. Может статься, это наш единственный шанс поговорить с глазу на глаз, прежде чем они за тебя возьмутся как следует. Так что давай покороче и побыстрее.

– Ух! Да кем ты себя возомнила? Адвокатом?

– Я лучше любого адвоката, мой мозг не забит всеми этими плесневелыми прецедентами. Я могу подходить к делу творчески.

– Ну так значит… – По правде говоря, с появлением Бетти Джону стало как-то полегче. Теперь они с Ламмоксом не одни против всего мира. Он быстро рассказал Бетти, как все случилось, и она внимательно его выслушала.

– Кто-нибудь пострадал? – спросила она.

– Не думаю. Мне, во всяком случае, никто ничего не говорил.

– Они бы наверняка сказали. – Бетти выпрямилась на своем сиденье. – Ну, тогда нам не о чем и беспокоиться.

– Не о чем? Это когда он набил горшков на сотни, да что там сотни – на тысячи? Интересно, а что бы ты считала достаточной причиной для беспокойства?

– Если бы пострадали люди, – ответила Бетти. – Все остальное можно уладить. Может быть, мы объявим Ламмокса банкротом…

– Чего? Это еще что за глупость?

– Если ты считаешь, что это – глупость, значит ты никогда не был в суде.

– А ты была?

– Погоди, не сбивай с мысли. Так вот, опять же на жизнь Ламмокса было совершено покушение. С применением оружия.

– Так он же не пострадал, только маленький ожог.

– Не важно. Без всяких сомнений, он испытал глубокое душевное потрясение. Не думаю, чтобы он нес ответственность за все, что случилось после этого выстрела. А теперь помолчи, я буду думать.

– Вы не возражаете, если я тоже немного подумаю?

– Не возражаю, только не скрипи слишком громко шестеренками. Все, молчи.

Дальше до самого дома Стюартов процессия двигалась в полном молчании. Перед тем как слезть с Ламмокса, Бетти дала Джону последнее указание:

– От всего отказывайся. От всего. И ничего не подписывай. Буду нужна – кричи.

Миссис Стюарт встречать их не вышла. Шеф Драйзер отправился изучать пролом в решетке; Джон Томас и Ламмокс топтались у него за спиной. После шеф молча наблюдал, как Джон Томас взял шнурок и натянул его поперек проема.

– Ну вот. Теперь он не выйдет.

Драйзер подергал свою нижнюю губу:

– Сынок, у тебя с головой все в порядке?

– Сэр, вы просто не понимаете. Решетку чини не чини, но, если он захочет уйти, она его не задержит. Ему ничто не помешает. Только этот шнурок. Ламмокс!

– Что, Джонни?

– Видишь этот шнурок?

– Да, Джонни.

– Так вот, если его порвешь, я оторву твою глупую башку. Понимаешь?

– Да, Джонни.

– И ты не будешь больше уходить со двора. Только если я сам тебя выведу.

– Хорошо, Джонни.

– Честное-пречестное? Крест на пузе?

– Крест на пузе.

– Вообще-то, надо «крест на сердце», но сердца у него нет, – объяснил Джонни Драйзеру. – У него нецентрализованная система кровообращения. Это вроде как…

– Знаешь, меня это мало интересует, пусть у него там хоть центробежный насос, лишь бы не вылезал на улицу.

– Не вылезет. Хотя он и без сердца, но клятву «крест на пузе» он еще ни разу не нарушал.

Драйзер задумчиво покусал большой палец правой руки.

– Хорошо, – сказал он. – Я оставлю здесь человека с рацией. А завтра мы заделаем эту дырку стальными двутавровыми балками вместо дерева.

Джон чуть было не закричал: «Только не сталь!» – но вовремя сообразил и сдержался.

– Что это ты дергаешься? – спросил Драйзер.

– Так, ничего.

– Ты все-таки за ним приглядывай.

– Он никуда не уйдет.

– Да уж будем надеяться. Ты, конечно, понимаешь, что оба вы находитесь под арестом. Просто мне некуда запереть это чудище.

Джон Томас не ответил. Такое ему просто не приходило в голову, но, если разобраться, иначе и быть не могло.

– Да ты не расстраивайся, – добавил Драйзер; голос его стал мягче. – Ты вроде парень ничего, и отца твоего все уважали. А теперь я пойду поговорю с твоей матерью. Ты побудь пока здесь, за тобой придет мой человек. Ты как-нибудь познакомь его с… ну, с этой штукой. – Он с сомнением окинул Ламмокса взглядом.

Шеф полиции отправился в дом, а Джон Томас остался во дворе. Вроде было самое подходящее время, чтобы выдать Ламмоксу все, что он заслужил, но как-то вдруг расхотелось. Когда-нибудь потом, может быть.


Глава 2
Министерство космоса

Из-за несчастий, по милости Ламмокса свалившихся на Джона Стюарта XI, ему казалось, что жизнь его погублена окончательно, но даже в таком крохотном городке, как Вествилл, далеко не один он пребывал в печали. Маленький мистер Ито мучился от смертельной болезни, имя которой старость. Скоро она убьет его. За бесчисленными дверями Вествилла другие люди молча страдали от бесчисленных несчастий, которые способны обрушить на мужчину или женщину проблемы денег, семьи, здоровья или внешности.

Далеко от Вествилла, в столице штата, губернатор обреченно смотрел на стопку бумаг, которые, несомненно, могли отправить его самого старого и самого надежного друга прямиком в тюрьму. Еще дальше, на Марсе, одинокий старатель, выбравшись из разбитого краулера, готовился к долгому возвращению пешком на Аванпост. Ему не суждено было дойти.

А очень-чень далеко, на гигантском расстоянии в двадцать семь световых лет от Земли, звездолет «Боливар» входил в межпространственный переход. Из-за мелкой неисправности крохотное реле замкнется на десятую долю секунды позже, чем надо, и «Боливар» многие годы будет блуждать от звезды к звезде… но не найдет дороги домой.

И уж совсем невероятно далеко от Земли, примерно на полпути через местное звездное скопление, раса древолазающих ракообразных шаг за шагом уступала более молодой, более агрессивной расе земноводных. Пройдет еще не одна тысяча земных лет, пока ракообразные не исчезнут, но исход противостояния сомнений уже не вызывал. Факт – с точки зрения землян – достойный сожаления; ментальные и духовные способности этих ракообразных очень удачно дополняли способности людей, что позволяло надеяться на выгодное и плодотворное сотрудничество. Но к тому времени, когда первые обитатели Земли доберутся туда (это произойдет через одиннадцать тысяч лет), последние ракообразные будут давно уже мертвы.

Если вернуться поближе, в столицу Федерации, то его превосходительство достопочтенный Генри Гладстон Кику[40] – магистр искусств (Оксфорд), доктор литературы honoris causa[41] (Кейптаун), кавалер ордена Британской империи и первый заместитель министра по делам космоса – совершенно не тревожился о судьбе обреченных ракообразных; он не знал и так никогда и не узнает об их существовании. Не беспокоился он пока и о потерявшемся «Боливаре», это ему еще предстоит. И даже не столько корабль, сколько утрата одного из его пассажиров на долгие годы станет причиной головных болей как самого мистера Кику, так и его сотрудников.

Сферой забот и ответственности мистера Кику было все находящееся за пределами ионосферы Земли. Он заведовал также всем, что касалось связей Земли с любой исследованной частью Вселенной. Даже дела на первый взгляд сугубо земные не могли миновать круга его забот, если были хоть в малой степени связаны с чем-либо внеземным, межпланетным или межзвездным – диапазон, мягко говоря, весьма широкий.

Взять, к примеру, ввоз на Землю марсианской песчаной травы, подвергнутой соответствующим мутациям, для посадки на Тибетском плоскогорье. Ведомство мистера Кику одобрило операцию только после скрупулезнейшего математического исследования возможного действия этой травы на австралийское овцеводство и на дюжины других факторов. Такие вещи приходилось делать крайне осторожно; перед глазами всегда стоял жутковатый пример марсианского ягодника на Мадагаскаре. Решения, связанные с экономикой, беспокоили мистера Кику мало, сколько бы пальцев при этом ему ни случалось отдавить; проблемы иного рода не давали ему уснуть по ночам, например решение отказать в полицейском сопровождении студентам с Проциона VII, приехавшим на Землю по Годдардовской[42] программе обмена. Конечно, они подвергались вполне реальной опасности со стороны провинциалов-землян, враждебно настроенных против любых существ с не таким, как у них, расположением конечностей, глаз и прочего, но в то же время эти самые цефалоподы были чрезвычайно обидчивы, тем более что на их планете полицейское сопровождение было обычным наказанием преступников.

Конечно же, мистеру Кику в таком ответственном деле помогал большой штат сотрудников, включая и самого министра. Последний произносил речи, приветствовал Очень Важных Посетителей, давал интервью – одним словом, как мог облегчал почти неподъемную ношу своего заместителя, и мистер Кику первым готов был это за ним признать. Пока министр вел себя в рамках приличий – не совал носа куда не просят, брал на себя заботу о связях с общественностью и давал заместителю спокойно заниматься работой, – он вполне устраивал мистера Кику. Ну а если тот начинал отлынивать или, не дай бог, показывать, кто тут главный, мистер Кику завсегда мог скоренько от него избавиться. Правда, последний раз столь суровые меры потребовались лет пятнадцать назад; опыт показывает, что даже на самого необъезженного политика, только попавшего на государственную должность, всегда можно накинуть узду.

Мистер Кику не решил еще окончательно, что ему делать с теперешним министром, сейчас ему было не до него. Он просматривал реферат проекта «Цербер»[43] с предложениями по организации снабжения энергией исследовательской станции на Плутоне. На столе мигнула сигнальная лампочка. Мистер Кику поднял глаза и увидел, как распахнулась дверь из кабинета министра. Тот вошел, насвистывая известный мотивчик «Возьми меня с собою на футбол», но мистер Кику мелодию не узнал.

– Привет, Генри, – сказал он, прекратив свистеть. – Сиди, не вставай.

Мистер Кику и не собирался вставать.

– Как поживаете, господин министр? Вам что-нибудь надо?

– Да, в общем-то, ничего. – Он остановился у стола мистера Кику и взял в руки папку с проектом. Что это вы там штудируете? «Цербер»? Генри, здесь же сплошная техника, нам-то какое до нее дело?

– Некоторые стороны этого проекта, – осторожно ответил мистер Кику, – имеют отношение и к нам.

– Да, пожалуй. Бюджет и тому подобное. – Внезапно его глаза привлекла строка, выделенная крупным шрифтом: «ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ СТОИМОСТЬ – 3,5 мегабакса и 7,4 жизни». – А это еще что? Не могу же я предстать перед Советом и просить утвердить такое. Бред какой-то.

– Первоначальная оценка, – ровным голосом произнес мистер Кику, – давала около восьми мегабаксов и более сотни жизней.

– Деньги ладно, но вот это… Получается, что вы просите Совет подписать смертные приговоры семи целым и четырем десятым человека? Так нельзя, это не гуманно. Да и вообще, что значит четыре десятых? Разве можно убить часть человека?

– Господин министр, – терпеливо ответил мистер Кику, – строительство любого объекта, по размерам превосходящего песочницу в детском саду, связано с возможными жертвами. Однако в данном случае фактор опасности очень низок; практически это значит, что безопаснее работать по проекту «Цербер», чем оставаться дома, на Земле. Это по грубой оценке.

– Да? – Министр снова посмотрел на реферат. – А почему не сказать об этом прямо? Представить все в наилучшем виде и так далее?

– Этот доклад составлен исключительно для меня… то есть для нас. В докладе, подготовленном для Совета, меры предосторожности подчеркиваются особо, а оценки числа жертв нет вообще. В конце концов, это же чисто предположительная оценка.

– Мм, предположительная… Да, я понимаю. – Министр положил доклад на стол и, похоже, утратил к нему интерес.

– Что-нибудь еще, сэр?

– Да, конечно, чуть не забыл. Генри, старина, вам знаком этот рарджиллианский сановник, которого я должен сегодня принять? Доктор… как его там?

– Доктор Фтаемл. – Мистер Кику бросил взгляд на настольный пульт. – У вас с ним встреча через… э-э-э… один час и семь минут.

– Вот именно. Боюсь, придется вам меня подменить. Ну, там извинитесь и все такое. Скажите ему, что я перегружен государственными делами.

– Сэр? Я бы вам этого не советовал. Он ожидает встречи с официальным представителем вашего уровня… а рарджиллианцы крайне щепетильны в вопросах протокола.

– Ай бросьте. Этот дикарь даже не поймет разницы.

– Он все великолепно поймет, сэр.

– Ну так пусть он считает, что вы – это я… мне безразлично. Но меня здесь не будет, и тут уж ничего не поделаешь. Генеральный секретарь пригласил меня с собой на футбол, а его приглашение, сами знаете, – это приказ.

Мистер Кику знал, что это приглашение ничего такого не значило: объясни министр свою занятость – никто бы и не подумал на него обижаться. Знал, но смолчал.

– Хорошо, сэр.

– Спасибо вам, старина! – Министр удалился, насвистывая.

И только когда дверь за ним затворилась, мистер Кику дал выход своему гневу. Одним ударом он выключил на пульте все тумблеры. Теперь он был заперт в кабинете и отрезан от телефона, видеофона, диктофона, пневмопочты или любых других средств связи, за исключением кнопки тревоги, которую его собственный секретарь нажал единственный раз двенадцать лет назад. Мистер Кику уперся локтями в стол и сжал в ладонях свою несчастную курчавую голову.

Там заботы, тут заботы, одна, другая, третья. И все время какой-нибудь идиот норовит толкнуть под руку. Зачем он уехал из Африки? Куда делась его страсть к государственной службе? Она давно обратилась в привычку…

Он выпрямился и открыл средний ящик стола. Ящик был битком набит каталогами кенийских агентов по продаже недвижимости. Мистер Кику вынул стопку каталогов и начал сравнивать относительные достоинства ферм. Вот эта – если, конечно, иметь такие деньги – ну просто прелесть. Больше восьми акров, половина из них распахана, и к тому же – семь действующих колодцев. Он изучил карту, рассмотрел фотографии и понемногу стал успокаиваться. Через некоторое время он убрал каталоги на место и закрыл ящик.

От себя не уйдешь: да, все, что он говорил министру, правда, но главное не в этом. Он смертельно боялся змей, боялся всю жизнь – вот причина его нервной реакции на предложение министра. Будь доктор Фтаемл кем угодно, но не рарджиллианцем или, вернее, не будь рарджиллианцы горгоноподобными гуманоидами, он бы и дергаться не стал. Конечно, мистер Кику знал, что эти самые щупальца, которые растут у рарджиллианцев на голове, – не змеи, только поди попробуй объяснить все это желудку. Нужно будет сделать гипнотическое внушение, перед тем как… Нет, уже не успеть. Вместо этого придется глотать таблетку.

Вздохнув, он вернул тумблеры в прежнее положение. И сразу же начала расти гора в корзине для входящих, а на всех коммуникационных устройствах зажглись лампочки. Эти были спокойные, янтарные лампочки, а не красные, рассерженные мигалки. Не обращая на них внимания, Кику начал просматривать документы, падающие в корзину. Большинство из них было из разряда «принять к сведению»: его подчиненные или подчиненные его подчиненных сделали согласно инструкции то-то и то-то. Время от времени он проверял какую-нибудь фамилию или предлагаемый курс действий, а после кидал листок в пасть корзины для исходящих.

Одна телеграмма показалась ему не совсем обычной, в ней говорилось о некоем существе, предположительно внеземном, однако вид существа и происхождение его не указывались. В целом инцидент не выглядел важным – какая-то чепуха в одном из маленьких городков на западе. Однако сам факт присутствия в инциденте внеземного существа (ВЗС) автоматически вынуждал местную полицию послать сообщение в Министерство космоса, а отсутствие точной классификации ВЗС не позволило действовать по инструкции, вот сообщение и отфутболили наверх.

Мистер Кику никогда в жизни не видел Ламмокса, а увидев – вряд ли проявил бы к нему интерес. Но он знал, что любой контакт с «вне» уникален, что Вселенная бесконечна в своем разнообразии, а предполагать что-либо, не имея точной информации, рассуждать по аналогии, считать неизвестное само собой разумеющимся – все это может накликать большую беду.

Мистер Кику просмотрел список сотрудников, соображая, кого бы выбрать. Любой из чиновников его ведомства имел право единолично выступать в роли суда первоначальной или высшей инстанции в любом деле, касающемся ВЗС, но только кто из них сейчас на Земле и не очень занят? Хм…

Ага! Вот оно! Сергей Гринберг. Отдел сбора информации системы как-нибудь проживет пару дней без своего шефа. Мистер Кику щелкнул тумблером:

– Сергей?

– Да, босс?

– Очень занят?

– Как вам сказать. Стригу вот ногти и пытаюсь придумать причину, по которой налогоплательщики должны мне больше платить.

– А что, они и вправду должны? – Мистер Кику написал на телеграмме фамилию Гринберга. – Посылаю тебе одну бумагу. – Он бросил телеграмму в корзину для исходящих и подождал несколько секунд, пока Гринберг не забрал ее из своей корзины входящих. – Прочитай эту штуку.

Прочитав, Гринберг поднял голову:

– Ну и что?

– Позвони в тамошний суд и скажи, что предположительно мы берем это дело под свою юрисдикцию, потом смотайся туда и разберись.

– Твоя воля – закон для меня, о государь. Но ставлю один к одному, что эта тварь никакая не внеземная, и два против одного, что, ежели оно не так, я сумею ее идентифицировать.

– Ладно-ладно, поищи дураков в другом месте. Хотя, скорее всего, ты прав. Но может случиться, что там «особая ситуация», так что лучше не рисковать.

– Разберемся. Эти сельские бездельники у меня по одной половице ходить будут. Где, кстати, эта дыра? Вествилл, или как он там называется.

– Откуда я знаю? Телеграмма же у тебя.

Гринберг посмотрел на бумагу:

– Слушайте. Ничего себе? Это же в горах… Да на такое дело нужно минимум две недели. Если не три. Правильно?

– Только задержись там больше трех дней, и я вычту их из твоего отпуска. – Мистер Кику отключил видеофон и вернулся к своим делам.

Он ответил на десяток звонков, добрался до дна корзины для входящих, после чего та стала наполняться снова, и вдруг вспомнил, что пора встречаться с рарджиллианцем. От ужаса покрывшись гусиной кожей, он торопливо вытащил из стола одну из специальных таблеток. Врач не велел принимать их слишком часто. Только он ее проглотил, как на столе замигала лампочка и раздался голос секретарши:

– Сэр? Прибыл доктор Фтаемл.

– Проси, – сказал мистер Кику и пробормотал что-то на языке, которым пользовались его предки для заклинаний против тварей лесных – ну, например, змей.

Дверь начала раздвигаться, и он придал своему лицу выражение, приличествующее хозяину, радушно встречающему гостя.


Глава 3
«…Ваш вопрос неуместен»

Судебное слушание по делу Ламмокса из-за вмешательства Министерства космоса откладывать не стали, скорее наоборот. Мистер Гринберг позвонил окружному судье, получил разрешение на пользование залом суда и попросил пригласить завтра к десяти утра всех участников слушания и свидетелей – включая внеземное существо, из-за которого, собственно, и заварилась вся каша. Последнее условие вызвало у судьи О’Фаррелла некоторое сомнение.

– А это существо… оно вам тоже нужно?

Гринберг ответил, что присутствие ВЗС совершенно необходимо, ведь именно из-за него Министерство космоса и вмешалось в дело.

– Знаете, судья, наше Министерство не имеет привычки лезть без повода в местные дела. Скорее всего, я просто взгляну на это существо, задам пяток вопросов и откланяюсь к обоюдному нашему удовлетворению. Я ведь и прилетел-то сюда только из-за этого предполагаемого ВЗС. Так что вы уж сделайте, чтобы зверюга тоже была на слушании. Хорошо?

– Дело в том, что для зала суда он малость… э-э-э… великоват. Я не видел его уже несколько лет, и, боюсь, за это время он успел подрасти… Но даже тогда он был явно не комнатного размера. Может, вы его на месте посмотрите?

– Не исключено, хотя, честно говоря, мне больше нравится, когда все, что относится к слушанию, собрано в одном месте. А он где?

– Под арестом вместе с хозяином, прямо там, где и живет. Это в пригороде, отсюда несколько миль.

Гринберг немного подумал. Сам он был человек нетребовательный и не придавал большого значения тому, где приходится есть или спать, но, когда дело касалось работы на Министерство, он предпочитал, чтобы беготней с места на место занимался кто-нибудь другой. Иначе со всей этой прорвой забот просто не справиться.

– Честно говоря, не очень бы мне хотелось участвовать в загородной прогулке, завтра к вечеру я собираюсь вернуться в столицу, даже свою машину отпускать не хочу. Там у меня довольно неотложное дело… сами понимаете, марсианский договор и все такое. – Эту откровенную ложь Гринберг использовал всякий раз, когда требовалось кого-то поторопить, естественно, если этот кто-то не принадлежал к родному Министерству.

Судья О’Фаррелл подумал и обещал все устроить:

– Хорошо, сделаем временный загон на площади перед судом.

– Вот и отлично! Тогда до завтра, судья. Спасибо за помощь.

Позавчера, когда Ламмокс отправился прогуляться, судья О’Фаррелл провел день на рыбалке. К его возвращению все уже успели убрать и по возможности починить. Судья из принципа знать не хотел слухов, газетных и телевизионных сообщений и даже просто разговоров, связанных с предметом предстоящего слушания. Поэтому, позвонив шефу полиции Драйзеру, он не ожидал, что возникнут какие-нибудь проблемы.

Услышав, в чем дело, Драйзер взвился до потолка:

– Судья, да вы что, свихнулись?

– Не понимаю, дьякон, а что тут такого?

Драйзер попытался объяснить, но судья с ходу отмел все возражения. После чего они позвонили мэру. Однако мэр, тоже присутствовавший на вышеупомянутой рыбалке, взял сторону О’Фаррелла.

– Шеф, – сказал он Драйзеру, – вы меня удивляете. Нельзя допустить, чтобы важный столичный чиновник подумал, будто у нас здесь полное захолустье и даже с такой ерундой мы справиться не можем.

Застонав, вконец отчаявшийся полицейский позвонил в фирму «Сталь и сварка Горных штатов».

* * *

Шеф Драйзер решил провести операцию до рассвета, чтобы Ламмокс был надежно заперт еще до того, как на улицах появятся люди. Только вот никто не подумал дать знать об этом решении Джону Томасу. Его разбудили в четыре часа ночи, вытащив из какого-то кошмарного сна; сначала он не мог ничего понять и решил, что с Ламмоксом произошло что-то ужасное. Но даже когда Джон Томас осознал ситуацию, толку от него не было никакого.

Есть люди, у которых в крови по утрам пониженное содержание сахара; до сытного завтрака они совершенно ни на что не способны. Вот к этим-то несчастным и относился Джон Томас; теперь он требовал, чтобы ему дали позавтракать.

Шеф Драйзер раздраженно нахмурился. Миссис Стюарт, придав своему лицу выражение «уж маме-то лучше знать», сказала:

– Дорогой мой, а может, тебе все же лучше…

– Нет, я буду завтракать. И Ламмокс тоже.

– Молодой человек, – вступил в разговор Драйзер, – напрасно вы так себя ведете. Смотрите, опомниться не успеете, как вляпаетесь в куда большие неприятности. Так что собирайтесь. Позавтракать можете и в городе.

Но Джонни стоял на своем.

– Джон Томас! – резко сказала миссис Стюарт. – Я не собираюсь этого терпеть, ты слышишь? Ты становишься ничем не лучше своего отца.

Упоминание об отце разозлило Джонни еще больше.

– Значит, и ты, мама, против меня? – обиженно спросил он. – Нас в школе учили, что гражданина нельзя выдергивать из его дома тогда, когда захочется полиции. Но ты почему-то помогаешь ему, а не мне. Ты на чьей стороне?

Мать пораженно уставилась на сына: ведь он всегда был таким покорным и безответным.

– Джон Томас! Ты не имеешь права так разговаривать с матерью!

– Точно, – поддакнул Драйзер. – Ну-ка, повежливее с матерью, а то сейчас как вмажу – неофициально, конечно. Чего не могу терпеть, так это когда такой вот сопляк грубит родителям. – Драйзер расстегнул китель и вытащил сложенный лист бумаги. – Сержант Мендоса все мне рассказал о твоих штучках… так что я приготовился. Вот ордер. Ну как, пойдешь сам или придется тебя тащить?

Он стоял, похлопывал ордером по ладони, не пряча его, но и не предлагая Джону. Однако, когда тот потянулся за бумагой, Драйзер не стал возражать и терпеливо ждал, пока мальчик не дочитает. После этого он спросил:

– Ну что? Доволен?

– Это судебная повестка, – сказал Джон Томас, – обязывающая меня явиться и привести с собой Ламмокса.

– Вот именно.

– Только здесь сказано: «к десяти часам». А про то, что я не имею права позавтракать, ничего нет.

Шеф глубоко вздохнул. Лицо его, и без того розовое, стало багрово-красным. От ответа он воздержался.

– Мама, – сказал Джон Томас, – я пойду приготовлю завтрак. На тебя делать?

Та взглянула на Драйзера, потом на сына и нервно прикусила губу.

– Сиди, – сказала она, – я сама приготовлю. Мистер Драйзер, вы выпьете с нами кофе?

– А? Очень любезно с вашей стороны, мэм. Не откажусь. Всю ночь на ногах.

Джон Томас посмотрел на них и сказал:

– Тогда я сбегаю гляну, как там Ламмокс. – Помявшись, он добавил: – Мама, прости, пожалуйста, что я с тобой говорил грубо.

– Хорошо, тогда хватит об этом, – холодно ответила она.

Джон Томас хотел добавить в свое оправдание кое-что еще, но понял, что лучше не надо, и молча вышел.

Ламмокс мирно похрапывал, одна половина в доме, другая снаружи. Как обычно, во время сна его сторожевой глаз был слегка приподнят над шеей. Когда Джон Томас приблизился, глаз повернулся и внимательно его оглядел; та часть Ламмокса, которая стояла на страже, признала в мальчике Джона, и звездный зверь просыпаться не стал. Джон Томас успокоился и, удовлетворенный, вернулся в дом.

За завтраком атмосфера разрядилась: к тому времени, когда Джон Томас загрузил в себя две тарелки овсянки, омлет, тосты и залил все это пинтой какао, он был уже готов согласиться с тем, что шеф Драйзер просто исполняет долг и даже, возможно, не бьет ногами собак для собственного удовольствия.

В свою очередь шеф, раздобрев от съеденного и выпитого, пришел к выводу, что в мальчишке, пожалуй, нет ничего такого, что не исправила бы твердая мужская рука да пара хороших порок. Жаль, что матери приходится мучиться с ним одной, – похоже, она славная женщина. Подчистив хлебом остатки яичницы, он сказал:

– Теперь вроде получше, миссис Стюарт, это точно. Вы не представляете себе, что такое для вдовца – поесть домашнего. Но моим ребятам говорить об этом не стоит.

– Господи, – миссис Стюарт испуганно приложила ладонь ко рту, – я же совсем о них забыла! Я в момент сварю еще кофе. Их там сколько?

– Пятеро. Да вы не переживайте, мэм, ребята позавтракают после дежурства. – Драйзер повернулся к Джону Томасу. – Как, готовы, молодой человек?

– Ну… – Джонни вопросительно посмотрел на мать. – Мама, а может, сделать для них завтрак? Мне еще нужно разбудить Ламмокса и накормить его.

К тому времени, как Ламмокс был разбужен, накормлен и Джон Томас все ему объяснил, а каждый из пяти полицейских, плотно позавтракав, приканчивал по второй чашке кофе, происходящее больше напоминало прием гостей, чем арест. Только в восьмом часу процессия направилась в город.

Когда Ламмокса наконец заставили забраться во временную клетку, сооруженную перед зданием суда, стрелки перевалили за девять. От аромата стали пленник был прямо в восторге, он все порывался отщипнуть кусочек от своего застенка – вот уж где Джону Томасу пришлось проявить твердость. Войдя в клетку вместе с Ламмоксом, он гладил его и разговаривал с ним, пока рабочие заваривали проход. Едва увидев массивную стальную решетку, Джонни понял, что дело плохо; он ведь так и не успел сказать шефу Драйзеру, что против Ламмокса сталь была более чем бесполезна.

Теперь говорить было поздно, тем более сам шеф явно гордился своим детищем. Времени на заливку бетонного фундамента не хватало, поэтому он заказал большущий ящик со стенками, дном и крышкой из стальных решеток; одну из сторон ящика оставили открытой и заделали только тогда, когда Ламмокс оказался внутри.

«Все такие умные, – думал Джон Томас, – могли бы и у меня сначала спросить». Он решил, что просто пригрозит Ламмоксу, чтобы тот вел себя хорошо и не вздумал покушаться на клетку… а после будет надеяться, что все как-нибудь обойдется.

А вот слушаться Ламмоксу на этот раз не хотелось, у него было настроение поспорить. По его мнению, происходящее выглядело глупее некуда: все равно что запереть голодного ребенка, обложив его со всех сторон тортами. Один из рабочих навострил слух, опустил сварочную горелку и сказал:

– Слышь, она что, еще и говорить умеет?

– Умеет, – хмуро ответил Джон Томас.

– Надо же! – Сварщик еще раз посмотрел на Ламмокса и вернулся к своей работе. Внеземные существа, разговаривающие как люди, в общем-то, были не в диковинку, особенно в телевизионных сериалах, и, казалось, рабочего ответ Джона устроил. Но вскоре он снова прервал работу. – Терпеть не могу, когда эти твари разговаривают, – объявил он, ни к кому вроде бы не обращаясь.

Джон Томас промолчал, да и что можно было сказать на такое заявление.

Время еще оставалось, и Джон Томас решил заняться медицинским, а точнее, ветеринарным обследованием Ламмокса; в последние дни Джона кое-что беспокоило. Первый раз он заметил странные симптомы наутро после сокрушительной прогулки; там, где у обычных животных положено быть плечам, у Ламмокса появились какие-то две припухлости. Ко вчерашнему дню они вроде как увеличились, и Джона это сильно встревожило: он ведь думал, что это просто ушибы… хотя, если честно, ушибить Ламмокса – дело сложное.

Странные вздутия не давали Джонни покоя. Скорее всего, Ламмокс получил их, занимаясь бегом по пересеченной местности. Выстрел мистера Ито практически не оставил на нем следов: легкий ожог там, куда угодил разрывной снаряд, – вот и все. Будь на месте Ламмокса танк, тут бы ему и крышка, но этому красавцу снаряд – вроде хорошего пинка мулу… чуточку удивится, и только.

Непохоже, чтобы Ламмокс поранился, когда пролезал сквозь теплицы. Скорее всего, это случилось, когда он упал с виадука. Джон Томас знал, что, окажись на месте Ламмокса любое достаточно крупное земное животное, например слон, такое падение живо отправило бы его на тот свет. Конечно, Ламмокс, с его внеземной конструкцией, не так хрупок, как слон, но все равно расшибиться он мог прилично.

Ничего себе! Припухлости стали больше, теперь это были самые настоящие опухоли. Шкура на них сделалась мягче и тоньше, совсем не похоже на броню, которая покрывала остальное его тело. А что, если и у Ламмокса может быть рак – например, от ушиба? Этого Джон Томас не знал, и спросить было не у кого. На памяти Джона Томаса Ламмокс никогда не болел; его отец тоже никогда не упоминал ни о каких болезнях. Ламмокс не менялся, он оставался, каким был, – вчера, сегодня, всегда, разве что продолжал расти.

Надо будет просмотреть вечером дедушкин дневник и заодно записки прадедушки. Может, он в них что-нибудь пропустил…

Он надавил на одну из опухолей, пытаясь прощупать ее пальцем; Ламмокс беспокойно зашевелился. Джон перестал давить и с тревогой спросил:

– Больно?

– Нет. Щекотно, – ответил детский голосок.

Спокойнее от такого ответа не стало. Джон Томас знал, что Ламмокс боится щекотки, но обычно пощекотать его можно было только чем-нибудь вроде кирки. Значит, эти места стали очень чувствительными. Джон Томас собирался продолжить свои исследования, как вдруг сзади послышалось:

– Джон! Джонни!

Он обернулся. Возле клетки стояла Бетти Соренсон.

– Привет, Молоток, – поздоровался он. – Получила мое послание?

– Да, но уже после восьми. Ты же знаешь, какие у нас в общаге порядочки. Привет, Ламмокс. Как у нашей деточки дела?

– Отлично, – ответил Ламмокс.

– Потому-то я на ваш автоответчик и записал, – сказал Джон Томас. – Эти болваны вытащили меня из постели ни свет ни заря. Совсем сдурели.

– Ничего, хоть в кои-то веки увидел восход солнца. А чего это они так забегали? Ведь говорили, что суд на будущей неделе.

– Хотели на будущей. Но приехал какой-то столичный гусь из Министерства космоса. Теперь, оказывается, он будет судить.

– Чего-чего?

– А в чем дело?

– В чем дело? Да во всем! Я же не знаю этого типа из столицы. Я собиралась иметь дело с судьей О’Фарреллом, с ним бы я как-нибудь разобралась. А теперь этот новый… Не знаю, не знаю. К тому же у меня были кой-какие идеи, которые я еще как следует не продумала. – Бетти нахмурилась. – Надо добиться отсрочки.

– А зачем? – спросил Джон Томас. – Почему просто не пойти в суд и не рассказать им всю правду?

– Эх, Джонни, Джонни, ты как маленький. Если бы все было так просто, то и судов бы никаких не было.

– Может, оно и лучше.

– Конечно лучше… Слушай, Тупица, кончай торчать здесь и говорить глупости. У нас меньше часа осталось… – Бетти глянула на часы старинного здания суда. – Сильно меньше. Нужно шевелиться. Во всяком случае, надо успеть оформить заявку на неотъемлемое имущество.

– Ты что! Никто нам этого не оформит. Ламмокса нельзя записать неотъемлемым имуществом, он же не земельный участок.

– Фермер может записать как неотъемлемое – корову, двух лошадей, дюжину свиней. Плотник – свои инструменты. Актриса может записать неотъемлемым свой гардероб.

– Это не совсем так. Я ведь ходил на тот же самый курс коммерческого права, что и ты. Нас просто обсмеют.

– Не спорь. Это во втором разделе того же закона. Если бы ты показывал Ламмокса на ярмарке за деньги, он был бы твоим «орудием труда», верно? Вот пусть они и доказывают, что это не так. Главное – зарегистрировать Ламмокса как не подлежащего изъятию, прежде чем кому-нибудь присудят с тебя возмещение убытков.

– Если они не смогут содрать с меня, они сдерут с мамы.

– А вот ничего подобного. Я проверяла. Твой отец оставил все в распоряжение попечительного фонда, так что с точки зрения закона за душой у нее ни гроша.

– Это что же, вот так по закону и получается? – с сомнением в голосе спросил Джон.

– Да проснись ты! В чем убедишь суд, то и будет законно.

– Бетти, у тебя извращенный ум. – Джон проскользнул между прутьями решетки, обернулся к Ламмоксу и сказал: – Ламми, я на минутку. А ты сиди здесь.

– Зачем? – спросил Ламмокс.

– Ни за чем. Просто сиди здесь и жди меня.

– Хорошо.

На лужайке перед судом уже собралась толпа зевак. Они пялили глаза на Ламмокса, неожиданно ставшего знаменитостью. Шеф Драйзер приказал обнести клетку веревочным ограждением и поставил пару полицейских следить за порядком. Молодые люди поднырнули под веревку и протолкались сквозь толпу к ступенькам, ведущим в здание суда. Офис окружного клерка находился на втором этаже, там они нашли пожилую леди, его первого заместителя.

Мисс Шрайбер придерживалась той же точки зрения, что и Джон Томас, и считала, что Ламмокс не является неотчуждаемым имуществом. Но Бетти твердо стояла на том, что окружной клерк должен заниматься исключительно регистрацией, в его обязанности не входит определять, какое имущество соответствует закону, а какое нет. Она сослалась на случай (который тут же сама и придумала) с неким человеком, зарегистрировавшим в качестве неотъемлемого имущества свое эхо. Мисс Шрайбер с видимой неохотой заполнила бланки, приняла свой скромный гонорар и вручила заверенную копию регистрационной записи.

Было уже почти десять. Джон Томас торопливо вышел из конторы и направился было к лестнице, но остановился, увидев, что Бетти задержалась у платных автоматических весов.

– Пошли, Бетти, твоя фигура может пока обождать.

– Я не взвешиваться, – ответила Бетти, внимательно вглядываясь в укрепленное над весами зеркало. – Я проверяю свой макияж. На суде надо выглядеть по первому разряду.

– Ты и так хорошо смотришься.

– Джонни, это что, комплимент?

– Не комплимент, а надо спешить. Я еще должен Ламмоксу сказать пару слов.

– Скинь скорость до десяти тысяч. Я довезу тебя до порта.

Бетти стерла подведенные брови и накрасила их заново, но теперь в стиле «умная чертовка», решив, что так она выглядит старше. Бетти собиралась добавить на правой щеке узор из игральных кубиков, но Джонни готов был уже взорваться, так что пришлось обойтись без этого. Они сбежали вниз по лестнице и вылетели на площадь.

Чтобы убедить полицейского, что они имеют право заходить за веревку, пришлось потратить еще несколько секунд. Джонни увидел, что около клетки стоят двое мужчин. Он бросился к ним со всех ног:

– Эй! Вы там! Отойдите от него!

Судья О’Фаррелл повернулся, недоуменно моргая:

– А кто вы, собственно, такой, юноша?

Второй человек тоже повернулся, но ничего не сказал.

– Я? Я его владелец. Он боится незнакомых людей. Так что, пожалуйста, пройдите за веревку. – Джон Томас обратился к Ламмоксу. – Все в порядке, малыш. Видишь, Джонни уже пришел.

– Привет, судья, – сказала вдруг Бетти.

– А, Бетти, привет. – Судья задержался на ней взглядом, соображая, что это Бетти здесь делает, а затем сказал Джону: – Я так понимаю, вы – молодой Стюарт. Я – судья О’Фаррелл.

– Ой, простите меня, пожалуйста, – ответил Джон Томас, и уши его покраснели. – Я думал, что вы из этих. – Он кивнул на толпу.

– Ничего, бывает. Мистер Гринберг, это молодой Стюарт… Джон Томас Стюарт. Юноша, это достопочтенный[44] Сергей Гринберг, специальный уполномоченный Министерства космоса. – Он оглянулся. – Да… а это, мистер уполномоченный, мисс Бетти Соренсон. Бетти, что за ерунду ты сделала со своим лицом?

Последний вопрос Бетти с достоинством пропустила мимо ушей:

– Рада с вами познакомиться, мистер уполномоченный.

– Только, пожалуйста, без всяких уполномоченных. Просто мистер Гринберг, мисс Соренсон. – Гринберг повернулся к Джонни. – Вы приходитесь родственником тому самому Джону Томасу Стюарту?

– Я Джон Томас Стюарт одиннадцатый. Вы, наверно, имеете в виду моего прапрапрадедушку?

– Наверно. Сам я родился на Марсе, чуть ли не напротив памятника вашему предку. Мне и в голову не приходило, что это дело связано с вашей семьей. Мы могли бы как-нибудь в другой раз поболтать об истории Марса.

– Я никогда не был на Марсе, – смущенно признался Джонни.

– Не были? Не могу поверить. Но у вас еще все впереди.

Бетти слушала разговор, чуть ушами не шевеля от старания, лишь бы не пропустить ни слова. В конце концов она пришла к выводу, что с этим заезжим судьей, если она правильно его оценивает, справиться будет еще легче, чем с О’Фарреллом. Надо же, как просто, оказывается, забыть, что фамилия-то у Джонни знаменитая. Это только здесь, в Вествилле, она ничего не значит.

– Между прочим, из-за вас, мистер Стюарт, – продолжил Гринберг, – я проиграл сразу два пари.

– Сэр?

– Да. Да, я был почти уверен, что это существо окажется не «оттуда». И вот на тебе – ошибся. Этот здоровенный парнишка, конечно, родился не на Земле. Но, кроме всего прочего, я был уверен, если каким-нибудь чудом окажется, что это и вправду ВЗС, определить его я уж сумею. Конечно, я не экзобиолог, но при моем роде занятий приходится понемногу знакомиться и с такими вещами… Хотя бы картинки просматривать. Но на этот раз я в полном тупике. Скажите, что это? И откуда оно взялось?

– Ну, это Ламмокс. Мы его так зовем. Мой прадедушка привез его на «Следопыте»… после второго полета.

– Так давно? Тогда понятно. В то время Министерство еще не вело записей… Вообще-то, тогда и самого Министерства не было. Но я все равно не понимаю, почему о нем не упоминается в книгах по истории первых полетов. Я читал о «Следопыте», помнится, он привез на Землю много всякой экзотики. Но про этого парня ничего не знаю… Странно, в те дни внеземные существа были в новинку.

– А, это… Ну, понимаете, сэр, капитан не знал, что Ламмокс на борту. Прадедушка потихоньку принес его на корабль в сумке и в сумке же на Земле вынес.

– В сумке? – Гринберг недоверчиво уставился на огромную тушу Ламмокса.

– Да, сэр. Конечно, Ламми был тогда поменьше.

– Разве что так.

– У меня есть старые фотографии. Он был размером со щенка колли. Ног только побольше.

– Мм, да. Ног побольше. И он побольше напоминает мне трицератопса, чем колли. А кормить его не слишком накладно?

– Нет, что вы. Ламми ест все. Ну… почти все, – торопливо поправился Джон Томас, с опаской глянув на стальную решетку. – А еще он может долго обходиться без еды. Можешь, Ламми?

Все это время Ламмокс спокойно лежал, втянув в себя ноги и демонстрируя бесконечное терпение, которое он умел изобразить, если было нужно. Он подслушивал разговор своего друга с мистером Гринбергом да поглядывал на Бетти с судьей. На вопрос Джона он раскрыл свой огромный рот:

– Могу, только не люблю.

– Я не предполагал, – мистер Гринберг высоко поднял брови, – что он относится к существам, имеющим речевой центр.

– Какой? А, понятно. Ламми начал говорить, когда мой папа был еще маленьким. Просто слушал, слушал и научился. Хочу вас познакомить. Ламми, познакомься, это мистер Гринберг, уполномоченный.

Ламмокс равнодушно посмотрел на Гринберга и сказал:

– Как поживаете, мистер уполномоченный Гринберг?

Начало фразы он произнес отчетливо, чего нельзя было сказать о фамилии и должности.

– Мм, а вы как поживаете, Ламмокс? – Гринберг все еще смотрел на Ламмокса, когда часы на здании суда пробили десять.

Судья О’Фаррелл повернулся к нему и сказал:

– Десять часов, мистер уполномоченный. Думаю, нам пора.

– Куда спешить, – рассеянно отозвался Гринберг, – все равно без нас не начнут. Меня тут кое-что заинтересовало. Мистер Стюарт, а какой у Ламмокса ар-ай-кью по земной шкале?

– Что? А, его относительный коэффициент интеллекта. Я не знаю, сэр.

– Господи, да неужели никто никогда его не удосужился замерить?

– Да знаете, сэр, нет… то есть да, сэр. Понимаете, давно, еще дедушка был жив, кто-то пытался его тестировать, но дедушке очень не понравилось, как они обращались с Ламми, ну он их и прогнал. С того времени мы не подпускаем к Ламми незнакомых. Но он очень умный. Проверьте его, если хотите.

– У этой скотины, – прошептал Гринбергу судья О’Фаррелл, – мозгов меньше, чем у хорошей собаки, пусть он и умеет подражать человеческой речи, как попугай. Мне ли не знать.

– Я все слышал, судья, – с негодованием сказал Джон Томас. – Вы предвзяты!

Судья собрался ответить, но его прервала Бетти:

– Джонни, мы же договорились… Разговаривать буду я.

Гринберг пропустил мимо ушей всю эту интермедию:

– А пытался кто-нибудь изучить его язык?

– Сэр?

– Мм, видимо, нет. К тому же вполне возможно, что, когда его привезли, он еще не умел говорить… Я имею в виду – на своем языке. Но конечно, этот язык существует. Если у существ есть речевой центр – они его обязательно используют, для ксенологов[45] это прописная истина. Или, попросту говоря, он бы не освоил человеческую речь ни на грамм, если бы его соплеменники не пользовались речевым общением. А писать он умеет?

– Каким образом, сэр? У него же рук нет.

– Мм, да. Да. Что ж, основываясь на теории, можно сделать приблизительную оценку. Я бы поспорил, что его ай-кью где-то сорок, не более. Ксенологи установили, что у высших типов существ, эквивалентных людям, имеются три основные особенности: речевой центр, способность к манипулированию объектами и, на основе двух первых, – письменность. Отсюда следует, что раз он не умеет писать, то соплеменники этого существа недотягивают до высоких стандартов, где-то они отстали. Вы изучали ксенологию?

– Очень немного, сэр, – признался Джон Стюарт, чувствуя себя крайне неловко. – Кое-какие книги, которые попались в библиотеке. Но в колледже я собираюсь специализироваться по ксенологии и внеземной биологии.

– Прекрасный выбор. Широчайшее поле деятельности. Вы не поверите, даже нашему Министерству трудно найти достаточное количество приличных ксенологов. А спросил я вас неспроста. Как вы думаете, почему Министерство вмешалось во все это дело? Вот почему. – Гринберг указал на Ламмокса. – Нельзя было исключить возможность, что это ваше домашнее животное относится к расе, с которой мы подписали договор. Как ни странно, но один или два раза внеземного гостя здесь ошибочно принимали за дикого зверя с… назову это «прискорбными результатами». – Гринберг нахмурился, ему вспомнился жуткий случай, который удалось замять с великим трудом. Это когда одного из членов семьи чрезвычайного и полномочного посла Лладора нашли хорошо бы мертвым, а то в виде чучела в витрине одной из лавок на Виргинских островах. – Но на этот раз нам такая опасность не грозит.

– Конечно нет, сэр. Ведь Ламмокс… ну, он практически член нашей семьи.

– Совершенно верно. Судья, – уполномоченный обратился к О’Фарреллу, – мы не могли бы побеседовать с вами пару минут один на один?

– Конечно, сэр.

Когда мужчины отошли, Бетти приблизилась к Джону Томасу.

– Дело в шляпе, – прошептала она, – если только ты перестанешь выступать.

– А что я такого сказал? – запротестовал Джон. – И с чего ты взяла, что все в порядке?

– Да это же ясно. Ты ему понравился, Ламмокс – тоже.

– Очень мило, только не вижу, как это поможет мне расплатиться за разгромленный этаж «Бон-Марше». Или хотя бы за фонарные столбы.

– Ты, главное, не заводись и во всем подыгрывай мне. Вот увидишь, они еще сами нам заплатят.

Тем временем неподалеку от них мистер Гринберг вел переговоры с О’Фарреллом:

– Судья, из того, что я выяснил, мне кажется, что Министерству космоса следует от этого дела устраниться.

– Не понял, сэр. Как это – устраниться?

– Сейчас объясню. Я хотел бы отложить слушание на двадцать четыре часа, пока Министерство не подтвердит мои выводы. Тогда я смогу с вами распрощаться и оставить это дело на рассмотрение местных властей. То есть – на ваше.

– Мне не нравятся такие отсрочки в последнюю минуту, мистер уполномоченный, – поджал губы судья О’Фаррелл. – Я всегда считал, что нечестно сначала заставить занятых людей пренебречь семьей и работой, собрать их в суде, а потом заявить: зайдите, пожалуйста, завтра. Как-то несправедливо.

– Тоже верно. – Гринберг нахмурился. – Дайте подумать, может, что-нибудь и придумаем. После разговора со Стюартом-младшим я окончательно убедился, что данный случай не требует вмешательства, связанного с ксенополитикой Федерации. Пусть даже мы имеем дело с ВЗС, что дает законный повод для такого вмешательства в случае необходимости. Несмотря на то что наше Министерство наделено властью, эту власть мы применяем только в случае необходимости, чтобы избежать проблем с правительствами других планет. На Земле живут сотни тысяч внеземных животных, а также более тридцати тысяч негуманоидных инопланетян, одни на постоянной, другие – на временной основе. И каждый из них имеет, в соответствии с договором, правовой статус человека, хотя на людей они абсолютно не похожи.

Ксенофобия существует, особенно в нашем культурном захолустье… нет-нет, я не имею в виду Вествилл! Человеческая природа такова, что каждый из этих чужаков – потенциальный источник опасности для наших отношений с внеземными мирами.

Гринберг немного помолчал, потом продолжил:

– Вы уж простите, что я повторяю общеизвестные истины, но без них не обойтись. Наше Министерство просто не может бегать и подтирать носы всем этим инопланетянам. Даже тем, у которых действительно есть носы, не может. У нас нет для этого ни лишних людей, ни особого желания. Если кто-то из них попадает в беду, чаще всего достаточно объяснить местным властям про обязательства, взятые Землей по отношению к родной планете этого разнесчастного чужака. Редкий случай, когда Министерство вмешивается напрямую. Ваш случай, на мой взгляд, в число редких не входит. Во-первых, насколько мне удалось понять, наш общий друг Ламмокс не имеет правового статуса человека…

– А вы сомневались?

– Сомнения были. Поэтому я здесь. Но теперь я знаю, хоть он и может немного разговаривать, не могла его раса стать по-настоящему разумной, ей до этого еще расти и расти. Но, несмотря на его ограниченную способность говорить, иные ограничения не позволили бы подобному виду подняться до уровня, который мы могли бы признать как цивилизованный, следовательно он – животное. У него есть только обычные права животных, которые защищают наши высокогуманные законы, поэтому нашего Министерства это дело не касается.

– Понятно. Ну что ж, жестоко обращаться никто с ним не собирается, во всяком случае у меня в суде.

– Разумеется. Но есть еще одна причина, и достаточно веская, чтобы Министерство не вмешивалось. Со времени первого контакта с великой марсианской расой законы, обычай и договоры придали вполне определенный смысл понятию «человек». Предположим теперь, что это существо – человек именно в таком смысле. Конечно, это не так, но предположим.

– Предположим, – согласился судья О’Фаррелл.

– Да, предположим. Но и в этом случае Министерству нет до него дела, потому что… Судья, вы же знаете историю «Следопыта».

– Очень смутно, что-то такое рассказывали в младших классах. Я вообще не знаток истории освоения космоса. С земными-то делами не разобраться…

– Это точно. Так вот, «Следопыт» совершил три полета с переходами в подпространство. Это было время самых первых таких полетов, когда они были такой же авантюрой, как экспедиция Колумба. Они не знали, куда направляются, и имели весьма туманное представление о том, как вернуться назад. Кстати, из третьего похода «Следопыт» так и не вернулся.

– Да-да, что-то такое припоминаю.

– Так вот, молодой Стюарт – у меня просто язык не поворачивается назвать его полным именем, – молодой Стюарт сказал, что это нескладное существо с дурацкой улыбкой – просто сувенир, прихваченный во время второго рейса «Следопыта». Это все, что мне требовалось узнать. У нас нет договоров ни с одной из планет, которые они посетили, ни торговых, ни каких-либо иных отношений. Юридически их не существует. Поэтому единственные законы, которые применимы к Ламмоксу, – это наши собственные местные законы, следовательно Министерство космоса вмешиваться не должно, а если оно и вмешается, его представитель – в данном случае я – будет обязан придерживаться местного законодательства, в котором вы разбираетесь лучше, чем я.

Судья О’Фаррелл кивнул:

– Что ж, я не возражаю против перехода дела под мою юрисдикцию. Идем?

– Еще секундочку. Я предлагаю отсрочку, потому что в этом деле есть любопытные обстоятельства. Я хочу вернуться в Министерство, чтобы убедиться, что моя теория правильна и что я не пропустил какой-то важный прецедент или закон. Но я готов немедленно устраниться, если вы убедите меня вот в чем: это существо… Оно с виду такое тихое, но, если я правильно понимаю, этот тихоня разгромил целую улицу и, пожалуй, даже угрожал жизни людей?

– У меня такое же впечатление, – кивнул О’Фаррелл. – Но это, разумеется, неофициально.

– Хорошо. Кто-нибудь уже требовал его уничтожения?

– Ну, – медленно произнес судья, – опять же неофициально, я знаю, что такое требование будет выдвинуто. В частном порядке мне сообщили, что наш начальник полиции намерен попросить суд распорядиться об уничтожении животного в качестве меры общественной безопасности. Скорее всего, поступят такие требования и от частных лиц.

– Все так плохо? – обеспокоенно спросил Гринберг. – Что ж, судья, как вы сами к этому относитесь? Если вы поведете процесс, то разрешите его уничтожить или нет?

– Сэр, ваш вопрос неуместен! – возмутился судья.

Гринберг покраснел:

– Я прошу прощения, но мне действительно необходимо это знать. Вы понимаете, что этот экземпляр уникален? Что бы он там ни наделал и как бы ни был опасен – впрочем, в последнее верится с трудом, – тем не менее его просто необходимо сохранить в интересах науки. Вы можете обещать, что не позволите его уничтожить?

– Молодой человек! Вы пытаетесь вынудить меня идти на процесс, заранее вынеся приговор или часть приговора. Ваше отношение к делу совершенно неуместно!

Шеф Драйзер не мог выбрать более неподходящего момента, чтобы поторопить их:

– Судья, мы вас везде обыскались. Вы, вообще, собираетесь открывать слушание? У меня тут семеро, которые…

– Шеф, это мистер Гринберг, уполномоченный, – перебил его О’Фаррелл. – Мистер уполномоченный, это наш шеф службы безопасности.

– Очень приятно, шеф.

– Как дела, мистер уполномоченный? Так, джентльмены, насчет этого слушания. Мне все-таки хотелось бы знать…

– Шеф, – грубо оборвал его судья, – просто передайте приставу, чтобы все было готово. А теперь не будете ли вы добры нас оставить.

– Но… – Драйзер смолк и отошел, пробормотав нечто неподобающее, но вполне простительное для задерганного полицейского.

О’Фаррелл снова повернулся к Гринбергу.

Эту новую интермедию уполномоченный проигнорировал так же, как и предыдущую, но она дала ему время вспомнить, что он не имеет права руководствоваться личными чувствами.

– Я снимаю свой вопрос, судья, – вежливо сказал Гринберг. – Я вовсе не собираюсь толкать вас на должностное преступление. При иных обстоятельствах, – он ухмыльнулся, – вы, наверно, пришили бы мне неуважение к суду.

– Вполне возможно, – криво улыбнулся О’Фаррелл.

– А что, хорошая у вас тюрьма? А то у меня накопилось больше семи месяцев неиспользованного отпуска. И нет ни малейшего шанса его использовать.

– Нельзя себя так изматывать, молодой человек. Лично я всегда нахожу время порыбачить; дела могут и подождать. Говорят, Аллах не вычитает времени, проведенного на рыбалке, из отпущенного тебе срока.

– Очень здоровый подход. Но проблема все равно остается. Я снова вынужден настаивать на отсрочке; мне надо связаться с Министерством.

– Понимаю. Возможно, это и вправду необходимо. Мое мнение не должно влиять на ваши поступки.

– Само собой. Но я с вами согласен: нет ничего досадней таких отсрочек в последнюю минуту.

Связаться с Министерством – значит иметь дело с мистером Кику, думал про себя Гринберг. Он живо себе представил, как зам ядовито проходится насчет «инициативы» и «ответственности», и словно бы слышал уже его «господи боже мой, да может кто-нибудь в этом сумасшедшем доме принять хоть самое простое решение?». И Гринберг наконец решился:

– Думаю, будет лучше, если Министерство оставит это дело за собой. Во всяком случае, предварительное слушание проведу я, а там посмотрим.

– Я надеялся, что вы так поступите, – с облегчением улыбнулся О’Фаррелл. – Очень хочу послушать, как вы поведете дело. Говорят, вы, джентльмены из Министерства космоса, иногда ведете дело довольно необычным образом.

– Серьезно? Надеюсь, те, кто это говорит, ошибаются. Не хотелось бы бросить тень на юридический факультет Гарварда.

– Гарвард? Вот как? И я оттуда. Там все еще поддерживают Рейнхардта?

– Так и было, когда я там учился.

– Как все-таки тесен мир. Да, такое дело, как это, однокашнику не пожелаешь. Боюсь, еще тот будет подарочек.

– А когда они не бывают подарочками? Ладно, пора идти запускать фейерверки красноречия. Слушайте, а почему бы нам не сесть на председательскую скамью вместе? Вполне возможно, что кончать слушание придется вам.

Они направились к зданию суда. Шеф Драйзер, продолжавший тихо негодовать в стороне, увидел, что про него забыли. Он двинулся было следом, но вдруг заметил, что мальчишка Стюарт и Бетти Соренсон все еще сидят в клетке Ламмокса. Они о чем-то шептались и даже не заметили ухода обоих юристов. Драйзер подбежал к ним:

– Эй, там, в клетке! Джонни Стюарт! Вы обязаны были находиться в суде еще двадцать минут назад.

– Но я думал… – удивленно начал Джон Томас, но вдруг увидел, что судья и мистер Гринберг уже ушли. – Ой, сейчас, мистер Драйзер. Мне надо сказать Ламмоксу одну вещь.

– Хватит, наговорился. Идем.

– Шеф, но ведь…

Драйзер ухватил его за локоть и двинулся к зданию суда. Джон Томас в весовой категории уступал полицейскому примерно фунтов на сто, и посему ему пришлось отправиться следом.

– Дьякон Драйзер! – воскликнула Бетти. – Как вы себя ведете!

– А вашими штучками, дорогуша, – ответил Драйзер, – я сыт по это самое место.

Он снова двинулся к зданию суда, волоча за собой на буксире Джона Томаса. Бетти молча последовала за ними. Она обдумывала, не подставить ли шефу ножку, но решила, что, пожалуй, не стоит.

Джон Томас смирился с судьбой. Он собирался напоследок втемяшить в Ламмоксову башку, чтобы тот сидел тихо, из клетки не высовывался и не вздумал эту самую клетку есть. Но мистер Драйзер, как назло, не хотел ничего слушать. Джон подозревал, что большинство взрослых в этом мире озабочены лишь тем, чтобы никого не слушать.

Ламмокс смотрел, как они уходят. Он поднялся, сразу заполнив собой всю клетку, смотрел на Джона Томаса и размышлял о том, что ему делать. Брусья, за которые он задел боком, жалобно затрещали.

– Ламмокс! – крикнула Бетти, оборачиваясь на ходу. – Жди нас здесь. Мы скоро.

Ламмокс стоял, глядя им вслед и обдумывая положение. Приказ, который отдала Бетти, не был полноценным приказом. Или был? В прошлом уже были подобные прецеденты, которые следовало обдумать. Потом он снова улегся.


Глава 4
Подсудимый

– Встать! Суд идет! – крикнул пристав, увидев, что в зале появился О’Фаррелл с Гринбергом.

Разговоры стихли, зрители начали занимать места. Молодой человек в шляпе, увешанный оборудованием, преградил судьям дорогу.

– Минуту! – сказал он и щелкнул камерой. – Повторим… Судья, улыбочку! Представьте, что уполномоченный сказал вам что-то смешное.

– Хватит с вас и одного. И шляпу снимите. – О’Фаррелл, не останавливаясь, прошел мимо фотографа.

Тот пожал плечами; шляпу снимать он не стал.

Секретарь суда поднял на подошедших глаза. Его лицо было красным и потным, свои инструменты он разложил на скамье судьи.

– Простите, пожалуйста. Я сейчас. – Наклонившись к микрофону, он забубнил: – Проверка… раз, два, три, четыре… Цинциннати… шестьдесят шесть. – Он снова поднял глаза. – Одна морока сегодня с этой звукозаписью.

– Вы должны были все проверить заранее.

– Господи, судья, да ведь когда надо, никого нет на месте… Вообще-то, я проверял, все вроде работало. А потом, когда включил ее без десяти десять, полетел какой-то транзистор, и поди там в ней разберись – какой именно.

– Ладно, хватит, – поморщившись, ответил О’Фаррелл. «И главное, как у нас гость – обязательно что-нибудь такое», – подумал он. – Может быть, вы соизволите убрать с моего места свои инструменты?

– Если не возражаете, – торопливо вмешался Гринберг, – я не стану занимать председательское место. Сядем вместе за круглым столом, вроде как в военном трибунале. Знаете, иногда это даже на пользу, я имею в виду – ускоряет рассмотрение дела.

– Я всегда стараюсь, – сказал О’Фаррелл, – придерживаться в суде традиционных формальностей. Мне кажется, что в этом есть смысл. – Вид у судьи был несчастный.

– Пожалуй, вы правы. Но понимаете, когда приходится вести дела в самых неожиданных местах и при всяких непредвиденных обстоятельствах, на формальности поневоле смотришь сквозь пальцы. Никуда от этого не денешься. Вот, скажем, минатарцы. Предположим, вы попытались из вежливости делать все так, как это принято у них. А они считают, что судья гроша ломаного не стоит, если не выдержал очистительного поста перед тем, как забраться на судейскую сферу. И после этого он должен еще сидеть на ней, без еды и питья, пока не вынесет решение. По правде говоря, я бы не выдержал. А вы?

Судья О’Фаррелл с раздражением слушал, как столичный юнец проводит параллели между надлежащими ритуалами его суда и какими-то языческими обычаями. Почему-то вспомнились три стопки блинов, яичница и колбаса, с которых начался его трудовой день.

– Как вам сказать… иные времена, иные нравы, – выдавил из себя судья.

– Вот именно. Я знал, что мы найдем общий язык. – Гринберг жестом подозвал пристава, и, прежде чем судья сумел объяснить, что процитировал старую поговорку именно потому, что был с ней не согласен, Гринберг с приставом уже сдвигали отдельные столы, делая из них один общий.

Вскоре все пятнадцать участников слушания расселись вокруг этого составного стола, и Гринберг послал пристава на поиски пепельниц. Затем он повернулся к секретарю; тот, подобно всем электронщикам, скрючился за своим пультом с наушниками на голове, склоняясь в неудобной позе над своими приборами.

– Ну как хозяйство, работает?

Тот показал большой палец:

– Порядок.

– Прекрасно. Слушание объявляется открытым.

Секретарь пробубнил в микрофон время, дату, место, характер и юрисдикцию суда, а также фамилию, имя и звание председательствующего. Фамилию и имя Сергея Гринберга он прочитал по бумажке, причем имя прочел неправильно; поправлять его Гринберг не стал. Подошел пристав с руками полными пепельниц и с ходу вдарил скороговоркой:

– Слушайте! Слушайте! Пусть все имеющие отношение к данному суду соберутся здесь, дабы…

– Ну, это можно и пропустить, – остановил его Гринберг. – Но все равно очень вам признателен. Итак, суд начинает предварительное слушание по всем вопросам, связанным с произведенными в прошлый понедельник действиями постоянно проживающего в этом городе внеземного существа, известного как «Ламмокс». Это я про ту здоровенную тварь, что в клетке на площади. Пристав, сфотографируйте его, пожалуйста, и приобщите снимок к протоколу.

– Сию секунду, ваша честь.

– Суд считает себя обязанным объявить, что это слушание может, если суд того пожелает и объявит об этом, стать высшей инстанцией, принимающей окончательные решения по всем вопросам, связанным с данным делом. В таком случае все протесты и отводы будут возможны только в ходе данного заседания. Другими словами, не жалейте патронов, война, может, сегодня и кончится. Да, еще… Кроме слушания обстоятельств дела, суд будет принимать заявления и просьбы, связанные с этим внеземным существом.

– Вопрос, ваша честь.

– Да?

– Если суд будет так любезен. Мой клиент и я, мы не имеем никаких возражений, если это всего лишь предварительное слушание. Но мы хотели бы знать, вернется ли суд к общепринятым процедурам, когда перейдет к принятию решения?

– Суд проводится именем Федерации. Он действует в соответствии с кодексом законов, называемым кратко «Законы и обычаи цивилизаций». Этот кодекс состоит из соглашений, договоров, прецедентов et cetera[46] между двумя и более планетами Федерации или с иными цивилизациями, с которыми имеют дипломатические отношения планеты, входящие в состав Федерации. Соответственно, этот суд местными формальностями не связан. Цель данного суда – установить истину и, исходя из нее, принять справедливое решение… Справедливое с точки зрения закона. Суд не будет нарушать местных законов и обычаев, за исключением тех случаев, когда они явным образом противоречат законам более высокого порядка. Но там, где местные обычаи имеют ценность чисто ритуальную, данный суд оставляет за собой право игнорировать эти формальности и продолжать работу. Вы меня понимаете?

Человек, задавший вопрос, – мужчина средних лет и невысокого роста, – несколько смутившись, ответил:

– Э-э-э, думаю, что да, сэр. Возможно, я внесу протест позднее.

– Любой участник слушания может внести протест в любой момент и по любой причине; все протесты будут заслушаны. Вы можете также обжаловать мои решения. Однако… – Гринберг одарил окружающих лучезарной улыбкой, – я не думаю, что это принесет вам какую-то пользу. Так сложилось, что до сих пор все мои решения оставались в силе.

– Я совсем не имел в виду, – несколько напыщенно ответил мужчина, – что этот суд не был должным образом…

– О, конечно, конечно! Давайте к делу. – Гринберг взял со стола пачку бумаг. – Что мы имеем. Гражданский иск, возбужденный корпорацией розничной торговли «Бон-Марше» против «Ламмокса», Джона Томаса Стюарта Одиннадцатого… Прямо язык не поворачивается произнести это имя, – заметил он, повернув голову к судье О’Фарреллу. – …Мэри Брендли Стюарт и прочих. Другой аналогичный иск в пользу Западного отделения компании «Взаимная гарантия», в которой «Бон-Марше» застрахован. Еще один, с теми же самыми ответчиками, выдвинутый К. Ито и его страховой компанией… э-э-э… «Страховая компания Нового Света, лимитед». Затем иск от города Вествилл, снова те же ответчики. И наконец, еще один, выдвинутый миссис Изабеллой Донахью. Также имеются уголовные обвинения: одно в содержании опасного животного, одно в злонамеренном укрывательстве его же, другое в преступной небрежности и еще одно в нарушении общественного порядка.

С каждым словом председательствующего Джон Томас бледнел все больше и больше. Гринберг посмотрел на него ободряюще:

– Похоже, они ничего не пропустили, сынок? Ладно, не вешай носа… зато приговоренному перед казнью положен отличный завтрак.

Джон Томас с трудом выдавил из себя улыбку. Бетти ободряюще похлопала его под столом по колену.

В пачке была еще одна бумага; Гринберг решил не зачитывать ее вслух, а отложил вместе с другими в сторону. Это была петиция за подписью шефа безопасности. От имени города Вествилл он просил вынести судебное решение об уничтожении опасного животного, известного как «Ламмокс», далее именуемого как… и т. д. Отложив бумаги, Гринберг поднял глаза и спросил:

– Ну а теперь, кто есть кто. Вот вы, сэр?

Он обратился к адвокату, сомневавшемуся в правильности ведения заседания. Тот назвался Альфредом Шнейдером и заявил, что представляет интересы «Взаимной гарантии» и «Бон-Марше».

– А этот джентльмен рядом со мной – мистер де Грассе, управляющий магазином.

– Отлично. Пожалуйста, следующий.

Таким образом, Гринберг выяснил, что присутствуют все стороны процесса со своими адвокатами. На заседании, кроме него самого, судьи О’Фаррелла, Джона Томаса, Бетти и шефа Драйзера, присутствовали миссис Донахью со своим адвокатом мистером Бинфилдом, мистер Шнейдер и де Грассе, представлявшие «Бон-Марше», мистер Ломбард, городской поверенный Вествилла, адвокат, представлявший страховую компанию мистера Ито, сын мистера Ито (действующий от имени отца), полицейские Карнес и Мендоса (свидетели) и мать Джона Стюарта вместе с семейным адвокатом Стюартов – мистером Постлом.

– Как я понимаю, – сказал Гринберг Постлу, – вы представляете также и мистера Стюарта?

– Господи, да конечно же нет! – перебила его Бетти. – Джонни представляю я.

Гринберг удивленно поднял брови:

– Я как раз собирался спросить, что вы здесь делаете. Вы являетесь адвокатом?

– Ну… я его советник.

– Мистер уполномоченный, – наклонившись вперед, прошептал О’Фаррелл, – это просто нелепо. Никакой она не адвокат. Я ее знаю. Очень хорошая девочка, но… честно говоря, не слишком умна. Бетти, – добавил он, повернувшись, – нечего тебе здесь делать. Кончай смешить людей и иди домой.

– Послушайте, судья…

– Один момент, юная леди, – вставил Гринберг. – У вас есть какая-то квалификация, чтобы представлять здесь мистера Стюарта?

– Конечно. Он хочет, чтобы его советником была я.

– М-да, довод очень сильный, хотя, возможно, и недостаточный. – Он повернулся к Джону Томасу. – Это верно?

– Д-да, сэр.

– Не делай этого, сынок! – прошептал судья О’Фаррелл. – Ты проиграешь.

– Вот этого-то я и опасался, – прошептал в свою очередь судье Гринберг. Нахмурившись, он обратился к мистеру Постлу: – Вы согласны представлять интересы и матери, и сына?

– Да.

– Нет! – возразила Бетти.

– Нет? Разве квалифицированный адвокат не сможет лучше защитить интересы мистера Стюарта, чем вы? Стоп, не отвечайте. Я хочу послушать самого мистера Стюарта.

Джон Томас порозовел и выдавил из себя:

– Я его не хочу.

– Но почему?

Джон Томас упрямо молчал.

Бетти презрительно сказала:

– Потому что его маме не нравится Ламмокс, вот почему. И еще…

– Это неправда! – перебила ее миссис Стюарт.

– Правда-правда… А это замшелое ископаемое Постл с ней заодно. Они хотят избавиться от Ламми, они оба!

О’Фаррелл закашлялся в носовой платок. Мистер Постл покраснел.

– Юная леди, – крайне серьезным голосом произнес Гринберг, – я требую, чтобы вы встали и извинились перед мистером Постлом.

Бетти взглянула на уполномоченного, потупила взгляд и встала.

– Мистер Постл, – смиренно сказала она, – мне крайне жаль, что вы – ископаемое. То есть я хотела сказать, мне крайне жаль, что я назвала вас ископаемым.

– Садитесь, – не моргнув глазом сказал Гринберг. – И впредь следите за своими манерами. Мистер Стюарт, нельзя требовать, чтобы человек взял защитника против своего желания. Но вы ставите меня в затруднительное положение. Юридически вы – несовершеннолетний, и вы выбрали себе защитником другого несовершеннолетнего. В протоколе это будет выглядеть несколько странно. – Он потер подбородок. – Возможно, вы… или ваш защитник… или вы оба… пытаетесь создать основание для пересмотра дела?

– Что вы, сэр, нет, конечно. – Бетти была сама искренность; она рассчитывала на эту возможность, правда с Джонни ее не обсуждала.

– Хм…

– Ваша честь…

– Да, мистер Ломбард?

– С моей точки зрения, это просто нелепо. У этой девушки нет процессуального статуса. Она – не член коллегии адвокатов. Совершенно очевидно, она не может выступать в качестве адвоката. Мне очень неприятно давать советы суду, но здесь очевидно, что нужно предпринять: надо выставить ее из-за стола заседаний и назначить мистеру Стюарту защитника. Могу я внести предложение, чтобы суд пригласил сюда общественного защитника и поручил ему приготовиться к ведению дела?

– Вы можете внести такое предложение. Вы закончили, мистер городской поверенный?

– Мм… да, ваша честь.

– Могу сообщить вам, что суду также очень неприятно, когда вы даете ему советы, вам не следует этого делать впредь.

– Э-э-э… да, ваша честь.

– Данный суд предпочитает совершать свои собственные ошибки. В соответствии с обычаями проведения суда, защитник не обязан иметь формальную квалификацию, то есть, говоря вашими словами, быть «членом коллегии» или дипломированным юристом. Если это правило кажется вам необычным, позвольте заверить вас, что еще более необычным его находят наследственные адвокаты-жрецы с Дефлая. Однако другого правила, применимого повсеместно, никто пока не придумал. Но все равно я благодарен за ваше предложение. Где здесь общественный защитник?

– Здесь, ваша честь. Сайрус Эндрюс.

– Благодарю вас. Вы готовы к защите?

– Да. Но мне потребуется перерыв, чтобы проконсультироваться со своим подопечным.

– Естественно. Ну так что, мистер Стюарт? Вы согласны, чтобы суд назначил мистера Эндрюса вашим защитником? Или консультантом защитника.

– Нет! – снова возразила Бетти.

– Я обращался к мистеру Стюарту, мисс Соренсон. Итак?

Джон Томас мельком посмотрел на Бетти:

– Нет, ваша честь.

– Но почему?

– Я могу ответить, – опять встряла Бетти. – Я говорю быстрее Джона, потому я и защитник. Так вот, мы не хотим брать мистера Эндрюса потому, что городской поверенный выступает против нас в одном из этих дурацких исков, возбужденных по поводу Ламмокса, а городской поверенный и мистер Эндрюс – партнеры по юридическим делам и только изредка устраивают показные сражения в суде!

– Это верно, сэр? – повернулся к Эндрюсу Гринберг.

– Ну да, мы юридические партнеры, ваша честь. Вы же понимаете, что в таком маленьком городе…

– Очень хорошо понимаю. А также я понимаю и возражения мисс Соренсон. Благодарю вас, мистер Эндрюс. Вы свободны.

– Мистер Гринберг?

– Что еще, юная леди?

– Я могу вам немного помочь. Понимаете, у меня было скверное предчувствие, что какой-нибудь проныра попытается вывести меня из этого дела. Поэтому мы подготовились заранее, и теперь я – наполовину владелица.

– Наполовину владелица?

– Ламмокса. Вот, посмотрите. – Она вынула из сумочки документ и протянула его Гринбергу. – Запись о продаже, все правильно, все по закону. Во всяком случае – должна быть. Я сама скопировала из городской книги.

Гринберг изучил бумагу:

– Форма записи выглядит корректно. Зарегистрировано вчерашним числом… Таким образом, с точки зрения гражданского права вы добровольно взяли на себя долю материальной ответственности, пропорциональную доле владения. Но это не относится к уголовным преступлениям, совершенным ранее даты покупки.

– Какие там еще уголовные преступления! Ерунда это все.

– Как раз данный факт и должен выяснить суд. И не говорите «ерунда», это не юридический термин. Но встает вопрос, имела ли личность, подписавшая данный документ, право продавать эту собственность. Кому принадлежит Ламмокс?

– Конечно же Джону! Так значится в завещании его отца.

– Да? Это обусловлено завещанием, мистер Постл?

Перед тем как ответить, мистер Постл пошептался с миссис Стюарт:

– Именно так и записано, ваша честь. Существо, называемое «Ламмокс», переходит в собственность несовершеннолетнего Джона Томаса Стюарта. Миссис Стюарт имеет только косвенные права, через сына.

– Прекрасно. – Гринберг передал запись о продаже секретарю. – Надиктуйте это в протокол.

Бетти вернулась на место:

– Хорошо, ваша честь… можете назначить кого хотите. Но чтобы я тоже могла выступать.

– А это назначение что-нибудь изменит? – вздохнул Гринберг.

– Думаю, почти ничего.

– Тогда занесем в протокол, что вы вдвоем с мистером Стюартом, несмотря на неоднократные предложения суда, настояли на том, что будете защищать себя сами. В связи с этим суд вынужден возложить на себя бремя защиты ваших прав и обязуется консультировать вас в вопросах гражданского права.

– Не огорчайтесь, мистер Гринберг. Мы вам доверяем.

– Лучше бы вам этого не делать, – сухо ответил Гринберг. – Но давайте двигаться дальше. Вот этот джентльмен в конце стола… Кто вы?

– Я? Я здешний корреспондент «Галактик пресс». Моя фамилия Хови.

– Да? Секретарь передаст прессе стенограмму заседания. Позднее, если кому-нибудь потребуется, я могу дать интервью. Только чтобы без съемок рядом с этим созданием. Есть еще джентльмены из прессы?

Встали два человека.

– Пристав поставит вам стулья у барьера.

– Спасибо, судья. Но сначала…

– За барьер, пожалуйста. – Гринберг посмотрел по сторонам. – Все, пожалуй… Нет, еще вот этот джентльмен. Ваше имя, сэр?

Мужчина поднялся. Он был одет в строгий пиджак и серые полосатые шорты. Держался он с чувством собственного достоинства.

– Сэр, если высокому суду угодно знать мое имя, то я Т. Омар Эсклунд, доктор философии.

– Не вижу в этом ничего особо угодного или неугодного суду, доктор. Вы имеете отношение к какому-либо из этих исков?

– Да, сэр. Я нахожусь здесь как amicus curiae – друг суда.

Гринберг нахмурился:

– Данный суд предпочитает сам выбирать себе друзей. Объявите свой интерес в деле, доктор.

– Если изволите, сэр, я – местный исполнительный секретарь лиги «Сохраним Землю для людей».

От ужаса Гринберг чуть ли не застонал, чего Эсклунд, по счастью, не заметил – он смотрел вниз, извлекая довольно объемистый манускрипт.

– Ни для кого не секрет, что с самого начала безбожной практики космических полетов на Земле, родине нашей, которую Божественное провидение поручило нашим заботам, появляется все больше и больше созданий… я сказал бы лучше – зверей… самого сомнительного происхождения. Моральные последствия этого нечестивого движения видны в каждом…

– Доктор Эсклунд!

– Сэр?

– По какому, собственно, делу вы занимаете время суда? Вы являетесь истцом по одному из исков?

– Все просто, ваша честь. Если брать в самом широком смысле, я – адвокат всего рода человеческого. Общество, представлять которое здесь я имею честь…

– У вас есть хоть какое-нибудь конкретное дело? Может быть, прошение?

– Да, – угрюмо ответствовал Эсклунд. – У меня прошение.

– Представьте его.

Порывшись в своих бумагах, Эсклунд вынул одну из них и передал Гринбергу; тот на нее даже не взглянул:

– А теперь изложите кратко, для протокола, суть своего прошения. Говорите в ближайший к вам микрофон. И пожалуйста, поотчетливей.

– Ну… если высокий суд не против… Общество, членом которого я имею честь состоять… союз, да будет позволено мне так выразиться, охватывающий все человечество, просит… нет, требует, именно требует, чтобы внеземная тварь, уже успевшая принести ужас и разрушение в эту мирную общину, была уничтожена. Такое деяние будет благом, оно оправданно, да что говорить – предписано всем самым святым…

– Так смысл вашего прошения именно в этом? Вы хотите, чтобы суд предписал уничтожить ВЗС, известное как «Ламмокс»?

– Да, но более того. В прошении имеется тщательно подобранная документация, дающая аргументы… я бы сказал – неопровержимые аргументы…

– Секундочку. Слово «требует», которое вы употребили, оно фигурирует в тексте прошения?

– Нет, ваша честь, но оно исходит от сердца, от полноты, так сказать…

– Ваше сердце только что довело вас до неуважения к суду. Вы желаете изменить формулировку?

Эсклунд замолк, затем с явной неохотой произнес:

– Я беру это слово назад. У меня не было намерения оскорбить суд.

– Очень хорошо. Суд принял ваше прошение, секретарь зачитает его в протокол. Решение будет вынесено позднее. А теперь по поводу речи, которую вы собираетесь произнести. Судя по толщине рукописи, на нее потребуется часа два.

– Думаю, этого будет вполне достаточно, ваша честь, – явно смягчившись, ответил Эсклунд.

– Прекрасно. Пристав!

– Ваша честь?

– Вы можете найти где-нибудь ящик из-под мыла?

– Думаю, что да, сэр.

– Великолепно! Поставьте его на газоне перед судом. Доктор Эсклунд, все мы имеем право слова, так что идите и пользуйтесь этим своим правом. На ближайшие два часа ящик из-под мыла[47] в полном вашем распоряжении.

Лицо доктора Эсклунда приобрело цвет баклажана.

– Вы еще о нас услышите!

– Не сомневаюсь.

– Мы знаем таких, как вы. Предатели рода человеческого! Ренегаты! Так издеваться…

– Выведите его.

Пристав с ухмылкой выпроводил защитника рода человеческого из зала. Один из журналистов последовал за ними.

– Похоже, за столом остались только те, без кого действительно не обойтись, – сказал Гринберг. – Мы рассматриваем несколько исков, но все они связаны с одними и теми же фактами. Если никто не возражает, сначала мы заслушаем свидетельские показания по всем искам, а затем перейдем к разбору самих исков. Есть возражения?

Юристы начали недоуменно переглядываться. Затем адвокат мистера Ито сказал:

– Ваша честь, мне кажется, что лучше было бы рассматривать иски по отдельности.

– Возможно. Но тогда мы просидим здесь до самого Рождества. А мне совсем не хочется заставлять такое количество занятых людей по многу раз выслушивать одно и то же. У вас есть право потребовать отдельного рассмотрения фактов по вашему иску в суде – учитывая, что ваш подопечный оплатит все дополнительные издержки в случае проигрыша.

Сын мистера Ито подергал адвоката за рукав и что-то прошептал. Адвокат кивнул и, повернувшись к суду, произнес:

– Мы согласны на совместное рассмотрение… В той части, которая касается фактов.

– Прекрасно. Еще возражения? – Таковых не было. – Судья, – Гринберг повернулся к О’Фарреллу, – этот зал оборудован детекторами истины?

– А? Конечно-конечно. Только я ими никогда не пользуюсь.

– А вот мне они нравятся. – Гринберг повернулся к остальным участникам слушания. – Мы подключим детекторы истины.

Пользоваться ими не обязательно, но тот, кто откажется, будет приведен к присяге. Кроме того, если кто-нибудь откажется пользоваться детектором, данный суд оставляет за собой право особо отметить и прокомментировать данный факт.

– Будь осторожна, Молоток, – прошептал Джон Томас.

– Буду, умник! Лучше за собой последи, – прошептала в ответ Бетти.

– Чтобы их подключить, – сказал Гринбергу судья О’Фаррелл, – потребуется какое-то время. Может, пока сделаем перерыв для ланча?

– Ланч? Да, конечно. Только минутку внимания… Суд не будет делать для этого перерыва. Я попрошу пристава принять у вас заказы на кофе, сэндвичи – словом, кто чего пожелает, пока секретарь подключает детекторы. Будем есть прямо за этим столом. А пока… – Гринберг нашарил в кармане сигареты, – найдутся у кого-нибудь спички?

* * *

Между тем Ламмокс, изучив сложный вопрос о праве Бетти отдавать приказы, пришел к заключению, что она, вероятно, обладает особым статусом. Каждый из Джонов Томасов вводил в жизнь Ламмокса некую личность, наподобие Бетти; каждый из них настаивал, чтобы любой приказ этой личности выполнялся беспрекословно. У теперешнего Джона Томаса такой процесс как раз только начинался с Бетти; поэтому лучше всего было соглашаться с тем, что она хотела, если это не грозило большими неприятностями. Он лег и уснул, оставив бодрствовать свой сторожевой глаз.

Но манящий, дурманящий аромат стали не дал Ламмоксу как следует выспаться. Вскоре он встал, потянулся, клетка при этом перекосилась и угрожающе затрещала. Что-то уж слишком долго нет Джона Томаса, подумал Ламмокс. А еще он подумал про этого человека, который увел Джона Томаса. Как-то нехорошо он это сделал… Ему не понравилось, как тот это сделал… нет, не понравилось. И как же теперь быть, и вообще – стоит ли в это дело вмешиваться? И что сказал бы Джон Томас, будь он сейчас здесь?

Проблема была слишком сложной. Ламмокс снова улегся и попробовал решетку на вкус. Нет, есть он не стал, только слегка попробовал. Ничего, разве что чуток кисловато.

* * *

В здании суда шеф Драйзер закончил давать показания, за ним последовали Карнес и Мендоса. При этом не возникло никаких возражений и вопросов, а стрелки детекторов истины даже не шелохнулись. Мистер де Грассе настоял на дополнениях к свидетельским показаниям. Адвокат мистера Ито признал, что мистер Ито выстрелил в Ламмокса; сыну мистера Ито было разрешено рассказать о последствиях неожиданного визита и проиллюстрировать свой рассказ фотографиями. Для завершения описания событий Л-дня не хватало лишь показаний миссис Донахью.

Гринберг повернулся к ее адвокату:

– Мистер Бинфилд, вы сами допросите своего клиента или это сделает суд?

– Допрашивайте вы, ваша честь. Возможно, я добавлю один-два вопроса.

– Это ваше право. Миссис Донахью, расскажите нам, как это произошло.

– Расскажу непременно, все как есть расскажу. Ваша честь, друзья, достопочтенные гости, хотя мне очень непривычно выступать вот так, перед публикой, однако при всей присущей мне скромности я уверена, что я…

– Миссис Донахью, пожалуйста, без длинных вступлений. Только факты. Касающиеся второй половины прошлого понедельника.

– Но я же про это и говорю!

– И прекрасно, продолжайте. Только излагайте попроще.

Миссис Донахью презрительно фыркнула:

– Хорошо! Я спокойно лежала, пытаясь отдохнуть хоть пару минут… У меня так много обязанностей, все эти клубы, благотворительные общества, прочие дела…

Гринберг смотрел на расположенную над ее головой шкалу детектора истины. Стрелка беспокойно подергивалась, но красной черты не пересекла ни разу, так что до сигнала предупреждения дело пока не дошло. Гринберг решил, что напоминать ей об этом, пожалуй, не стоит.

– Как вдруг меня охватил какой-то необъяснимый ужас.

Стрелка прыгнула далеко за черту, загорелась красная лампочка, и послышалось противное гудение зуммера. Кто-то захихикал.

– Порядок в суде! – торопливо возгласил Гринберг. – Приставу даны указания выводить из зала всех, кто мешает ведению заседания.

Когда раздался звук зуммера, миссис Донахью резко смолкла. Мистер Бинфилд с мрачной физиономией тронул ее за рукав и сказал:

– Не обращайте внимания, дорогая леди. Просто расскажите суду о том, что вы слышали, о том, что увидели, и о том, что вы сделали.

– Да он же подсказывает свидетелю, – запротестовала Бетти.

– Ну и что? – возразил ей Гринберг. – Кто-то ведь должен это делать.

– Но ведь…

– Протест отклонен. Свидетель может продолжать.

– Хорошо! Э-э-э… ну, услышала я этот самый шум и подумала, что же это может такое быть. Я выглянула наружу и увидела, как этот огромный разъяренный зверь носится по моему саду и…

Снова раздался сигнал зуммера; на этот раз человек десять из зрителей ответили громким смехом.

– Выключит кто-нибудь эту дурацкую штуку? – раздраженно спросила миссис Донахью. – Я просто не понимаю, как можно давать показания в такой обстановке.

– Порядок в зале! – призвал Гринберг. – Если так будет продолжаться, суд сочтет необходимым арестовать кого-нибудь за неуважение. – Затем он повернулся к миссис Донахью. – Если свидетель согласился на использование детектора истины, это решение не подлежит пересмотру. Однако данные, получаемые с помощью этого прибора, являются чисто вспомогательными, суд не обязан исходить из них при вынесении решения. Продолжайте.

– Да уж, надеюсь. Ведь я в жизни никогда не врала.

Зуммер безмолвствовал. Гринберг грустно подумал, что она, очевидно, сама этому верит.

– Я хотел сказать, – добавил он, – что суд сам принимает решения, никакая машина не может это сделать за него.

– Мой отец всегда говорил, что такие вот штуки – порождение дьявола. Он говорил, что честный деловой человек не должен…

– Пожалуйста, миссис Донахью.

Мистер Бинфилд что-то ей прошептал, после чего миссис Донахью продолжила уже более спокойным голосом:

– Так вот, там была эта самая тварь, этот огромный зверь, который живет у соседского мальчика. Этот зверь пожирал мои розы.

– И что сделали вы?

– Я не знала, что мне делать. Я схватила первое, что попалось мне под руку… это оказалась швабра… и бросилась во двор. Зверь кинулся на меня и…

Зззззз!

– Не могли бы вы повторить еще раз, миссис Донахью?

– Ну… во всяком случае, я бросилась на него и начала лупить по голове. Он щелкнул на меня зубами. Эти огромные клыки…

Зззззз!

– И что же произошло потом, миссис Донахью?

– Эта трусливая тварь повернулась и выбежала с моего двора. Я не знаю, куда она потом делась. Но мой сад! Мой замечательный сад! Что в нем творилось! Он был просто весь уничтожен.

Стрелка заколебалась, но зуммер молчал.

– Мистер Бинфилд, – Гринберг повернулся к адвокату, – вы осмотрели повреждения, нанесенные саду миссис Донахью?

– Да, ваша честь.

– Вы можете сообщить нам оценку нанесенного ущерба?

Мистер Бинфилд решил, что лучше уж он потеряет клиентку, чем позволит, чтобы на него в открытом суде гудела эта проклятая игрушка.

– Съедено пять кустов, ваша честь, целиком или частично. Причинены небольшие повреждения газону, и пробито отверстие в фигурной решетке.

– Денежное выражение ущерба?

На этот раз мистер Бинфилд ответил крайне осторожно:

– Сумма, на которую мы подали иск, находится перед вами, ваша честь.

– Это не ответ на мой вопрос, мистер Бинфилд.

Мистер Бинфилд внутренне пожал плечами и вычеркнул миссис Донахью из списка выгодных клиентов.

– Что-то порядка пары сотен, ваша честь, если считать ущерб, нанесенный собственности. Но суд должен учесть причиненное беспокойство и душевные муки моего клиента.

– Но это же просто возмутительно! – взвизгнула миссис Донахью. – Мои премированные розы!

Стрелка далеко прыгнула, но вернулась на место слишком быстро, чтобы успел сработать зуммер.

– Какие премии, миссис Донахью? – устало спросил Гринберг.

– Эти кусты росли прямо по соседству со знаменитыми, не раз премированными розами миссис Донахью, – поспешно вмешался адвокат, – и я счастлив сказать, что ее отважное поведение спасло наиболее ценные кусты.

– Можете вы добавить еще что-нибудь?

– Думаю, нет. У меня есть фотографии, где все отмечено и подписано.

– Прекрасно.

Миссис Донахью готова была испепелить своего адвоката взглядом:

– Хорошо! А вот я лично хочу кое-что добавить. Я настаиваю, повторяю, настаиваю на одной вещи – на том, чтобы это опасное кровожадное чудовище было немедленно уничтожено.

Гринберг повернулся к Бинфилду.

– Это официальное прошение, советник? – спросил он. – Или можно считать заявление миссис Донахью всего лишь ораторским приемом?

Бинфилд явно чувствовал себя не в своей тарелке:

– У нас есть такое прошение, ваша честь.

– Суд примет его.

– Эй, подождите секундочку! – вступила в разговор Бетти. – Ведь Ламми съел всего-то несколько ее старых вшивых…

– Потом, мисс Соренсон.

– Но ведь…

– Пожалуйста, позже. У вас будет еще возможность высказаться. Суд считает, что теперь в его распоряжении находятся все необходимые факты, относящиеся к этому делу. Желает кто-нибудь изложить новые факты или прибегнуть к дополнительному допросу кого-либо из свидетелей? Или выдвинуть нового свидетеля?

– Мы желаем, – мгновенно ответила Бетти.

– Желаете чего?

– Мы желаем вызвать нового свидетеля.

– Прекрасно. Он находится здесь?

– Да, ваша честь. Снаружи. Это Ламмокс.

На лице Гринберга появилось задумчивое выражение.

– Если я вас правильно понял, вы предлагаете, чтобы этот… э-э-э… Ламмокс дал показания в свою защиту?

– А почему бы и нет? Он ведь умеет говорить.

Один из репортеров повернулся к своему коллеге, что-то ему прошептал и торопливо вышел из зала. Гринберг пожевал губу.

– Я это знаю, – признался он. – И даже сам успел обменяться с ним парой слов, однако умение говорить не превращает его в надлежащего свидетеля. Ребенок может научиться разговаривать, не достигнув и годовалого возраста, но крайне редко малолетний ребенок – ну, скажем, в возрасте до пяти лет – признается способным давать свидетельские показания. Суд принимает во внимание, что представители негуманоидных рас… не являющиеся людьми в биологическом смысле слова… могут, вообще говоря, давать показания. Но не было представлено никаких доказательств компетентности данного конкретного внеземного существа.

– У тебя что, шарики за ролики? – обеспокоенно зашептал Джон Томас. – Ведь Ламми может такого наговорить…

– Цыц! – отмахнулась от него Бетти и продолжила, обращаясь к Гринбергу: – Послушайте, мистер уполномоченный. Вы тут наговорили кучу красивых слов, только что они означают? Вы уже готовы вынести решение, касающееся Ламмокса, и даже не побеспокоились задать ему самому ни одного вопроса. Вы говорите, что он не может давать квалифицированных показаний. Но я видела здесь и других, которые тоже не очень-то хорошо с этим справлялись. Спорю на что хотите: если вы подключите этот детектор к Ламми, он не будет звенеть. Конечно, Ламмокс наделал много, чего не следовало делать. Но что такого ужасного в том, что он съел несколько чахлых старых кустов и капусту мистера Ито? Вы сами, когда были маленьким, тоже ведь, наверное, таскали конфеты, если думали, что никто не видит?

Бетти перевела дыхание:

– А теперь подумайте, если бы за то, что вы утащили конфету, кто-нибудь съездил вам по лицу шваброй. Или выстрелил в вас из пушки. Вы бы не испугались? Не побежали? Ламми очень тихий и дружелюбный. Все соседи об этом знают… ну, разве, кроме таких, которые глупее и безответственнее его самого. Но кто-нибудь попытался поговорить с ним? Нет! На него набрасывались, в него стреляли, его перепугали до полусмерти, его загоняли до того, что он свалился с моста. Вы говорите, что Ламми неправомочен. А если хорошенько подумать, кто здесь неправомочен по-настоящему? Ламми? А может, все эти люди, которые его травили? И теперь они же хотят его убить. Я так понимаю, что, если маленький мальчик стащит конфету, они оттяпают ему голову – просто на всякий случай, чтобы впредь неповадно было. Они что, все с ума посходили? Что это за фарс?!

Бетти замолчала, слезы катились по ее щекам. Способность пускать слезу по желанию служила ей хорошую службу в школьном театре, но на этот раз, к своему удивлению, она обнаружила, что эти слезы настоящие.

– Вы закончили? – спросил Гринберг.

– Да. Думаю, пока да.

– Должен признать, что вы изложили свое мнение весьма трогательно. Однако суд не может руководствоваться в своих решениях эмоциями. Видимо, вы хотели сказать, что по большей части причиной нанесенного ущерба, скажем даже – всего ущерба, за вычетом розовых кустов и капусты, были неадекватные действия людей и, следовательно, нельзя возлагать вину за них на Ламмокса и его владельца?

– Сами подумайте, ваша честь. Все-таки обычно хвост следует за собакой, а не наоборот. Почему бы вам не спросить самого Ламми, как, по его мнению, все это выглядело?

– Мы еще подойдем к этому. Что касается другого спорного вопроса: я не могу согласиться с законностью вашей аналогии. Мы имеем дело не с маленьким ребенком, а с животным. И если данный суд издаст постановление об уничтожении этого животного, это решение не будет ни наказанием, ни местью, поскольку предполагается, что такие понятия животному недоступны. Решение будет иметь сугубо превентивный характер – нельзя допустить, чтобы потенциальная опасность превратилась в реальную угрозу жизни, здоровью или собственности какого-либо человека. Маленького ребенка может без труда сдержать нянька, но мы имеем дело с существом весом в несколько тонн, способным неосторожным движением раздавить человека. Я не нахожу ни малейшего сходства между этим существом и маленьким мальчиком, ворующим конфеты.

– Не находите? Да этот маленький мальчик может вырасти и стереть с лица Земли целый город, просто нажав на во-о-от такусенькую кнопочку. А раз так – долой ему голову, пока вырасти не успел. И не надо спрашивать его, почему он взял эту конфету, не надо вообще ни о чем спрашивать! Он плохой мальчик, так что отрубить голову – и конец всем беспокойствам.

Гринберг снова невольно закусил губу.

– Так вы хотите, чтобы были выслушаны показания Ламмокса? – спросил он.

– Кажется, я об этом уже сказала.

– Я не совсем уверен, что именно вы сказали. Суд рассмотрит ваше прошение.

– Ваша честь, я протестую, – быстро вмешался мистер Ломбард. – Если это крайне необычное…

– Пожалуйста, подождите с вашим протестом. Суд объявляет перерыв на десять минут. Всем остаться. – Гринберг встал и вышел из зала. Он вынул сигареты, в очередной раз обнаружил, что у него нет спичек, и снова засунул пачку в карман.

Черт бы побрал эту девицу! Ведь он уже аккуратным образом рассчитал, как тихо прикрыть это дело, к вящей славе родного Министерства и к радости всех заинтересованных лиц… ну разве, за исключением мальчишки Стюарта, но тут уж ничего не попишешь… мальчишки и этой несуразной, не по годам развитой юной млекопитающей, которая приняла его под крыло. И теперь держит под каблуком.

Конечно же, нельзя было допустить уничтожения этого уникального экземпляра. Но Гринберг собирался организовать все осторожно, чтобы комар носа не подточил… Отклонить прошение этой злобной старой склочницы, поскольку причина его очевидна, личная неприязнь, и сказать в частном порядке шефу полиции, чтобы отозвал другое прошение. Прошение от общества «Сохраним Землю для неандертальцев» вообще не имеет силы. Но тут из-за этой занозы-девчонки, которой бы не болтать, а слушать, создается впечатление, будто можно заставить Министерство подвергнуть риску общественное благополучие ради всякой там сентиментальной антропоморфной ерунды.

Чтоб ей провалиться, с ее голубыми глазками!

А ведь потом его обвинят в том, что он поддался влиянию этих голубых глазок. Лучше бы уж она была уродиной.

Владелец животного несет ответственность за ущерб; в делах о «животных без присмотра» имелись тысячи прецедентов, которые могли подкрепить постановление суда, ведь мы, слава тебе господи, не на планете Тенкора. Вся эта болтовня насчет вины тех, кто перепугал животное, – яйца выеденного не стоит. Однако, если рассматривать это ВЗС как научный образец, оно стоит значительно больше суммы причиненного ущерба, так что в финансовом отношении мальчишка не пострадает.

Гринберг вдруг осознал, что дал своим мыслям потечь по сугубо неюридическому пути. Его совершенно не должно касаться, может ли ответчик заплатить по искам.

– Простите, ваша честь, но не стоит баловаться этими штуками.

Гринберг резко оглянулся, готовый оторвать кому-нибудь голову, и обнаружил рядом с собой секретаря суда. Тут до него дошло, что он в задумчивости крутит тумблеры на приборной панели. Гринберг отдернул руку:

– Простите.

– Если человек не знает, что тут и как, – извиняющимся голосом сказал секретарь, – такого можно наделать…

– Вы правы. К сожалению, вы совершенно правы. – Гринберг поспешил в зал. – Заседание продолжается.

Заняв свое место, он сразу же повернулся к мисс Соренсон:

– Суд постановляет, что Ламмокс не может являться надлежащим свидетелем.

Бетти ахнула:

– Ваша честь, вы поступаете несправедливо!

– Возможно, что и так.

Бетти на мгновение задумалась.

– Мы ходатайствуем об изменении места рассмотрения дела.

– И где это вы успели нахвататься всех этих штучек? Впрочем, не важно, изменение уже произошло, когда вмешалось Министерство. Другого не будет. А теперь – нельзя ли вас попросить о любезности помолчать немного… просто для разнообразия.

Лицо Бетти залилось краской.

– Вам следовало бы сделать самоотвод!

Гринберг намеревался хранить полное, истинно олимпийское спокойствие, но сейчас ему это давалось с трудом. Он трижды медленно, глубоко вздохнул.

– Юная леди, – сказал он, тщательно подбирая слова, – весь день вы пытаетесь внести сумятицу в рассмотрение дела. Вам совершенно не нужно что-либо еще говорить, вы и так уже наговорили больше чем нужно. Вы меня понимаете?

– Я этого не делала, я все равно буду, мне это не нравится.

– Не понял. Вы не могли бы повторить?

– Нет, – Бетти посмотрела на него, – я лучше возьму свои слова обратно, а то вы опять заговорите про «неуважение к суду».

– Нет-нет. Мне просто хотелось запомнить. Не думаю, чтобы я когда-нибудь слышал столь всеохватывающее заявление. Ну да ладно, вы просто попридержите свой язычок. Если, конечно, знаете, как это делается. Вы сможете выступить позднее.

– Да, сэр.

Гринберг повернулся к остальным:

– Ранее суд заявлял, что, если будет решено сделать это слушание окончательным, участники будут надлежащим образом оповещены. Суд не видит причин, мешающих перейти к вынесению решений. Возражения?

Адвокаты неловко заерзали, оглядываясь друг на друга. Гринберг повернулся к Бетти:

– Что насчет вас?

– Я? Я думала, что лишена права голоса.

– Так как – закончим мы сегодня это дело?

Бетти оглянулась на Джона Томаса и тусклым голосом произнесла:

– Возражений нет, – затем наклонилась к нему и прошептала: – Джонни, я и вправду старалась!

Тот пожал под столом ее руку:

– Я же и сам все видел, Молоток.

Гринберг сделал вид, что ничего не услышал. Он продолжил холодным, официальным голосом:

– Перед судом находится прошение об уничтожении ВЗС Ламмокса на том основании, что он опасен и не поддается контролю. Факты не подтвердили данную точку зрения. Прошение отклоняется.

Бетти ахнула и завизжала. Пораженный Джон Томас широко ухмыльнулся, в первый раз за весь суд.

– К порядку, пожалуйста, – мягко сказал Гринберг. – У нас есть еще одно прошение, смысл такой же, но другая аргументация. – Он поднял бумагу, поданную лигой «Сохраним Землю для людей». – Суд находит себя неспособным понять излагаемые здесь доводы. Прошение отклоняется. Предъявлено четыре уголовных обвинения. Я снимаю все четыре. Закон требует…

– Но, – с крайним удивлением на лице заговорил городской поверенный, – ваша честь…

– Не будете ли вы так добры приберечь доводы, если они у вас действительно есть, до начала своего выступления. Так вот, в данном деле невозможно усмотреть преступное намерение, из-за чего может создаться впечатление, что о преступлении вообще нельзя говорить. Однако есть случаи, когда закон требует от гражданина проявления должной осмотрительности в целях защиты окружающих. В таких делах появляется понятие конструктивного намерения – в соответствии с этим понятием и должны рассматриваться такие дела. Предусмотрительность основывается на опыте, личном или опосредованном, а не на совершенно нелепом предугадывании всех возможных обстоятельств. По мнению данного суда, имевшие место предосторожности показывают вполне достаточную предусмотрительность в свете всего имевшегося опыта… опыта, имевшегося, скажем, к прошлому понедельнику. – Он повернулся к Джону Томасу. – Я хочу сказать следующее, молодой человек: на тот момент ваши меры предосторожности были «разумными», насколько вам было известно. Теперь вы лучше понимаете ситуацию. И если эта тварь снова сорвется с привязи, вам мало не будет.

Джонни с трудом сглотнул.

– Да, сэр.

– Остаются гражданские иски по возмещению ущерба. Здесь подход другой. Опекун несовершеннолетнего или собственник животного несет ответственность за ущерб, причиненный этим ребенком или этим животным; закон считает, что лучше пусть пострадает собственник или опекун, чем ни в чем не повинная третья сторона. За исключением одного момента, который я пока оставлю в стороне, имеющиеся иски подпадают под это правило. Во-первых, позвольте отметить, что один или несколько этих исков требуют возмещения реального ущерба, штрафа за нанесенный ущерб и карательного взыскания.[48] Для карательного и штрафного взыскания оснований не найдено, соответствующие просьбы отклоняются. Думаю, что мы пришли к согласию относительно сумм реального ущерба, адвокаты с этим согласны. Что касается этих сумм, то Министерство по делам космоса, исходя из общественных интересов, берет их возмещение на себя.

– Хорошо, что мы записали его неотчуждаемым, – прошептала Бетти. – Ты только посмотри на этих стервятников из страховых компаний.

– До сих пор я оставлял в стороне один момент, – продолжал Гринберг. – Здесь уже поднимался, правда косвенно, вопрос о том, что Ламмокс, возможно, не является животным, а значит, не является и предметом собственности. Что, возможно, он является разумным существом в смысле кодекса «Обычаи цивилизаций» и, следовательно, сам себе хозяин. – Гринберг немного помедлил. Он хотел внести свою лепту в «Обычаи цивилизаций», и ему очень не хотелось, чтобы это дополнение было отвергнуто. – Мы давно запретили рабство; ни одно разумное существо не может быть предметом собственности. Однако в каком положении оказываемся мы, если Ламмокс разумен? Можно ли считать Ламмокса лично ответственным? Непохоже, чтобы он обладал достаточным знанием наших обычаев, как не похоже и то, что он оказался на Земле по своей доброй воле. Не являются ли предполагаемые владельцы в действительности его опекунами, ответственными за него уже в этом качестве? Все эти вопросы сводятся к следующему: является ли Ламмокс предметом собственности или свободным разумным существом?

Данный суд уже выразил свое мнение, отказав Ламмоксу в праве выступать свидетелем… на настоящий момент. Но этот суд не полномочен давать окончательное решение по такому вопросу при всей своей уверенности в том, что Ламмокс – животное.

Поэтому суд по собственной инициативе возбуждает дело об определении истинного статуса Ламмокса. Тем временем Ламмокс поручается попечению местных властей, каковые будут нести ответственность как за его безопасность, так и за то, чтобы он не подвергал опасности окружающих. – Гринберг замолчал и сел на место.

Если бы какой мухе захотелось в этот момент залететь в чей-то открытый рот – выбор у нее был бы необычайно широкий. Первым опомнился адвокат «Взаимной гарантии» мистер Шнейдер:

– Ваша честь? И что же тогда получается с нами?

– Не знаю.

– Но… послушайте, ваша честь, давайте прямо взглянем на факты. У миссис Стюарт нет никакой собственности или фондов, она живет на средства треста. То же самое относится и к мальчику. Мы надеялись получить свои деньги за счет самого животного; постаравшись, за него можно взять хорошую цену. А теперь вы, разрешите так выразиться, все разрушили. Да ведь если кто-нибудь из этих типов… ладно, назовем их «учеными»… начнет свои исследования, которые могут тянуться долгие годы, или, того хуже, бросит хоть тень сомнения на статус этого животного – ну и где нам, спрашивается, искать тогда возмещение? Подавать в суд на город?

Ломбард мгновенно оказался на ногах:

– Эй, послушайте, вы не можете подать в суд на город! Город сам является одной из пострадавших сторон. Если так рассуждать…

– Порядок в суде! – сурово приказал Гринберг. – Ни на один из этих вопросов мы не можем ответить в настоящий момент. Все гражданские иски сохраняют силу до окончательного выяснения статуса Ламмокса. – Он задумчиво поглядел в потолок. – Но есть еще один вариант. Насколько можно понять, это существо прибыло на Землю на борту «Следопыта». А если мне не изменяет знание истории, все образцы, привезенные этим кораблем, принадлежат государству. Даже в том случае, если Ламмокс – объект собственности, он, возможно, все равно не является собственностью частной. В таком случае источник возмещения ущерба может оказаться предметом несколько более сложного разбирательства.

Мистер Шнейдер был ошеломлен, мистер Ломбард был возмущен, Джон Томас был растерян.

– Что это судья хочет сказать? – прошептал он Бетти. – Ламмокс мой, и только мой.

– Тсс… – прошептала Бетти. – Ведь я же говорила тебе, что он нас вытащит. Мистер Гринберг – просто зайка.

– Но ведь…

– Заткнись. Мы выигрываем.

За все время суда, исключая дачу показаний, сын мистера Ито не проронил ни слова. Теперь он встал:

– Ваша честь?

– Да, мистер Ито?

– Я всего этого не понимаю, я простой фермер. Я хочу только одно знать: кто заплатит за папины теплицы?

Джон Томас поднялся.

– Я заплачу, – просто сказал он.

Бетти дернула его за рукав:

– Да замолчи же ты, идиот!

– Это ты замолчи. Ты уже достаточно поговорила сегодня. – (Бетти умолкла.) – Мистер Гринберг, все уже, похоже, высказались. Можно и мне кое-что сказать?

– Пожалуйста.

– Сегодня я много всякого выслушал. Тут пытались доказать, что Ламмокс опасен, а это совершенно не так. Пытались сделать, чтобы его убили, – просто по злобе… да, да, это я про вас, миссис Донахью!

– Обращайтесь, пожалуйста, только к суду, – спокойно вставил Гринберг.

– Вы тоже говорили очень много. Я не все понял, но, вы меня простите, кое-что из сказанного показалось мне очень глупым. Извините, пожалуйста.

– Я не сомневаюсь, что вы не хотели оскорбить суд.

– Ну, скажем… насчет того, является ли Ламмокс предметом собственности. Или – достаточно ли он умен, чтобы получить избирательное право. Ламмокс очень умный, наверное, никто, кроме меня, не знает, какой он умный. Но у него нет никакого образования, и он нигде не бывал. Однако это не имеет никакого отношения к вопросу, чей он. Он мой. Ровно так же, как я принадлежу ему… мы же вместе выросли. Так вот, я знаю, что именно я ответствен за все перепорченное в понедельник… Ты можешь помолчать, Бетти? Сейчас я не смогу заплатить за все это, но в конце концов я заплачу. Я…

– Одну секунду, молодой человек. Суд не может позволить вам взять на себя ответственность, не посоветовавшись с адвокатом. Если вы намерены это сделать, суд назначит вам защитника.

– Вы говорили, что я могу высказаться.

– Продолжайте. Отметьте в протоколе, что все сказанное вами не накладывает на вас обязательств.

– Именно накладывает, потому что я действительно собираюсь расплатиться. Очень скоро фонд, оставленный на мое образование, поступит в мое распоряжение, и его суммы примерно хватит. Я думаю, что смогу…

– Джон Томас! – воскликнула миссис Стюарт. – Ты не сделаешь этого!

– Мама, ты бы тоже лучше в это дело не лезла. Я собирался сказать…

– Ты ничего не скажешь! Ваша честь, он же…

– К порядку! – прервал их Гринберг. – Ничто из сказанного не накладывает никаких обязательств. Пусть парень говорит.

– Спасибо, сэр. Но я все равно уже заканчиваю. Мне только надо сказать кое-что и вам, сэр. Ламми очень тихий и робкий. Я могу справиться с ним потому, что он мне доверяет, – но если вы думаете, что я позволю кому-нибудь пихать его туда-сюда, задавать дурацкие вопросы, гонять его через свои лабиринты и всякие такие штуки, – вы сильно ошибаетесь, я этого не потерплю. Сейчас Ламми болен. На него свалилось больше, чем он может выдержать. Бедный…

* * *

Ламмокс ждал Джона Томаса дольше, чем ему хотелось, потому что не знал в точности, куда тот ушел. Он видел, как Джон исчез в толпе, но не был уверен, вошел ли он в большой дом, стоящий неподалеку. Проснувшись в первый раз, он попытался уснуть снова, но вокруг все время крутились какие-то люди, и ему приходилось опять и опять заставлять себя просыпаться – сторожевые центры его мозга не очень хорошо разбирались в сложных ситуациях. Сам-то он не думал об этих центрах, а просто раз за разом просыпался от чего-то вроде предупредительного звонка.

Потом ему это надоело, и он решил, что пора найти Джона Томаса и отправиться домой. Таким образом, он все-таки нарушил приказ Бетти, но, с другой стороны, Бетти – это не Джонни.

Поэтому он обострил свой слух и попытался обнаружить Джонни. Он слушал долго, несколько раз слышал голос Бетти, но она его не интересовала. Он продолжал слушать.

И вот наконец Джонни! Ламмокс отгородился от всего остального и прислушался внимательнее. Так и есть, он в большом доме. Но что это? Голос Джонни звучит в точности как при спорах с матерью. Ламмокс немного расширил диапазон своего слуха, пытаясь определить, что же там происходит.

Они говорили о чем-то совершенно непонятном. Ясно было одно: Джонни кто-то обижает. Его мать? Один раз до него донесся и ее голос; Ламмокс знал, что у нее есть какое-то право обижать Джонни, ну вроде как Джонни может со злостью говорить с ним самим. Это не имело особого значения. Но там был кто-то еще… другие люди, и у них, во всяком случае, такого права не было точно.

Ламмокс решил, что пора действовать. Он поднялся на ноги.

Красноречие Джона Томаса так и оборвалось на слове «бедный». Снаружи раздались вопли, и все сидевшие в зале в недоумении повернули голову к двери. Шум быстро приближался, и мистер Гринберг только собрался послать пристава выяснить, в чем там дело, как необходимость в этом отпала сама собой. Дверь в зал суда как-то странно вспучилась, а затем слетела с петель. В зал, вырвав по дороге часть стены, вступила передняя часть Ламмокса, украшенная на манер жабо дверной рамой. Ламмокс широко открыл пасть и пропищал:

– Джонни!

– Ламмокс, – крикнул Джонни в ответ. – Не двигайся! Оставайся на месте! Совсем не двигайся!

В этот момент стоило посмотреть на лицо каждого из присутствующих в зале, но даже при таком широком выборе самое интересное выражение было у особого уполномоченного Сергея Гринберга.


Глава 5
Вопрос смены ракурса

Достопочтенный мистер Кику, заместитель министра по делам космоса, выдвинул ящик стола и внимательно изучил свою коллекцию таблеток. Сомневаться не приходилось: его язва желудка вновь обострилась. Проглотив таблетку, он устало вернулся к текущим делам.

Приказ Технического комитета Министерства обязывал все межпланетные корабли класса «Пеликан» вернуться в порты приписки для проведения каких-то непонятных изменений в конструкции. Приложенные к приказу технические спецификации мистер Кику не стал даже раскрывать; он подписался в графе «Утверждаю», пометил на приказе «ИСПОЛНИТЬ НЕМЕДЛЕННО» и кинул его в корзину для исходящих. Технической безопасностью в космосе занимался Техком; сам Кику в технике ничего не понимал и понимать не хотел; он будет поддерживать все решения главного инженера или уволит его и назначит нового.

С мрачной решимостью он сознавал, что финансовые тузы – владельцы кораблей класса «Пеликан» – скоро начнут зудеть на ухо министру… и очень скоро министр выйдет из себя и, напуганный политическим весом этих славных джентльменов, скинет это дело на мистера Кику.

У него возникли сомнения насчет этого нового министра. Он что-то никак не освоится на своем месте.

Следующая бумага пришла к нему не для принятия решения, а только для информации, и пришла она во исполнение постоянно действующего указания, чтобы все касающееся министра, каким бы рутинным ни оказалось дело, ложилось на стол к мистеру Кику. Это дело выглядело рутинным и несущественным; согласно приложенной аннотации некая организация под названием «Друзья Ламмокса», возглавляемая миссис Беулой Мергитройд, требовала аудиенции у министра; их, естественно, отфутболили к замминистра по связям с общественностью.

Читать дальше не имело смысла. Вэс Роббинс зацелует их до смерти и не позволит побеспокоить ни министра, ни мистера Кику. Он немного посмаковал идею наказать министра, натравив на него эту миссис Мергитройд, но это была всего лишь мимолетная фантазия; время министра следовало беречь для действительно важных дел и краеугольных решений, а не переводить его попусту на всяких провинциальных психов. Любая организация, называющая себя «Друзья того или этого», состоит из кого-то, преследующего свои корыстные цели, и обычного ассортимента из известных придурков и профессиональных напыщенных индюков. Но такие шайки вполне могли доставить неприятности… поэтому – никогда не следует давать им того, что они требуют.

Он отослал бумагу в архив и взялся за докладную из Эконкома. Большой дрожжевой завод в Сент-Луисе поражен вирусом – это значило недостаток белков у населения и переход на более радикальное нормирование. Голод на Земле не входил в круг прямых обязанностей мистера Кику. И все же он несколько секунд задумчиво глядел на бумагу; калькулятор в его голове вел подсчеты. Затем мистер Кику вызвал своего помощника:

– Вонг, ты смотрел Эконком Аи ноль четыре двадцать восемь?

– Насчет дрожжей в Сент-Луисе? Вроде да, босс.

– И чего ты не сделал в связи с этим?

– А ничего не сделал. Думаю, это не по моей части.

– Значит, думаешь. А наши внеземные станции – они тоже не по твоей части? Ну-ка, погляди графики снабжения на ближайшие полтора года и сопоставь их с Аи ноль четыре двадцать восемь. А после подумай, что теперь будет. Может, тебе придется овец закупать в Австралии, причем не на бумаге – в натуре, реально вступать во владение. Неужели наши люди должны голодать только из-за того, что какой-то дебил в Сент-Луисе уронил свои вонючие носки в чан с дрожжами?

– Есть, сэр.

Мистер Кику вернулся к бумагам. Он уже жалел о своей грубости. Ведь ясно, что причина его раздражительности – не просчет Вонга, причина – в докторе Фтаемле. Да и не доктор Фтаемл виноват, а он сам! Мистер Кику прекрасно понимал, что расовые предрассудки до добра не доводят, особенно на такой работе. Еще он прекрасно понимал, что благодаря таким причудливым существам, как доктор Фтаемл, различия в цвете кожи, волосах и контуре лица у разных пород людей выглядят несущественными, благодаря чему он сам находится в относительной безопасности от преследований.

И все равно, против себя не попрешь. Он ненавидел даже тень Фтаемла и не мог с этим ничего поделать.

Если бы этот сукин сын хотя бы носил на голове тюрбан, все было бы легче… Так нет! Он непременно будет разгуливать с этими проклятыми змеями на голове, извивающимися, как черви в банке. Рарджиллианцы ими гордятся. Пожалуй, даже держат за неполноценных тех, у кого их нет на голове.

«Да что это я! Фтаемл – отличный парень». Мистер Кику сделал себе заметку – пригласить Фтаемла на обед, и не откладывая. В конце концов он сделает себе глубокую гипнотическую подготовку. После этого ужин перестанет быть проблемой. Только вот при одной этой мысли снова начались рези в желудке.

Кику не имел ничего против рарджиллианца. Рарджиллианец поставил перед Министерством совершенно неразрешимую задачу, ну и что? Разрешение неразрешимых задач для Министерства было обычным делом. Это была просто… Нет, почему этот монстр не может подстричься?

Представив доктора Фтаемла остриженным наголо и с головой в шишках, мистер Кику улыбнулся и вернулся к работе, чувствуя себя немного получше. Что теперь? Краткий отчет о командировке… да, конечно же, Сергей Гринберг. Молодец Сергей. Пробежав глазами начало, мистер Кику потянулся было за ручкой, чтобы завизировать рекомендации, которые сделал Гринберг.

Но рука остановилась на полдороге. С секунду он глядел на бумагу и затем ткнул пальцем в кнопку:

– Архив! Пришлите мне полный отчет о командировке мистера Гринберга, той, из которой он вернулся несколько дней назад.

– Вы можете назвать номер, сэр?

– Это насчет вмешательства Министерства, вы там легко найдете. А, погодите-ка, вот оно. Рт ноль четыре одиннадцать, за прошлую субботу. Пришлите немедленно.

Он едва успел разделаться еще с полудюжиной бумаг, как чпокнула пневматическая труба и на стол к нему выскочил маленький цилиндр. Мистер Кику вставил его в читальный аппарат и поудобней уселся в кресле. Большой палец правой руки лег на регулятор скорости движения текста по экрану.

Менее чем за семь минут он просмотрел не только полную стенограмму суда, но и доклад Гринберга о прочих событиях. Мистер Кику читал с помощью этой машины не менее двух тысяч слов в минуту; диктофонные записи и личные устные доклады были, по его мнению, пустой тратой времени. Однако, когда машина щелкнула и остановилась, мистер Кику решил, что на этот раз без устного доклада не обойтись. Он наклонился к селектору и повернул тумблер:

– Гринберг.

Гринберг поднял голову от стола:

– Как поживаете, босс?

– Зайди, пожалуйста, ко мне. – И, не тратя времени на вежливости, мистер Кику отключил связь.

Гринберг подумал, что босса, похоже, снова беспокоит желудок. Но придумывать себе какое-нибудь позарез срочное дело за пределами Министерства было уже поздно, так что он поспешил наверх и предстал перед мистером Кику с обычной своей улыбкой во все лицо:

– Привет, босс.

– Доброе утро. Я читал твой отчет о вмешательстве.

– Ну и?

– Сколько тебе лет, Гринберг?

– Что? Тридцать семь.

– Мм. И в каком ты чине?

– Сэр? Офицер дипломатической службы, второй класс. Исполняю обязанности по первому.

«Что за бред? – подумал он про себя. – Дядя Генри и так все знает… до размера моих ботинок включительно».

– Достаточно взрослый, чтобы хоть немного соображать, – вслух размышлял Кику. – И чин вполне подходящий, чтобы самому быть послом… или первым заместителем какого-нибудь политикана, которого назначили послом. Сергей, как вышло, что ты оказался таким отъявленным тупицей?

У Гринберга заиграли на щеках желваки, но он ничего не ответил.

– Ну так как?

– Сэр, – ледяным голосом ответил Гринберг, – вы старше и опытнее меня. Так разрешите полюбопытствовать, как это вышло, что вы оказались таким отъявленным хамом?

Губы мистера Кику слегка дрогнули, но улыбаться он не спешил.

– Хороший вопрос. По делу. Мой психиатр объясняет это тем, что я – прирожденный анархист, попавший не на свое место. А теперь садись, и мы все-таки поговорим на тему, почему ты такой тупица. Сигареты в подлокотнике.

Гринберг сел, выяснил, что он, как всегда, без спичек, и попросил прикурить.

– Я же не курю, – ответил Кику. – Но мне казалось, что эти зажигаются сами. Нет?

– А, да, я и не заметил. – Гринберг закурил.

– Вот видишь? Для чего, спрашивается, у тебя глаза и уши? Сергей, как только эта тварь заговорила, ты был обязан отложить слушание до тех пор, пока мы не узнаем о ней все.

– Мм… видимо, так.

– Он еще говорит «видимо»! Сынок, твой внутренний сигнал тревоги должен был греметь, как будильник в понедельник утром. А ты? Ты позволил, чтобы кто-то другой выложил тебе все возможные последствия этого дела. И когда выложил? Когда ты считал суд уже законченным. И кто? Какая-то малолетняя пигалица. Я рад, что не читаю газет. Вот уж они, наверное, отвели душу.

Гринберг покраснел. В отличие от босса он газеты читал.

– А потом, когда она уложила тебя на лопатки, ты жалко барахтался, пытаясь встать на ноги, вместо того чтобы ответить на ее вызов. Ты спросишь каким образом? Да просто отложив слушание и постановив провести исследование, причем сделать это надо было в самом начале. Ты…

– Но я же постановил его провести.

– Не перебивай, я хочу поджарить тебя с двух сторон. Затем ты начал выносить решение, невиданное с тех пор, как Соломон постановил распилить младенца пополам.[49] Ты что, учился заочно? И в какой дыре, позволь мне узнать?

– В Гарварде, – угрюмо ответил Гринберг.

– Хм… Ладно, пожалуй, я был чересчур строг к тебе, малыш. Ты вырос среди умственно отсталых. Но ради семидесяти семи семизадых богов Сарванчила пусть мне кто-нибудь объяснит, что ты делаешь потом! Сначала ты отклоняешь прошение мэрии об уничтожении этой зверюги в интересах безопасности населения, а затем поворачиваешь на сто восемьдесят, господи помилуй, и удовлетворяешь это прошение, и говоришь, чтобы они его убили… после формального одобрения нашего Министерства. И все – за каких-то десять минут. Тушите свет, все смеются. Сынок, ты можешь выставлять самого себя идиотом, сколько душе угодно, но Министерство мог бы и пожалеть.

– Босс, – с непривычной покорностью ответил Гринберг, – я ошибся. А когда я увидел свою ошибку, то сделал единственное, что мне оставалось, – пересмотрел решение. Зверь и вправду опасен, а держать его взаперти в Вествилле просто негде. Имей я на то право, я приказал бы уничтожить его немедленно, не дожидаясь одобрения Министерства, то есть вашего.

– Ничего себе!

– Вас там не было, сэр. Вы не видели, как рушится толстенная стена. Вы не видели всего этого бедлама.

– Не думай, что ты меня убедил. Сам-то ты видел когда-нибудь город, снесенный с лица земли водородной бомбой? А ты мне про какую-то стенку в провинциальном суде! Небось подрядчик-ворюга намешал песку вместо цемента.

– Босс, вы бы видели клетку, из которой он перед этим вырвался. Стальные двутавровые балки, все на сварке. Он сломал их, как соломинки.

– Насколько я понимаю, в этой клетке ты его и осматривал. Почему ты не побеспок