В. Б. Ли - Характерник [СИ]

Характерник [СИ] 1313K, 322 с.   (скачать) - В. Б. Ли

Ли В Б

Характерник




Книга первая. Юность.



Вместо вступления.

"KOYOPA". Воины-маги Запорожской сечи. http://koyopa.ru/news/Voiny-magi-Zaporozhskoj-sechi

Характерник - это казак, обладающий паранормальными способностями: телепатией, ясновидением, гипнотическим воздействием. Существует немало легенд о том, что эти люди обладали к тому же способностями к путешествиям по потустороннему миру. Часто характерники были атаманами. Возможно, боевые успехи и сила украинского казачества связаны именно с тем, что зачастую командовали ими практически непобедимые воины. Казаков-магов называли также "галдовниками" (от украинского "галдовать" - "колдовать") и "заморочниками", потому что они умели напускать на людей "морок" (туман и сон, галлюцинации)...

По преданию, казаков-характерников готовили с младенческого возраста. По-видимому, опытные воины-маги могли с пеленок различать юное дарование. Мальчик на долгие годы становился "декурой" (служкой) такого мага, передававшего ему знания, которые, в свою очередь, сам когда-то получил от учителя.

Характерникам приписывались самые разные умения. По легендам, они могли разгонять облака и вызывать грозу, выходить сухими из воды и мокрыми из пламени, в мгновение ока переноситься из одного края степи в другой. А еще им по силам было заговаривать раны и даже ставить на ноги мертвецов. И уж, само собой, они умели "отводить глаза".

Считалось также, что характерники способны обращаться в волков. В дохристианские времена бога-громовержца Перуна представляли в сопровождении двух волков, или хортов, как их называли. Именно о превращении в хорта говорится в легендах про атамана Сирко, одного из самых известных воинов-магов. Недаром слово "cipra" (укр.) - один из эпитетов волка.


Пролог

Жаркая летняя ночь, над городом все еще стоит духота. Сквозь смог просвечивают яркие точки звезд, серп луны едва виден за облаками. Второй час, улицы пустынны, иду пешком через полгорода. Мне все ни почем, готов взлететь от радости, первое свидание с самой красивой девушкой на нашем курсе. Я заметил Наташу на вступительных экзаменах в наш политехнический институт, с тех пор весь год тайно мечтал о ее улыбке, ласковых словах, прикосновении к ее нежным рукам. Но боялся даже подойти к ней, всегда окруженной подругами и многочисленными поклонниками. А сегодня она как-то особо посмотрела на меня, улыбнулась, о чем-то спросила, а я даже не расслышал, слова доносились едва слышно, только улыбался ей в ответ. А потом в каком-то отчаянии решился и попросил встретиться со мной сегодня вечером. И не поверил своим ушам, когда услышал слова согласия.

Мы много гуляли, посидели на лавочке в парке Горького, о чем-то говорили, я по какому-то наитию обнял и поцеловал Наташу, она ответила, все потом происходило как во сне... Теперь, проводив ее к дому на проспекте Достык, возвращаюсь в свое общежитие почти в другом конце города. Ноги несут меня сами, я в мыслях все еще с любимой, вспоминаю каждое ее слова, милые жесты, теплые губы. И не сразу услышал, как в одном из дворов раздался вскрик, а после девичий голос о помощи. Когда мое внимание перешло с грез в реальный мир и прислушался, то ничего странного не заметил, решил, что показалось. Но тут вновь раздался приглушенный крик, я, не раздумывая, бросился в темный двор на помощь. Приглядываюсь, едва различаю контуры двоих насильников, раздевающих девушку. Подбегаю, сходу бью боковым ударом в голову одному из них, тот оставляет жертву, разворачивается ко мне, добавляю прямым в челюсть, и тут резкая боль охватывает бок, в голове замутило, я потерял сознание.




Глава 1


Прихожу в себя опять от боли, по всему телу - голове, груди, рукам-ногам, хотя помню только в боку, по-видимому, ударили ножом. Правда, боль тупая, не такая резкая, как-будто меня хорошо помяли или попинали. Минуту лежу, прислушиваясь к себе, затем медленно открываю глаза. Надо мной низкий, побеленный известью потолок, стены тоже, слева два маленьких окна. Комната небольшая, в одном углу русская печь с полатями, в другом висят иконы, обрамленные белыми полотенцами. Сам я лежу на лавке возле печи, подо мною соломенный матрас, накрыт какой-то дерюгой, никаких простыней и прочего постельного белья. Стягиваю дерюгу, пытаюсь привстать, вспыхивает острая боль, опять откидываюсь. Да, крепко меня побило, лучше полежать и меньше двигаться, пока не станет лучше. Подождал и когда боль стихла, продолжил осторожно осматриваться, стараясь не беспокоить свое побитое неизвестным образом тело.

Сразу привлекла внимание одежда на мне, вместо футболки и светлых брюк какая-то рубашка из грубой белой ткани и синие шаровары, такие я видел по телевизору на украинских парубках, лихо отплясывающих гопак. Следующее, что я вначале подсознательно ощутил, а затем увидел - тело не совсем мое, или вернее, совсем не мое. Руки, от пальцев до бицепсов, ноги, не удержался, несмотря на вновь возникшую боль, приподнял подол рубашки, опустил шаровары и исподнее - все чужое, незнакомое. Широкая кость, мозолистые ладони, налитые мышцы по всему телу, хотя я тоже не такой слабак, серьезно занимаюсь боксом, первый разряд, но все же не до такой степени накачан. От охватившего меня лихорадочного волнения и непонимания случившегося в голове снова закружилось, я ушел в забытье.

В очередной раз пришел в себя от звука мужских голосов. Приоткрываю глаза, поворачиваю голову в их сторону, вижу сидящих за столом у окна двоих примечательного вида пожилых мужчин, как будто из исторического фильма о запорожских казаках - обритые головы, на макушке длинный хохол-оселедец, заведенный за левое ухо, длинные усы, одетых, как и я, в белую сорочку и шаровары, на ногах мягкие сапоги. У одного из них на левом боку висит сабля, два пистоля за шелковым поясом, второй, постарше, без оружия. Говорят меж собой неторопливо, на непривычном мне, но все же понятном, языке, похожем на украинский. По-видимому, заметили мой взгляд, оба повернулись ко мне. Тот, что постарше, встал, подошел ко мне, внимательно посмотрел, а потом спросил: Ну, що ж, Иван, як почува╓шся? Як же ти тик необережно, впав з коня?

Виновато улыбнулся, а после отвечаю, невольно подстраиваясь под его говор: Непогано, дядько. Сам не знаю, що з мною сталося.

Тут второй собеседник заторопился, стал прощаться, а мне сказал, уходя: Видужуй, Иван, набирайся сил, нам скоро в пох╕д.

Отвечаю ему вслед: Дякую, обов'язково спробую.

Оставшийся казак еще раз внимательно посмотрел мне в глаза, а затем уверенно высказался: Ти не Иван. Хто ти?

Я растерялся, как от слов хозяина дома, это уже мне стало понятно, так и собственного незнания, кто же я, в этом теле? Потом решил поведать о себе проницательному старику все, как есть, с последней ночи, оставшейся в памяти. Рассказ занял несколько минут, казак слушал меня внимательно, не перебивая, несмотря на некоторую сумбурность, с которой я вспоминал происшедшие события. После, когда я высказался, стал задавать вопросы обо мне, как зовут, чем занимался, кто родители, какими умениями и знаниями обладаю, об увлечениях и интересах, о моем времени. Рассказывал я привычном языком, не ломая голову суржиком, а слова старика сами стали восприниматься также на русском, а не казацким говором.

После нашей долгой беседы хозяин, Данила Степанович Войков, сказал мне: Слушай меня внимательно, хлопец, ты теперь не Сергей Абрамов, а Иван Свирьков, родом из Капуловки. Отец твой, добрый казак, Лукьян Кондратьевич, мать Аксинья Тимофеевна, кроме тебя, у них еще трое детей. Я забрал тебя у семьи еще в малом возрасте на воспитание в будущего характерника, есть способности. Как быть с тобой дальше, посмотрим, может и у тебя они есть, вижу задатки. Слушайся меня не переча, я заместо отца родного, что велю, немедля исполняй. Все понял, Иван?

Я ответил согласием, в моем положении иное и невозможно, а после, по разрешению Данилы Степановича, стал задавать свои вопросы, о нынешнем времени, месте, в котором оказался, о случившемся со мной, вернее, с Иваном, несчастье, приведшем его в столь болезненное состояние, о характерниках - кто они, что за способности. Наставник отвечал терпеливо на эти и другие вопросы, так и рвущиеся из меня. Сейчас 1670 год от Рождества Христова или 6978 год от сотворения мира, как принято считать в это время, сегодня 5 мая. Я нахожусь в Запорожской Сечи, на укрепленном острове Чертомлык, самый главный здесь - кошевой атаман, его слово закон для всех казаков. Им недавно избран Иван Дмитриевич Сирко, уже не первый год, пользуется среди казаков Сечи несомненным уважением и влиянием. Тоже характерник, как и мой наставник, только у Данилы Степановича более мирный удел, не водит казаков в походы, а занимается лекарством, хозяйственными делами, судит споры и провинности.

О характерниках и их способностях учитель привел предания, а что выдумка или правда, оставил на будущее, когда приступим к занятиям. О моем предшественнике в этом теле, Иване, рассказал немного. Ему 16 лет, старательно учился все годы у наставника, теперь мне придется наверстывать пройденное им. Беда случилась вчера в степи, когда Иван и другие юные казаки устроили скачки и молодецкие игры с оружием. В самый разгар состязаний он внезапно выпал кулем с коня, без какой-либо видимой причины. Слава богу, лошади его не зашибли, но и без того досталось изрядно, помяло всего. Вот так, без чувств, привезли товарищи Ивана к учителю, он всю ночь отхаживал, жизнь едва теплилась в юноше. Теперь знахарь думает, что душа Ивана все же покинула тело, а взамен появился я, моя душа. Сам я не чувствую каких-либо мыслей или воспоминаний своего предместника, только свои. И не могу хоть как-то объяснить себе, как и почему моя душа вселилась в другого в столь отдаленном прошлом, характерник тоже в недоумении.

Очевидно одно, в прежнем мире я погиб, не пережил последний свой бой с злодеями. Но сожаления о своем поступке нет, если довелось бы вновь пройти через него, то поступил так же, у меня нет сомнения. Как воспитал меня отец, офицер, бывший афганец, так я и шел по своей, пусть и короткой жизни, не давая ни себя, ни окружающих в обиду, защищал слабых от всяких подлецов и мразей. Вспомнил родных - маму, отца, младшую сестренку, - и Наташу, тоска острой болью, сильней, чем от полученных ран, пронзила мою душу, я их никогда не увижу, а моя смерть принесла им горе. От мучительного сознания, что ничего не поправишь, я невольно застонал, а после перестал чувствовать свое новое тело, отказало дыхание, не мог вздохнуть, казалось, даже сердце остановилось.

Сквозь шум в ушах едва слышу обеспокоенный голос лекаря, что-то он делал с моим непослушным телом, спустя долгие часы или мгновения я ожил, услышал суматошное биение сердца, задышал, наконец отчетливо различил слова характерника: Иван, держись, не уходи, нельзя тебе помирать!

Через минуту, когда я бессильно, весь покрывшийся потом, лежал, приходя в себя, знахарь поднес к моим губам чашку с каким-то темным напитком и приказал: Пей, - я с трудом сделал глоток, другой, третий, после учитель сказал мне: Спи, - что-то стал шептать и я уснул.

Проснулся уже вечером, смеркалось, на столе чадила плошка с каким-то жиром. Знахарь возился у печи, громыхая чугунками и ухватом, от представления ужина у меня засосало под ложечкой, почувствовал сильный голод. Болей, как телесных, так и душевных, не было, только грусть по ушедшей жизни. Похоже, что я пережил кризис, который мог окончиться печально, если не вмешательство характерника. Попробовал присесть на лавке, не сразу, с некоторым усилием, но удалось. Поискал обувь, увидел рядом мягкие сапожки, как у учителя, стал обувать их. На шум обернулся хозяин, увидел, что я сижу, спросил: Ты куда, Иван, собрался?

- Во двор, дядька Данила, мне надо в туалет, - ответил я, а потом поправился, - в нужник.

- Какой ты скорый, едва душу богу не отдал, а уже идти куда-то навострился, - выговорил мне наставник, а после скомандовал: А ну ка, пройдись по комнате, посмотрим, насколько ты выздоровел.

Медленно встал, постоял немного, есть слабость, но голова не кружится, сделал шаг, другой, а потом уже уверенней прошелся по комнате, вернулся к лавке и присел, устал, слаб еще. Данила Степанович посмотрел на меня, а потом высказался: Рано тебе на двор, наберешься сил, тогда и пойдешь.

Сходил в сени, принес оттуда глиняный горшок и скомандовал Давай сюда ...

После, когда я умылся из тазика, вытерся полотенцем, велел сесть за стол, а сам стал доставать из печи чугунки, разлил из одного уху по мискам, нарезал на крупные ломти каравай, дал мне ложку, а потом приказал: Повторяй за мной, - и медленно, слово за словом, начал молиться:

- Отче наш, сущий на небесах! ...

Я послушно повторял за учителем, а после вслед за ним перекрестился по-православному, поклонился в святой угол, и мы приступили к ужину. Старался сдерживать себя, но вскоре опорожнил немалую миску, наставник молча взял половник, налил мне до краев, а потом произнес: Ешь, уха наваристая, тебе на пользу.

После мы съели пшенную кашу с оладьями, запили узваром из фруктов и ягод, завершили ужин благодарственной молитвой:

- Благодарим Тя, Христе Боже наш ...

После ужина Данила Степанович высказал: Сейчас будем укладываться спать, а завтра видно будет, чем заняться с тобой.

Через несколько минут, сходив во двор, он затушил плошку, а затем, кряхтя, полез на печь, на полати и затих, только слышно было тихое его сопение. Сам я после недавнего сна лежал и вспоминал свою прежнюю жизнь, родных, друзей, любимую, слезы сами наворачивались на глазах, а потом незаметно уснул. Проснулся рано утром, только стало светать, встал, потихонечку оделся, стараясь не разбудить учителя, вышел из дома во двор. Он небольшой, через несколько шагов от дома уже забор-плетень, дальше соседский двор. Оглядел дом характерника, тоже не выдающийся размером, где-то 6 на 8 метров, с глинобитными стенами, камышовой крышей. Фундамента нет, небольшим крыльцом, его называют присенником, обращен к улице, окнами смотрит на задний двор, около стен выложена невысокая насыпь-завалинка. Под навесом обустроена летняя кухня с небольшой печью и обеденным столом, посередине двора колодец-журавель, вдоль забора какие-то постройки, небольшой огород.

Все в ухоженном виде, вокруг чисто, заметно, что хозяин следит за порядком. Не спеша прошелся по двору, нашел нужник, затем умылся из бадьи у колодца, стал понемножку разминаться. Такой слабости, как вчера, нет, усталости не чувствую, тренированный организм требует движений, пусть и не в полную силу. Насколько я сумел разглядеть себя, мой предшественник передал мне в наследство довольно крепкое и крупное, не ниже, чем мое прежнее, тело без какого-либо жира, перевитое сухими мышцами и жилами. Начинаю разминку с медленного бега на месте, затем по двору, чувствую себя превосходно. Проверил реакцию и скорость движений "боем с тенью", есть небольшое запаздывание, мышцы закрепощены, недостаточно эластичны. Заметно, что Иван больше занимался атлетическими упражнениями в ущерб гибкости связок. Краешком глаза замечаю учителя, стоящего на крыльце, подбегаю к нему, желаю доброго утра.

Ну, что ж, Иван, выглядишь ты молодцом, - довольно высказался наставник, - идешь на поправку. Тогда займемся, будем из тебя делать казака. Сейчас возьму пальцаты и пойдем ка за базу, нечего людей смешить ими, не чадо малое.

Через минуту он вернулся с двумя обструганными в форме сабли деревянными палками и куском толстой кожи, как объяснил наставник, для защиты руки от ударов, я за ним прошел в дальний угол двора. Здесь, на утрамбованной площадке, учитель преподал мне первый урок фехтования - положения рук, ног, хвата "сабли", начальные, самые простые движения ими. После, оставив меня дальше отрабатывать показанные приемы, ушел готовить завтрак. Я добрый час, раз за разом, повторял урок, уже дрожали руки и ноги от усталости, когда старый казак позвал меня в дом.

После завтрака "познакомился" со своим конем - четырехлетним гнедым по имени Яшка. Конь совсем молодой, только что прошел начальную выучку, иногда еще может показать свой горячий норов. Иван год назад сам выбрал его из табуна трехлеток, день и ночь возился с ним, приучая к себе и работе в строю. Именно сейчас, в этом году оба новичка - и всадник и жеребец, собирались в свой первый боевой поход. Теперь мне надо найти подход к коню, подружиться с ним, в бою верный скакун может спасти жизнь казаку. Сам я с лошадьми особо не занимался, в детстве пару раз прокатился на старом мерине, немного помогал в уходе за ним, когда с родителями гостил на Кубани у деда по матери. Только знаю, что конь чует страх человека, надо с ним обращаться спокойно и уверенно, не суетиться.

Перед входом в конюшню останавливаюсь, несколько раз делаю глубокие вдохи-выдохи, все, я готов. Вхожу с наставником в полутемное помещение с единственным небольшим окошком, чую запах сена и конского пота, вижу в денниках трех лошадей, двух гнедых и одну саврасую. Подхожу к своему коню, он встрепенулся, потянулся ко мне, даю ему на открытой ладони заранее приготовленную морковку, приговаривая: Кушай, Яшка, кушай.

Под присмотром старого казака надел поводья, оседлал, вывел коня из денника во двор, он спокойно шел за мной. Прошел с ним пару кругов, а затем неторопливо, рассчитывая каждое движение, взобрался на жеребца. Тот, наверное, почувствовал что-то странное в поведении всадника, не устоял на месте, стал перебирать ногами. Я потянул поводья на себя, крепче прижал колени к бокам лошади, успокаивая, а потом шагом проехался по двору. После завел его обратно в конюшню, расседлал, почистил скребком и расчесал гриву, дал свежего сена и воды. Не скажу, что у меня сразу получилось почувствовать коня, но во взаимной симпатии сомнения нет, мне Яшка сразу пришелся по нраву.

После мы с учителем занялись лекарским делом, он показывал и называл самые разные травы и корешки, рассказывал от каких болезней они помогают, где и когда их собирать, как сушить и хранить, готовить настои и отвары. Заставлял меня повторять рассказанное по каждой травке, прежде, чем перейти к другой. И так почти до самого обеда, перед ним снова занимался с тренировочной саблей. В послеобеденное время наставник учил особым наукам - вхождению в состояние транса, видению живой энергии, приемам управления своим телом, воздействию на его энергетические центры - чакры. На первом уроке он продемонстрировал на мне эти умения, вызывая определенные реакции моего организма, а после дал задание, тренировать начальные навыки.

Я до самого вечера пытался настроить себя вхождению в транс, видению каких-то энергетических линий, но безуспешно, у меня никак не получалось. Уже отчаялся достичь желаемого и только из упрямства продолжал свои опыты, когда произошел внезапный прорыв. В отрешенном состоянии, даже думать о чем-то устал, перед моими закрытыми глазами вдруг появилась маленькая светлая точка, стала разгораться, от него потянулись лучики во все стороны. От неожиданности я вздрогнул, настрой сбился и вся картинка исчезла. Мои повторные попытки не удались, больше в этот вечер я ее не увидел.

Когда рассказал о ней учителю, он удивился, а потом обрадовался, заявил, что у меня есть нужные характернику способности, причем сильные, коль мне в первый же день удалось увидеть такую ясную картину энергетического видения. У многих начинающих знахарей подобная способность приходит в лучшем случае через дни упорных занятий, а то и месяцы, даже годы, а картина вначале бледная, едва заметная. У самого наставника она случилась через неделю, увидел тоненькую линию, до ядра с лучами шел долгие годы, правда, все это произошло в далеком отрочестве. Со мной освоение особых способностей должно пройти гораздо раньше, только надо серьезно учиться. Я поспешил заверить учителя, что буду очень стараться, по всем его наукам.

На следующее утро наставник проверил мой первый урок с саблей, поправил немного, похвалил, для начинающего неплохо. Показал новые приемы, как атакующие, так защитные, посмотрел как их я выполняю, а потом принялся отрабатывать в тренировочной схватке. Раз за разом попадал под его удары, пусть и легкие, но все же чувствительные, особенно по рукам и ногам, сам же я ни разу даже не коснулся учителя в своих атаках. После часа моего избиения сделали перерыв на завтрак, затем я продолжил занятия с новыми приемам, а Данила Степанович ушел по сечевским делам. Вернулся он к обеду, к тому времени я, закончив тренировку, повозился с конем, убрался дома и во дворе, приготовил на печи в летней кухне борщ и жаркое из оставленных учителем продуктов. Дома и в общежитии мне нередко приходилось готовить обеды и ужины, так что сложностей со стряпней у меня не было, если не считать небольшие мучения с печью.

Обед старому казаку понравился, это было понятно без слов, когда он вначале осторожно распробовал мое творение, а потом за обе щеки уплетал приготовленные блюда. Позже он, сидя на завалинке и довольно потягивая трубкой - "люлькой", заявил: Иван, быть тебе в походах кашеваром! Добре готовишь, смачно. И не отказывайся, нужное дело, а тебе почет от казаков, кушать они любят.

А потом призадумался, спустя недолгое время продолжил: Только надо придумать, откуда у тебя те таланты, коих Иван отроду не имел, да и язык твой, слова мудреные, какие никто и не слыхивал. То, что ты многое казацкое не знаешь, понятно, и не такое бывает после тяжких ран, особенно на голову, назовут тебя Беспамятным и все примут как есть. Но вот иную твою природу потерей памяти не объяснишь, казаки глазастые, сразу поймут, что ты чужой. Придется мне перемолвиться с кошевым, чтобы не было тебе худа от подозрений в злом умысле. А переселение душ Ивану Дмитриевичу ведомо, да он сам может убедиться, посмотрев на тебя. Медлить не будем, завтра с утра и пойдем к нему.

До вечера учитель занимался со мной травами, в завершении устроил небольшой экзамен по ним. Затем перешел на лечение болезней и ран, показал, как их обрабатывать, поведал о целебных мазях, которые сам он и варит. Ужин готовил я, можно сказать, по умолчанию, даже и не обсуждалось. Блюда на вечернюю трапезу рыбные, так повелось у казаков, живущих на реке. Кроме двойной ухи пожарил стейки из семги, подал в сметанном соусе, жаль только, нет тех приправ, которыми я привык пользоваться дома. Но и без них получилось неплохо, на мой вкус, а учитель кушал с прекрасным аппетитом, только нахваливал и славил бога за чудного повара. После ужина я, лежа в постели, пытался войти в транс и увидеть свой огонек, так в трудах и заснул, не дождавшись нужного видения.




Глава 2


На следующее утро, после привычной уже тренировки на саблях и завтрака, вышли с Данилой Степановичем на улицу и направились к кошевому атаману. Это мой первый выход "на люди", за эти два дня, как встал на ноги, со двора не выходил. С гостями, приходящим к наставнику, почти не общался, только в два-три слова, стараясь не выдать свое незнание как их самих, так и каких-то простых вещей, известных каждому. Сейчас идем по центральной улице между хатами и куренями - казачьими казармами, выходим на центральную площадь с церковью Покрова Пресвятой Богородицы и Сечевой канцелярией, здесь размещается кошевой атаман с писарями, казной. Встречные казаки почтительно снимают шапку перед старым характерником, сам он кивает головой, иной раз останавливается, переговаривает с ними. Мне же приходится почти ежеминутно снимать свою папаху перед бывалыми вояками, я, как самый младший, джура, должен оказать им уважение.

Подошли наконец к канцелярии, она размещается в добротном деревянном доме, одном из немногих, большинство строений здесь глинобитные, саманные или турлучные. На лавочке возле крыльца сидят два седоусых казака, Данила Степанович направился к ним, поздоровался, присел рядом. Я встал немного в сторонке, приготовился к долгому ожиданию, пока старики наговорятся. Но уже вскоре вышел канцелярский чин, пригласил собеседников наставника, они незамедлительно встали и последовали в дом. Я сел на их место, учитель посмотрел на меня, усмехнулся и произнес успокаивающе: Не бойся, Иван, кошевой не обидит. Говори как есть, ничего не скрывай, а он сам решит, как с тобой быть.

Не скажу, что волнуюсь сильно, но все же чувствую не по себе, ситуация действительно странная, попал в древность с неизвестными, предполагаю, суровыми нравами. Хотя пока ничего плохого от окружающих не встречал, а наставник отнесся с пониманием к моему состоянию, душевной теплотой, можно сказать, как к близкому, особой строгости ко мне не проявлял. У него своей семьи нет и, в отличие от других казаков, немалую часть года проводящих в селах и хуторах в семейном кругу, почти все время в Сечи, где женщинам не место, их здесь нет. У характерников есть поверье, что связь с ними отнимает магическую энергию и воинскую силу, редко кто заводит семью. Таким исключением можно считать самого кошевого, у него в слободе Артемивци (поблизости Мерефи) жена и четверо детей, когда не в походах, живет с ними. Сейчас, накануне нового похода, он здесь с двумя сыновьями, об этом мне рассказал учитель.

Пока мы сидели на лавке в ожидании приема старый характерник поведал и о предстоящем походе на чайках по Днепру в Черное море против османов. Из Днепровского лимана направимся к вражеским поселениям и городам на побережье - Очакову, Килию, Аккермен, Констанцу, Варне. Поход намечается немалый, около 6000 казаков на сотне судах, их уже готовят на острове Войсковая Скрабнчца. Препятствий и опасностей в морском походе хватает, от османских крепостей на выходе из Днепра, караульных галер и эскадр в лимане, взятие укрепленных городов тоже непростое занятие, нередко казаки отступают ни с чем, да и шторм в море забирает свою жертву. На обратном пути османский флот перекрывает все проходы в Днепр, приходится прорываться хитростью или боем, неся неизбежные потери, или идти окольными путями, вокруг Крыма в Азовское море, а оттуда по Дону.

В захваченных штурмом городах казаки занимаются грабежом, берут самое ценное - испанские реалы, турецкие цехины, серебро и золото, парчу, ковры, хлопчатобумажные и хлопковые ткани. Оставшееся добро сжигают, пленных не берут, убивают их на месте, наводят ужас на прибрежные поселения. После возвращения в родные края казаки пьют и гуляют с товарищами до следующего похода, правда, не теряя достоинства, пьяниц здесь не уважают. У меня из рассказа старого характерника складывается мнение о полной аналогии запорожского казачества пиратскому братству где-нибудь в Карибском море, живут за счет грабежей Причерноморья. Такой образ существования совсем не привлекает меня, авантюры и жестокость не в моем складе характера. Я готов к трудностям и опасностям, но грабить и убивать мирных людей, защищающих свой дом, не могу.

Прямо, без обиняков, высказываю свои мысли наставнику, он задумался, вздохнул, а потом ответил: Да, Иван, ты не казак, не по нутру тебе вольная жизнь. Есть среди нас и мирные казаки, не входящие в боевое товарищество, поспольство, но они больше женатые, с семьями. Молодые же должны послужить своему обществу в походах и ратным трудом, так что тебе придется смириться и принять такой долг, стать изгоем последнее дело. Можно только подумать, как тебя не занимать грабежом, обсудим с Иваном Дмитриевичем. Согласен, Иван?

Поспешно киваю головой и добавляю: Согласен, дядько Данила, от воинского долга я не бегу, исполню честно.

Этого мало, Иван, - продолжил наставник, - в походе товарищи должны быть уверены в тебе, что ты прикроешь им спину, и не только в бою. Твой атаман, куренной или походный, - также, что ты споро исполнишь приказ, любой. А ты будешь думать и решать, поддержать ли товарища или нет, правильный ли приказ, не против ли твоей чести. Представь, тебе дан приказ рубить всех, и малых и старых, а ты - не буду! За непослушание в походе разговор короткий - смерть, и чего ты добьешься своей совестью? Воинское братство и дисциплина превыше всякой морали, ты должен понять эту простую истину, иначе тебе с казаками не жить.

Молчу, ответить мне нечем, учитель наглядно, куда уж более, показал, что меня ожидает с моими принципами и понятиями чести. Понимаю, в нынешнее время жестокость и бессердечие пропитало все общество, не только казачество, коварство и измена своему слову обычное явление. Тот же Сирко регулярно клянется в верности московскому царю, тут же водится с королем Речи Посполитою, даже с османским султаном или крымским ханом, строит всякие интриги против всех, воюет с одними, заключает временные союзы с другими, а потом все наоборот. А уж в его отношениях с гетманами Право- и Левобережной Украины черт ногу сломит, сегодня поддерживает одного, завтра другого, а послезавтра против обоих, в Слобожанщине, ведет собственную политику. Так что мне придется что-то менять даже из-за того, чтобы выжить, но сохраняя нравственный стержень. Что именно, надо хорошо продумать в ближайшие три недели, до начала похода.

Тем временем подошло наше время заходить к кошевому, из канцелярии на крыльцо вышли прежние казаки, что-то оживленно обсуждая. Данила Степанович накоротке поговорил с ними, а после по приглашению писаря вошел в избу, позвав меня за собой. Прошли через сени, общую комнату с канцелярскими служками, у входа в кабинет атамана на несколько секунд задержались, учитель деликатно покашлял, а затем открыл дверь. Зайдя в комнату, наставник снял шапку, перекрестился перед образами, а затем повернулся к ставшему из-за стола и идущему навстречу атаману: Здрав будь, Иван Дмитриевич!

Сирко, высокий, крепкого сложения, но не полный, еще не совсем старый, выглядит моложе моего наставника, ответил: Слава богу!, - тут же сам пожелал здоровья и обнял характерника. После приветствий наставник представил меня: Вот, Иван Дмитриевич, мой ученик Иван, сын Лукьяна Свирькова из Капуловки, шестнадцати годков.

Кошевой с интересом посмотрел на меня, после моего приветствия ответил: Как же, знаю отца, вместе не раз ходили на татар, добрый казак. И юнака признаю, видел когда-то с тобой, Данила Степанович, только дюже вырос, настоящий джура.

Вырос то он вырос, да вот беда на днях с ним случилась, ни с того ни с сего упал с коня и разбился, - плавно перешел к делу наставник.

Чувствую, толковище долгое, давайте присядем за стол, - пригласил нас атаман, а потом, когда мы расселись, продолжил: Говори, Данила Степанович, что за беда?

Душа юнца ушла из тела, призвал ее господь, а взамен вселил другую душу, тоже юнака, но из другого времени. Посмотри сам на него, Иван Дмитриевич, видишь?

Кошевой минуту всматривался в мои глаза, я не дышал, боялся даже моргнуть и помешать ему. Наконец он проговорил: Вижу. А ну ка, добрый молодец, расскажи о себе, кто ты, откуда, как попал в переплет. И не части, спешить некуда.

Волнуюсь, но стараюсь рассказывать обстоятельно, с деталями, которые считаю нужными. По сути я повторил прежнюю историю, уже рассказанную характернику, только подробнее, оба казака слушали меня внимательно, не перебивая. Понемногу я успокоился, воспоминания сами ложились в связную речь, когда закончил, еще минуту стояла тишина. А потом Сирко принялся за дотошный расспрос, его интересовало, чем я занимался с детства, какие отношения были с родителями и сестренкой, с товарищами и однокурсниками, девушками, даже спросил, имел ли я любовные связи, на что я, краснея, ответил, что нет, только поцелуи и объятия. Много спрашивал о моем времени, какие люди, дома и дороги, корабли, об оружии, армиях и сражениях.

Затем с особым интересом выспрашивал, что мне известно о нынешнем времени, я только рассказал известное из учебников истории и прочитанных книг о Петре Первом, войне России с поляками, шведами, османами, о гетмане Мазепе. Здесь оба казака насторожились, стали расспрашивать подробности о нем, оказывается, Мазепа среди казаков уже известная личность, подвизается ротмистром гетманской надворной гвардии при Правобережнем гетмане Дорошенко. О самом Сирко я помнил немного, что он самый именитый из кошевых атаманов, чаще других избирался казаками, совершил много походов и сражений, откуда всегда благополучно возвращался. Но даже такие скудные сведения подбодрили моих слушателей, успешные атаманы особо ценились казаками, а вера в удачу в рисковых походах с такими предводителями доходила до фатализма.

После моего рассказа Данила Степанович оповестил кошевого о моих особых способностях в психоэнергетике, о том, что я в первый же день занятия в трансе увидел энергетическое ядро с лучами. Такая новость в какой-то мере поразила атамана, он стал переспрашивать, как это произошло, что я увидел в первый момент, последующую картину. Потом объявил, что такой дар надо беречь и всемерно растить, а меня учить всем премудростям характерника, на что мой наставник ответил полным согласием. Да и память такими упражнениями улучшится, смогу вспомнить больше о предстоящих в этом времени событиях. Правда, он тут же объяснил Сирко о моих моральных проблемах к занятиям казаков грабежами, но атаман особо ими не озаботился, со временем свыкнусь.

Тогда старый характерник попросил взять в первый мой поход его, проследить за мной, иначе забубенные казаки могут обидеть, даже дойти до смертоубийства чужого по духу попутчика, каким я сейчас и являюсь. На что атаман даже замахал руками, куда тебе, старому, поход тебе не по силам, а питомца твоего сберегу, будет при мне помощником, да и лекарям поможет. На этом и порешили, наставник в оставшееся время усиленно займется моей учебой лекарству и работе с энергией, а в походе нужным умениям научит кошевой, буду у него под присмотром, заодно не даст в обиду даже самым бесшабашным и непутевым, окажет им окорот. Надеются, что обузой в походе я не стану, принесу пользу товариществу. Тут оба казака посмотрели на меня, вспомнили, что объект их рассуждений сидит рядом.

За все время, пока старшие решали мою судьбу, сидел тихо, как мышь под веником, слушал каждое слово. Понимаю, что старики хотят мне лучшего, Сирко я нужен как сильный в перспективе характерник, да еще со знанием скорого будущего, а Данила Степанович душой переживает за меня, испытывает что-то наподобие отцовских чувств. Теперь, когда они ждут от меня согласия и заверения своего старания, иду им навстречу, с готовностью выражаю свою признательность их заботой: Иван Дмитриевия, дядько Данила, как вы скажете, так и сделаю! Я вас не подведу, буду стараться всему научиться и помочь товарищам в лечении, ратном деле или еще в чем, на что хватит моих способностей. А с казаками обращусь со всем почтением, невежи от меня не будет. Если же склока какая случится или вражда с кем-нибудь, то непременно извещу Ивана Дмитриевича, дальше предприниму по его совету.

Кажется, угодил им своим ответом, довольно улыбнулись, сам же отчасти кривлю душой. Если уж какая тяжба будет у меня, то постараюсь сам справиться с проблемой, прятаться за спину атамана считаю зазорным. Но все равно, признателен им за заботу, благодарность моя искренна, особенно к наставнику. К нему у меня складывается привязанность, в этом мире нет никого ближе, я тоже одинок, ни семьи, ни друзей. Тем временем старый характерник встал из-за стола, стал прощаться с атаманом, я вслед за ним, вышли из канцелярии и отправились домой. Нашу неказистую мазанку я уже считаю своим приютом в чужом мире, невольно тянусь сюда сердцем, думаю, и в походе буду вспоминать о нем и старом наставнике. На обратном пути учитель примерно очертил план наших занятий, из-за малого времени весьма насыщенный. Придется учиться с самого утра до вечера, с небольшими перерывами на готовку и принятие пищи.

Теперь каждое утро, после разминки и завтрака, мы с учителем проходим лекарское дело, после приготовления настоев и отваров из трав и корней перешли к мазям, среди них и собственные Данилы Степановича, затем к лечению различных болезней и травм. Вместе с учителем принимаю больных, провожу диагностирование и процедуры, обрабатываю ранки, накладываю повязки, лубки, зашиваю порезы. Больных немного, народ крепкий, в основном ушибы и небольшие резанные раны, была пара серьезных травм, с переломами и отбитыми органами, вроде моего случая. Я видел, как характерник применил свои особые способности, закрывал раны, останавливал кровь, лечил внутренние повреждения. Он объяснял свои действия, но повторить их я еще не могу, недостаточно знаний и навыков работы с энергетическим полем.

После обеда все наши занятия именно с энергетикой, я уже свободно, без особого напряжения вхожу в нужное состояние, вижу свое поле, а недавно увидел и у других, замечаю его изъяны у больных и раненых, вижу, как наставник растворяет темные сгустки повреждений, восстанавливает здоровую структуру. Пока мои попытки воздействовать на поле безрезультатны, но учитель успокаивает, все придет с практикой, надо больше тренировать и развивать свой дар. Мои появившиеся способности уже приятно удивляют характерника, но они ожидаемы, надо идти дальше, чем я усиленно занимаюсь. Настойчивые труды обязательно приведут к успеху, я тоже смогу лечить своими особыми способностями. Только наставник предупредил, что если у меня получится в походе, то самому, без опытного учителя, лучше не применять новое умение, неосторожное вмешательство может навредить больному.

О других путях применения магических способностей характерник пока не заводит речь, хотя как-то упомянул, что их возможности поразительны для несведующего человека, от влияния на волю других до воздействий на предметы и окружающую среду, можно поднять ветер или остановить дождь. Но об этом мне еще рано думать, я делаю только первые шаги мага-характерника, впереди долгий путь, требующий многих трудов и знаний. По словам Данилы Степановича, с моим даром я смогу достичь требуемого уровня за 5-10 лет, тогда как у большинства характерников уходит не один десяток лет, но после надо еще доводить свое мастерство до совершенства, которому нет предела.

Не стал объяснять своему наставнику, что мой успех в освоении новых способностей обусловлен не столько даром, а системным подходом. Я, выросший в среде информационных технологий и логических решений, не стал идти по предложенному характерником пути механического усвоения знаний и слепого их повторения до закрепления навыков. Вычленил для себя конечную цель каждого этапа, проанализировал возможные способы по ее достижению, оптимизировал комплексное их применение, а потом уже принимался за отработку по продуманной методике, внося коррективы по ходу усвоения. Такой подход дал свои плоды уже после первых занятий, я четко видел результаты своих экспериментов, тупиковые и прорывные пути, целенаправленно шел к разрешению поставленной задачи, а не наобум. Думаю, смогу уложиться до конечной цели в гораздо меньший срок, чем мне предвещал наставник, с существенно большей эффективностью.

В конце мая сборы к походу подошли к завершению, к Чертомлыкскому острову подогнали флот чаек, началась их загрузка воинским снаряжением, провиантом, боеприпасами. Я с интересом смотрел на знаменитые суда запорожских казаков, представляющих по сути большую лодку длиной от 15 до 18 метров, шириной 3-4 метра. По центру закреплена складная мачта с квадратным парусом, по бортам в уключинах размещены весла, посчитал - от 10 до 15 на каждой стороне. Палубы нет, борта невысокие, над водой чуть больше метра, интересно, как чайки выдерживают штормы, когда волны накрывают судно. Похоже, держатся на плаву за счет связок сухого камыша, привязанных к бортам. Вижу на носу и корме пушки небольшого калибра, их называют фальконетами, от 4 до 6 на каждой чайке. Как и говорил наставник, в казацком флоте сотня чаек, экипаж из самих казаков, их на судне 50-70 человек.

Накануне отплытия, когда я уже забеспокоился, не забыл ли обо мне Сирко, от него прискакал нарочный, юный казак не старше меня, велел собираться и прибыть с пожитками и оружием поутру на судно атамана. На вопрос, как я узнаю его, посыльный разъяснил, что атаманская чайка приметная, больше других, да и на мачте войсковая хоругвь. Получив указ, я тут же принялся за сборы, вместе с наставником уложил в вещевой мешок запасную одежду - шаровары, рубаху, исподник, нож, кресало с трутом, ложку, кружку, баклажку с водой, продукты на первое время. В отдельном мешке сложили лекарское снаряжение и снадобья - травы, мази, настойки, перевязочные и хирургические средства.

Затем занялись оружием, подобрали саблю и самопал - фитильное ружье с запасом пуль в кожаном мешочке и пороха в пороховницах-зарядцах. Ружьем я еще не пользовался, нам было не до огнестрельных упражнений, вот только сейчас учитель дал урок, начиная от заряжания до чистки оружия, конечно, без реальной стрельбы. Повторил за ним, получилось безошибочно только с третьего раза, как еще умудряются нынешние стрельцы не перепутать в горячке боя! Хотя в обычном бою стреляют только раз, уступая первую линию позади стоящим. С саблей тоже позанимались, учитель показал и объяснил основные правила как пользования, так и хранения оружия, ухода за ним.

Встали рано утром, едва рассветало, провел разминку, затем с наставником аккуратно устроили учебный бой с боевыми саблями, после завтрака стал собираться под присмотром старого казака. Поверх рубашки надел кафтан, опоясался кушаком, нацепил на него саблю в ножнах, через левое плечо повесил перевязь с зарядцами, скатку из кобеняки - суконного плаща с капюшоном, на другое плечо ружье, надел шапку, гоголем прошелся по комнате. Наставник усмехнулся, потом одобрительно высказался: Хорош, хорош, настоящий казак! Вот так и держись, вид должен быть геройский, лихой, казака никакими страхами не напугаешь. Ну что ж, поедем к причалу, пора.

Учитель сам вывел из конюшни коней, вместе оседлали, нагрузили на моего гнедого оба вещевых мешка и неторопливой рысью направились к пристани на другой от нашего дома стороне крепости. Уже издали видна сумятица у приставших к причалу кораблей, идет посадка казаков. Загруженные суда отходили, а на их места вставали другие, так и чередовались. Характерник сразу заметил чайку атамана у дальнего причала, показал мне ее и повернул коня, я за ним. Верно сказал нарочный, судно отличается от рядом стоящих, намного крупнее, а на макушке мачты висит квадратный вымпел. Когда подъехали ближе, увидел на нем изображение казака с самопалом, своеобразным гербом запорожцев, на печати у кошевого тоже такой рисунок.

У сходней, перекинутых с причала на борт судна, караулили два дюжих казака, при виде характерника приветствовавших его оружием. Поздоровались с ними, наставник спросил атамана, в ответ услышали, его еще нет, можно обратиться к сотнику, старшему на борту. На согласие позвали командира, к нам вышел дородный казак с саблей и пистолями за кушаком. После приветствий учитель представил меня, я вытянулся во фрунт, не снимая шапки, бодрым голосом чеканю: Здравия желаю, пан сотник!

Сотник ответил: Слава богу, джура Свирьков, - оглядел меня, похвалил: Молодцом, бравый казак!

Ответил, как полагается: Служу Отечеству, Вере Православной и казачеству.

Ну что ж, джура, можешь подняться на чайку, - высказался сотник, - придет атаман, решим, куда поставить тебя.

Душевно попрощался с наставником, он обнял меня, перекрестил с благословением, после с вещевыми мешками поднялся на борт. Судно уже заполнено, почти все места на лавочках заняты. Поздоровался со всеми, а потом спросил: Куда можно присесть, паны казаки?

Один из казаков помоложе с плутоватым лицом тут же ответствовал: А, юнак, только взошел и уже место приискиваешь. Постой-ка у мачты, как старшие рассядутся, тогда и посмотрим. А то, может, так и простоишь, будешь на посылках.

Казак постарше, лет за сорок, сидевший на одном из передних сидений, одернул балагура: Не замай, Митрий, джуру, сам ли давно из новиков. Иди сюда, малой, мешки клади в этот ларь.

Он показал на продолговатый ящик под ногами с плотно пригнанной крышкой. Поблагодарил гостеприимного казака, с усилием приподнял крышку, положил в глубокий ларь свои мешки, аккуратно закрыл, затем присел на сиденье возле пододвинувшегося соседа. Тот спросил: Как зовут тебя, кто отец твой?

Слово за словом, разговорились с бывалым казаком, он велел называть себя дядькой Максимом. Рассказал известное мне о родителях, но тут же оговорил, что с малых лет на воспитании у характерника Войкова. Казак знает его, когда-то мой наставник также ходил в походы, не хуже других воевал с татарами и османами, изрядно лечил своих боевых товарищей, дядько Максима тоже после серьезного ранения. Стал расспрашивать, чему я научился у старого знахаря, ответил, что не так много, что-то забылось из-за травмы, сейчас снова наверстываю. В беседе прошел незаметно час, прибыл кошевой, но я не стал обращаться к нему, ему сейчас недосуг, надо будет, вызовет. Пока у меня налаживается неплохой контакт с одним из ветеранов, можно многое полезное узнать от него.




Глава 3


Так за нашими разговорами и воспоминаниями казака о былых походах подошло время отплытия, по сигналу вымпелом с нашего корабля все суда стали отходить от причалов, вытягиваться в линию. К ним приставали корабли, ранее вышедшие в залив острова, впереди всех атаманская чайка. Шли на веслах, за каждым по два казака, я тоже греб на пару с дядькой Максимом. Он задавал ход гребка, я же вначале подстраивался под его движения, а потом освоился, мы стали работать в унисон. Общий ритм гребцам отбивал на литавре барабанщик, сидящий на носу лицом к нам, на корме расположился рулевой со своим веслом, бабайкой. Интересная особенность чайки, нос и корма у нее одинаковые, если надо плыть назад, то просто гребли в другую сторону, не разворачивая корабль, рулевые весла и спереди и сзади корабля.

Когда вышли на стремнину реки, сотник дал команду шабаш, убрать весла и поднять парус, ветер попутный. Несколько казаков споро взялись за фалы - канаты, подняли и закрепили парус. Он тут же надулся и быстро потянул нашу ладью вниз по течению, берега на глазах стали уходить назад. Вынули весло из уключины, положили вдоль борта, можно теперь отдохнуть. Не скажу, что устал, гребли всего ничего, минут двадцать. Как буду чувствовать после многочасовой гребли, даже представить страшно, а для казаков дело привычное, могут пройти десятки, даже сотни километров на веслах, если ветер встречный или безветрие, причем с немалой скоростью, по моим подсчетам примерно километров 15 в час. Выносливости и физической силе казаков могут позавидовать многие атлеты поздних времен. Они как на подбор, один крепче другого, я рядом как малый птенец.

Обедали здесь же, на своем месте, припасенным из дому продуктами, запили прохладным узваром. На ужин будем приставать к берегу с ночевой, объяснил мне дядько Максим, будет горячее, кулеш или уха. На мой вопрос, а как на море, тоже будем сходить на берег ночью, ветеран ответил: Тут как получится, если оторвемся от османов, да на пустынном берегу, то возможно. Но чаще приходится дневать и ночевать в море, чтобы потом внезапно для неприятеля напасть на его крепости и поселения.

Рассказал он и о боях с вражескими галерами и парусными кораблями, казаки стараются избегать прямого боя, пользуясь малозаметностью своих судов, подкрадываются поближе, со стороны солнца, а ночью берут на абордаж. Если же в открытом море враг замечает суда казаков, то они разлетаются в разные стороны, отрываются за счет большей скорости, чем у галер, а потом устраивают атаку сначала веремией - поочередными наскоками чаек, а потом, когда неприятель запутывается, откуда ждать нападения, штурмуют галеру одновременно несколькими чайками. С парусными судами, борта которых слишком высоки для нападающих казаков, да и скорость больше при хорошем ветре, стараются не связываться, больше урону, но их у османов немного, большинство кораблей галеры.

Вскоре после обеда меня призвал кошевой, расспросил, как я обустроился на судне, а потом велел перейти со своими мешками к нему, в атаманский отсек, перед мачтой, будет у него со мной долгий разговор, да и дело другое для меня, а не веслом махать. Вернулся к прежнему месту, объяснил дядьке веление атамана, поблагодарил за участие ко мне, забрал свои мешки из ларя и с добрым напутствием от ветерана перешел в атаманский закуток. Он собственно особо не отличается от остальной части судна, если не считать подобие стола перед лавкой и рундук под ней для ценных принадлежностей. Напротив скамейка для гостей, на ней с позволения атамана присаживаюсь, кладу мешки в такой же ларь, как и прежний, под ногами.

Сирко сразу разъяснил мои обязанности в походе как личного порученца, постоянно находиться при нем, при нужде буду помогать сечевским лекарям, они на каждом судне, на атаманской тоже, позже кошевой познакомит нас. Также буду учиться некоторым воинским премудростям, которые известны каждому казаку, а для меня в новинку. Кроме того, кошевой займется со мной особыми уроками по тем навыкам, которые с моим даром помогут казакам в походе. Конечно, мои способности пока еще в зачаточном состоянии, но и они могут быть кстати. Как только кошевой закончил вступительную речь, я тут же, не медля заверил в полном согласии постигать его науку, исполнять все задания с должным рвением. Не откладывая в долгий ящик, Сирко дал первый урок по морской навигации, показал карту прибрежных районов, велел выучить все поселения, крепости, реки и другие объекты от Днепровского лимана до Варны.

Внимательно рассматриваю карту, она рукописная, на латинице, кошевой назвал ее портоланом. Карта подробная, очертания моря, островов и побережья узнаваемые. Некоторые названия написаны свежими чернилами, по-видимому, дополнили недавно. Изображение более-менее четкое, можно различить без особых трудностей, напрягаю внимание и память, прохожу по-детально весь заданный район. Закрываю глаза, пытаюсь воспроизвести ее мысленно, в своем воображении. Что-то всплывает, но больше остается белым пятном. Открываю глаза, вновь изучаю карту, и так несколько раз, пока не создается цельная картина всего побережья, прихватил заодно Крым с Азовским морем.

Через пару часов возвращаю карту кошевому, на его вопрос, все ли запомнил, ответил утвердительно. Атаман решил проверить, стал задавать вопросы по различным объектам на карте, я почти сразу давал ответ, и так минут десять, Сирко даже увлекся, вопросы сыпались один за другим. После такого экзамена, вымотавшего нас обоих, он сдался, похвалил меня за выполненное задание. Я сам поразился своей памятью, раньше особо ею не отличался, по-видимому сказались мои занятия с психоэнергетикой, стимулировавшие в том числе интеллектуальные способности. Надо как-нибудь на досуге удостовериться в этом предположении, подобный прогресс будет кстати в последующих упражнениях, которыми собираюсь заниматься и в походе.

После первого урока кошевой познакомил меня с лекарем на судне, Яковом Самойловичем Пашко, лет пятидесяти, невысоким и кряжистым казаком, все еще состоящим в товариществе. Легче представить его с саблей и самопалом, штурмующим галеру османов, чем мирным лекарем, пользующим страждущих. Как выяснил позже, он, несмотря на свой уже довольно почтенный возраст, в атаках не отстает от молодых сотоварищей ни на корабле, ни на коне, боевой дух с годами не пропал. В перерывах между походами лекарит в Петровской слободе, неподалеку от Сечи. Здесь у него семья, взрослые дети, двое сыновей сейчас в нашем походном войске, только на других чайках. Талантами характерника не обладает, да таких одаренных среди лекарей считанные единицы, пользуется народными средствами при ранениях и болезнях, опыт у него преизрядный.

После знакомства мы перешли в закуток лекаря, тоже с двумя лавками, одна из них для больных, пока пустует. Присели напротив друг друга, Яков Самойлович стал расспрашивать о моих умениях в лечении, какими средствами пользуюсь, а также могу ли я лечить особыми способностями характерника. О моем наставнике высказался превосходными словами, творит чудеса, может с того света вернуть и вылечить безнадежных пострадавших, которым не могут помочь обычные лекари, включая самого Якова Самойловича. Если у меня будет даже малая толика таланта старого характерника, то и она может спасти нуждающихся в особом лечении. Отчасти разочаровал лекаря своим ответом, что пока нет, только учусь, но в скором будущем возможно, так сказал учитель. Показал из лекарского мешка снадобья, казак-медик внимательно их изучил, задал вопросы, на которые я в меру своего разумения постарался ответить.

Под вечер пристали к левому берегу ниже зимовника (хутора) рыбаков. Казаки на носу и корме стравили на дно два якоря, другие перебросили на сушу сходни. На берег сошли почти все казаки, намаялись за день плавания в тесном судне, где лишний раз не встанешь со своей лавки, чтобы не помешать другим, только по нужде. После того, как немного размялись, стали собирать сухие плавники, камыш для костра, кашевары пристроились готовить на ужин кулеш и саломаху из обычного походного рациона - сухарей, копченого мяса, вареного пшена, ячменной муки. Кто-то из казаков принялся ловить рыбу вершами и сетью, я тоже решил присоединиться к ним. Уговорил лекаря и вместе его сетью выловили за пол-часа два десятка карпов и тараней, несколько окуней. Часть рыбы почистил для ухи, поставил вариться в котелке, другую пожарил на костре.

Окуней только выпотрошил, посолил, добавил мятных трав, прямо с чешуей завернул в листы лопуха и закопал в горячие угли, сверху разжег небольшой костер. Готовится в собственном "соку", мое фирменное блюдо, увидел на каникулах, как старый рыбак подобным образом пек сазанов. Позже сам не раз готовил печеную рыбу, моим родным пришлась по вкусу, после каждой рыбалки баловал их. Подождал, пока окуни пропеклись, раскопал из углей, угостил горячим, с пылу-жару, деликатесом атамана, лекаря и дядьку Максима. Они сначала с опаской развернули лист с отставшей чешуей, осторожно попробовали, а потом с видимым мне удовольствием поели тающую во рту нежную и сочную мякоть рыбы. После похвал заказали на следующей ночевке повторить понравившееся им угощение, а кошевой велел научить кашеваров готовить его.

Ночью спал, как и другие казаки, на берегу на голой земле, завернувшись в кобеняку. Под утро немного продрог, согрелся у костра, разведенным дежурным казаком, попил горячего узвара, позавтракал оставшейся со вчерашнего ужина ухой. После, когда весь флот чаек отплыл на веслах от берега и продолжил путь к низовьям, приступили с кошевым к новым занятиям, на сей раз он поведал о воинской тактике казаков в морских боях, при штурме крепостей, применяемых ими хитростях и уловках, показал, насколько это возможно в стесненных условиях судна, некоторые приемы владения оружием как в открытом бою, так и при абордаже вражеской галеры. Но и при этом еще раз напомнил, что во время боя я должен быть неотлучно рядом с ним, поперед батьки в пекло не лез, хватит на мой век ратных подвигов.

Затем перешли к специальным упражнениям, Сирко проверил мои способности по видению энергетического поля, остался ими доволен. Потом объяснил как можно управлять им, концентрировать в нужной точке, применять в особых ситуациях. На моих глазах продемонстрировал подобное оперирование энергией, собрал ее в сгусток на кончике указательного пальца, а потом направил на щепку, та вначале задымила, а потом загорелась ярким пламенем. Вот это да, настоящий пирокинез! Я считал его мистикой и выдумкой всяких околонаучных парапсихологов и экстрасенсов, запудривающих наше воображение своими фокусами. А здесь вижу воочию его в действии, даже потрогал горящую щепку. Обжегся, но убедился в реальности этого феномена. Всем рассказам и легендам о характерниках я верил отчасти, в чем то меня убедил наставник, но все же в большей мере испытывал сомнения в их правдивости. Вот теперь одним из них стало меньше, думаю, надо самому освоить такую способность.

Получив от кошевого задание поработать с концентрацией энергии, почти весь день бился над этой задачей, с перерывом на обед и другие нужды. Разбивал на промежуточные этапы, дробил их еще на микростадии, но безуспешно, ни один лучик в видимом поле даже не пошевелился. К концу дня просто вымотался от психического и эмоционального напряжения, как будто все это время греб веслами. Нет, думаю, надо приостановиться в своих потугах, осмыслить, что же я делаю не так. Уверен, у меня получится, нужно только понять природу влияния на свое энергетическое поле, что происходит с ним под волевым или подсознательным воздействием. Стоп, а ведь именно подсознательный уровень мною не использовался, шел чисто логическим путем, целенаправленными мыслительными усилиями. Все, на сегодня хватит, утром обдумаю, на свежую голову.

Тем временем пришла пора второй ночевки, по указу атамана сотник на нашей чайке дал команду приставать к берегу, за нами и другие корабли, началась знакомая мне суматоха с причаливанием и высадкой на берег. Не теряя времени, Яков Самойлович приготовил сеть и позвал меня на лов рыбы, за ним и дядька Максим с молодым казаком тоже собрал свой невод, разохотились наши ветераны на печеную рыбку. Наловили уйму, пудов десять, вместе принялись потрошить, тут еще подошли кашеваря с других судок. Даже образовалось столпотворение из них, каждый старался подойти поближе, пока наш сотник не навел порядок, оставил десятерых, остальных отправил к своим командам.

Я принялся заправлять выпотрошенную рыбу пряностями и травкой, базиликом и тимьяном, собранным тут же, на берегу, они перебивают запах тины и придают мятный вкус, завернул, как прежде, в листья лопухов. Все свои действия я громко объяснял, по ходу отвечал на вопросы, в нужное время извлек из углей готовую рыбу, которая тут же пошла нарасхват. Заложил в угли оставшуюся часть, уже спокойно поели ее с кашеварами-учениками, обсудили вкус и некоторые вопросы по заправке и печению, пока не пришли заждавшиеся своих поваров казаки. Урок получился полезным и приятным, как высказались, уходя, мои практиканты, довольные новым приобретением в своем меню.

Наутро, после отправления флота в путь, продолжил свои эксперименты с психоэнергетикой, проверил некоторые идеи, пришедшие на ум перед сном. И вот, когда я в очередной раз вошел в транс, отвлекся от всех мыслей, просто пожелал оторваться от земли и взлететь, почувствовал необычайную легкость, как во сне, оторвался от лавки и воспарил. От неожиданного ощущения растерялся, настрой сбился, чувствительно упал определенным местом на сиденье. Сижу ошалело, не веря происшедшему, напротив атаман тоже вытаращил на меня глаза, даже трубка выпала из его губ. Целую минуту между нами стояла тишина, пока атаман не пришел в себя, сняв шапку и поглаживая озадаченно свой чуб, не проговорил: Ну, джура, ну, юнак, огорошил ты меня! Вознесся, аки ангел, в небеса! Так и улетел бы, ищи-свищи тебя!

Да, сам такого эффекта, левитации, не ожидал, надо аккуратнее быть со своими желаниями, так можно угодить в какой-нибудь переплет! Но все же доволен, у меня получилось, пусть и не совсем то, чего хотел. Надо обязательно продолжить свои опыты, конечно, с некоторыми предосторожностями. Отвечаю Сирко: Вот, Иван Дмитриевич, по Вашему заданию стараюсь, работаю с энергией.

- Да, вижу я, как ты работаешь, - озабоченно проговорил кошевой, - как же я мог тебе задать то, что сам не могу! Да, с тобой надо держать ухо востро, что ты еще натворишь - уму не постижимо. Решим так, если надумаешь еще что-то учудить, то непременно скажи мне, а я присмотрю, от худа предостерегу. Понятно, джура?

Согласно киваю головой, а потом продолжаю: Хорошо, Иван Дмитриевич, обязательно расскажу. Хочу продолжить опыт с энергией, как Вы показали, если получится, то попробовать зажечь огонек.

Так и быть, пробуй, - согласился кошевой, - но полегонечко, а то у тебя сила немеренная, можешь и кораблик сжечь!

Опять согласно киваю и приступаю к упражнению. Обдумываю происшедшее событие, мое предположение о подсознательном характере воздействий подтвердилось, теперь надо научиться вызывать такое состояние и способности уже осмысленно, по своей воле. Вновь вхожу в транс, стараюсь почувствовать концентрацию энергии в определенной точке, после нескольких попыток стало что-то подобное происходить. Открыл глаза, взял в одну руку тоненькую щепочку, палец другой руки направил на нее, внутренне напрягся, представляю, как жар идет от пальца. Проходит минута-другая, результата нет. Опять ухожу в транс и уже в нем повторяю опыт - щепка мгновенно сгорает, у меня получилось!

- Ладно, - подытоживает Сирко, - справился, молодец. Вот тебе еще задание, смотри за мной.

Смотрю в оба глаза, пытаюсь догадаться, что он надумал. Минуту ничего не происходило, а потом он внезапно исчез, закрываю глаза, вновь открываю - нет его! И только когда подключил видение поля, заметил зыбкую тень на месте, где сидел атаман. Еще через минуту он появился воочию, сидит на своем месте, смотрит на меня и улыбается. А после проговорил: Понял, что я сделал?

Недоуменно пожимаю плечами, отвечаю: Нет. Только в видении на Вашем месте тень.

- Это я навел морок, - объяснил кошевой, - обычный человек ничего не увидит, только то, что я покажу - рощу или густую траву с крапивой, куда он не полезет, проедет мимо. Надо знать заговор, с ним задумать то, что хочешь показать, самому поверить в оморочку и она сама прийдет. Можно еще помутить разум омороченного, он будет делать то, что ты хочешь, зачаровать или запутать ему дорогу. А теперь слушай внимательно и запоминай.

Он принялся шептать мне на ухо свой заговор:

"Напади на тебя сон да морок,

ни по одиночке, а все сорок!!!

Глаза твои отвожу,

сознание твоё путаю,

в чёрную паутину кутаю!!!

Как мухи да комары к паутине

крепенько прилипают,

так мои слова-дела-взгляды

твою волю усыпляют!!!

Спи твой ум, разум твой засыпай.

Как земля впитывает воду,

так и ты мою волю исполняй!

Навались на тебя морока

с каждой стороны и с любого бока!

Пропади, ясный разум твой, на один час земной!

Путаю, кутаю, кручу,

делай так, как я хочу!!!

На очи твои - слепота,

на руки-ноги твои - онемение,

на волю твою - моё любое повеление!!!

Как на лик твой подую,

так сразу тебя и расколдую!

Братья-черти, путы мои накиньте, набросьте, наложите,

его волю моей воле подчините!

Очи твои в тумане, а ум-разум твой -в дурмане!!!

Очи твои в тумане, а ум-разум твой -в дурмане!!!

Очи твои в тумане, а ум-разум твой -в дурмане!!!

Гой".

Понимаю, что это набор слов, можно выговаривать любые, главное, что ты сам вкладываешь в них, но все равно становится жутко, сплошная чертовщина и негатив. Да, добрым словом всю эту галиматью не назовешь, но похоже, сам Сирко верит в силу заговора. В успокоение атамана старательно запоминаю весь текст, даже интонацию, с которой произносит, после по его требованию повторяю слово в слово. По уже изученному методу представляю необходимое действие в энергетическом поле, перевожу на подсознательный уровень, направляю свой посыл без всякого заговора на кошевого, расслаблено выкуривашего свою трубку, жду, когда он обратит на меня внимание. Подчиняясь моей команде, он поворачивается ко мне, ищет, озирается вокруг, через минуту снимаю свой морок, Сирко видит меня. Он опять пораженно восклицает: Ну, джура, ну удалец, на лету что вытворяет! Не успел трубку выкурить, а он уже морочит, меня обвел, заставил поверить!

Тем временем наш флот приблизился к крепостям крымских татар - Ислам-Кермен и Газы-Кермен, стоящим по обе стороны Днепра перед самым его устьем, а также еще одной крепостью между ними - Джан-Кермен на острове Тавань. Здесь через весь Днепр протянуты цепи, перекрывая запорожским чайкам путь к морю, только оставлены неширокие ворота возле острова для прохода своих судов, но и они остаются под контролем крепостной артиллерии. Казаки не один раз осаживали эти крепости, разрушали, враг вновь восстанавливал, используя их как против флота запорожцев, так и как плацдарм для своих набегов на Русь и Речь Посполитою. Такие сведения мне сообщил сам кошевой после того, как по его указанию весь флот пристал к правому берегу в километрах пяти выше татарских крепостей.

Интересно, как собираются казаки пройти этот заслон, наверное, у них есть какие-то способы, проверенные за многие годы противоборства с османами и татарами. Вскоре увидел своими глазами приготовления к штурму, часть казаков с топорами поднялась на высокий берег, принялась рубить деревья в небольшой роще, другие стали перетаскивать и загружать их на корабли, привязывать к комлю тяжелые камни. До самой темноты простояли у берега, костры не разжигали, поели холодную саламаху с копченостями. Наступившая ночь не особо порадовала казаков, редкие облака почти не закрывали месяц, благо хоть, что сейчас новолуние. По негромкой команде старшин и сотников отчалили от берега, вышли на середину реки и направились к татарским крепостям. Где-то за пару километров до них встали на якоря, спустили на воду часть приготовленных бревен и они поплыли по течению с приподнятой над водой верхушкой.

Минут через пятнадцать услышали канонаду береговой артиллерии, по-видимому, наши бревна дошли до цепи и хорошо там нашумели, их в темноте можно принять за мачты наших чаек, вот татарские канониры и открыли огонь. Минут через десять залпы стихли, по команде старших сбросили следующую партию бревен, дождались новой стрельбы пушек, подбросили еще дровишек для артиллерийского огня. Так продолжалось около двух часов, пока на очередной сброс не дождались ответа татар, после по команде кошевого подняли якоря, казаки сели за весла и наш корабль стремительно понесся вниз, за нами точно вслед тронулась соседняя чайка, за нею другие. Стоящий на носу атаман сам давал команду рулевому, направляя судно в видимую только ему точку. Минут через пять, прошедших в тревожном ожидании, у меня от волнения даже колени задрожали, увидели в лунном свете очертания крепостей, потом едва заметную провисающую цепь и створ ворот.

При нашем приближении со стен укреплений раздались крики охраны, затем суматошные залпы из мушкетов. Вражеская артиллерия молчала, по-видимому, израсходовала на бревна весь боеприпас. Мы не отвечали, да и бесполезно, расстояние слишком большое, враги это тоже поняли, прекратили стрельбу. Почти в полной тишине как тени проскочили через ворота, сопровождаемые криками стражи на стенах, очевидно, что не приветственными. Через пару километров убрали весла, пошли по течению, не хватало напороться в темноте на свои бревна. Так дошли до устья, здесь река разветвляется на несколько протоков, вошли в один из них и пристали к заросшему камышом острову на ночевку. Первое препятствие на нашем пути прошли успешно, без какого-либо урона кораблям и людских потерь.

Я только сейчас смог расслабиться после нервного напряжения последних часов, да и у других казаков, судя по взбудораженному состоянию, громким разговорам и смеху, тоже хватило беспокойств в этом переходе. Хотя считается, что шальным запорожцам сам черт не страшен, но жизнь мила каждому, радуются обошедшей стороной напастью. Спать легли не скоро, сидели у костра и вспоминали подробности хитроумной, хорошо продуманной, но все же рискованной операции, в любой момент что-то могло пойти не так. Татары тоже хитростью не обделены, способы устроить засаду, заманив казаков кажущейся доступностью прохода. Но о возможных страхах не говорили, смеялись над бессильной злобой оставшихся на стене супостатов, бесплодной тратой зарядов ихними канонирами на наши бревна.

Наутро встали поздно, отсыпались после бессонной ночи, поели наскоро приготовленную кашу и отправились дальше по выбранной протоке. В устье Днепр разливается в ширину на несколько километров, в пойме многочисленные плавни - заросшие камышом и осокой плавучие островки, найти здесь нужную дорожку непростая задача. Но видно, что казакам эти места хорошо знакомы, уверенно идут проторенными путями. На ночь пристали к большому острову, опять наловили рыбы, я с помощниками принялся готовить полюбившийся товариществу печенный деликатес, так же поступили и в командах других чаек, чьи повара освоили новый продукт. В следующий день предстоит выйти в лиман, там слишком вероятна встреча с вражеским флотом, вот казаки и решили потешить души напоследок, а уж вкусная пища немалая для них отрада.




Глава 4


Вышли на рассвете, гребли веслами, парус не стали поднимать, сняли и сложили вдоль борта мачту для скрытности. Уже через час пред нами предстало море, Днепровский лиман, его ровная поверхность слегка колебалась небольшими волнами. Вдали у горизонта виднелись мачты дрейфующих османских кораблей с опущенными парусами, судя по невысоким бортам, галер, их около десятка. Для нашего немалого флота противник не столь опасен, но все же смотрим на атамана, ждем его команды. Он не торопился с решением, долго всматривался в суда противника, окрестности, а потом высказал: Идем на прорыв, слева, с подветренной стороны, да и солнце будет слепить ворога. Всем зарядить самопалы, гармашам свои гарматы. Без моего указа не стрелять, пойдем скрытно.

Голосом передали приказ на соседние корабли, а оттуда дальше на другие суда. Все казаки, я тоже, принялись заряжать свои фитильные ружья, почти у каждого их две, приготовили пороховницы и мешочки с пулями, канониры (их казаки называют гармашами, а пушки - гарматой) занялись орудиями. Минут через десять тронулись в путь, по большой дуге обходя османские корабли, наша чайка впереди, остальные за нами в кильватере. Гребли молча, барабанщик на носу задавал ритм голосом, так шли около часа, когда на вражеских судах заметили нас, бросились на перехват. Паруса они не стали поднимать, ветер им навстречу, идут, как и мы, на веслах. Скорость у наших чаек выше, но нам еще обходить, идти по кругу, а врагу наперерез почти вдвое меньший путь.

Началась гонка, мы уже южнее противника, но отклоняться дальше нельзя, выступающий слева мыс перекроет нам путь, остается только прорываться или принять бой. По-видимому, в этот день удача на нашей стороне, на опасном расстоянии, на вражеских судах даже открыли огонь из своих пушек, но мы успели проскочить, последняя чайка прошла почти перед самым носом османских галер, вышли из лимана напротив Очакова в открытое море. Враг преследовал нас еще долгое время, пока не отстал безнадежно, развернулся и отправился обратно, караулить наше возвращение и попытаться взять отместку за сегодняшнюю неудачу. Мы удалились еще на несколько километров и легли в дрейф, надо всем перевести дух после такого нервного приключения.

Проверили на судах ущерб от вражеского огня, обошлось малыми потерями, только на последней чайке вырвавшееся от близкого падения ядра весло крепко побило двоих казаков, один из них в беспамятстве. Лекаря на том судне нет, раненых перенесли к нам, Яков Самойлович немедленно принялся за их осмотр, я стою рядом, тоже приглядываюсь. С одним из пострадавших разобрались быстро, сильный ушиб груди, без перелома ребер. Лекарь обработал рану предложенным мною мазью старого характерника, плотно обмотал полотняным бинтом и отправил обратно на свое судно, через пару дней будет совсем здоров. Со вторым раненым обстояло намного серьезнее, по-видимому у него повреждение внутренних органов в брюшной полости, от сильной боли он потерял сознание и только стонал. Снаружи весь живот покрыл громадный синяк, лекарь смог только обработать заживляющей мазью, с внутренними повреждениями он бессилен, так и заявил мне. Остается только надеяться, что сильный организм выручит казака и он выживет, но никакой уверенности нет.

Я видел, как подобные раны лечил мой наставник, но сам ими не занимался, не было нужных способностей. Возможно, что после упражнений с Сирко у меня есть предпосылки к ним, но пытаться проверить на живом человеке без каких-либо навыков опасно, об этом меня предупреждал старый учитель. Но сейчас без необходимой помощи казак вероятнее всего умрет, надо решаться. Подошел к кошевому, объяснил ему состояние раненого, возможный исход, свои мысли о вмешательстве. Он подошел к больному, посмотрел на него, переговорил с лекарем, задумался, а потом сказал мне: Лечи его, Иван, как считаешь нужным. Господь благоволит тебе, наделил огромными способностями, будем надеяться, не оставит и в этом деле.

После такого благословения принимаюсь за лечение, своим видением вглядываюсь в энергетическое поле раненого, вижу рваную структуру в районе селезенки и печени, пытаюсь, как делал наставник, зарастить их, восстановить начальную систему здорового организма. Вхожу в состоянии транса, на подсознательном уровне вхожу в резонанс с энергетическом полем казака и уже изнутри, этим полем, сращиваю разорванные нити. Вначале никак не получалось, нити выскальзывали из-под моего контроля, путались, не хотели срастаться. После долгих попыток прекращаю их, надо обдумать иной путь, выхожу из транса и чуть не падаю от слабости, меня поддержал кошевой.

- Ну, что, получается? - с надеждой спросил он, когда я присел на лавку и перевел дыхание после такого небольшого усилия.

-Не совсем, сейчас отдохну и продолжу, - отвечаю ему, - но надежда есть, должно получиться.

Пока набираюсь сил, обдумываю происшедшее, ищу причину неудачи, ведь у моего учителя подобная процедура проходила без таких трудностей. После сравнивания моих действий и наставника приходят некоторые мысли, надо их проверить. Вновь подступаю к раненому и приступаю к новому сеансу, но с небольшими переменами. Накрываю своим полем очаг поражения, создаю стазис-зону, укладываю каждую ниточку на определенное место, она застывает. Притягиваю к ней другую, фиксирую мини-спайкой, они удерживаются и не распадаются. Принимаюсь за следующую пару оборванной нити и так по-тихонечку сращиваю весь поврежденный участок. Снимаю блокировку, поле не распадается, напротив, пытается само восстановить энергетический баланс, выравнять на месте нарушения. Помогаю своей энергией, реставрация ускоряется и через небольшое время все поле пациента светится ровным фоном.

Выхожу в обычное состояние, осматриваю подопечного, самочувствие его заметно улучшилось, он прекратил стонать, нет мук боли на его лице, да и отек на животе ослаб, стал светлее. Все, пока достаточно, дальше ему нужна будет только восстанавливающая терапия, думаю, опасности для жизни нет. Отхожу от больного, присаживаюсь на лавку, мне самому надо отдохнуть и подкрепиться. Достаю из своего мешка кусок копченного сала и хлеба, с проснувшимся аппетитом заправляюсь ими. От усталости и нервного перенапряжения не чувствую особой радости от приобретенного умения, только удовлетворение от хорошо выполненного дела, того, что я спас жизнь человеку. Но у меня еще многое впереди, будут еще радости, как и огорчения, не всегда можно рассчитывать только на удачу, главное, что я могу и должен сделать многое, помочь другим в меру своих возможностей.

После непродолжительного отдыха отправились дальше на запад вдоль побережья, держа его на горизонте. По плану похода первым для штурма и разграбления выбран Аккермен (Белгород), небольшой город с крепостью в устье Днестра, на берегу Днестровского лимана. Его казаки брали приступом не раз, разоряли, разрушали крепость, но он вновь отстраивался и обживался из-за удобного расположения с прямым выходом в море. Город купеческий, портовый, через него идет обширный поток товаров с Востока в Европу, представляет соблазнительную цель для грабителей, при успешном захвате города и торговых судов в порту добыча обильная. Но и укреплен он достаточно, защищен крепостью с мощными каменными стенами, его форты нависают над входом в гавань, мимо не пройти. Зачастую нападающим остается довольствоваться грабежом селений в округе, сам город им не по зубам.

Добирались до Аккермена почти двое суток, большую часть пути на веслах, переменный ветер зачастую не давал возможность пользоваться парусом. В отличие от настоящих парусных кораблей, способных идти под различным направлением ветра, даже отчасти встречным, наш прямой парус допускал только попутный курс. Произошла перемена в моем статусе, после удачной операции с раненым казаком атаман тут же причислил меня к лекарскому составу, на мне будет лечение всех трудных раненых и больных. Перевел Якова Самойловича на другой корабль, а его отсек передал мне, посчитал, что держать двоих лекарей на одном судне будет излишне, когда на большинстве чаек их нет.

На следующий день вылеченный мною казак, он назвался Степаном Мазурко, уже встал на ноги, я осмотрел его, энергетика в порядке, внешний вид пострадавшего участка тоже не вызывает беспокойства, отек исчез, остался только небольшой синяк. Да и сам больной ни на что не жаловался, с некоторым смущением, все же перед ним юнец, но от души поблагодарил меня за спасение, пригласил при оказии на свой хутор в Самарской паланке (округ в Запорожье с укрепленным центром - слободой), встретит как дорогого гостя. Степану за тридцать, обзавелся семьей, но продолжает состоять в товариществе, ходит в походы не первый раз. С удовольствием принял приглашение, такая признательность от взрослого казака стоит многого, не так уж часто этот суровый народ открывает свою душу малознакомым.

Сирко продолжил со мной уроки как с обычными для казака умениями и навыками, так и по своим особым знаниям характерника. Он учил чувствовать окружение с завязанными глазами, ориентируясь на слух и интуицию, движению в особом потоке энергии, назвал это состояние "выхору", что-то подобное дзэну в восточных боевых искусствах или берсерка. Учил также чувствовать живой мир, птицу в небе или морских зверей, состоянию "хара", от него и произошло само слово характерник, просветление, подключение высшего уровня - духа. Сирко задал мне, что я должен научиться входить в это состояние в любой обстановке, на скаку, под водой или в бою с противником. Все время в пути занимался с показанной кошевым техникой, вносил свои методы ее достижения, что-то стало получаться, пока только в пробах, до реальной практики надо еще много работать.

Подошли к Аккермену с запада, сделав полукруг, заходившее солнце слепит дозорных, так им труднее заметить нас. Стали на границе видимости, кошевой долго присматривался к крепости, а потом созвал старшин на совет. Они совещались с полчаса, а после разошлись по своим судам готовиться к штурму. Когда стемнело, атаман велел всем набирать в чайку воду, будем ее затапливать. Плотно закрыли все лари и рундуки, смазали уключины жиром, обмотали самопалы и пушки полотном, а после принялись кожаными мешками набирать морскую воду, пока борта почти не сравнялись с ее уровнем. Связки просмоленного камыша удерживали судно в таком положении, не давая полностью затонуть, придавая также устойчивость от боковой качки.

Тихо вставили весла в уключины и направились в гавань медленным ходом, потяжелевшие чайки не позволяли увеличить скорость, да и надо соблюдать скрытность, грести бесшумно. Почти в полной тишине, незаметные на колышушейся поверхности моря, чайки прошли вход в гавань мимо выступающих башен форта, часть судов повернули к нему, остальные продолжили путь к порту. Обошли стороной стоящие у причала торговые суда, тихо высадились на берег и разошлись в стороны. Все выполнялось молча, без каких-либо команд, по-видимому, заранее все согласовали. Меня и еще одного казака постарше атаман оставил на чайке, будем охранять от нападения, но предупредил, без крайней нужды не стрелять. Мы стояли у бортов по пояс в воде с самопалами наготове, всматривались в темноту, ожидая с напряжением выстрелов и сигналов тревоги, но все вокруг было тихо.

Где-то через минут двадцать у выхода из порта в город раздались крики, а после выстрелы, еще через минуту с других сторон также поднялся шум, все больше разрастаясь. Мы с напарником могли только гадать, что же происходит в крепости, но очевидно, что нападающие проникли в нее, сражение идет на улицах города. Еще через час прибежали несколько казаков, нагрузились порохом в бочках, запасом пуль и умчались обратно. На наши расспросы наскоро ответили, что бьют османов, идет горячий бой по всему городу. На рассвете вернулись первые наши товарищи, неся тюки с добычей, оставляли их на берегу под нашей охраной, уходили обратно, за ним другие, к обеду набралась целая гора трофеев. У меня непроизвольно возник вопрос, как же они вместятся в судно, да еще казаки собираются навестить еще и другие города, куда уж более!

Из рассказа радостно возбужденных казаков, вместе с нами сливавших воду из чайки, стала ясна картина штурма крепости и боя с упорно зашищавшими город османами. Группы наших лучших бойцов бесшумно убирали посты у ворот крепости, на башнях и стенах, за ними проникли остальные казаки, потом, когда поднялась тревога, в открытой схватке перебороли разрозненные отряды янычар, пользуясь внезапностью нападения. Османы не смогли вовремя собраться для отпора, да и двукратный перевес нападавших в численности сказался на исходе сражения. Кроме крепости и города наши бойцы сумели тихо захватить все суда, стоящие у причалов, среди них две военных галеры и десяток купеческих флейт, шайки и галиотов. Суда в гавани спешно ретировались в море, когда в городе поднялся шум боя, разбудивший всех в порту. Казаки не стали преследовать их, и без них добыча предостаточная.

Не обошлось без потерь с нашей стороны, мне уже с рассвета пришлось заняться вместе с другими лекарями ранеными казаками прямо на берегу, постелив им дерюги на голую землю. Кому-то я смог помочь, но двое померли во время операции, слишком сложные повреждения важных органов, не хватило моих способностей и опыта. Никто не укорял меня, даже тех раненых, которых я спас, их семеро, наши лекари посчитали безнадежными. Вымотался страшно, особенно много сил ушло на попытку реанимации самых трудных пациентов. Наверное, мне надо перейти к предварительной фильтрации пострадавших, начинать с более легких, тогда большему количеству смогу помочь. Сейчас же я начал с самых сложных, почти не подававших признаков жизни, все равно не смог спасти, после них едва хватило моих возможностей на других, поставил и их жизнь под угрозой.

Разграбление города продолжалось до самой ночи, добро возами свозили в порт, загружали на захваченные османские суда, туда же рассадили освобожденных рабов из христиан. Греческие, венецианские, бухарские и другие суда из разных стран отпустили с миром, предварительно забрав самые ценные товары как откупные. Купцы особо и не противились, рады и тому, что сами живы, да и суда при них, недобрая слава о запорожских разбойниках держит в страхе все черноморское побережье, до самого Стамбула. Хорошо потрясли городских купцов, реквизировали из складов их богатство, да и всю знать обнесли крупным побором, под угрозой лишения жизни они сами сдали золото, серебро, драгоценные камни и украшения. Все казаки высказывались о богатом на редкость хабаре, далеко не в каждом походе имеют настоль обильную добычу. С жителями, миром сдавшим свое имущество, обошлись без крови, оказавших сопротивление убивали, но их семьи не вырезали.

На ночном совете атаман со старшинами решили поход не продолжать, но на обратном пути взять Очаков, по протокам около него выйти в Днепр, не заходя в лиман, где нас наверняка ожидает усиленный флот осман. О таком плане нам сообщили утром, все казаки дружно поддержали его. Вышли в путь во второй половине дня, наш флот увеличился на две османские галеры и три купеческих галиота. Их экипажи, кроме галерных рабов, казаки перерезали сразу после захвата судов, в плен не стали брать. Вместо них перевели часть казаков, сведующих в морской навигации и управлении парусами, а также бывших рабов, среди них оказались моряки, и галерные гребцы. Сняли с них оковы, дали им со свободой нормальное питание и условия проживания. Сам кошевой обосновался на одной из военных галер, прихватил и меня, выделил мне под лекарскую большой кубрик с шестью нарами. Я расположился здесь вольготно, занял две лавки, одну для отдыха и сна, на другой принимал пациентов, остальные нары пустил на лазарет, для лежачих больных.

Заметил в себе какую-то раздвоенность, наложение мировоззрений меня прошлого, из цивилизованного 21 века, и нынешнего, живущего в реальных условиях все еже жесткого, даже жестокого к слабым народам и людям мира, где правит грубая сила и коварство. Жизнь мирного человека, особенно из неимущего, тем более подневольного сословия, мало чего стоит, убийство зачастую оказывается безнаказанным, а ограбить, отнять имущество и вовсе считается естественным. Казаки - порождение своего времени, только у них все чувства и действия особо выражены, доведены до крайней меры. Жестокость и коварство, воинское мастерство и жесткая дисциплина, честь и доблесть - все в них перемешано, судить их строго, как было вначале, после попадания в этот мир, уже не могу. Я поневоле, общаясь с казаками, пропитался их духом и моралью, стал как-то понимать их натуру, интересы и желания, но в то же время прежние ценности не потеряли для меня смысл.

На обратный путь до Очакова времени ушло больше, только к концу третьего дня под самый вечер мы подошли к этой османской крепости, запирающей выход из Днепро-Бугского лимана. Чайки остались за границей прямой видимости, а обе галеры и два галиота с османскими флагами на мачтах направились в гавань, нисколько не скрываясь от внимательно следящих за морем дозорных на башнях. Наши казаки, находящиеся на палубе под видом надсмотрщиков, переоделись в османские одежды, громко кричали на "рабов", которыми были также казаки, замахивались кнутами на "нерадивых". Не вызвав подозрений, суда прошли к порту, встали у причала на свободном месте. К ним направились в сопровождении охраны портовые чиновники-мытыри, собирающие пошлину с купцов.

Еще в пути на последней стоянке перед Очаковым большая часть казаков перешла на захваченные османские суда, освобожденных рабов перевели на один из галиотов. На чайках осталась небольшие команды, к ним в помощь отправили гребцов с галер, согласившихся принять участие в штурме крепости. По плану наших командиров штурмовой отряд на трофейных судах должен проникнуть в порт, захватить его, а затем крепостные ворота и артиллерийские башни, удерживать до подхода остальных наших сил на чайках. Задача важная и трудная, гарнизон крепости побольше, чем в Аккермене, артиллерии также больше, кроме того, неподалеку, у входа в Днепровский лиман, дежурит крупный османский флот, который скоро может прийти на помощь обороняющимся. Захват надо проводить четко и согласовано, неудача или промедление могут привести к окружению казаков, блокировке с моря, высадившиеся с галер янычары довершат разгром нашего войска.

Подошедшие к нашим судам таможенники заподозрили что-то неладное, остановились, тут же, немедля, встречающие их у трапа "надсмотрщики" набросились с саблями на них, через несколько секунд покончили с османами. По их негромкому свисту с палубы кораблей посыпались казаки, разбегаясь по порту и не мешая друг другу, каждый знал свой маршрут. Часть направилась к стоящим у причала судам, другие к орудийным башням, самая большая группа помчалась к крепостным воротам. Успели вовремя, стража у ворот заметила бегущих к ним казаков, стала в спешке затворять, расталкивая замешкавшихся в проходе людей. Правда, нам немного помогла подвода, проходившая в это время через ворота. Пока ее проталкивали внутрь, подоспели наши бойцы, сходу заскакивали на арбу, а оттуда на стражников. Разгорелся бой, подтягивались воины с обеих сторон, вскоре схватки перешли по ту сторону ворот.

Подобные сражения произошли и в орудийных башнях, казаки заняли проходы, а затем стали вытеснять охрану вверх, до самой артиллерийской площадки, здесь в коротком и отчаянном бою сломили сопротивление янычар и пушечной прислуги. Подали условленный сигнал дымом на чайки, по нему наши суда должны самым быстром ходом идти в порт на выручку штурмовому отряду. Казаки, знакомые с артиллерией, вместе с подручными принялись осваивать и готовить орудия против османского флота из Днепровского лимана в ожидании скорого его прибытия. В артиллерийском бою подмогой им станут и пушки на военных кораблях, в порту их несколько, кроме наших двух галер еще столько же стоят у причала. Штурмовые группы уже захватили их, как и другие суда на причале, готовятся к бою с османскими галерами.

Совсем стемнело, наступила ночь, но ожесточенные бои продолжались, казаки оттесняли османов все дальше в город, квартал за кварталом, бились на кривых и узких улицах, в тесных дворах за глиняными дувалами и плетнями. Только заполночь бои стихли, город и крепость полностью перешли в наши руки. Казаки опять же уничтожили османов, никого не брали в плен или в заложники. Тут же, после боя, принялись грабить местных жителей во дворах побогаче, дома тех, кто сопротивлялся, поджигали, не теряя времени и жизни на их взятие. Вскоре по всему городу, тут и там полыхали пожары, никто их не тушил, огонь разгорался, к утру сгорела большая часть города. Погорельцы бежали, спасая свои жизни, а не добро, так что на рассвете перед нами предстал безжизненный, весь в пепелищах Очаков.

Я все время штурма находился на нашей галере, так велел мне атаман, сам же он отправился с основными силами занимать крепость. Следил с тревогой за действиями наших бойцов, ходом сражения у ворот крепости, с облегчением встретил подход чаек, передовой отряд сумел удержать захваченные в начале боя позиции. Вскоре стало не до наблюдений, привели первых раненных, сначала сам, потом с прибывшим мне на помощь Яковом Самойловичем принялся за лечение пострадавших. Оказал вначале экстренную помощь с остановкой кровотечения, наложением повязок и лубков, а потом взялся за серьезные повреждения. Пришлось трудиться всю ночь, поток раненых не убывал, поспал немного, когда просто не осталось сил. Через мои руки прошли около пятидесяти пациентов, трое из них умерли, остальные выжили, как с легкими, так и опасными ранениями. У меня появился пусть и небольшой, но полезный опыт первой помощи, прямых хирургических операций и, конечно, моих особых лечебных процедур.




Глава 5


Перед входом в гавань стоял османский флот из десятка галер, двух громадных галеонов, множества мелких судов. Ночью они не решились подойти ближе к порту, опасаясь нападения казаков на чайках, подобное случалось не раз, так что такая осторожность вынуждена. Наутро предприняли атаку несколькими галерами, но, встреченные огнем крепостных и корабельных орудий, ретировались на безопасную дистанцию, теперь ждут нашего выхода из гавани. Но мы и не собираемся идти привычным путем через Днепровский лиман, нашим казакам известен обходной маршрут, правда он занимает гораздо большее расстояние и времени. Сначала надо волоком пройти около тридцати километров до Бугского лимана, а там по мелководью, заросшему камышом, к устью Днепра.

Наши трофейные суда, как и вражеские галеры, по этому пути не пройдут, придется оставить здесь, казаки их собираются обобрать, затем сжечь. Чем весь день и занимались, снимали ценные вещи, малые орудия, большие пушки затопили в гавани. Перебрали захваченную добычу, загрузили в чайки, все оставшееся добро сложили в суда, тоже будет сжигаться, у казаков кровью сердце обливалось от подобного расточительства. Но ничего не поделаешь, все с собой не унести, врагу оставлять тоже нельзя. Подготовили суда, причалы, склады и другие портовые сооружения к сожжению, как только стемнело, вывели свои чайки на берег и потащили волоком по траве, подкладывая на неровных и зыбучих участках бревна и доски. Через несколько часов, почти перед рассветом, оставшиеся в крепости казаки подожгли суда и сооружения, взорвали орудийные башни с пушками, скорым ходом отправились нагонять своих товарищей.

Тянули чайки все, от атамана до бывших рабов, никого не понадобилось подгонять или принуждать. С краткими остановками для отдыха и ночевками через три дня дошли до Буга, ночью переплыли через его лиман, а потом еще два дня пробирались в камышовых зарослях вдоль берега Днепровского лимана. Старались не шуметь, не так далеко, на чистой воде курсировали османские суда, ища нас. Слава богу, обошлось без нежеланной встречи, так незаметно от вражеского флота вошли в один из протоков в устье Днепра и пошли на веслах вверх. Только теперь все вздохнули с облегчением, главная опасность позади, смогли уйти от османов. Правда, впереди еще татарские крепости, но с ними полегче, можно обойти волоком, а можно захватить или заблокировать какую-либо из них, снять с ее стороны цепь, там и пройти всем чайкам. Насколько я понял, наши командиры, воодушевленные победами в приморских крепостях, намерены брать их и здесь, на Днепре.

Из шести тысяч казаков, выступивших в поход, возвращаются обратно около пяти тысяч. По словам бывалых казаков, чаще потерь намного больше, как произошло семь лет назад, когда казаки, вышедшие из Днепра в лиман, встретили крупную османскую эскадру. Запорожцы не смогли избежать морского боя с превосходящим по силе противником, часть судов потеряли во время битвы, остальные пришлось сжечь. Тогда вернулась домой только половина казаков, остальные погибли в бою или попали в плен к османам на мучительную смерть. Водил их тогда в поход кошевой атаман Сашко Туровец, казаки сняли его с атаманства, впервые избрали нынешнего кошевого, Ивана Сирко. На следующий год новый атаман смог дать хорошую взбучку османам, решившим напасть на Сечь, поднявшись на своих галерах по Днепру. Казаки в том бою уничтожили все вражеские суда и изрядно проредили янычарское войско. С тех пор водит запорожцев в крупные походы именно Сирко, даже если он и не избирается кошевым.

На подходе к татарским крепостям пристали к правому берегу, здесь большая часть казаков высадилась, вместе с ними атаман. Впервые он взял с собою меня, с оружием и лекарским снаряжением, только велел быть при нем неотлучно и вперед не соваться. Поднялись на крутой берег и скрытно стали пробираться по заросшему кустарником и редким лесом местности, местами ровной, местами покрытой вытянутыми валами и гривками. Открытые участки прошли ползком, как сказали бы в будущем, по-пластунски, враг уже рядом, не так далеко видны стены крепости Газы-Кермен. У казаков движения отточенные, уже в нескольких шагах невозможно их заметить, кажется, даже трава под ними не шелохнется. Мне же до них ой как далеко, но стараюсь сохранять скрытность и не отставать от атамана, он несколько раз оглядывался назад, при этом, как мне показалось, укоризненно смотрел на меня.

Через час расположились за пригорком рядом с крепостью, видим даже лица стражников на стенах, стали внимательно присматриваться к оборонительным сооружениям. Крепость мощная, превосходит по укрепленности даже очаковскую. Расположена на скалистом берегу, окружена высокой каменной стеной, по периметру десяток орудийных башен, четыре из них обращены в сторону Днепра. Взять ее имеющимися у нас силами практически невозможно, нужны как осадная артиллерия, так и намного больший состав штурмующих, гарнизон крепости превосходит нас по численности, свыше трех тысяч отборных воинов. После осмотра вражеского оплота отступили в балку, атаман посовещался со старшинами, а потом объявил нам, что штурмовать будем только башни со стороны реки, наша задача захватить их и удерживать, пока чайки не пройдут мимо крепости, а после взорвать со всеми пушками.

Первыми пойдут казаки-скалолазы, по их пути, оставленным ими канатам и стропам, поднимутся на стены остальные, надо еще раз проверить скалолазное снаряжение, уже взятое с собой. Пойдем на приступ ночью, Сирко и я, как помощник характерника, возьмут на себя прикрытие скрытности, нагонят тучи и отведут глаза стражей. От этих слов атамана мне стало не по себе, подобные занятия в реальных условиях я еще не проводил, только в учебном режиме. Сирко об этом прекрасно знал, я постоянно согласовывал с ним свои упражнения, но его уверенность в моих возможностях отчасти успокоила меня, хотя все же оставались некоторые сомнения. Отправили гонца к оставшемуся на чайках отряду, с наступлением ночи им подойти ближе. По нашему сигналу, когда возьмем башни и снимем цепь, пойти на прорыв вдоль правого берега, чтобы не попасть как под огонь орудий с остальных башен крепости, высокий берег прикроет наши суда, так и крепости Джан-Кермен на острове.

В полночь мы вдвоем с атаманом подползли под самую стену угловой башни и затаились, прислушиваясь к голосам, шагам и другому шуму на башне. Не скажу, что меня колотила дрожь от волнения, как можно ожидать от юнака в первой боевой вылазке, но все же было не по себе, в первую очередь, от ответственности за жизнь других казаков. Если я что-то напорчу, то пострадают они, да и задуманная операция сорвется, подведу всех. Пару раз вздохнул поглубже, медленно выдохнул, все, я в порядке. По сигналу Сирко, легкому толчку по моей руке, приступил к оговоренному между нами наговору отвода глаза и подчинения воли. Потянулся своим видением вверх по стене башни до самого верха, отмечаю светлые пятна ее обитателей, их около двух десятков, окутываю своим полем, а после передаю им посыл покоя, все вокруг хорошо, ничего тревожного нет.

Такое количество объектов одновременного контроля я еще не испытывал, в своих экспериментах над птицами, животными, с недавних пор, и пациентами, доходил до двух-трех, редко до пяти. Почувствовал реакцию стражников, некоторое беспокойство и инстинктивное сопротивление моему внушению, усилил ментальное давление на подсознание подопечных. Через небольшое время защитный барьер пал, сопротивления больше нет, воля охранников попала под мое управление. Аккуратно проверяю свой контроль на нескольких из них, заставляю остановиться, повернуться, все в порядке, полное подчинение. Сохраняя свое поле воздействия, даю ответный сигнал кошевому, можно приступать. Краем глаза замечаю, как он махнул рукой казаку, ожидающему неподалеку от нас команды, через минуту мимо нас проскользнули тени, казаки пошли на тихий приступ.

За то время, пока я управлялся со стражей, Сирко навел на месяц разрозненные облака, вокруг наступила почти полная темнота. Минут через десять забравшиеся на стену запорожцы подали вниз веревки, по ним поднялись остальные, еще через несколько минут ауры моих подопечных одна за другой погасли, первая башня в наших руках. Меня и кошевого, перевязавшихся веревками, казаки подняли наверх, вместе пошли по стене к следующей башне, впереди наши лазутчики, тихо снимавшие редкие караулы татар. Перед башней остановились, я вновь принялся за обработку сознания ее обитателей, на этот раз у меня получилось легче и скорей. Так прошли все четыре башни, почти без особых беспокойств и сбоев, только перед последней башней чуть не упустили одного татарина, внезапно появившегося перед нами неизвестно откуда. Он не успеть поднять тревогу, нож нашего разведчика прервал зарождавшийся крик.

После взятия всех башен, выходящих на Днепр, казаки рассредоточились по ним, поставили на всех входах и стене свои посты и заслоны, гармаши (канониры) занялись орудиями. Через ворота вышли к лебедке, натягивающей цепь через реку, попытались опустить ее, но при первом же повороте раздался громкий скрежет, тут же прекратили. Поискали, чем же оборвать или перепилить крупную цепь, толщиной с руку, не поднимая шума, ничего подходящего не нашли. Пришлось все же воспользоваться лебедкой, только смазали ее маслом, найденном в привратной караулке. Издаваемый лебедкой шум вызвал беспокойство татар, к воротам прибежал их наряд, который пришлось с боем уничтожить, так и началась сеча с гарнизоном крепости. Казаки продержались два часа, пока чайки не прошли опасный участок, а потом взорвали все захваченные башни и злосчастную лебедку, убрались вверх по реке вслед своим судам. Татары преследовать не стали, ночью да в родных для запорожцев местах вступать в схватку бессмысленно, так во второй раз пришлось им испытать горечь обиды от казаков.

Когда мы нагнали наши суда, всеобщая радость захватила всех, последний бой заставил переволноваться. Теперь, когда все опасности позади, ликовали все, даже сдержанные ветераны, обнимались, хлопали друг друга по плечам. Досталось и мне похвал от старших товарищей, я таял от удовольствия, все же мое участие в бою было немалым. Остались на ночлег здесь же, в месте встречи, долго сидели у костров, вспоминая подробности приступа, захвата башен, последующего боя. Снялись с лагеря только после обеда, приготовленного с праздничным размахом, я тоже внес свою лепту печенной рыбой. Так, с жизнерадостным настроем, отправились дальше до близкого дома, казаки делились своими планами по возвращению в свои хутора или Сечь, как они будут гулять, приглашали друг друга в гости. Меня тоже звали, как мои бывшие пациенты, так и другие казаки, я им стал родным по духу, да еще со славой начинающего характерника, к коим запорожцы испытывали немалое почтение.

Вернулись мы в Сечу в конце июня, меньше чем через месяц с начала похода, встречал нас у причала весь казацкий люд, оставшийся в нашей твердыне. Среди них уже издали заметил своего наставника, высматривавшего меня на атаманской чайке, шедшей в строю первой. У меня в груди стало тепло от какой-то нежности к старому учителю, как только мы приблизились к пристани, стал кричать ему: Дядько Данила, я здесь!

Когда наставник нашел меня глазами, помахал ему руками, он в ответ тоже махнул, а затем снял папаху, покачал ею. После того, когда наше судно пришвартовалось к причалу и с него перебросили сходни, поспешил к нам навстречу. Первым ступил на берег атаман, обнялся с дядькой Данилой и другими стариками, за ним сошли сотник, ветераны, потом другие казаки, я с ними. Наставник обнял меня, поздравил с первым моим походом, задал вопросы о нем, но потом сам же перенес на позже, а сейчас повел к привязанным у причала на коновязи нашим лошадям. Я угостил своего гнедого переданной мне учителем морковкой, обнял его голову, соскучился по нему, а потом, прихватив свои мешки с приготовленными гостинцами, направился рысью вслед за дядькой Данилой в ставший родным мне дом.

Дома сразу занялся лошадьми, распряг, почистил им шерсть и гриву, дал попить прохладной воды из чана, убрался в денниках и навалил свежескошенной травы. Хлопоты с конями доставляли мне радость, чувство домашнего уюта и покоя, особенно после тревог и волнений на чужой стороне, крови и боли раненных. Все же я мирный по своей натуре человек, нет во мне авантюрной тяги к приключениям, схваткам и победам, вынужден заняться подобными подвигами по стечению обстоятельств. Как в одной песне, которую иногда напевал отец: Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути ...

После ужина выложил из мешков на стол подарки, которыми меня оделили благодарные казаки за спасенную им жизнь из своих личных трофеев, взятых в бою, они не сдаются в общий хабар, - ножи с красивой отделкой, сабли, пара пистолей, халат, рубашки, даже женский платок из шелка, сафьяновые сапожки из мягкой кожи, украшения из золота и драгоценных камней, несколько курительных трубок с листовым табаком, чудные звери из белой кости, шахматы с резными фигурами, нарды. Сам я трофеев не напрашивался, чужого добра не брал, но предложенные казаками дары принимал, они от чистого сердца, отказ посчитали бы за обиду. Наставник с любопытством просмотрел все предметы, на мое предложение взять все, что ему понравится, поблагодарил, взял себе только халат, трубки с табаком и костяных зверюшек, он особенно ими засмотрелся. Остальные сувениры отодвинул ко мне - самому понадобится или подарю гарной дивчине.

После рассказал старому характернику о прошедшем походе, стычках с османами и татарами, своем лекарстве, занятиях с особыми способностями. Наставник долго выспрашивал подробности каждого моего нового умения, а потом подвел итог: Иван, быть тебе великим характерником! На своем веку не видел кого-либо, кто бы смог на первом году творить подобное. У многих и жизни не хватает, чтобы познать даже малое из твоих умений. Но не загордись, тебе господь дал многое, не растеряй свой дар на суету и тщету. Иди до самого горизонта, тебе откроются новые миры и огромные возможности, примени их на благо людям, но не во зло.

Принял наставление учителя с полным вниманием, за ним его мудрость долгого жизненного пути, многолетнего опыта характерника и старого казака. Сам ясно осознаю, я только в начале пути, пусть и успешном, мне многому надо научиться, правильно распорядиться своими знаниями и умениями. Наставник продолжил свою речь: Иван, тебе нужен более сведущий учитель, чем я. Чему-то еще могу научить, кошевой тоже, но твои способности намного выше, со временем придется тебе уйти, самому искать достойного пестуна, иначе твои таланты так и останутся нераскрыты или навредят тебе. Мы подумаем с Иваном Дмитриевичем, чем можем помочь, а пока живи, никуда тебя я не тороплю.

Понимаю своего наставника, он желает лучшего мне, даже в ущерб как своим интересам, так и Сечи. Ему самому предпочтительней, чтобы я продолжил его судьбу и долю на благо родного казачества, а не ушел неизвестно куда. Но, может быть, ему видится далее, чем ближайшее время, что когда-то я вернусь и смогу принести Сечи намного больше пользы, нежели сейчас. Но, в любом случае, чувствую от него искреннюю заботу обо мне, та радость, душевная близость, которую испытал, когда увидел его на причале, вновь захлестнула меня. Я молча обнял старика и застыл, передавая ему эмоционально свою нежность. Учитель растрогался, в ответной эманации ощущаю его нерастраченную отцовскую любовь к своему воспитаннику, тоже обнял меня, так и сидели на лавочке рядом, молча, без слов понимая друг друга.

На следующее утро, когда я во дворе подправлял плетень, прискакал нарочный от атамана, позвал на войсковой круг, будут делить дуван (добычу). Мы с наставником собрались не торопясь, нарядились в праздничные одежды, запрягли коней и направились на центральную площадь перед войсковой канцелярией и собором. Здесь уже собрались все участники похода, никто еще не разъехался по хуторам в ожидании своей доли. Пришли и "болельщики", всем интересно, что же мы добыли у османов. Еще через полчаса из канцелярии вышли кошевой и старшины, народ возбужденно загудел. Атаман степенно поднялся на повозку, подогнанную на площадь, осмотрел всех присутствующих, мне показалось, он подмигнул мне, поднял руку и зычно прокричал: Тише, казаки, а то вас не перекричать!

Народ засмеялся, кто-то в ответ выкрикнул: Говори, Иван Дмитриевич, кому нужно, тот услышит!

После нового смеха все-таки стало тише, кошевой продолжил громко, но не надрываясь: Братья казаки, сходили мы в поход знатно, побили османов и татар, да и дуван взяли немалый, было бы рук больше, донесли бы и остальное!

Подождав, когда все отсмеялись, атаман сказал далее: Мы со старшинами и казначеями подсчитали, тяжело же им досталось, выходит на долю каждого казака после вычета в сечевую казну и собор добра на 200 рублей с небольшим гаком.

Да, сумма не малая, хорошая дойная корова на рынке стоит два рубля, строевой конь около 10 рублей. Послушаем атамана дальше:

Можете взять свою долю добром по жеребьевке, либо деньгами из казны с вычетом части на долю купцов, одной четверти. Семьям павших героев выдадим их долю деньгами. Напоминаю, казаки получают одну долю, сотник три, старшина пять, атаман десять. Скажу об одном джуре, моем подручном, Иване Свирькове. Джуре мы даем половинную долю, но Ивану можно и полную, много пользы нам принес. Не против, казаки?

Раздался дружный хор запорожцев: Согласны, атаман, гарный казак!

А один в порыве великодушия выкрикнул: Можно и две доли, атаман. Золотые руки у хлопца, меня с того света вернул!

В ответ из толпы раздалось: Вот ты, Лукьян, и отдай свою долю!

Мой доброжелатель под смех товарищей пошел на попятную: Вот уж нет, меня жинка на порог не пустит!

Вот на такой жизнерадостной ноте закончился войсковой круг, началась дележка добычи. Каждая доля уже была отделена и упакована в мешок, что там, неизвестно, но старшины и главный казначей заверили, что по ценности все они равные, да и разбирать будут по жребию. Большая часть казаков сразу отказалась от доли в вещах, решили взять деньгами, я тоже, по совету наставника, больше мороки будет с продажей трофеев. Казначей со своими помощниками тут же, за отдельным столом, быстро рассчитали нас с отметкой в ведомости, выдали каждому увесистый мешочек с серебром. Пересчитали, все точно, 152 рубля, сложили в вещевую сумку, немного задержались, понаблюдали за остальными казаками, участвующими в жеребьевке.

Проводил ее один из старшин, перед ним на столе коробка со сложенными вдвое карточками из плотной бумаги, внутри написан номер. К нему по очереди подходили казаки, выбирали карточку, шли к огороженным щитами рядам мешков, расставленных по порядку номеров. Интенданты принимали номерки, по ним выдавали мешки также с записью в ведомости, казаки отходили в сторону, развязывали мешки и смотрели, что же им досталось. Интересно было видеть их реакцию, кто-то открыто радовался своему добру, кто-то с нарочито безразличным видом перебирал ценности, хотя и так заметно, что они довольны. Но и немало разочарованных выпавшим имуществом, пытались поменять, оставить себе только нужное, а за остальное взять деньгами. Иногда им шли навстречу, чаще отказывали, выбор в мешках примерно одинаковый, а дробить доли опять же морока. Долго не стали любопытствовать, отправились домой отмечать свой немалый прибыток.

Отдал все деньги наставнику, пусть распоряжается по своему усмотрению, они мне сейчас не нужны. Уйти в загулы, как собирались многие казаки, особенно молодые и неженатые, нет желания, своего дома у меня нет, да сейчас и не нужен, так что расходов по собственному хозяйству не предвидится, с питанием, одеждой или оружием тоже нет особой нужды. На ближайшее время ничего грандиозного не планирую, собираюсь заниматься с учителем по новым умениям, еще учиться конной езде и владению саблей, да и другим урокам, которые казаки проходят с малых лет. Мы говорили с наставником о них, он поддержал мое рвение, согласился, что выглядеть среди товарищей неумехой стыдно. Решили, прямо с завтрашнего дня и приступим, по составленному учителем плану, сегодня же можно расслабиться.

До самого темна играли в привезенные мною шахматы и нарды, дядько Данила с ними знаком, увлекался по молодости. Сейчас тряхнул стариной, дал мне бой, партии шли с переменным успехом, мы даже увлеклись и не заметили, как пришла ночь. Не скажу, что я сильный игрок, играл на среднем уровне но с удивлением обнаружил, что теперь я вижу ситуацию на доске на несколько ходов вперед, а не на один-два, редко три, как ранее, мгновенно анализирую различные варианты и играю почти безошибочно, без привычных "зевков". Наставник же соперник серьезный, хорошо видит поле, легко "читает" мои ловушки и комбинации, так что партии с ним вышли очень напряженными и интересными. Примерно так же прошли партии в нарды, которыми время от времени чередовали с шахматными, правда здесь больше выигрывал учитель.




Глава 6


На следующий день, с утра до самого обеда, занимались воинским искусством - бою с саблей, ножом, подручными средствами, после обеда переправились с лошадьми на пароме на левый берег, поехали в степь. Здесь учились правильной посадке, управлению конем на разных аллюрах, началам джигитовки. Учитель еще показал сабельные приемы на коне, пользованию арканом. Заодно постреляли из самопала, в походе я им практически не пользовался, а сейчас тренировался вдоволь, аж плечо отбил прикладом от отдачи. Конечно, до снайпера мне далеко, в зайца или куропатку, коих здесь немало, не попаду, но со ста метров уже стал уверенно накрывать дробью куст шиповника или терна. По возвращению домой после ужина позанимались с состоянием "хара", духовному очищению, парению сознания над окружающим миром.

Я смог увидеть с высоты реку, наш остров, безбрежную степь, ее обитателей - едущего неспешно казака на лошади, зверей и небольших животных. По своему желанию я приближался к ним, отчетливо видел мелкие черты, цвет одежды и окрас животных, даже травинки среди серебристого моря ковыля. Чувство полета захватило меня, я буквально купался в лучах заходящего солнца, с трудом сумел оторваться от прекрасного мира в небесах и вернуться на грешную землю в свою бренную оболочку. После я не раз сливался душой с этой красотой, находил покой и радость даже в серые будни и ненастье, а потом с бодрым настроем приступал к обыденным делам и хлопотам. В подобных занятиях, когда не было больных и пострадавших, у нас проходили день за днем до самой осени, праздника урожая, как здесь называют, Овсени. Нас, старого характерника и меня, пригласили на праздник и свадьбы сразу в нескольких хуторах поблизости от Сечи. На них и случилась у меня первая встреча с суженной, моей будущей судьбой, принесшей мне счастье, много радости, забот и волнений тоже.

В первом хуторе нас встретили хлебом нового урожая, богатым застольем со своего подворья, от поджаренного на вертеле поросенка до меда и фруктов. Хозяин, пожилой вислоусый казак, мне незнаком, а старший сын, лет за тридцать, ходил с нами в поход. У него отдельное хозяйство в этом же хуторе, своя семья, полная, но живая в движениях жена, трое детей от семи до двух лет, все они сидят за общим столом. Старшие обнялись между собой, потом наставник представил хозяевам меня, хозяйский сын, Николай, дополнил похвалой обо мне, юном, но уже сведущим лекарем, лечил его также от раны. Обменялись подарками, потом сели за стол, Николай налил сначала старикам, а затем мне и себе в деревянные расписные кружки горилки, ее тоже сами сварили. Слово за словом, кружка за кружкой, после третьей я сомлел, почти ничего не помнил, что было потом. Проснулся под утро на лавке в незнакомой горнице, сходил во двор, попросил у хлопотавшей на кухне хозяйки рассола, выпил полный ковш, только потом почувствовал себя хоть отчасти живым и здоровым.

После, за столом, старшие беззлобно подшучивали надо мной, слаб оказался, нет еще казацкой крепости, но вслед "успокоили", какие мои годы, всему научусь, пить горилку тоже. После завтрака поблагодарили хозяев за радушие и праздник, попрощались и отправились на своих конях дальше к следующим хуторянам. Я тяжело вздохнул, трудная эта работа, гостевать у щедрых на угощение запорожцев, но и обижать хозяев нельзя, надо принять такое испытание со всем мужеством и стойкостью. А потом, задним умом, пришла мысль, я могу же как-то изменить свой метаболизм, разложить спирт, ускорить его выведение из организма. Принялся экспериментировать с остатками алкоголя, которые все еще давали знать затуплением моих чувств и разума, коль до такого простого вывода понадобилось столько времени и мучений. Через несколько минут буквально промок, с обильным потом вышел весь перегарный яд, сразу вернулась ясность ума и свежесть чувств, мир вокруг расцвел радостными красками, жизнь прекрасна!

Принятая мера помогла мне справиться с последующими праздничными и свадебными застольями, где лукавые казаки старались напоить юного неофита, а потом посмеяться над ним. Но не тут то было, я не отставал от старших товарищей, принятую дозу тут же нейтрализовывал, выводил с потом и естественным путем, чувствовал себя превосходно по сравнению со своими собратьями по застолью. Наставник вначале удивился подобной стойкости, памятуя первый мой прием горилки, а потом понял и только посмеивался про себя над усилиями заядлых выпивох устроить мне конфуз. Казаки также стали о чем-то догадываться, вспомнили, что я ученик характерника, больше не заставляли меня пить. Сам я особо не увлекался горячительным, только со всеми за здравицу и свадебные пожелания.

В третьем хуторе на свадьбе я заприметил молодую красивую казачку в черном, вдовьем платке, сидевшую за столом рядом с матерью жениха. Осторожно, обиняком вызнал у местных хлопцев о ней, зовут Катей, сестра жениха, овдовела почти сразу после замужества, муж ее утонул в прошлую осень, пьяный выпал из лодки. Не осталась в мужнем доме в соседнем хуторе, не сладко ей там пришлось, вернулась к родителям. Блюдет себя, почти все время дома, редко ее увидишь на посиделках и праздниках, а раньше, до замужества, отличалась веселым и задорным нравом, была заводилой среди девчат, первой певуньей. Ей всего 18 лет, но вот не свезло, вдовья доля не радостная. Мало надежды, что кто-то возьмет ее в жены, когда вокруг много гарных дивчин, а грешить у казаков не принято, лютая казнь ожидает распутников, забитие камнями до смерти.

Ее тихая красота, идущая изнутри светлая аура душевной чистоты поразили меня с первой минуты, как я увидел ее, в моей прежней жизни мне не встречались еще девушки с таким обаянием. Даже моя первая любовь, Наташа, захватила меня броской внешностью, но ничем более от других девушек не отличалась. Это я понял сейчас, вспоминая давно минувшие дни наших встреч. В то время таких мыслей, конечно, не было, я был увлечен девушкой безусловно, ослеплен ее красотой. Теперь же, смотря как бы со стороны, без любовных шор, смог осознать и оценить ее объективно, насколько такое возможно в чувствах. У Кати же очарование совсем другое, я смотрел на нее не только обычным взглядом, но и внутренним видением, в ней исключительное совершенство, полная гармония внешней и внутренней красоты. Для меня стало очевидным, это моя судьба, моя половина, данная Всевышним, иной спутницы жизни мне не надо.

При первой возможности я отозвал своего наставника в сторону и, волнуясь, понимая, что разговор будет трудным, для характерника, как монаха, обет безбрачия почти обязателен, завожу очень важный разговор: Дядько Данила, помоги, пожалуйста. Мне нужно твое благословение, я встретил здесь казачку, без которой мне жизни нет. Знаю, что характерник не должен отдавать свои силы на стороннее, но пойми, любимая и верная жена может дать большее, поднять дух и вдохновить на святые свершения. Без нее же мне свет станет не мил, не смогу теперь творить чудо, как птица с раненым крылом не может лететь.

Учитель долго молчал, всматриваясь в мои глаза, потом только спросил: Кто она?

Тихо отвечаю, не веря своему счастью: Катерина, младшая, вдовая дочь хозяина этого дома, Акима Павлюка.

- Вот как, - ответил старый казак, подумал, потом продолжил - молодица важная, душою милая, хорошая будет хозяйка. Но ты понимаешь, что на Сече сейчас тебе не позволят жениться, пока не отслужишь свой срок?

Понимаю, - отвечаю наставнику, - готов ждать, но, прошу, переговори с ее отцом, пусть разрешит встречаться нам, если буду мил Катерине. Можно посвататься, стану ей нареченным женихом, пока не настанет срок.

Наставник после небольшого раздумья согласился со мной и мы вернулись ко столу. На следующее утро после завтрака дядько Данила переговорил наедине с хозяином, а после отвел меня в сторону и ответил на мой молчаливый вопрос: Аким Никанорович дал согласие, сегодня, после венчания молодых в соборе и посиделок в доме невесты, дадим вам встретиться здесь, при нас. Если сговоритесь с молодицей, то обсудим сватовство. Все понял, Иван?

- Понял, - отвечаю, - великая благодарность тебе, дядько Данила, будешь в нашем доме как отец родной, - обнял старика, а потом поклонился ему в ноги.

В беспокойном ожидании предстоящей встречи с будущей суженой почти не замечал, как проходило венчание молодых, застолье в доме новобрачной, возвращение с молодыми в дом Павлюка, все это время почти не отрывал глаз от Катерины, невольно смущая юную казачку. Только когда наставник, оглядев со всех сторон меня, высказался: Орел, гарный казак! Все, идем к хозяевам, - пришел в себя, волнение ушло подспудно. Вернулась ясная мысль и осознание чрезвычайной важности нашего свидания, да еще на людях, нельзя мне опростоволоситься перед Катей, первое впечатление остается на всю жизнь.

В светлой горнице на лавках вдоль стен чинно сидели отец и мать моей зазнобы, два брата, считая молодожена, их жены, старшая сестра со своим мужем, Кати среди них нет. Мы вместе были с самого утра, но теперь делаем вид, что встречаемся впервые. Не спеша зашли в комнату, я за дядькой Данилой, поклонились святым образам, поздоровались с будущими родственниками. Они встали, ответили нам, отец пригласил за накрытый белой скатертью стол. Расселись, мы напротив родителей, первым начал разговор мой учитель:

- Аким Никанорович, Дарья Степановна, мы с моим воспитанником, Иваном Свирьковым, к вам с великой докукой. Ивану пришлась по сердцу ваша дочь, Катерина. Он просит свидеться с ней, если сладится между ними, то желает сосватать и взять ее в жены после службы в Сечи. Не буду сильно хвалиться, но скажу, Иван хлопец достойный, будет видным казаком, у меня он учится стать характерником. Толк из него изрядный, о том может вам поведать кошевой, Иван Дмитриевич, в походе этим летом отмечен войсковым кругом за немалые заслуги. Душою Иван мягок, дочь вашу не обидит, думаю, будет у них крепкая и ладная семья. Что скажете, дорогие хозяева?

После непродолжительного молчания ответил отец Кати: Данила Степанович, мы с жинкой чтим вашу просьбу, да и наслышаны много доброго о вашем ученике, даем свое согласие. Пусть же молодые сами сговорятся, будет лад между ними, то можно поговорить и о сватовстве. Мария, - обратился хозяин к своей старшей дочери, - позови-ка сюда Катерину, пусть скажет молодцу свое слово.

Мария, высокая статная казачка лет тридцати, очень похожая на Катю, неспешно встала из-за стола, направилась в соседнюю комнату. Долгую для меня минуту никого не было, слышно только шушуканье, приглушенные голоса, а потом в дверях появилась она, моя Катя, красивая, в нарядной одежде, но с тем же вдовьим платком. Перешагнула через порог и застыла, потупив глаза, смущенная взглядами всех присутствующих. Встал, сделал несколько шагов к ней и, волнуясь, но стараясь хоть как-то держать себя спокойно, приветствую ее: Здрав будь, Катерина Акимовна!

Она подняла глаза, огромные, лазурные, как безоблачное небо, я мгновенно утонул в них, все самообладание пропало втуне. Сквозь бесконечное пространство, вселенную, слышу ее мягкий тихий голос, произносящий ответ: Слава богу...

Мы стояли молча, глядя друг на друга, она вновь потупила глаза, снимая с меня зачарование. Чуть-чуть прихожу в себя, говорю сумбурно, рвано, но слова сами идут из души: Коханная, ты вошла в сердце мое, я потерял покой, грежу тобой. Если я тебе мил, дай мне знать, мое счастье в твоей воле. От себя же обещаю ласку и заботу, сделаю все, чтобы ты не знала печали.

Напряженно жду ее ответа, всеми чувствами воспринимаю идущую от любимой атмосферу ее эмоций, но реакции неприятия, негатива не ощущаю. Через мучительно долгое время слышу желанные слова: Мил. Я согласна принять твою заботу.

Подхожу к Кате, с трудом веря в сбывшуюся надежду, поднимаю руки, подставляя ей ладони, она вкладывает в них свою, мягко сжимаю, так и стоим вдвоем, взявшись за руки. После разворачиваюсь, вместе с Катей идем к столу, останавливаемся перед ним. Аким Никанорович довольным голосом встретил нас: Вижу, сладилось у вас, совет вам да любовь. А теперь садитесь рядком, обговорим сватовство.

После недолгого обсуждения старшие порешили не откладывать помолвку на долгий срок, а провести ее через неделю, сразу после Покрова. Мужчины приедут на праздник на Сечу, а отсюда вместе поедем сватать. Все, и я с Катей, согласились, после добрым застольем отметили сговор, мы с суженной весь вечер сидели рядом, так и держа друг друга за руки. Я боялся отпустить ее маленькую, но твердую ладошку, родные же смотрели на нас как на двух голубков и улыбались, радуясь нашему счастью. В эту ночь я заснул с трудом, пережитое за день все еще будоражило меня, только силой воли смог заставить себя забыться в дремоте.

Даже во сне Катя была со мною, мы шли с нею за руки по необъятной ковыльной степи, вокруг нас летали бабочки и птицы, рядом мирно бежали сайгаки и волки, зайцы и тушканчики, из-за кустов взлетали перепела и куропатки, прямо райская картина! Вдруг где-то загремело, тучи стянули небо, оно сразу потемнело, надвигалась гроза. Катя прижалась ко мне, дрожа от страха, птицы и звери также сбились к нам. Поворачиваюсь навстречу ненастью, отвожу своей волей тучи, но какая-то внешняя сила вновь надвигает их на нас. После долгого противоборства я все же одолеваю невидимого врага, тучи уходят прочь, свет и радость возвращаются в окружающий мир. Катя обнимает и целует меня, мы стоим, забывшись от счастья, а потом отрываемся от земли и парим как птицы, поднимаясь все выше и выше.

Наутро я рассказал свой сон наставнику, он призадумался, обронил, счастье безоблачным не бывает, а потом добавил: Ясно одно, тебе надо много работать со своими способностями, учиться новым умением. Может быть, надвигаются грозовые тучи на нашу степь, тебе предстоит схватиться с ними уже не во сне, а в яви, защитить своих близких, народ Запорожья. Займемся сразу после сватовства, переговорю с кошевым о науке с тобой.

Простились после завтрака с хозяевами, оговорили, что на Покров Аким Никанорович остановится у нас, сыновья же его по служебному распорядку в своих сечевых куренях-казармах. Мы с Катей на прощание подержали друг друга за руки, большего позволить на людях пока нельзя. Она держала за поводья моего коня, пока я седлал его, шла рядом, когда выводил со двора, а после благословила в добрый путь и скорое возвращение. С легкой грустью простился с любимой, потом еще долго вспоминал о ней, ее бездонных глазах, нежному голосу, свежему запаху тела, сладких устах, хотя их еще не касался, но в мечтах уже чувствовал дурманящий вкус.

Мы с учителем решили вернуться в Сечь, прервать гостевание, вскоре все равно свидимся на празднике Покрова Пресвятой Богородицы, самым важным для казаков. Сейчас же надо готовиться к сватовству, приготовить подарки, пригласить товарищей, зазвать сватов из уважаемых стариков. Наставник даже проговорился, что намерен звать самого кошевого, думает, что атаман окажет такую честь, ко мне он весьма благосклонен. Если не приглашу, то может и обидеться, так что без Сирко не обойтись, да и весу добавит перед будущим тестем, увидит, кто опекает его зятя. Вот с такими планами и разговорами вскоре доскакали рысью до Днепра напротив крепости, дождались парома с того берега, еще через час сидели дома за столом, расслабленно отдыхая после всех гостеваний.

Оставшиеся дни перед Покровом прошли в суете и хлопотах, надо готовиться не только к сватовству, но и празднику, мне придется выступить в первенстве среди джуров, традиционно проводимых в день Покрова, также как и среди взрослых казаков. Хотя мы с наставником много тренировались, он даже привлек к занятиям матерых воинов, которые гоняли меня нещадно на тренировочной площадке и в степи, но сравниться с юными казаками, с малых лет проходивших воинскую науку, не могу, я реально оцениваю свою подготовку. Но и краснеть перед другими не хочется, особенно перед близкими моей любимой. Мы с наставником продумали, как построить свои поединки на саблях и в рукопашном бою, а также выступление в джигитовке, добавили свои хитрости из умений характерника. Конечно, не совсем честно, но и я ведь ранее подобными воинскими упражнениями не занимался, так что наша уловка вынужденная.

Праздничный день начался с богослужения в храме, по преданию в этот день Святая Богородица накрыла своим покровом православное воинство, защитив его от грозного ворога. После молебна на центральной площади прошел смотр казацкого воинства, на круге вновь избрали кошевым атаманом Сирко, а после провели праздничный обед, за ним гуляния и воинские потехи. Начали их джуры джигитовкой, показали умение владения конем, на ходу соскакивали и запрыгивали, пролазили под брюхом, на всем скаку вставали на седло, подбирали с земли монеты, рубили лозу саблей. У меня с Яшкой, своим гнедым, за время занятий произошло полное взаимопонимание, я чувствовал коня, мысленно мог подавать команды, он отвечал немедленными действиями, да и сам уже многому научился. Мы с гнедым выступили в джигитовке не хуже большинства джуров, а за управление конем меня назвали среди лучших.

В поединках я воспользовался способностью ускорения в состоянии "выхору", а также приемами Боевого Спаса, недоступным казакам без моих умений. Хотя я в какой-то мере уступал соперникам в технике, умении владеть оружием, но брал скоростью, реакцией, а также чтением их эмоций. Я чувствовал их намерение атаковать, вовремя отступал или защищался, в момент их расслабления проводил свою атаку, так и побеждал в схватках на саблях с несколькими ровесниками, пока не сошел с турнира поражением пятому сопернику. В рукопашном бою я прошел до конца, уступил только победителю первенства в этом виде, да и то по своей невнимательности, в какой-то момент расслабился и не успел среагировать на его атаку. При подведении результатов соревнования меня назвали среди трех лучших из почти двух сотен джура, так что и я, и наставник остались довольны, да и Аким Никанорович похвалил меня, мои поединки ему понравились.

На следующий день внушительной группой из десятка уважаемых казаков во главе с кошевым атаманом, он на просьбу наставника стать моим сватом ответил согласием, направились в хутор моей любимой. Через два часа неспешной скачки приехали, нас встречали у ворот хозяин и его сыновья, выехавшие раньше нас с Сечи, хозяйка и все домашние, с ними Катя, уже в белом платке. После хлеба-соли атаману, ковша воды всем гостям, приступили к церемонии сватовства по казацкому обычаю. Наставник преподнес отцу и матери невесты каравай на белом рушнике, они приняли его в знак согласия, потом кошевой как главный сват стал хвалить молодца, пришедшего за красной девицей, а после расспрашивать, так ли хороша девица, нет ли в ней изъяна.

В ответ отец невесты вызвал девицу, сват признал, товар без изъяна, ударил по рукам с хозяином, а после принялся одаривать родителей невесты. Конечно, о последующей свадьбе, как принято, сейчас уговора нет, мне еще надо четыре года отслужить в Сечи, но свадебными подарками не стали задерживать, внесли как украшениями невесте, одеждами, шелками и коврами родителям, так и деньгами на будущее обзаведение молодым. Здесь атаман расстарался, передал не только подготовленные нами подарки, но и добавил своими деньгами, на хату и нужное добро. А после за богатым столом все пили за жениха и невесту, будущую семью, желали мира и лада, достатка и, конечно, много славных детей. Ближе к вечеру мы отправились обратно в Сечь, только я уговорился, что через неделю приеду навестить свою невесту.

Так и повелось дальше, неделю я занимался с наставником, самим кошевым, другими характерниками и казаками, предложенными атаманом, а на воскресенье уезжал к своей любимой. В первое время мы искали уединение в родительском доме или уходили в степь, потом отец Кати сжалился, не побоялся пересудов, построил на своем наделе дом для нас и уже зимой мы открыто жили в нем как муж и жена. Катя расцвела, ушла прочь ее грусть и тоска, вернулись жизнерадостность и озорной нрав. Я не мог налюбоваться ею, мы не расставались ни на минуту, все делали вместе, по дому, во дворе, вместе выезжали на лошадях в степь, я купил ей каурую кобылу-пятилетку с мирным нравом. Катя в седле держалась уверенно, в детстве не раз с мальчишками гоняла лошадей. А в мужских шароварах, кафтане и папахе умиляла меня, вылитый казачок. Близостью же мы занялись с первого свидания после сватовства, я познал свою невесту в степи, куда увез на своем коне, прихватив припасы и одеяла.

Бабья осень еще баловала теплой погожей погодой, мы устроились в балке, расстелили одеяла на сухой траве, сверху скатерть. Катя разложила приготовленные ею с утра, до моего приезда, ятства, мы приступили к позднему завтраку. После убрались, я обнял свою любимую и поцеловал в вожделенные с первой встречи уста. Катя замерла, когда же я вновь припал к ее мягким и сухим губам, ответила, сначала робко, а потом более раскованно и страстно. Мы лежали рядышком, не отрывая губ, наше дыхание смешалось, стало согласным, в один лад, так наслаждались долгие мгновения. Моя рука сама коснулась ее высокой груди, возникшее вожделение пробило как молнией всю мою плоть, я оторвался от Кати, принялся расстегивать ее платье, она вновь замерла, только смотрела мне прямо в глаза своими чарующими очами. Высвободил ее белую грудь, стал поглаживать дрожащей от страсти ладонью, а потом приник губами.

После, когда полностью обнажил любимую, долго любовался ее стройным телом, целовал каждую ложбинку и мягкую выпуклость, а затем вошел в нее. Я впервые в своей жизни познал женщину, чувство наслаждения захватило меня, едва не потерял контроль, только в последний момент успел извлечь из влажного лона свой орган, проливая семя на траву. Лег рядом с невестой, продолжил ласкать ее тело, вскоре снова возжелал, так продолжалось несколько раз, пока Катя, покорно лежавшая подо мной, не стала содрогаться, обхватив меня ногами, а потом со стоном раскинулась после оргазма. После мы еще долго лежали рядышком, накрывшись одеялом, много говорили, рассказывали друг другу о себе, душевная близость, не только телесная, сильнее связала нас, общность мыслей и желаний. Мы еще повторили плотские утехи, насладившись до насыщения, собрались и отправились домой.

В последующих свиданиях мы также при первой возможности сходились душой и телом, между нами росло чувство единения, без слов понимали друг друга. Родители Кати не препятствовали в наших желаниях, пока не было своего дома, предоставили комнату для любовного гнездышка, где мы часами наслаждались друг другом, только предостерегли, пока мы не женаты, детей нам заводить никак нельзя, могут быть не только пересуды, но и худшее, на Сечи нравы строгие. Мы и сами понимаем о таком исходе, предохраняемся всеми мерами, бог пока миловал от нежелательного зачатия. Так мы жили у родителей Кати, а потом в своем доме до самой весны, пока не пришло время нового похода, о нем уже принято решение на Раде, всеобщем собрании казаков.




Глава 7


По предложению атамана запорожцы намерены брать приступом татарскую крепость Газы-Кермен, в прошлом году мы ее изрядно побили, разрушив орудийные башни со стороны Днепра. Теперь же собираемся взять ее полностью и разнести по камешкам, вывести надолго эту занозу на пути к морю. Удерживать крепость под своей рукой, как когда-то Азов, казакам не сподручно, не так уж много сил, чтобы противостоять намного превосходящим османо-татарским силам, легче ее порушить. В этом году кошевой собирает большое войско, около десяти тысяч бойцов, из Войсковой скарбницы, сечевого хранилища, доставлены 24-фунтовые (150 мм) осадные пушки и припасы к ним, собирается обоз с провиантом, фуражом и другим снаряжением, взятие такой могучей крепости дело не скорое, может уйти месяц-другой. Такими сведениями поделился со мной наставник, знающий почти все, что происходит в Сечи.

Поход конный, каждому казаку назначено взять двух коней, основного и запасного (вьючного), два самопала, боеприпасов также в двойной мере (только пороху 12 фунтов, к ним еще пули, пыжи), провианту и фуражу на неделю. Идти будем скорым ходом, без обоза и артиллерии, наша задача неожиданно для врага подступить к крепости, перекрыть все пути снабжения, а с подходом осадных пушек, их доставят по реке на грузовых ладьях, готовиться к штурму. Выходим во второй половине мая, идем до крепости по правобережью трое суток походным маршем, без малых привалов. Получается, в день надо пройти около 50 верст, что для нынешней кавалерии очень много, в обычном походе дневной марш составляет 30 - 35 верст. Да еще надо беречься, ближе к крепости встретятся татарские разъезды, они своими беспокоящими наскоками неизбежно задержат наше продвижение. Благо, что наши степные лошади выносливые, но и для них поход не простой.

Накануне выхода попросил у кошевого недельный отпуск, провел его со своей невестой. Перекопал выделенный тестем участок возле дома, вместе с Катей посадили семенами и рассадой овощи, даже редкий здесь картофель, несколько десятков клубней я привез с прошлого похода. Побелили вдвоем хату снаружи и изнутри известью, починил крышу, заменил в нескольких местах провалившуюся соломенную вязанку, подправил просевшую за зиму завалинку. В доме повесили новые занавески, украсили сувенирами, шелковыми накидками и покрывалами. После ремонта домик стал наряднее и уютнее, вместе с невестой долго любовались своей работой.

А ночами ненасытно наслаждались плотской любовью, набираясь ею на будущую разлуку. Как-то после соития, когда мы расслабленно лежали обнявшись, Катя призналась, что очень хочет дитя, он даже снится ей по ночам, когда меня нет рядом, наш маленький бутуз, видит его, как наяву, чувствует, как он сосет ее грудь. Я прижал крепче любимую, пообещал, что подумаю, как помочь, ради ее счастья готов на все возможное. Так в семейных хлопотах прошла условленная неделя, попрощался с невестой и ее родителями, вместе со старшими ее братьями, Семеном и Артемом, отправился в Сечу.

Здесь мы расстались, братья поехали в свой курень, а я, не заезжая домой, направился в канцелярию к кошевому, он предписал мне быть при нем, если будет нужда, то стану справлять лекарские обязанности, как в прежнем походе. На месте атамана не было, писарь пояснил, что Сирко сейчас в Войсковой Скарбнице, приедет к вечеру. Отправился домой, наставника также не застал, никуда больше не поехал распряг Яшку, почистил его, дал воды и свежего сена, прилег отдохнуть и заснул, последнюю ночь мы с Катей почти не спали, наверстывали на будущее. Проснулся под вечер, дядько Данила уже вернулся, возился во дворе, не стал будить меня. Вместе поужинали, выслушал от учителя последние новости, к походу уже все готово, выходим через два дня. Не дожидаясь моего приезда он сам приготовил мне нужное снаряжение, запасным конем пойдет со мною его гнедой, Деня, с ним у меня все ладно.

На следующее утро вновь отправился к кошевому, он дал мне несколько поручений вроде съездить к одному, передать другому, привезти третье, так и промотался день, только на обед заезжал домой. Не раз приходилось переезжать с одного берега на другой, войско собиралось в лагере на правобережье, хватало сутолоки и путаницы с поиском нужных полков и их командиров. На утро я попрощался дома с наставником, на этот раз он не стал провожать меня, с полным снаряжением и конями переправился на правый берег, быстро добрался к атаманскому шатру и здесь дожидался команды выхода. Вместе со мной в штабной команде еще двое помощников-джуров, вместе с ними передавал команды от кошевого, выполнял другие поручения, пока все войско, свернув лагерь, не тронулось в путь.

Мы в голове походной колонны шириной в трех всадников, каждый одвуконь, а хвост ее в нескольких километрах позади. Идем рысью вдоль берега, каждый полк отдельно, с головным дозором и боковым охранением. Дорога неровная, попадаются балки и холмы, березовые рощи, через пять часов марша останавливаемся на большой привал, надо отдохнуть не только казакам, но и коням. Распрягли лошадей, после, когда они остыли, дали им попить воды из реки, насыпали в торбу ячменя, сами наскоро поели. Через два часа продолжили марш, идем еще пять часов до места ночлега. Здесь разбили лагерь, выставили охрану, приготовили горячий ужин, после него легли спать на голой земле, постелив суконные плащи - кобеняки. По моим расчетам, за сегодняшний день мы прошли не менее 50 верст, как и предполагалось, правда, нам никто не мешал, нападений не было. Особой усталости я не чувствовал, постоянные тренировки как в выездке, так и на выносливость помогли справиться с такими нагрузками.

Так же прошел второй день марша, мы преодолели примерно столько же верст, а на третий после привала встретили первые разъезды татар, наш головной дозор сумел вовремя заметить их и предупредить нас. Колонна подтянулась, командиры отрядили в охранение большие силы, но темп движения не стали снижать, напротив, ускорились. Последние десять верст до крепости шли в сопровождении вражеских разведчиков, державшимися от нас вдалеке. При первом столкновении они пытались прорваться к колонне и обстрелять ее из мушкетов и луков, но наши казаки в охранении не пропустили, отбили наскок татар. Неприятель предпринял еще несколько попыток на разных участках, получив везде отпор, угомонился, только следил за нами, носясь вдоль колонны.

У крепости полки разделились, передовые пошли дальше, обходя ее на удалении версты, замыкающие повернули к берегу, запирая в кольцо окружения со стороны суши. Штаб атамана расположился по центру напротив ворот крепости, мы скоро разбили шатер кошевого, а после разъехались по полкам, передавая и принимая донесения от их командиров. До вечера наше войско полностью блокировало крепость, перекрыв все пути и ходы, если не считать по реке. Вижу, как татары, спешно ретировавшиеся с окрестностей при нашем появлении, стоят на стенах по всему периметру в ожидании приступа, у орудий на башнях замерла прислуга, держа наготове зажженные фитили, но пока огонь не открывают, слишком большое расстояние до наших позиций.

Крепость расположена на каменной скале, возвышающейся над окрестностью метров тридцать, так что о скрытом подкопе и подрыве стен речи нет. Брать ее придется прямым штурмом, предварительно разрушив укрепления осадными орудиями, они уже завтра должны быть здесь, суда с ними отправились от Сечи в один день с нами. Первая ночь осады прошла во взаимном ожидании и тревоге - ночного приступа с нашей стороны и вылазок с татарской. Но никто не потревожил ночной покой, так и встретили рассвет, каждый на своих позициях. День также прошел в мирном противостоянии, пока не подошли пять ладей с орудиями, мы намучились с ними, пока выгрузили на берег десяток монстров, каждый весом в пять тонн. Стелили под колеса мостки, тянули с берега впряженными в канаты лошадьми, толкали сзади с божьей и чьей-то матери помощью. После докатили на подготовленные орудийные позиции, до ночи перевезли бочки с порохом и чугунные ядра, выставили возле пушек караулы и уснули без задних ног.

Под утро татары предприняли вылазку, попытались повредить орудия, но их остановили на подступах и отсекли от крепости, мало кто из вражеского отряда смог пробиться обратно. Такая малая победа порадовала нас, а дальше наши пушкари принялись за свою работу. Пристрелялись, стали бить по орудийным башням, вражеская артиллерия ничем не могла помешать, слишком далеко до наших пушек, хотя в досаде пытались ответить своим огнем. За день разбили две башни, все-таки с точностью выстрелов нынешние пушки далеки от желаемого, но лиха беда начало, есть почин, времени у нас достаточно, да и обоз подошел, теперь мы с горячей пищей и прочими удобствами. Так день за днем гармаши выбивали башни и казематы в стенах, занимая позиции напротив них, через неделю принялись крушить ворота, снесли за день, этой же ночью казаки пошли на приступ.

Наши воины атаковали стены по всему периметру, пока враг собрал основные силы у ворот, на других участках казаки-скалолазы поднялись наверх, по сброшенным ими канатам поднялись остальные. Бои завязались повсеместно, но основной накал и решающее столкновение случилось у ворот. Татары бились отчаянно, даже раненые, падая, пытались поразить наступающих казаков. Обе схватившиеся стороны несли многочисленные потери, бой шел несколько часов и все же казаки преодолели сопротивление врага, метр за метром оттеснили его от ворот, а затем, пользуясь подавляющим преимуществом, переломили ход сражения, пошел разгром. Но еще всю ночь и большую часть дня шли схватки в разных частях крепости с разрозненными отрядами татар. Они не сдавались, бились до самой смерти, знали, что им пощады не будет.

Сам я в штурме не участвовал, по приказу атамана присоединился к лекарям, на обустроенном неподалеку от ворот лекарском лагере, освещенном факелами и разведенными кострами, принялся спасать жизни раненых бойцов. Их поток рос с каждой минутой, счет пошел на сотни, даже за тысячу, мы просто не справлялись, страждущие часами лежали на голой земле в ожидании нашей помощи. Мы с лекарями условились, что я займусь только самыми сложными пациентами, первую помощь и лечение посильных им ран они берут на себя. Но и без того нагрузка выпала огромная, сверх моих сил, безнадежных я оставлял в сторону, терять на них свою ограниченную жизненную энергию было бы расточительным. За ночь и последующий день через мои руки прошли более двух сотен пострадавших, половину я спас, на остальных просто не хватило моих сил и возможностей, хотя в лекарском мастерстве за минувший год продвинулся существенно, выполнял даже те операции, перед которыми пасовал наставник.

После завершения боев я узнал от казаков, что татар в крепости насчитали свыше пяти тысяч, от редких пленных вызнали, что накануне осады к ним пришло крупное пополнение, наша прошлогодняя атака обеспокоила крымского хана Адиль Герая (Гирея). Потери казаков убитыми и ранеными составили свыше двух тысяч, треть раненных мы спасли, что для нынешней медицины весьма превосходно, обычно выживает каждый пятый или меньше, предполагаю, что здесь и моя заслуга. Я уже не первый раз поражаюсь воинской мудрости атамана, собравшего десятитысячное войско для захвата крепости. Как мне рассказал учитель, среди старшин и других вожаков были сомнения, зачем нужно столь крупное войско, достаточно и пяти тысяч казаков против трех тысяч татар. Теперь всем стало очевидным, что с такими силами наши потери стали бы гораздо большими, да и само взятие крепости проблемным.

Два дня убирали татарскую твердыню от тел погибших, захоронили их в балке неподалеку, отдали почести своим бойцам, а потом принялись за разграбление, снимали все, представляющее ценность. Трофеи, в основном, воинские - пушки, самопалы, сабли, порох, другое воинское снаряжение, а также строевые кони, провиант, казна, золотые и серебряные предметы, украшения. На складах нашли еще различные товары - шелковые ткани, ковры, зеркала, стекло, посуду, одежду, добра хватило загрузить наш немалый обоз. За неделю обобрали все крепостное имущество, после взорвали до основания башни и ворота, подожгли строения и укрепления, с тем и отправились в обратный путь, не спеша, следуя с тяжело нагруженным обозом. Орудия и другие воинские трофеи отправили на ладьях в Воинскую Скрабницу, они даже просели почти до бортов от немалого груза.

Еще до отправления, пока казаки занимались разграблением крепости, напросился на прием к кошевому, воспользовавшись его благодушным настроем от удачной операции и богатой добычи. Он встретил меня в своем шатре приветливой улыбкой, радушно пригласил за стол, тут же похвалил за спасение жизни многих воинов, а после перешел к моему визиту, с чем я пожаловал к нему. Собрался с мыслями, немного волнуясь высказал ему свою просьбу:

- Иван Дмитриевич, есть у меня очень важная докука, насчет себя и моей невесты. Она хочет дитя, мочи у нее больше нет ждать, снится и чудится он ей. Я не могу смотреть на свою коханную, как она мучается, обращаюсь к Вам за дозволением пожениться нам. Службу в Сечи буду нести по прежнему, жену навещать по воскресеньям и праздникам, никакого ущерба воинскому делу не будет, приму все старания.

Произнес на одном дыхании и застыл, с волнением ожидая ответа кошевого. Он долго молчал, потом ухмыльнулся и сказал:

- Говоришь, мочи нет ждать. Сам еще юнец, а уже детей собрался делать. Ну, удалец, везде поспел, и тут тоже. Ладно, сам же сватал молодицу за тебя, да и за заслуги твои, так и быть, дозволяю вам пожениться. Но смотри, спрос с тебя будет особый, как по воинским умениям, так и с твоими способностями, надежды на тебя большие, должен оправдать. Понятно?

Поклонился в ноги, поблагодарил за согласие, а потом заверил, что не подведу. Сирко задержал меня, тут же написал грамоту о своем дозволении, велел показать наставнику и будущему тестю, при их согласии провести свадьбу, да и его не забыть пригласить. Вот с такой важной новостью я с нетерпением возвращался домой, к своей ненаглядной Кате, готов был скакать день и ночь, но пришлось плестись с обозом долгие пять суток. Добирались без каких-либо происшествий, встали опять же лагерем на берегу Днепра, через два дня будут делить дуван. Сам же я немедля переправился на остров, поскакал быстрой рысью, едва ли не галопом к своему учителю. Слава богу, застал его дома, после расспросов и ужина рассказал о желании Кати, дозволении и наказе атамана, показал ему грамоту. Наставник особо не удивился моей просьбе, как будто ожидал ее, сразу дал свое согласие, а потом высказал:

- Свадьба в жизни казака важна, суетиться не будем. Завтра поутру соберемся, поедем вместе, обсудим с Акимом Никаноровичем и Дарьей Степановичем. Будем готовиться обстоятельно, по-людски, чтобы не было стыдно перед гостями. Ясно?

Конечно, согласился с учителем, с трудом дождался рассвета, почти не спал, от волнения встречи с любимой сна ни в одном глазу. Пока дядько Данила вставал, собирался, я уже приготовил отобранные вещи и подарки, снарядил коней, после небольшого завтрака отправились в хутор. Скоро мы уже подъехали к воротам, спешились и вошли во двор, здесь застали обоих хозяев. На знакомые голоса выскочила Катя из нашего дома, едва ли не бегом приблизилась к нам, поклонилась наставнику, а после прижалась ко мне, едва ли не плача. Учитель переглянулся с Катиными родителями, а потом с улыбкой сказал:

- Ладно, молодые, вижу вам не до нас. Идите к себе, а через час приходите к родителям, там все оговорим.

Мы вместе довели моего гнедого до конюшни, распрягли его, обиходили, а затем зашли в дом. Сразу, как закрыл дверь, не медля ни секунды поднял Катю на руки и понес к нашей постели. Только после того, как уняли свою страсть, сели за стол, поели приготовленные невестой галушки, запили узваром и принялись за рассказы. А потом сказал о главном, нам разрешили пожениться, Катя застыла, не веря своим ушам, после, когда я подтвердил сказанное, показал грамоту кошевого, заплакала, прижавшись к моей груди. Пошли в дом к старшим, установленный час уже истек, там родители Кати дали нам свое дозволение и сказали, что свадьба будет на Овсень, как год назад у Артема. Поблагодарили родителей, посидели вместе за столом, проводили учителя, а потом вернулись к себе. До самого вечера не выходили из дома, занятые ласками и разговорами, мечтами и планами, после вновь отправились к родителям, пришли со своими женами Семен и Артем, сегодня вернувшиеся с похода.

Оба они со с своим куренем штурмовали крепость, но не на главных воротах, а по южной стене, обоим повезло, остались живы, обошлось без ранений. Мы иногда встречались, когда я заезжал в их полк по поручениям атамана, заодно заскакивал к ним. Братья обращались ко мне по-родственному, покровительственно, но близкие отношения между нами не сложились, сказалась разница в возрасте, да и интересы различались. Сегодня их отпустили из лагеря, приехали ближе к обеду в свои дома на этом же хуторе, завтра вместе отправимся на дуван, получать свою долю. После совместного застолья разошлись по своим домам, мы с Катей натешились за ночь вдоволь, так обнявшись и заснули. Наутро после завтрака собрался в дорогу и вместе с братьями отправился в Сечь, провожаемый невестой и родителями.

Дуван проходил также как и в прошлом году, мне дали целую долю, правда на этот раз размер ее намного меньше, почти вдвое, но и рисков также выпало меньше, а народу больше. И я и братья взяли деньгами, они отправились сразу домой, прогуливать свой хабар, я же остался нести свою службу до следующего воскресенья. Мой прямой начальник, кошевой, вскоре после дувана отправился к своей семье в Артемивци, дав мне задания, пообещал приехать на мою свадьбу перед Покровом. В его отсутствие выполнял поручения куренного атамана Самойловича Максима Михайловича, к чьему куреню меня приписали, но он особо меня не нагружал, главное для меня учеба воинским наукам и своим особым умениям. На следующий год, когда мне исполнится восемнадцать, буду считаться взрослым казаком, а не джурой, тогда и спросу станет больше.

Так и шли мои дни, на службе, в учебе и тренировках, по воскресеньям с Катей. Я выезжал к ней в субботу вечером, возвращался утром в понедельник, захватывая две ночи. Их проводили бурно, в Кате пробудилась женская ненасытность и страстность, сама активно заправляла в наших любовных играх. Вместе перепробовали все наши фантазии, я что-то привносил из своих скромных познаний, тут же с Катей их интерпретировали, у нее с выдумками тоже оказалось на высоте, так что скучно нам не было. За месяц до свадьбы Катя объявила мне, что понесла, но нисколько не тужила, что не дождались срока, напротив, была на седьмом небе от счастья, я же радовался за нее, нежно ласкал свою любимую, разделяя ее чувства.

Свадьбу провели на хуторе тестя, из дома наставника я с дружками и гостями из сечевых казаков свадебным поездом отправился за невестой, кошевой тоже с нами, как и обещал. Так как в доме жениха, то есть в Сечи, гуляния с присутствием невесты, ее матери и других женщин невозможны, эту часть свадебной церемонии пришлось упустить, перейти сразу к венчанию и празднованию в доме невесты. Я с дружками еду в разукрашенной лентами и колокольчиками тарантасе, кони тоже с вплетенными в гриву лентами, за нами атаман с наставником на бричке, все остальные верхом. Подъезжаем ко двору, уже с самых ворот начинаются торги, за все надо "платить" - шутками, песнями, плясками, подарками. Достается и мне и моим дружкам - сечевым джурам, "взяли" ворота, вход в сени, а затем и в комнату невесты, наконец, "выкупил" свою ненаглядную.

Вместе с Катей, держа друг друга за руки, получили благословение от моего наставника и Катиных родителей, после выходим во двор, осыпаемые хмелем, пшеном и мелкими монетами. Рассаживаемся в повозки, невеста с подружками в своем тарантасе, свадебным поездом, со всеми гостями едем в Капуловку, здесь в слободской церкви нас венчают. Чувствую, как дрожит в моей ладони рука Кати перед обручением, ее голос, отвечающий согласием, вижу ее глаза, блестящие от слез радости на выходе из церкви. Сам я невольно захвачен торжественной атмосферой брачного богослужения, но такого волнения, как моя невеста, теперь уже жена, не испытывал, больше переживал за нее. После, уже в одной повозке, возвращаемся в дом родителей Кати на свадебное гуляние.

Застолье выдалось раздольным, весь двор заставили столами с богатым угощением. Первыми выступили с поздравлением и пожеланиями родители Кати и наставник, свою речь произнес кошевой атаман, а после свадьба полилась рекой тостов гостей с обязательным завершением "горько". Мы с Катей целовались, преподносили выступающему чарку горилки и "шишку" - сладкую булочку, он преподносил нам подарок и так с каждым гостем. Сами спиртное не пили и почти не ели, в такой кутерьме кусок не шел в горло, только пробавлялись сладкими напитками. Народ веселился от души, пели и плясали, молодежь водила хороводы, выводили и нас из-за стола. Слава богу, обошлось без драк и скандалов, что нередко омрачают праздник молодых, возможно, сказалось присутствие кошевого атамана и других уважаемых на Сечи казаков.

Завершили первый день гуляний заполночь, дружки и подружки проводили нас в свой дом на первую брачную ночь. С утра застолье продолжалось завтраком блинами, после гости дурачились, устраивали шутки друг над другом, наряжались цыганами и татарами, пугали и смеялись. Нашим родителям тоже досталось, катали их на телеге, молодые казаки сами впряглись в нее, наряжали в разные одежды, подсылали дружку верхом на метле, но тут же откупались подарками. Продолжали веселье песнями и плясками, мы с Катей награждали призами лучших певунов и плясунов. В завершении гуляния разрезали каравай со своего стола на кусочки и угостили каждого гостя, а они одаривали нас подарками и деньгами. Разъехались гости только к вечеру, натешившись за день, с ними и наставник с атаманом, мне разрешили остаться со своей женой еще несколько дней, до праздника Покрова.




Глава 8


На празднике я выиграл первенство среди джуров, победив в сабельных и рукопашных боях и заняв второе место в джигитовке. Сказались постоянные тренировки как со сверстниками, так и взрослыми казаками, уроки Боевого Спаса с мастерами, собственные занятия с новыми способностями и умениями. В тренировочных схватках я уже уверенно противостоял матерым воинам за счет отличной реакции и скорости атак, да и в технике существенно подтянулся. Так что я был уверен в своих силах, учел и прошлогоднее поражение в последнем поединке, провел все бои внимательно и аккуратно. В джигитовке еще не хватило достаточной наработки ее приемов. Думаю, со временем у меня должно все сложиться, с координацией, взаимодействием с конем и другими данными для успеха у меня нет проблем.

После объявления меня победителем кроме естественной радости испытал гордость и удовлетворение собой, смог проявить лучшие свои возможности, не допустил досадных огрехов, как на прошлом турнире. Мой же наставник просто расцвел в час триумфа ученика, счастливая улыбка на его лице грела мое сердце, я привязался к нему как самому дорогому человеку, конечно, после жены, за искреннее участие и заботу ко мне. Понимаю, что и я для него близок, относится как к родному сыну, которым судьба обделила его. Радость за меня скрашивает его жизнь, принимает близко к сердцу мои успехи и трудности, у меня вместе с благодарностью пробудилось к учителю чувство, как к своему отцу, оставшемуся в прежней жизни. Стараюсь уделить ему больше внимания и заботы, после занятий мы многое обсуждаем, рассказываю о своих делах, делюсь сокровенными мыслями и вижу, что мое отношение радует старого казака.

В награду за победу мне передали серого трехлетку, только что из табуна, еще не прошедшего выучку. С первого взгляда конь понравился мне умным взглядом, гордой осанкой, да и экстерьер у него превосходный - широкая грудь, длинные сухие ноги, подтянутый корпус. Учитель тоже оценил высоко, конь будет на зависть, надо только правильно выучить и не испортить норовом. Но вместе мы справимся, да и у меня с конями ладится неплохо, так что будут у меня два скакуна, один лучше другого. Правда, Яшка немного заревновал, когда я обратил ласку на нового жеребца, стал кусать меня, но я успокоил своего верного друга, прошептал ему на ухо волшебное слово. После отвел коней домой, пристроил в конюшне Крепыша, такое имя пришло мне в голову, глядя на его сильное поджарое тело.

Мне еще дали неделю отпуска, провел я ее, конечно, с женой, вместе поработали во дворе и дома, вырыл и настелил камышом свой погреб, раньше пользовались родительским, заложили туда урожай с огорода, бочки с квашенной капустой и малосольными огурцами. Картошки собрали два мешка, один оставил в погребе на хранение, для посадки в следующем году, а второй пустил на пробу домочадцам, овощ для всех незнакомый. Приготовил из нее разные блюда - запеканку, драники, пюре, отварную и в мундире, с копченой рыбой самый смак. А вечером во дворе развел костер, на его углях и золе испек картошку, выкатывал одну за другой, давал всем желающим, сам наслаждался вкусом ее мякоти, разломив пополам и посыпав соли.

Моя стряпня родне понравилась, уплетали за милу душу, только нахваливали. Всем захотелось самим обзавестись этим полезным овощем, пообещал дать им на разведение через год, со следующего урожая. Вечерами мы вдвоем с Катей сидели за столом, пили чай, тоже новый продукт в этих краях, привез из последнего похода, вели разговоры на самые разные темы. Супруга отличалась особой любознательностью, все ей интересно, высказывала свои суждения, довольно занимательные и остроумные. А потом увлеченно трудились в постели, беременность не уменьшила страстность Кати, напротив, с удвоенной энергией и выдумкой сношалась со мной, а я в полной мере удовлетворял ее охоту, мужской силы хватало с лихвой. Так незаметно и прошла неделя, в трудах и заботах, пришло время возвращаться в Сечь.

На службе, в учениях и тренировках прошла осень, наступила зима. В эту пору на Сечи забот меньше, больше времени остается для самостоятельных занятий и практики, я уже часто заменял наставника в выездах к больным в округе, меня уже многие в хуторах и слободе знали как сведущего лекаря, излечивающего от многих хворей. Доход от такой практики существенно пополнял семейный бюджет, почти все отдавал жене, часть наставнику на наши хозяйственные расходы. Я не назначал цену за свое лечение, люди сами давали плату, деньгами или продуктами, какими-то ценностями, старался всем помочь независимо от вносимых ими сумм. Хозяйка моя тратила деньги рачительно, хотя я и не спрашивал у нее отчета, но и не жадничала, постепенно в нашем семейном гнездышке появились красивые вещи и утварь, от посуды до мебели и постели, раньше мы пользовались родительским. Я тоже приносил в дом какие-то украшения и поделки, передаваемые мне благодарными пациентами, наш дом, можно сказать, стал полной чашей, все нужное и душе угодное есть.

Катя уже на сносях, погрузнела, скоро ей рожать, но мне все равно мила, готов носить ее на руках, целовать и ласкать. Часто прижимаю голову к ее заметно выросшему животу, слушаю нашего малыша, мягко поглаживаю, чувствую довольную реакцию как будущей матери, так и дитя, от него уже идет аура живого организма, со своими чувствами и желаниями. В конце марта у Кати начались роды, при первых схватках вызвали повитуху, сам нахожусь рядом, в соседней комнате, страхуюсь от возможных осложнений. К ней самой меня не пустили, обойдутся без мужчин, вызовут, как появится младенец. Волнуюсь, все же у Кати первые роды, нередки еще родильные горячки и другие опасности. Но все обошлось, через три часа в соседней комнате раздался крик младенца, а вскоре показавшаяся в дверях теща позвала меня.

Родилась дочь, она, спеленутая чистым полотном, лежала возле уставшей и счастливой Кати. Поцеловал жену, к ребенку не разрешили прикоснуться, показали только ее личико, красное и сморщенное, в кого она распознать еще нельзя. Катя немного посетовала, что не сын, но я успокоил ее, все наши дети мне милы, так даже лучше, будет помощницей маме, да и уследит за будущими братьями и сестрами. Катя довольно заулыбалась, пообещала, что детей у нас будет много на радость нам. После позвали Марию, старшую ее сестру, покормить ребенка, у Кати молока еще нет, а у сестры грудной младенец, четвертый по счету, даст своего молока. Так в хлопотах вокруг новорожденной прошли первые дни, на третий Катя сама кормила грудью, с наслаждением и счастливой улыбкой, исполнилась ее мечта.

Перед Катиными родами я отпросился у куренного атамана, провел с женой еще две недели после них, ухаживал за роженицей и дитем, радовался за Катю, привыкал к своему отцовству. Через неделю после рождения крестили дочь в слободской церкви, священник нарек ее Елизаветой, справляли дома крестины вместе со всей родней, приехал и наставник. Справив домашние заботы, вернулся в Сечь, здесь узнал о событиях, повернувших как мою жизнь, так и во многом всего казацкого товарищества. Нашего кошевого коварно схватили, заковали в кандалы и отдали царским прислужникам на расправу по ложному извету в измене, заговоре против царя Алексея. Сие злодеяние совершил полтавский полковник Федор Жученко в сговоре с другими генеральными старшинами при подстрекательстве левобережного гетмана Ивана Самойловича.

Настоящей причиной пленения Сирко наставник посчитал тяжбу между новоизбранным гетманом и нашим атаманом за влияние в гетманстве, а также козни старшин. Многое мне не известно по юности лет, но старые казаки знают, что Запорожье после смерти гетмана Богдана Хмельницкого давно не едино, раздираемое междоусобицей лево- и правобережной гетманств, возникших после Переяславской рады, распрями внутри их руководств. Сказываются как противоборство казацкой старшины за власть, так разницей во мнении, с кем держаться запорожскому казачеству, с Речью ли Посполитою или Московским царством, а может и с Османской империей. Даже наш кошевой не раз менял свое расположение, ныне он в союзе с Петром Дорошенко, правобережным гетманом, сторонником Речи Посполитою. Сейчас сечевые старшины собирают Раду, вместе с казаками будут решать, как быть нам дальше.

Сечевая Рада (Войсковой Круг) состоялась в конце апреля 1672 года, через неделю после моего приезда, съехались все казаки, входящие в товарищество. С утра довбыши-барабанщики забили в литавры, казаки собрались по куреням на майдане в круг с обнаженными головами. Меня тоже призвали, в свой курень, как достигшего взрослого возраста. В центре круга встал хорунжий (знаменосец) с войсковым знаменем, из канцелярии вышла войсковая старшина - Войсковой судья, Войсковой писарь, есаулы, за ними куренные атаманы. Став под знамя, они тоже сняли шапки и отвешивали поклоны на все четыре стороны. Затем Войсковой судья, как первый после кошевого старшина, во всеуслышание объявил, по какой нужде собралась Рада. Он рассказал то, что мне уже поведал наставник, только добавил, что из Батурина, где задержали кошевого, его уже отправили в Москву на царский суд. А после вопросил, что же делать нам, сечевому товариществу?

Сразу после этих слов молчание, с которым казаки выслушали речь старшины, взорвалось криками возмущения, всеобщим недовольством. Выждав минуту, Войсковой судья поднял руку, собравшиеся постепенно унялись, вновь наступила тишина. После ведущий Раду веско заметил:

- Братья-казаки, криком делу не поможешь. Нам надо крепко подумать, как выручить своего атамана. Оставлять его в беде мы не можем, но и идти против Московского царства, силой отбивать Ивана Дмитриевича, тоже. Посему выступать только с резонным словом и не сразу всем, а по одному, поднимайте руку, я вызову.

Из массы желающих выступить первым он дал слово крепкому жилистому казаку лет сорока:

- Говори, Михаил Степанович, Круг слушает тебя.

Казак степенно вышел на свободное место, разгладил усы, потом громким басистым голосом заявил:

- Братья-казаки! Коль руки у нас повязаны, то остается обратиться с челобитной к царю. Надо отправить в Москву ходоков от товарищества, свидеться с государем, убедить его в лживости навета. Порукой верности наших слов будет грамота от общества, которую нам надо всем миром написать и заверить собственноручно. Готов сам отправиться с докукой к царю.

Казаки одобрительными криками: Верно, Михаил Степанович, - поддержали собрата, последующие выступающие в основном согласились с первым предложением, вносили свои дополнения и уточнения. Войсковой судья подвел итог всеобщего мнения и предложил выбрать ходоков от Сечи и составить грамоту, которой немедля займется Войсковой писарь и огласят на Раде для одобрения. Все согласились, началось выдвижение делегатов. Меня как-будто осенило, подтолкнуло что-то, неожиданно для себя поднял руку и громко, на весь круг, выкрикнул своим ломающимся баритоном:

- Федор Максимович, дозвольте слово молвить!

Судья недоуменно посмотрел на меня, что это за молодой казак, осмелившийся вмешаться во взрослые дела, потом вспомнил, с улыбкой ответил:

- А, тот самый лихой джура, взявший коня на Покров! Ну, говори, только по делу, не мешкая, не допекай старших.

Выхожу из круга на середину, представляюсь: Казак Капуловского куреня Иван Свирьков, - а после продолжаю:

- Господа лыцари, прошу направить в Москву с ходоками и меня. Я ученик характерника, могу уже многое. В Москве наших ходоков, думаю, ждут препоны, особенно, если против Ивана Дмитриевича строят козни власть имущие, просто не допустят к царю. Я своими еще скромными способностями смогу как-то помочь казачьему братству в сим деле, повлиять на царских дьяков, ведающих приемом к государю.

Войсковой судья и казаки молчали после моих слов минуту, а потом кто-то крикнул: А ведь дело говорит молодой, есть толк в его речи!

Круг принял мое предложение, меня тоже включили в делегацию. В нее всего вошли семь казаков во главе с есаулом Василием Крыловским, все в возрасте, степенные, так что я как самый молодой исполнял при них всякие хлопоты, связанные с поездкой. Рада еще приняла челобитную грамоту, составленную Войсковым писарем с небольшими добавлениями, в канцелярии выправили нам подорожную грамоту. Снарядились в путь, каждый одвуконь, я взял Яшку и Крепыша, хотя наставник предложил вместо молодого жеребца своего гнедого, но все же решил по своему, надо коня приучать к дальним походам. Выучку Крепыш прошел успешно, с ним у меня отношения наладились сразу, да и Яшка привык, примирился с новичком. Едва успел заскочить к Кате, распрощался с родными и, нагруженный домашними припасами, отправился со всеми в долгий путь.

Нас сопровождают три десятка казаков, путь небезопасный, татей и других лихих людей на дорогах хватает, да и после недавно подавленного мятежа Степана Разина в степи еще много неприкаянных его соратников, занимающихся разбоем. Часть из них прибилась к Сечи, кошевой принял их, что добавило повода недругам Сирко очернить его перед царским двором. Как мне объяснили бывалые казаки, дорога наша лежит до Полтавы, оттуда направимся по тракту через Сумы, Рыльск и Севск к Брянску, дальше на Калугу и до самой Москвы. Путь длиною 1200 верст, времени уйдет около месяца и то, если дороги не развезет. Сейчас, в апреле, в степи дороги больше сухие, в низинах и балках еще грязь, а как выпадет на Брянщине, пока неведомо. Но к тому сроку должно подсохнуть, так что особых трудностей в дороге не должно быть.

До Полтавы добирались недолго, за пять дней, путь всем известный и накатанный. Отдохнули день в гостином доме, утром отправились в Сумы, недавно построенную крепость в Слобожанщине. Дорога еще малоосвоеная, редкие хутора, не обошлось без стычек, схватились с лихоимцами, не побоявшимися напасть на сильный отряд. Мы их побили и рассеяли, но и у нас есть раненые и убитые, мне пришлось заняться лечением пострадавших, пятерым из них помог, двое умерли, слишком серьезные ранения. Похоронили погибших, в ближайшем хуторе оставили пораненных, сами отправились дальше. В Сумах не стали задерживаться, набрали свежих продуктов и отправились к следующему городку-крепости, Рыльску, на Черниговщине. Здесь нас задержал на два дня местный воевода, сносился со своим начальством в Новгород-Северском, с неохотой отпустил. Казаков здесь не очень любят, много лиха они принесли в свое время, да и ныне иногда пошаливают.

Дальше путь прошел без подобных задержек и недоразумений, хотя местный люд косился на нас и сторонился, глядя с опаской как на разбойников, кем по сути казаки и являлись, особенно во времена смуты. Тогда именно запорожские казаки бесчинствовали больше других, сжигали города и поселения в этих краях, вырезали православных, и ратный и мирный люд, прислуживая посполитам и всяким самозванцам. Память у людей долгая, до сих пор пугают детей чубатыми извергами. Так что отношение к нам понятное, во мне зреет стыд за свой народ, к которому я сейчас себя причисляю, да и пустил я корни в нем, любимая жена, дети. Мои сотоварищи же, напротив, нисколько не расстраиваются, бравируют своей удалью перед местными. Не уступают дорогу встречным, ни конным, ни пешим, коней своих не сворачивают, а едут прямо на них. Хорошо еще, что руки не распускают, не пускают в ход свои нагайки, если кто-то замешкается перед ними, хотя чувствую, такое желание есть, только опасаются отместки, да и есаул приказал москалей не задирать.

В Москву мы прибыли в начале июня, устроились в одном постоялом дворе у Чертольских ворот недалеко от Москвы-реки. Район тихий, одноэтажные деревянные дома, нередки здесь пожары, но быстро отстраивается после них. На следующий день отправились в Малороссийский приказ вызнать судьбу кошевого, что с ним, где он. Нас принял глава приказа Салтыков Пётр Михайлович, дородный боярин лет шестидесяти, он поведал, что по указу государя Сирко отправлен в ссылку в Тобольск. На вопрос есаула, может ли государь Алексей Михайлович принять сечевое посольство с челобитной грамотой, боярин ответил, что царь не примет, дюже зол на изменника, а грамоту оставить ему, при оказии передаст государю.

На настояние нашего старшего, что товарищество поручило встретиться с сами царем и дать ему ручательство казаков, Салтыков бросил, что ни он, ни наше посольство государю не указ, возжелает встречи, тогда и примет. А год уйдет или более, того он сам не ведает и чинить докуку царю не будет. Если казацкое посольство готово все это время смиренно ждать царской милости, то так тому и быть, неволить он не будет. Всем казакам стало понятно, что Салтыков нас к царю не пустит, по своим ли интересам или велению самодержца, других влиятельных лиц. Сам, без указки есаула, навожу на боярина свое поле, приступаю к подавлению воли, через несколько несколько секунд с его лица пропадает злорадная ухмылка, возникает вначале недоумение, а затем безразличное выражение. На вопросительный взгляд есаула, обращенного на меня, показываю ему пальцем знак молчания, сам начинаю расспрос Салтыкова:

- Пётр Михайлович, кто велел не пускать нас к царю?

Негромким, без всякой эмоции, голосом отвечает: - Матвеев Артамон Сергеевич, ближний боярин, глава Посольского приказа.

- По чьему наущению?

- Левобережного гетмана Ивана Самойловича.

- Кто ведает приемом царем челобитников?

- Дьяк Тайного приказа Иван Полянский, с нашей подачи.

- Кто занимался наветом на кошевого атамана?

- Я, с дьяком и подьячими.

- Есть доводы против Сирко?

- Доносные письма Ивана Самойловича, полковника Федора Жученко, есаула Миколы Тарабанько.

- Слушайте внимательно и исполните, как будет сейчас сказано, - инструктирую Салтыкова, - мы сейчас уйдем, Вы же немедля отправитесь в Тайный приказ, встретитесь с Иваном Полянским, предложите прием царем нашего посольства. Скажете ему, что у нас есть новые вести с Запорожья, касающиеся Сирко. Дело важное, государственное. Все понятно?

На утвердительный ответ боярина добавил:

- Сделайте, как сказано и у Вас все будет хорошо. Если пойдете наперекор, то жизни у Вас и Вашей семьи не будет. Запомнили?

После нашей "беседы" спокойно вышли из приказа, есаул и другие ходоки молчали, так и доехали до постоялого двора, только в своей комнате Крыловский высказал беспокоящую его мысль:

- Да, Иван, с тобой страшно! Так ведь и каждого из нас можешь заневолить?

- Не каждого, Василий Петрович, да и это против нашего понятия. Только ворогов.

- Ясно, с тобой лучше не воевать, - подвел итог есаул, только после этих слов остальные казаки как-то расслабились и натужно засмеялись.

После, когда мы пообедали в харчевне и вернулись в свою комнату, я предупредил есаула, что сейчас собираюсь отправиться к Кремлю, вызнать насчет ближнего боярина Матвеева. На вопрос: - Зачем, - объяснил, что надо повлиять и на него, иначе может доставить нам немалые неприятности, если он заодно с врагами атамана. Крыловский задумался на минуту, потом дал добро, только велел узнавать и колдовать осторожно, нам лишние неприятности ни к чему, и кошевому не поможем, и сами попадем, как кур в ощип. Предложил еще взять охрану, но я отказался, привлечем ненужное внимание, да и мне надо одеться как москаль, чубом и усами еще не обзавелся, так что буду как все вокруг. Сходил в ближайшую лавку, взял холщовые рубаху и порты (штаны), колпак на голову и кожаные сапоги, переоделся, с праздным видом направился в сторону Кремля.

Здесь осторожно выспрашивал у посадских о боярах, но Матвеева до вечера не дождался, пришлось вернуться ни с чем. Так ходил еще два дня, уже запомнил всех важных бояр, въезжающих в Кремль на каретах, другим чинам разрешалось только верхом. На третий день наконец появился нужный мне боярин, дождался выезда обратно, проводил его до усадьбы в Китай-городе. Этой же ночью осторожно прокрался к хоромам Матвеева, обошел вокруг, прощупывая ауры обитателей. На первом этаже, подклетье, размещаются подсобные помещения и прислуга, на втором, горнице - жилые комнаты для боярина и его домочадцев. Нашел в угловой комнате знакомую еще со дня ауру хозяина, стал "ворожить", накладывая подчинение. Заставил его встать, пройтись по комнате, снова лечь и забыть о происшедшем. Все, я его привязал к себе, днем можно с ним спокойно встретиться, обсудить наше сотрудничество, такой влиятельный вельможа нам будет полезен.

Утром после завтрака поехал на Яшке в Китай-город, постучал в ворота усадьбы Матвеева, через дворового холопа передал просьбу боярину принять меня по важному делу. Тот еще оглядел меня с сомнением, в праздной одежде, неизвестно от кого, стоит ли беспокоить барина, но после моего волевого давления поспешил с докладом. Минут через десять вернулся, пригласил пройти, крикнул мальчишке, крутившемуся в глубине двора, тот принял у меня коня и повел в конюшню, сам же проводил меня в хоромы. В передней палате в кресле восседал строгий на вид лет около пятидесяти боярин в горничной рубашке из шелка, в таких же портах, сверху домашний суконный кафтан, на голове мягкая тафья. Войдя в комнату, я снял с головы колпак, поклонился в пояс, пожелал здоровья, а после представился:

- Казак Запорожской Сечи Иван Свирьков, - после, увидев его удивленный взгляд, продолжил, - прибыл с посольством казацкого товарищества к государю Алексею Михайловичу.

- И какое же важное дело у казацкого посольства ко мне, а не к Малороссийскому приказу? - с некоторым раздражением вопросил Матвеев.

- По известному Вам, боярин, кошевому атаману Сирко Ивану Дмитриевичу. Его по навету захватил в полон полковник Федор Жученко, отправил в Москву на суд к государю.

- Мне ведомо о том. И что вы хотите от меня?

- Принять наше посольство, боярин, выслушать просьбу товарищества. Сечь волнуется за своего атамана, готова дать за него поруку.

- Поруку, говоришь. А ведомо ли Сечи, что Сирко потворствовал разбойнику Разину в мятеже, привечал его людишек, да и сейчас у вас немало ворогов, которых ваш атаман приютил, отказываясь выдать державным властям? К тому же строит козни с Посполитою вместе с Правобережным гетманом Дорошенко, противоречит своему гетману, Ивану Самойловичу, верному клятве нашему государю?

Мягким влиянием снимаю его раздражение, спокойным голосом отвечаю на справедливые по сути обвинения:

- Нам ведомо, боярин, о сих наветах, но в них правда замешана с кривдой. Нет измены у Сирко нашему государю, он не идет против Московской державы. Есть шатания и распри между казацкими старшинами, с гетманом Самойловичем, в этом вся правда. Просим выслушать наше посольство, оно обскажет, как же на самом деле обстоит у нас в Сечи.

В завершении усиливаю нажим на эмоциональное поле боярина, чувство доверия к моим словам, говорю:

- Казаки Сечи верны Московскому государству, своим собратьям и единоверцам, только с ним видим свое будущее. Можно ли надеяться на прием Вами нашего посольства?

Через долгую минуту, видно, как в боярине борются противоречивые мысли, все же он ответил согласием:

- Хорошо, приходите в приказ на следующей неделе, точнее узнаете у дьяка.

Поклонился Матвееву, поблагодарил за добрые слова, уходя, закрепил в нем установку доверия и благорасположения к нам. По возвращении к себе рассказал есаулу о происшедшем за эти дни, начиная с поиска боярина и до последних его слов. Крыловский стал выспрашивать во всех подробностях нашу встречу, что говорили, как он отнеся к посольству, к самому кошевому. После выяснения всех деталей отпустил меня, по-видимому, будет с казаками думать, о чем говорить в важной встрече с Матвеевым, как себя вести. Насколько нам стало известно, боярин имеет огромное влияние на царя, по многим вопросам тот советуется со своим ближником, заручиться поддержкой такой значительной особы стоит половины успеха нашему посольству.

Через день получили грамоту от Салтыкова, он в тот же день после нашего визита встретился с дьяком Тайного приказа Иваном Полянским, сумел убедить в важности приема царем казацкого посольства. Сегодня узнал от дьяка и сразу же отправил нам весть, что прием назначен в Кремле через две недели, в этот день царь принимает иноземные посольства, заодно и нас. По существу я свою задачу выполнил, теперь дело за нашими старшими казаками, но есаул все же призвал меня на обсуждение предстоящих встреч как с ближним боярином, так и самим царем. Оговаривали каждое слово, доводы, которыми можно убедить в невиновности нашего кошевого или хотя бы умалить его вину, свои предложения о поруке товарищества. Задача трудная, наш атаман далеко не безгрешный, но лучшего у нас нет, так что вызволять Сирко надо непременно. У меня самого к кошевому только добрые чувства, благодарность за заботу и внимание ко мне, несмотря на его метания с выбором союзника и интриги.




Глава 9


Матвеев принял нас в Посольской избе рядом с Архангельским собором Кремля, в Передней палате, отделанной красным шелком и росписью. Заявились мы всем посольством, есаул впереди, мы за ним, после здравицы и представления Крыловский приступил к своей речи. Вел ее он гладко, не сбиваясь с мысли, о верности запорожского казачества царю и Московской державе, заслугах Сирко в сражениях с османами и татарами, об отношениях с гетманами и генеральной старшиной, лживости наветов, заверил, что все товарищество готово поручиться за своего кошевого перед государем. Речь мы сочиняли весь день, после не раз поправляли, и, по-видимому, старались не напрасно. Боярин слушал есаула внимательно, не перебивал, после, кода наш голова закончил, стал выспрашивать о связях Сирко с правобережным гетманом Дорошанко, сношениях с Речью Посполитою, тяжбах кошевого с Самойловичем и старшинами.

Расспросил о наших походах к османам, взятии и разрушении татарской крепости Газы-Кермен. Пояснил, что из-за этих набегов османский падишах Мехмед IV обратился к царю с требованием прекратить бесчинства казаков, наказать виновных и взыскать ущерб. На что государь дал ответ, меры он примет, но казаки народ разбойный, государево слово нарушают самочинно, поручиться за них не может. Лукаво усмехнувшись, Матвеев все же указал нам воздержаться пока от походов, но порох держать сухим, война с османами уже на пороге. Они уже вступили на Правобережную Малороссию, взяли Каменец-Подольский, подходят к нашим рубежам, Днепру и Киеву. Король Речи Михаил Вишневецкий уже обратился за помощью к соседним государям, к Алексею Михайловичу тоже. Коронный гетман Ян Собеский прямо попросил отправить Сирко в Запорожье поднимать Сечь на войну с османами.

Из пояснений боярина нам стало понятно, что складывающаяся ситуация на руку нам, царь уже колеблется, как быть с нашим кошевым. В завершении встречи Матвеев заверил, что примет решение и выразит свое мнение государю, если на то будет повеление. Крыловский сказал ему о приеме царем нашего посольства на следующей неделе, боярин же ответствовал, о том ему известно, препятствий чинить нам не будет. Последние слова особенно ободрили нас, он почти прямо заявил, что на нашей стороне. Оставшуюся до приема неделю провели не праздно, есаул и старшие казаки наведались в Пушкарский и Казенный приказы, по просьбе войсковой канцелярии хлопотали об отправке припасов и жалования в Сечь. Я же, пользуясь оказией, исходил Москву, с любопытством разглядывая почти незнакомый город, сравнивал с прежним из своей памяти и не находил ничего общего, если не считать Кремль и еще нескольких строений.

На прием к царю отправились есаул и еще два казака, остальных не допустили, мы остались ждать с нетерпением в своей комнате, никуда не уходили. Приехали они после обеда, довольные приемом, царь их выслушал, задал несколько вопросов, говорил при этом спокойно и без гнева к осужденному, неспроста прозывают его Тишайшим. Мы с интересом и любопытством расспрашивали об увиденном и услышанном ими в царских покоях, наши послы обстоятельно отвечали на наши вопросы. Прием проходил в главной палате Кремля - Грановитой, вместе с нашими были послы еще пяти государств, среди них Речи Посполитою и Османской империи. Ожидали в Святых сенях, по приглашению подъячих проходили в Большую палату.

Наше посольство приняли последним, после османов, в огромной палате с красочными фресками на сводах и стенах восседал на троне государь Алексей Михайлович в украшенном жемчугом и драгоценными каменьями шелковом кафтане и шапке Мономаха, на ногах бархатные чоботы, также с каменьями и золотым шитьем. Справа возле трона стоял Матвеев, о чем-то негромко говоря царю. Казаки поклонились царю в ноги, после дозволения государя есаул передал ему через посольского подъячего челобитную грамоту, а потом высказал наше ходотайство, во многом повторяющее речь у Матвеева, с небольшими отличиями. Царь принял его благодушно, по-видимому, уже оговорил со своим ближником, после объявил, что ответ свой он даст на следующей неделе, узнаем о нем в Малороссийском приказе. На том прием завершил, казаки, отдав царю должное почтение, немедля покинули покои.

Каждый из нас лелеял в душе надежду на успех посольства, но, боясь сглаза, все же вслух старались ее не выражать. Суеверие среди казаков распространено, несмотря на их лихость и бесшабашность. В тот же поход идут с атаманом, пользующимся славой удачливого, да и в житейских делах следуют обрядам и заговорам, отводящих беду, многие носили при себе обереги - иконки и ладанки, мешочек с родной землей или засушенной травой. В отношении ко мне, по их мнению, колдуну, после моих экзерциций с боярами, смешиваются почтение и подсознательный страх, стараются как-то угодить мне, но при этом сторонятся, без нужды ко мне не обращаются. Так день за днем в ожидании гонца из приказа прошла неделя, наступила другая, мы уже месяц в стольном граде, наконец прибыл вестник от Салтыкова.

Встретил нас боярин приветливо, не в пример прошлому разу, едва ли не с распростертыми объятиями, после взаимных здравиц пригласил за стол. Мы уселись на лавке у стены, приготовились слушать Салтыкова, скрывая за внешней невозмутимостью свое нетерпение. Глава приказа неспешно сел за кресло, с важным и торжественным видом извлек извлек из небольшого шкафа рядом со столом свиток, развернул его и зачитал его вслух, медленно, выговаривая каждое слово:

- Божиею милостию, мы, великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея России самодержец, Владимирский, Московский и Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский, государь Псковский и великий князь Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных ..-, боярин еще долго зачитывал полный титул царя, а потом перешел к существу:

- ... доставить под тщательным присмотром в Москва-город, взять у Сирко Ивана божию клятву о непричинении зла Московскому царству и верности нам, выдать на поруки Сечи Запорожского воинства. Указано нами, ближним боярином Матвеевым Артамоном, сыном Сергевым, подписано ....

Мы слушали молча, затаив дыхание, при последних словах боярина не сдержались, соскочили с лавки, стали обнимать друг друга, от души хлопать по плечам. Досталось и мне, от радостных объятий и хлопков дюжих казаков затрещали ребра, заныли плечи, но я стерпел, торжествуя вместе со всеми. На радостях щедро одарили Салтыкова, взяли заверенную им копию указа, помчались на постоялый двор собираться в дальнюю дорогу. Вспомнили о Матвееве, навестили в Посольском приказе, не менее щедро возблагодарили его, расстались с ближним боярином в самом добром расположении. Уже на следующее утро отправились в обратный путь, торопясь вернуться в родную Сечь, уже два месяца, как выехали из нее, но и не загоняя коней.

Ехали домой теми же дорогами, но с другим настроем, нет прежней тревоги и беспокойства, скакали верста за верстой, не замечая усталости. Моя душа пела от ликования не только из-за успешного посольства, нужного нам решения судьбы кошевого, но и собственной значимости и гордости, я внес немалую долю в такой исход. Такую оценку своего участия чувствовал и от других казаков, для них я уже не юный казак, только вошедший во взрослый возраст, а равный им, а может в чем-то и более сведущий и способный товарищ. Это заметно по уважительному тону, с каким обращаются ко мне, да и не допекают со всякими мелкими поручениями, как два месяца назад. Иногда приходится одергивать себя и не подаваться гордыне, тщеславием ранее не страдал, теперь же иногда замечаю его ростки.

Особенно сблизился за это время с есаулом, нередко мы общались вечерами, говоря на разные темы, круг интересов у него обширный, его рассказы дали мне много поучительных сведений о нынешних делах в Сечи и всему запорожскому краю. На нашей дружбе, если можно так выразиться о приятельских отношениях сорокалетнего умудренного жизнью казака и восемнадцатилетнего юнца, также сказалось общее увлечение шахматами, которые я взял с собой. Мы почти каждый вечер часами устраивали шахматные баталии, с переменным успехом. Я нисколько не поддавался старшему товарищу, боролся в честной игре, не пользуясь и не влияя своими особыми способностями на ее ход и соперника. Крыловский как-то обмолвился, что может принять меня в свои помощники, но я объяснил, что связан с кошевым, в его власти распоряжаться мною, да и лекарские обязанности также на мне.

На обратном пути обошлось без стычек с лихими людьми, хотя несколько раз вдали замечали шайки оборванцев, но к нам они не подступали, уходили в сторону, мы же их не преследовали. Спереди и сзади посольства ехали казаки нашей охраны, мы с есаулом вдвоем впереди других послов. Так прошли Калугу, Брянск, в северских землях у Севска едва не схватились с разудалой компанией подвыпивших молодых купцов и их охраной, не поделили дорогу, но разошлись миром после вмешательства патрульного отряда местного воеводы. На Слобожанщине вздохнули свободнее, все же наши казацкие края, в Сумах и Полтаве объявили старшинам и атаманам весть об указе царя, скором возвращении кошевого в Сечь. Кто-то из них принял новость с одобрением, а кому-то пришлась не по нраву, особенно в Полтаве, гнезде противников нашего атамана. Задерживать нас никто не посмел, к концу июля прибыли наконец в Сечь, спустя почти три месяца нашего посольства.

Сразу же направились в сечевую канцелярию, встречные казаки окружили нас, нетерпеливо задавая вопросы, но мы не стали отвечать на них на ходу, обскажем всем после доклада старшине. Так все увеличивавшей толпой прибыли на майдан, спешились, посольство прошло в канцелярию. Здесь на месте застали Войскового судью и писаря, есаул вкратце доложил об итогах нашей поездки, передал им копию указа. После всей группой вышли из здания на площадь, здесь собрались почти все казаки из куреней, образовался стихийный круг. Вышли в его центр, казаки споро освободили нам место, судья обратился к волнующемуся народу с просьбой не шуметь, дать послам спокойно рассказать обо всем, а после дал слово есаулу.

Крыловский начал речь не спеша, сразу успокоил людей словами, что посольство прошло успешно. А после долго, со всеми подробностями, рассказывал о наших встречах с боярами, приеме у царя, зачитал сам указ. Казаки слушали внимательно почти часовое выступление есаула, все же не отнять, что рассказчик он превосходный, держал всех в напряжении, завершающие слова указа встретили дружным восторженным "Гайда!!!", своим боевым кличем. Люди обнимали друг друга, а потом принялись качать нас, послов, и старшину. После первых радостных эмоций казаки стали задавать вопросы о царе, Кремле, царских палатах, самой Москве, тамошних людях, их нравах, одежде и о многом другом. Долго не расходились, уставшего есаула сменяли другие послы, мне тоже пришлось отвечать людям.

Обо мне есаул сказал, что я принес великую пользу нашему посольству, казаки тут же принялись допытываться о моем колдовании, чем я повлиял на бояр, о чем допытывался. Старался особо не распространяться о своих способностях, рассказывал в общих чертах. В целом моими ответами народ остался довольным, в завершении круга войсковой судья даже высказал мне особую благодарность за принесенную пользу товариществу. После такого всеобщего отчета нас отпустили с миром, мне дали месячный отпуск на все домашние дела. Вместе с наставником, тоже пришедшим на площадь, отправился домой, у него ко мне тоже немало своих вопросов, да и рассказать ему нужно обо всем происшедшем со мной. Дома я провел до вечера, передал учителю московские дары, от мелочей и сувениров до ценных книг и оружия. После, почти в сумерках, отправился в хутор к любимой жене и нашей дочери, соскучился по ним неимоверно.

Стемнело, когда я на Крепыше подъехал к хутору, ворота уже закрыты изнутри. Пришлось побеспокоить всех, родителей тоже, поднялись шум-гам, Катя прижалась ко мне, плачет, все вокруг суетятся. Вскоре первая сумятица улеглась, меня усадили за стол, дали поесть, после такого позднего ужина я раздал всем родным, набежавшим в наш дом, подарки, в который раз приступил к рассказу о своем посольстве, начиная с первого дня до сегодняшнего. Говорили до полуночи, только тогда родные унялись, разошлись по своим домам, мы с Катей и малышкой остались одни. Лиза уже заснула в своей колыбельке, долго любовался дочерью вместе с женой. За прошедшие три месяца сильно выросла, когда уезжал, была крохой, в ладонях умещалась, даже боялся брать на руки, а теперь раздалась, стала пухленьким бутузом.

После ласкал жену, неистово, со всей накопившейся страстью, Катя не отставала, в любовном пыле прошла почти вся ночь, заснули только на рассвете. Проснулся поздно, к полудню, Катя дала мне выспаться, сидела рядом и что-то вышивала. С удовольствие потянулся, пришло чувство уюта, я дома, рядом с любимой. Не стал долго разлеживаться, бодро встал, обнял благодарно и поцеловал жену, во дворе размялся от души, пока не чувствовал каждый мускул. После завтрака обошел свое хозяйство, присматриваясь, что надо подлатать или обновить, да и кое-что надо построить. Я уже наметил и готовил материалы на баню, конюшню, Катя еще попросила выстроить коровник, свинарник и птичник, хочет завести свою живность.

Не стал откладывать в долгий ящик, тут же и приступил, начал с бани за печной перегородкой дома, казаки ее называют теплый угол (тэплый выгол). Строил ее мазанкой, из глины и камыша, в основном сам, иногда звал Катю, ее братьев. Закончил за три дня, перешел на базу - скотные постройки, занимался ими почти весь месяц, успел до конца своего отпуска. Зато теперь в нашем дворе есть все для своего домашнего хозяйства, не надо лишний раз обращаться к родителям. Катя довольна, теперь сама во всем хозяйка, носится по подворью, ухаживает за купленными на ярмарке коровой, поросятами и курами, да еще успевает на огороде возиться, за дитем присматривать. Забот много, помогаю ей в чем возможно, но из-за моей службы в основном они ложатся на Катю, но она не унывает, трудится не покладая рук.

В Сечи служу по прежнему, вместе со всеми несу воинские обязанности, только еще добавились разъезды по правому берегу, рядом уже османы. Пока они еще не подступили к Днепру, но уже почти вся южная часть Правобережья в их руках. Оживились татары, они заняли Приднепровье севернее Очакова, от Ингула до Газы-Кермена. Всем нам ясно, война с османами и татарами вот-вот начнется, с нетерпением ожидаем прибытия кошевого. Русские войска воеводы Ромодановского с казаками Самойловича уже вступили в сражение с османами, перейдя на правый берег Днепр выше порогов, но ретировались обратно, получив трепку от противника. Другого успешного полководца, как Сирко, больше нет, без него Сечь в бой не пойдет. Это ясно всем, московским властям также, в сентябре все же отпустили кошевого к нам, встречали мы его с великой радостью, с таким атаманом никакой ворог не страшен.

На Покров кошевой атаман после праздничного торжества объявил всему воинству Сечи, собравшемуся на майдане, что московским государем дано ему указание изгнать татаров из Приднепровья, взять Очаков, весь захваченный дуван можем оставить себе. Сейчас готовим обоз со снаряжением и припасами, присланными из Московии, через неделю выходим в поход. В нашем войске двенадцать тысяч казаков против двадцати тысяч татаров, тут кошевой приостановился, задал вопрос: Не побоимся, братья казаки?, - на дружный ответ: Не побоимся, атаман! - продолжил:

- Враг силен, но казак стоит двух ворогов, так что сила за нами, с воинской доблестью и смекалкой непременно одолеем татар. Тому мое слово!

После клича казаков "Гайда!!!" Сирко велел сегодня гулять и праздновать, а завтра начнем готовиться к походу, чему все охотно последовали, начались войсковые игры и состязания. Я в них не участвовал, мне еще рано бороться на равных с лучшими воинами Сечи, вместе с большинством казаков смотрел на выступление мастеров, набирался опыта на будущее. На следующее утро кошевой призвал меня к себе, указал находиться при нем, но исполнять буду более серьезные поручения, чем раньше, можно сказать, конфиденциального характера, без излишней огласки. Поблагодарил за помощь посольству, теперь я у него в доверенном кругу с особыми полномочиями. Такая трактовка моих будущих обязанностей вначале обеспокоила меня, участвовать в его интригах противно моему прямодушию, долгу данному слову.

С большей долей уверенности предполагаю, что поклявшись московскому государю в верности, Сирко продолжит плести заговоры с его врагами. Вряд ли кошевой после заточения и ссылки поменял свои убеждения, более вероятно обратное, антимосковский настрой только усилился. Из некоторых отрывочных сведений о судьбе запорожского казачества, всплывших в моей памяти за последний год, я знаю, что после измены Мазепы Петр I захватил и разрушил Сечь, распустил Запорожское казачество, последующие императоры России то миловали, то вновь изгоняли днепровских казаков, но уже более такой силы и влияния, как сейчас, они не имели. При Екатерине II казачество в Малороссии перестало существовать, его остатки переселили в Кубань, основав кубанское казачество. Такая незавидная доля в первую очередь вызвана именно подобными кознями и изменами казацких лидеров, почти полной неуправляемостью вольного братства.

Поблагодарил атамана за доверие, высказал готовность верно служить ему, но после добавил:

- Иван Дмитриевич, за последнее время я вспомнил историю запорожского казачества. Должен Вам рассказать ее, непростая судьба ждет казаков.

Поведал Сирко о всех известных мне перипетиях, начиная с нынешнего времени, назвал гетманов, при которых произошли переломные для запорожцев события. Завершил рассказ своим заключением, словами:

- Иван Дмитриевич, судьба Запорожья только в союзе с Московским государством, ни Речи Посполитой, ни Османской империи мы не нужны, лишь для козней против Московии. Это мое убеждение, сложившееся из рассказанной Вам истории, против него я пойти не могу.

После моего рассказа Сирко надолго задумался, потом вспомнил обо мне и отпустил со словами:

- Хороший ты казак, Иван, вижу, будешь верным соратником своим атаманам, гетманам. Но трудно тебе будет с ними, дело атаманское не такое простое, иногда надо идти на кривду, нужда закон зм╕ню╓, тебе же она не нутру. Но тем ты люб мне, не предашь за спиной. Ладно, иди, надо мне крепко подумать. А тебя я не обижу, против воли заставлять не буду.

Через неделю наше войско, собравшееся лагерем на правом берегу Днепра, тронулось в поход вниз по течению, к морю. Каждый из нас одвуконь, я взял своих Яшку и Крепыша, кони уже сработались, понимают мои команды по одному движению поводьев, нагайкой не пользуюсь. На один день съездил в хутор, проведал и попрощался с женой, беременной уже вторым ребенком, с родителями, вместе с Семеном и Артемом вернулся в лагерь. Выдвинулись ранним утром, идем походным маршем с передовым дозором и боковым охранением, только не всем войском в одной колонне, как в предыдущем походе к крепости Газы-Кермен. Разделились полковыми колоннами по фронту в две десятки верст, между полками дозорные отряды, так что прочесываем всю полосу движения. Штаб атамана расположился посередине, я почти неотлучно с кошевым, редко, когда он отправляет меня с поручениями, больше своих помощников-джур.

В ходе марша Сирко нередко подзывал меня к себе, заводил разговоры о моих воспоминаниях по делам нынешним, кто, с кем и как воевал, о гетманах, когда будет объединение Запорожья, как это произойдет. Такой интерес атамана понятен, разделение Запорожского казачества на Право- и Левобережное гетманства, закрепленное Андрусовским перемирием 1667 года, незабываемой горечью легло на его душу. Именно из-за него кошевой держит обиду на московского царя Алексея Михайловича, пошедшему на сговор с королем Речи Посполитой Яном II Казимиром и отдавшему правобережную сторону Малороссии. Правда, недовольство Сирка Московией корнями уходит еще в 1654 год, когда он не признал Переяславский договор о присоединении Запорожского казачества к Московскому государству, посчитал его невыгодным.

Рассказал Сирку о всех известные мне событиях войны с Османской империей и Крымским ханством с его участием - трудных боях под Ладижиным и Уманью в 1674 году, "рождественском побоище" османов в 1675, победном походе в Крым в 1676, битве под Чигириным в 1678, последней в его жизни победе над османами и татарами под Киевом в 1680 году. Понятно, что особенно атамана заинтересовал нынешний поход к Очакову, только в прежней истории он состоялся позже, летом 1673 года, как и освобождение самого атамана. Тогда запорожцы совершили несколько успешных походов, захватили и разграбили Очаков, Измаил, Тягиню, Тавань, Остру. То, что текущая история в этом мире немного поменялась, предполагаю, произошло в какой-то мере из-за моего вмешательства в казацкое посольство к царю и успешном его исходе. В прежнем варианте Сирка освободили под давлением коронного гетмана, а позже короля Речи Посполитою Яна Собеского.

Поведал кошевому о лихом будущем вольного братства и всего казацкого края. В трудную годину османо-татарского вторжения в самом Запорожье вместо единения перед врагом усилился раскол, наряду с с уже правящими гетманами появились новые, каждый тянул казаков в свою сторону - к московитам, посполитам, даже к османам, как тот же Дорошенко. Междоусобица четырех гетманов - Самойловича, Суховея, Ханенко, Дорошенко, привела к гражданской войне между казаками - Руине, когда братья по крови и духу били друг друга. Завершилась она только с объединением большей части запорожских казаков в 1687 году под рукой Московского государя Петра I, гетманом тогда стал Мазепа Иван Степанович. При нем в 1704 году произошло объединение Право- и Левобережной гетманщины в единое Запорожское воинство.

Он же в 1709 году предал Петра I, перейдя на сторону шведского короля Карла XII, за что поплатилось все войско Запорожья, царь разгромил Сечь, казнил всю старшину. Остатки сечевых казаков ушли к османам, однако там не прижились, сразу же стали испытывать притеснения со стороны крымских татар и ногайцев. Тогда казаки попытались вернуться в Московское государство, но Пётр ╤ отклонил их просьбу. Запорожцам удалось вернуться на родину лишь в 1735 году при императрице Анне Иоанновне. Окончательно их судьба была решена в 1775 году подписанием императрицей Екатериной II манифеста "Об уничтожении Запорожской Сечи и о причислении оной к Новороссийской губернии", завершившим драматичную историю казацкого воинства в Приднепровье.

Рассказ мой заставил атамана надолго задуматься, я ехал рядом, не мешая ему. Не стал говорить кошевому, но его роль в складывающейся ситуации не лучшая. Сейчас он поддерживает Ханенко, ставленника Речи, позже переметнется к Дорошенко, поддержит связь с османами, не переставая воевать с ними, но все предстоящие годы до самой смерти в 1680 году продолжит строить козни против Московии. Надеюсь, что забота о судьбе Сечи, всем Запорожском воинстве преодолеет его застарелую неприязнь к русскому царству, своим огромным авторитетом среди всего казачества сможет умерить раздоры и междоусобицу, как-то сплотить воинство. Думаю, такая возможность у него есть, нужны добрая воля и ясная цель, в таком настрое атамана я стараюсь содействовать всеми мерами.




Глава 10


Тем временем наше войско приблизилось к землям, захваченным татарами, произошли первые стычки между нашими и вражескими дозорами. Полки снизили скорость марша, направили дополнительные пикеты в охранение и разведку, казаки взяли оружие наизготовку. Идем сторожко, в ожидании наскоков татарских разъездов и встречного боя с крупными отрядами противника. Нападения небольших групп продолжались, стали чаще, но крупных боев пока нет, по-видимому, основные силы татар ближе к опорным крепостям - Газы-Кермену и Очакову. Команду разворачивать полки в атакующий строй против нападающих групп атаман пока не дал, так и идем походными колонами, отбиваясь небольшими заслонами. Правда местность для развернутого конного строя не совсем подходящая, балки чередуются с грядами холмов, удобнее для устройства засад и внезапных наскоков, на что татары горазды, пользуют против нас.

Первое серьезное столкновение произошло на подступах к Газы-Кермену, здесь нам противостоял конный отряд противника численностью в две тысячи всадников. Собирать все войско Сирко не стал, оставил против него два полка с тремя тысячами казаков, дал им задачу уничтожить встретившийся отряд, а затем блокировать крепость, не дать гарнизону и окопавшимся в нем войскам выйти из него. Брать крепость атаман планирует всем войском на обратном пути, после взятия Очакова и очистки от татар Днепро-Бугского междуречья. Остальные полки и штаб атамана отправились маршем дальше, захватывая всю территорию между Ингулом и Днепром. Попадающиеся нам вражеские отряды обходим, не вступая с ними в схватку, оставляя только заслоны. Кошевой указал полкам идти скорым маршем к Очакову и основной группировке татар, не ввязываясь в затяжные встречные бои.

Нападения отрядов противника на наши полки стали непрерывными, наскакивали с разных направлений, после залпа стрел быстро отступали, их сменяли другие. Потери наших бойцов в охранении и полках с каждым днем увеличивались, но мы шли упорно вперед, стараясь скорее выйти на основные силы и дать решающее сражение, а уж потом разбираться с мелкими группами. Я с другими лекарями в походном лазарете на повозках спасал жизнь пострадавшим, чаще успешно. Сказывались накопившиеся опыт и умения, лечил даже сложных раненых, за которых раньше не брался. В таком напряжении дошли до Буга, переправились на бродах и уже на этой стороне у Бугского лимана встретились с пятнадцатитысячным войском татар. Здесь собрались также отряды, ранее отступавшие перед нашими полками, решили устроить нам генеральное сражение. Кошевой не стал с ходу атаковать противника, дал команду воздвигать оборонительные редуты и гуляй-город. В них разместили свою артиллерию и часть казаков, спешившихся с коней и занявших стрелковые позиции.

Первыми начали атаку татары, их легкая конница приблизилась к нашим укреплениям и стала огибать их с обеих флангов на безопасном удалении. После они попытались сблизиться с нашей конницей, стоявшей на флангах, но казаки, выждав наверняка, открыли огонь из самопалов, каждый успел дать залпы из обоих. Татары, понеся заметные потери, так и не выстрелив из своих луков, по дуге развернулись и умчались обратно. Казаки не стали преследовать их, принялись споро перезаряжать свои ружья. Через небольшое время вступила в бой тяжелая конница татар в латах, разогналась сплошной лавой прямо на наши огневые позиции, стремясь проломить их своей массой и напором. За ними устремились остальные татары, рассчитывая развить успех первой своей линии.

Тут открыла огонь наша артиллерия, ядра косили сплошной просекой, но враг шел упорно вперед, несмотря на потери. Вступили в бой стрелки залпами из своих самопалов, но все же татары прорвались к нашим укреплениям, тучей стрел накрыли их, поражая наших бойцов и гармашей-артиллеристов. В критический момент, когда вся вражеская конница увязла в ближнем бою, прорывая нашу оборону, казаки с флангов устремились к врагу, обходя его по кругу, замыкая в свое кольцо. Татары вовремя не заметили маневр нашей конницы, не смогли развернуться и уйти из-под удара. Началась прямая рубка саблями, в которой заметно превосходили казаки, они, не размыкая круг, все больше сжимали врага, а тот отчаянно сопротивлялся, зная, что пощады не будет. Сеча шла до самого вечера, пока последний татарский воин не пал под саблей казака.

Победа далась нам немалой кровью, погибли или ранены около четырех тысяч казаков из девяти тысяч, вступивших в сражение. Каждый татарин, умирая, пытался забрать с собой ненавистного врага, едва ли не зубами вгрызаясь в его плоть, среди наших пострадавших оказались и такие, укушенные в ногу или руку. Спасли жизнь каждому третьему раненому, на моем счету около двухсот из них, но исцелял опять же на грани истощения своих сил, с вынужденными перерывами на отдых и небольшой сон. Три дня оставались на поле боя, лечили раненых, хоронили погибших, как своих, с воинскими почестями, так и татар, собирали трофеи, прибрали себе обоз врага. В своем последнем походе татары награбили немало добра в запорожских землях на правобережье, а теперь мы отняли его обратно.

После еще дня отдыха продолжили марш к Очакову, почти не встречая сопротивления, только несколько раз нам попались небольшие группы противника, тут же убирающиеся с нашего пути. Через два дня подошли к крепости, окружили по всему сухопутному периметру. За прошедшие два года после прошлого похода и разрушения крепости его частично отстроили, восстановили башни и портовые сооружения, установили пушки, нам они видны на верхней орудийной площадке башен. В порту судов нет, по-видимому, при нашем приближении спешно покинули его. Вороты крепости заперты, османский гарнизон на стенах, следят за нами в ожидании штурма. Наша артиллерия выдвинулась вперед, гармаши принялись за пристрелку по орудийным позициям. В этот раз у нас нет осадных пушек, огонь открыли из полевых орудий, канониры выбивают османскую артиллерию на башнях и стенных казематах.

Как и при осаде Газы-Кермена, атаман не стал спешить со штурмом, за неделю гармаши поразили артиллерию противника, разбили ворота, лишь затем ночью казаки пошли на приступ. Крепостные сооружения в Очакове слабее, чем в татарской, да и обороняющихся поменьше, их около двух тысяч, так что наши бойцы без особых трудностей взяли стены и башни, в течении ночи выбили осман с них. После добили остатки противника на улицах, принялись за грабежи отстроенных после пожара домов. Добычи в этот раз меньше, почти половина строений еще не восстановлены и пустуют, да и в обжитых не густо с добром. Но воинских трофеев набрали с лихвой - пушек, мушкетов, пороха и других припасов, снаряжения, взорвали башни, жечь крепость не стали. На третий день после взятия османской цитадели направились в обратный путь с тяжело нагруженным обозом и освобожденными из плена и рабства христианами, их набралось около 300.

Обратно шли одной колонной, растянувшейся на несколько верст. Идем неспешно, сдерживает обоз, да и спешить особо ни к чему, основную задачу похода выполнили. Главные силы татар в нижнем Приднепровье разбиты и уничтожены, Очаков взят, осталось еще решить с захватом Газы-Кермена и разгромом собравшегося в нем войска. Сомнений в успехе нет, крепость мы уже в прошлом году брали, разрушили основные ее укрепления, так что особых сложностей у нас не должно быть. Возвращение к татарской твердыне заняло около недели, в последних числах октября подступили к ней и соединились с оставленными здесь полками. В своем сражении с татарами они потрепали противника, вынудили отступить в крепость, а после заперли ее. Такого ущерба противнику, как в битве с главными силами, здесь не нанесли, будем добивать за стенами. Всего их около пяти тысяч человек, рать немалая, но посильная нашему войску из восьми тысяч бойцов.

Нашему штурму в какой-то мере помешали начавшиеся дожди, гармашам доставил проблем отсыревший порох, правда и у вражеских артиллеристов такие же трудности. Подобная проблема и у стрелков с самопалами и мушкетами, впрочем у татар с луками тоже, под дождем ими не постреляешь. На третий день после подхода к крепости кошевой решил штурмовать под проливным дождем, не дожидаться, когда он перестанет. Ночью, почти при абсолютной темноте из-за затянувших небо туч и шуме дождя, казаки скрытно пошли на приступ стен. Первыми взобрались скалолазы, тихо убрали дремлющую от бессонных ночей стражу, скинули канаты, по ним взобрались остальные казаки штурмовых отрядов. Часть из них атаковала охрану ворот, другие бросились к башням и казармам, блокируя их до подхода основных сил.

Как только наши штурмовики открыли ворота, туда без лишнего шума проникли первые отряды, расходясь вдоль стен в обе стороны, за ними другие, полк за полком. Поднявшие тревогу татары уже не могли помешать казацкому воинству, началась ночная рубка саблями, ножами, копьями, почти вслепую, по едва видимым контурам. Чтобы как-то различить своих, казаки кричали "Гайда", татары - "Алла", но сумятицы хватало, путали и били своих. В рукопашных схватках сказалось наше преимущество в численности и боевом мастерстве каждого воина, к рассвету казаки преодолели основное сопротивление противника у стен и казарм. Бои перешли на улицы и дворы, во второй половине дня наши бойцы завершили полное уничтожение татарского воинства, как всегда, пленных не брали.

Ночной бой принес многочисленные потери у нас, погибли от рук врага и потери крови от резанных и колотых ран около тысячи воинов, раненых вдвое больше. Спасли только четверть, слишком тяжелые увечья, хотя всеми силами боролись за жизнь каждого. Простояли в крепости почти неделю, дожидались окончания дождей, да и раненым дали возможность немного поправиться, набраться сил перед трудной дорогой по размякшему грунту. Добирались домой две недели, тянули застрявшие в грязи повозки, наш обоз растянулся на добрые две версты. В конце ноября, спустя почти два месяца после выхода в поход, наконец подошли к Сечи, грязные, усталые, потеряв половину своих товарищей. Но боевой дух не потеряли, среди казаков нет и следа уныния, только радость от завершения трудного пути и победы над врагом, да и дуван выдался неплохим.

После круга с раздачей доли каждому семейных казаков отпустили в долгий отпуск, на всю зиму, меня тоже, чем с удовольствием воспользовался. Год у меня выпал трудный, почти половина его прошла в разъездах, сначала с посольством, затем в осеннем походе, накопилась усталость, как физическая, так и душевная, из-за волнений и переживаний. Дома больше отдыхал, работы не очень много, Катя сама справилась с уборкой урожая на нашем огороде, другими хлопотами в нашем разросшемся дворе. Прикупила еже живности, теперь у нас в хозяйстве четыре лошади, у Каурки, Катиной кобылы, стригунок, две коровы, одна из них отелилась, три хряка, десяток овец, кур с два десятка. Сама Катя довольна, в ней даже появилась какая-то жадность к работе, не может сидеть праздно ни минуты. При том еще у нее остаются силы на наши бурные ночные занятия, с великой охотой и выдумкой. Нередко поражаюсь, откуда в Кате столько энергии, на все ее хватает.

Помогаю жене в домашних делах, ухаживаю за скотиной, купил телегу, с впряженной Кауркой привез дрова, камыш на растопку, корм животным, собираю сушняк и кизяк, не чураюсь "женских" работ - готовлю кушать, убираюсь дома, играюсь с дочерью. В первое время Катя недоумевала, у казаков подобное не принято, а потом привыкла, я ведь особенный, не обычный казак. Вновь приступил к лекарству, пользовал всю округу, ко мне стали привозить больных из других паланок (округов) Запорожья, даже из Полтавы, слава обо мне дошла и к ним. Принимаю их в бане, но планирую в следующем году пристроить к дому отдельную комнату для таких нужд, пациентов у меня много, даже иногда ждут очереди в доме.

Много времени уделял нашей дочери, Лизе скоро годик, уже пытается вставать на свои ножки. Смастерил ей подобие манежки из веток кизила, теперь она встает и ходит вдоль стенки, держась своими еще слабенькими ручками, устает и падает на попу. Вырезал ей игрушки и куклы, разукрасил в разные цвета красками из трав и ягод, луковой шелухи, теперь дочь с увлечением ими играется, берет на зубок. Ухаживаю и за Катей, она уже на сносях, берегу ее, трудную работу беру на себя. Так в домашних заботах встретил с семьей Рождество, за ним Крещение, масленницу, весной перед Пасхой родился сын. Роды прошли легко, после недолгих схваток появился на свет наш второй малыш, окрестили его в церкви Петром. Мальчик спокойный, почти все время спит, ночью особо не беспокоит мать. С молоком у Кати трудностей нет, она кормила до родов Лизу, а теперь обоих малышей, не стала отрывать дочь от груди, молока хватает.

За зиму не раз навещал своего наставника, он заметно сдал, двигался уже не так уверенно, появилась дрожь в руках. Заметив как-то мой сочувственный взгляд, он грустно улыбнулся, а потом сказал:

- Да, Ваня, приходит мой час. Но я ни о чем не жалею, жизнь прожил по правде, мне не зазорно смотреть людям в глаза. И тебе того же завещаю, кривдой счастье не поимеешь. Когда я помру, похорони меня, Ваня, на высоком берегу, буду смотреть оттуда на Днепр, с ним прошла моя жизнь, останусь и после.

После замолчал, смотря куда-то вдаль, возможно, вспоминал свою долгую жизнь, потом добавил:

- А ты, Ваня, живи, как живешь, расти детей, лечи людей, помогай нашему кошевому. Много в нем лукавства, но он душой за казачество, держись его. Твоя душа чиста помыслами, наверное, не зря Господь послал ее к нам, так не теряй ее, сохрани от соблазнов и гордыни. Тебе уготована непростая судьба, немалые испытания, будь же стоек и честен перед собой и людьми. Да поможет тебе Господь во славу Запорожского казачества!

Вот так напутствовал старый характерник при последней встрече, а через неделю приехал казак с Сечи, известил о смерти моего учителя. Я тут же собрался и отправился исполнить свой долг, достойно попрощаться с замечательным человеком, встретившимся на моем пути в этом мире. Благодарность и скорбь охватили меня, с такими чувствами я проводил наставника в последний путь со многими казаками, пришедшими на похороны Данилы Степановича. Упокоили его на высокой круче, как он просил, а после, на тризне помянули Войкова добрым словом. У меня осталось чувство, что я осиротел, потерял близкого мне по духу старшего товарища и друга, болевшего за меня всей душой. В доме наставника я ходил по комнате, все вещи напоминали о нем, долго не выдержал сердечной боли, взял оставшихся коней на привязь к своему Яшке, отправился на хутор, спеша найти в своей семье покой.

В мае 1673 года Сирко созвал казаков в новый поход, взять татарскую крепость Ислам-Кермен на левом берегу Днепра, а потом на чайках выйти в море, порушить османские крепости Измаил и Тягинь. В собравшемся на клич атамана войске почти десять тысяч бойцов, подогнали 150 чаек и 5 грузовых ладей с осадными пушками, еще обоз с провиантом, боеприпасами, другим снаряжением, он будет идти за нами до Ислам-Кермена. Почти все войско плотно разместилось на суднах, часть идут с обозом, тронулись в путь ранним утром. Я в атаманской чайке, как уже взрослый, сижу на веслах, гребу со всеми, пока не задул попутный ветер. Поставили парус, под ним плыли до вечера, встали на ночлег на левом берегу. Обоз от нас отстал, ему до крепости добираться пять суток. Второй день прошли также, частью под парусом, на третий до полудня подошли к татарской цитадели, пристали к берегу на виду, не скрываясь от врага, высадились, стали выгружать пушки.

Татары побоялись помешать нам, стояли на стенах и смотрели, как мы возимся с пушками. Левый берег в отличии от правого низкий, да и местность ровная, так что с пушками мы справились гораздо легче, докатили их до огневых позиций. Туда же перенесли бочки с артиллерийским порохом, ядра, гармаши и их подручные принялись готовить орудия к бою. Сразу после обеда они принялись обстреливать башни до полного разрушения артиллерийских позиций, перенесли огонь на следующие. Нашим канонирам понадобилось пять дней на уничтожение всей артиллерии противника, после разрушили ворота, открыв проход в крепость. В привычном нам порядке пошли на приступ ночью одновременно через ворота основным войском и по стенам верхолазами. В течении ночи и следующего дня полностью очистили крепость от татар, еще два дня ушло на его разграбление. Нагрузили обоз большей частью воинскими трофеями, товарами и мало-мальски ценным имуществом, нашедшимся в складах и домах, а потом подожгли крепостные сооружения, башни взорвали под основание.

Наши потери составили вдвое меньше, чем при взятии Газы-Кермен, выживших раненых отправили с обозом обратно в Сечь, остальные на чайках и ладьях продолжили путь к морю через плавни. На выходе из устья вражеский флот не обнаружили, посланные дозором на чайках казаки обнаружили его поодаль, османские корабли встали широким строем, перекрывая весь лиман. Наши разведчики насчитали 15 галер и около 50 судов поменьше - галиоты, бергантины, фусты. Флот немалый, но и у нас также, после небольшого совета со старшинами атаман решил дать бой, да и наши тихоходные ладьи не смогут уйти от вражеских боевых кораблей. Основную цель представляют галеры как наиболее опасные для нас, остальные суда будем отсекать от них. Распределили чайки по направлениям атаки, отправили ладьи обратно в плавни, встали наизготовку в ожидании команды атамана.

Заполночь в непроглядной тьме, сплошные облака затянули небо, мы пошли в атаку на неприятельский флот. Почти сразу разошлись, группами по пять чаек, каждая к своей галере. Гребли тихо, медленно, надо подобраться незаметно, да и ночь как по заказу, кошевой наколдовал. Крадучись прошли мимо малых кораблей врага, охранявших галеры, со всех сторон обступили их и пошли на абордаж. Первыми вступили на вражеский борт лучшие бойцы - штурмовики, тихо убрали караульных, за ними остальные, расходясь по верхней палубе и перекрывая все выходы на нее. А дальше пошла резня, наши бойцы врывались в отсеки на нижней палубе, сходу рубили саблей сонных османов, не трогали только гребцов, прикованных к скамьям. На некоторых галерах не удалось застать команду врасплох, дошло до рукопашной схватки с перевесом на стороне казаков, в течении двух часов все основные корабли оказались в наших руках. На малых судах пытались прорваться на помощь галерам сквозь заслоны из чаек, но казаки отогнали их ружейным и пушечным огнем, часть из влезших в наш строй взяли на абордаж.

Казаки нашей чайки в абордаже галер не участвовали, отгоняли другие суда, среди них был галиот, ненамного уступавший в размерах и вооружении галере. Мы и бойцы еще одной чайки схватились с османами на нем сначала в пушечной, потом в ружейной перестрелке, дошло до сабельной сечи и свалки. Здесь меня впервые ранило, я в горячке сражения даже не заметил, как это произошло, только после того, когда перебили запрыгнувших на наше судно врагов, а сам галиот попытался убраться от нас. Но наши воины не дали ему оторваться, сами перебрались через возвышаюшийся над нами борт и устроили побоище на нем. Попытался подняться за ними и от внезапной слабости едва не упал, успел ухватился за борт чайки, потом, держась за него, уселся на ближайшую лавку. Не понимая, что случилось, стал торопливо осматривать себя, только затем почувствовал ноющую боль в левой руке. Отставил к борту саблю, поднял повыше рукав рубашки и наконец увидел сквозную рану от пули на предплечье, оттуда тоненьким ручейком стекала кровь.

Сама рана неопасная, хуже, что я потерял много крови, в таком состоянии не могу лечить даже себя. Надо остановить кровотечение, позвал ослабшим голосом одного из двух джур, стоявших с саблями наперевес около атамана. Сначала он не услышал мой зов в шуме боя, только когда повторно окликнул его, повернул недоуменно голову ко мне.

- Вася, подай мою лекарскую сумку, - напрягаясь, погромче говорю ему, - она под лавкой.

Джура смотрит на мою кровоточащую рану, до него доходят мои слова, торопливо, почти перепрыгивая через лавки, пробирается в мой отсек, находит сумку и также скоро спешит ко мне. В бледном свете начинающегося дня готовлю бинт из полотна, тампон, пропитанный соком трав, накладываю на рану, прошу Васю потуже перевязать. С грехом пополам он справляется с заданием, выпиваю лечебные настойки из крапивы и тысячелистника, ложусь на лавку, мне надо хотя бы немного восстановиться. Через минут десять, когда стали возвращаться с захваченного галиота казаки, встал, все еще слабый, но уже способный как-то двигаться, перехожу в свой отсек. Здесь ложусь на лавку, с некоторым усилием вхожу в лечебный транс, приступаю к восстановлению поврежденного участка. Еще через четверть часа рана зарастает, сам от усталости засыпаю.

Проснулся от шума голосов и смеха казаков, прислушиваюсь к себе, кажется, обошлось без каких-либо неприятных последствий. Место раны не беспокоит, при движении рукой тоже, отупляющая слабость прошла. Принимаю еще настойки, немного еды, после принимаюсь за лечение пострадавших, их больше десяти. Пока я спал, казаки сами перевязали раны своим товарищам, не стали будить меня. Теперь осматриваю каждого из них, накладываю швы, мази, повязки, сложные повреждения восстанавливаю в меру еще не полностью вернувшихся сил. Когда закончил все лечебные процедуры, от пришедшей слабости вновь уснул, до самого обеда. Вот так закончилась моя первая схватка в ближнем бою, лицом к лицу с врагом. В запале борьбы я особо не почувствовал страха или волнения, переживания за первого убитого противника, да в темноте и общей свалке не заметил, поразил ли кого-нибудь.

Морское сражение казаки выиграли вчистую, захватили все 15 галер, 5 галиотов, десяток малых судов, потеряли же 3 чайки, полтора десятка получили повреждения артиллерийским огнем противника. Среди казаков погибли и ранены около тысячи, выжила треть пострадавших. Оставили и взяли с собой три галеры, остальные сожгли, другие захваченные суда вместе с ранеными, освобожденными рабами-галерниками и немалыми трофеями отправили в Сечь. Продолжили поход после двух сражений, на суше и на море, семь с небольшим тысяч казаков на 130 чайках, с грузовыми ладьями и трофейными галерами. Атаман с частью команды, и я в ее числе, перешел на одну из галер, туда же перевели освободившиеся команды поврежденных чаек, их мы сожгли. Через день после морской баталии вышли из лимана в открытое море, взяли курс к османским крепостям Тягинь (Бендеры) и Аккерман на Днестре.




Глава 11


Море волновалось, под усилившимся ветром волны поднимались все круче, суда уже зарывались в них. На чайках вода перехлестывала через низкий борт, команды не успевали вычерпывать проникшую воду, лодки все больше погружались в потемневшую от непогоды воду. На всех судах опустили парус, казаки сели за весла, пытаясь удерживать носом к наваливающимся волнам. О движении вперед и речи нет, сейчас главная забота - остаться на плаву и не потерять друг друга в надвигающемся шторме. Особенно нас беспокоили грузовые ладьи, у них гораздо хуже с плавучестью, под тяжестью осадных пушек могут просто затонуть. Но бог миловал нас, после сутки мотания по волнам, бессонной ночи в борьбе со стихией шторм унялся, ветер стих, море постепенно успокоилось. Четверть наших судов затерялись за горизонтом, среди них одна ладья, все мы надеялись, что они выжили, нагонят нас в Днестровском лимане.

Весь вечер и последующую ночь мы отсыпались, шторм вымотал нас до предела, на рассвете тронулись дальше. Море больше не беспокоило нас, с попутным ветром вечерром мы уже приблизились к лиману. Встали у его входа, дожидаемся ночи, атаман со старшинами решили повторить прошлую хитрость с полузатопленными чайками. В самую глухую пору, за два часа до рассвета, мы направились к гавани Аккермана, оставив на рейде галеры и ладьи. Крадучись проникли в гавань, прошли между стоящими у причалов судов, тихо высадились в стороне от пирса. Меня и еще одного казака оставили караулить свою чайку, остальные пошли на захват крепости. Почти один в один повторился прошлый сценарий, наши передовые группы тихо сняли дремлющую стражу у ворот крепости, основные силы проникли внутрь цитадели, небольшая часть казаков направилась на захват судов. А потом в предрассветной полутьме началось побоище, запорожцы принялись вырезать османов, почти не оказавших организованное сопротивление, на стенах и башнях, в казармах, а после на улицах и дворах.

Взяв Аккерман и не задерживаясь на его разграбление, наше войско в этот же день отправилось вверх по течению Днестра к Тягиню. Часть казаков с гармашами осталась в захваченной крепости для контроля за лиманом. надо обезопасить себя от блокирования выхода из Днестра вражескими кораблями, пока мы будем брать вторую крепость. С ними остались раненые, их немного, взятие Аккермана обошлось нам небольшими потерями. Почти перед самым выходом в путь в гавань порта вошли наши чайки, затерявшиеся после шторма, но не все, нет пяти чаек и ладьи. Надежда, что они выжили, слабая, но все же есть, будем ждать до возвращения из Тягиню. Увеличившимся отрядом на сотне чайках и четырех оставшихся ладьях направились ко второй османской крепости, оставив галеры и несколько чаек, как и все захваченные в порту суда. Их больше десятка, среди них не только османские, но на этот раз никого не стали отпускать, могут навести на нас вражеский флот.

Река на участке нашего пути очень извилистая, излучина за излучиной, иногда видишь хвост колонны чаек буквально в нескольких сотнях метрах за очередным поворотом. На небольшое по прямой расстояние, меньше сотни верст, мы затратили неделю, многие вымотались до изнеможения. Почти все время шли на веслах, да и течение реки сильное, идти против него потребовало много сил, я уже не чувствовал рук, греб со всеми на одной воле. Встретившиеся нам суда задерживали, османские топили, другие отпускали, но после выкупа ценностями или товаром. Перед самой крепостью пристали к правому берегу, все войско высадилось на дневной отдых, несколько казаков отправились на разведку. Вернулись они уже к вечеру, привели с собой захваченного османа, изрядно побитого. Атаман принялся сам допрашивать пленного, на османском, язык противника он знал хорошо. Вызнал все ему нужное, затем по его знаку османа зарубили и сбросили в воду. После созвал старшин, стал обсуждать с ними полученные сведения, планировать захват османской цитадели.

Как и с другими крепостями, полностью окружили ее, поставили на позиции осадные пушки, наши канониры принялись разбивать орудийные башни. Крепость подобная Газы-Кермену, хорошо защищена, больше сотни пушек, 12 башен, высокие и мощные стены, выстроена на каменистом утесе. Обороняют ее около четырех тысяч османских воинов, половина из них янычары, трудный будет с ними бой. Почти неделю гармаши выбивали вражескую артиллерию, потом разбили ворота, ночью казаки пошли на приступ. Обороняющиеся удерживали стены и проемы стойко,несколько раз отбрасывали казаков, но те с новым подкреплением вновь штурмовали твердыню. Только к утру преодолели сопротивление осман, сначала оттеснили их от стен, а затем уничтожили на внутренних улицах и дворах. Потери у нас большие, почти треть от пошедших на штурм, мне и другим лекарям больше суток, почти без отдыха, пришлось бороться за жизнь наших бойцов. В этом бою погибли оба брата Кати, Семен и Артем, я их сам похоронил за крепостной стеной.

Через два дня, разграбив и разрушив все, что можно за малый срок, отправились обратно. Дувана взяли не так много как рассчитывали казаки, крепость все же военная, купцов и других зажиточных жителей почти нет, но и не с пустыми руками, на складах и в домах все же набрали немало добра и ценностей. Османские пушки утопили в реке, кроме самых нужных, пороха и других боеприпасов взяли полностью, загрузили ими ладьи до предела. Обратный путь прошел быстрее и намного легче, сильное течение само несло нас, только подправляли судно на многочисленных поворотах. Через три дня уже вышли в лиман, еще день ушел на плавание до Аккермана. Здесь вместе с оставшимися в нем казаками и вернувшимися после шторма на двух чайках командами разобрали по судам все награбленное добро, сожгли и порушили крепостные сооружения, а потом пустились море возвращаться домой. Продолжать поход не стали, слишком много потерь, из начального войска в двенадцать тысяч осталась в строю вместе с выздоровевшими только половина.

Дорога обратно прошла без ненужных нам встреч с османским флотом как в море, так и в Днепровском лимане, пока сюда еще не пришла замена уничтоженным нами османским судам. Со всеми судами, с ними и захваченные нами в порту, отпустили только греческие и венецианские, вошли в устье Днепра. У многих вырвался вздох облегчения, главные опасности позади, мы почти дома. С таким настроем поднялись до порушенных нами крепостей, Ислам-Кермен все еще в руинах, прошли рядом с ним. Крепость на острове посередине Днепра, Джан-Кермен, стоит одиноко, пока не тронутая нами, но атаман ясно выразился, что скоро придет черед до нее, возможно, даже в этом году. Неуемный атаман уже планирует новый поход, через месяц-другой, брать очередные татарские и османские твердыни. А пока возвращаемся домой, надо отойти от прошедших баталий и трудов, набраться новых сил и духа.

Месяц отпуска, данный нам после похода, пролетел стремительно, кажется только вчера вернулся домой, а сегодня вновь надо собираться в путь с обожаемыми всеми, но не дающим нам покоя атаманом. Не натешился еще с любимой женой, не наигрался с малыми детками, радующими сердце своим лепетом и милыми ужимками, едва успел пристроить к дому светелку для пациентов и начать там прием, как с Сечи пришел зов атамана идти в поход на запад, к османским крепостям. Скоро завершил начатое, отложил неспешное, поцеловал напоследок своих любимых домочадцев и направился на двух конях с нужным снаряжением и чрезмерными припасами, Катя постаралась, сначала в Сечь к кошевому, а оттуда в сборный лагерь на правом берегу. На этот раз идем конным ходом по южной стороне Правобережья, Молдавского княжества, мимо разрушенного нами Тягиня до самого Дуная, к османской твердыне Измаилу, а оттуда в Остру на Буковине.

Войско атаман собрал больше прежнего, почти 15000 бойцов, на его клич отозвались не только левобережные казаки Запорожского воинства, но и с другого берега, пошли против своего гетмана Дорошенко, сторонника союза с османами. Немало и охочих до воинской удачи и наживы со Слобожанщины, Дона, даже Поволжья, рассчитывают с удачливым атаманом пограбить османских, да и не только их, крепости и поселения. Поход опасный, по занятым османами в минувшем году землям Правобережья, северного Причерноморья и Молдавского княжества. Основное войско осман вернулось в свои провинции и Порту, но в захваченных крепостях, городах и поселениях остались гарнизоны и оккупационные части, тоже немалая сила. Надеюсь, Сирко хорошо просчитал риски подобного рейда по вражеским тылам, где нас могут просто отсечь в глубине чужой территории, окружить и уничтожить даже имеющимися сейчас у противника силами.

В прошлом времени атаман совершил этот поход с немалыми трудностями и боями, воевал успешно, захватил Тягинь, Измаил и Очаков, остался с войском перезимовать в Остре на Буковине. Но сейчас из-за известных перемен история уже другая, Очаков и Тягинь взяты ранее, османы подтянули в Причерноморье дополнительные силы, татары тоже, к Очакову и Ингулу, усиленно восстанавливают порушенные нами крепости, такие сведения доставили наши разведчики и казаки с Правобережья. Изменения в раскладе сил существенные, так что прошлые мои знания в этом походе помогут слабо. Накануне, при его планировании, Сирко вызвал меня из отпуска, я по-возможности детально рассказывал о ходе того рейда, после атаман дал новый расклад османских и татарских войск, показал на карте предполагаемый маршрут.

У меня возникли свои мысли о боевых действиях из опыта будущего, обходных маневрах конницей в тылу противника, диверсионных группах, сборе информации, дезинформации неприятеля, рейдах гусар Денисова и казаков Платова, неожиданно для себя высказал их кошевому. В своей прошлой жизни особо не увлекался военными играми и вообще подобной тематикой, хотя и отец и дед по отцовской линии строевые офицеры, а тут вдруг прорезался интерес к боевым операциям, наверное, наследственный. Сирко внимательно выслушал мои предложения, уточнял некоторые особо важные ему детали операций, даже поспорил со мной, я привел ему свои доводы, исторические факты. После долгого обсуждения новых для нынешнего времени военных маневров и хитростей атаман покачал головой и обронил:

- Да, Иван, поразил ты меня воинским талантом. А я тебя уже списал лекарем, к ратному делу несклонному. Будешь теперь при мне советчиком, при оказии сам поведешь казаков, как ты сказал, в рейды. Хотя лишней опасности будем избегать, ты мне нужен для будущих дел, много нам еще воевать. Не беспокойся, против Московии я не пойду, убедил меня держаться ее.

После кошевой еще не раз вызывал меня к себе, обсуждал вопросы как по всему походу, его маршруту, объектам наших атак, скрытности продвижения, так и по отдельным этапам, от начала марша до взятия крепостей, возвращения обратно. Я не переоцениваю важность своих предложений, кошевой сам прекрасно понимает тактические тонкости подобных действий, но даже если хоть на йоту помог ему в планировании непростого похода, то и этого пока достаточно. Со временем, когда в реальных боевых условиях новые приемы и маневры покажут себя, только лишь затем можно говорить об их ценности и полезности, о моей роли в будущем. Внимание атамана считаю авансом в признании моей значимости в ратном деле, пока я заслужил уважение среди казаков своим лекарством и некоторыми способностями характерника.

Не пробыл я в лагере и полдня, как из Сечи за мной прибыл нарочный от атамана, передал приказ срочно приехать к нему. Тут же оседлал Крепыша, последовал с гонцом к кошевому, недоумевая, что за спешное дело образовалось у Сирко. Я сегодня с утра уже виделся с ним, получил указание убыть к месту сбора и дожидаться его там, а теперь зовет обратно. Через час добрался до канцелярии, зашел в кабинет атамана, на мой вопросительный взгляд он велел присесть к столу, а потом поведал о случившемся сегодня. Произошло событие, о котором я рассказывал Сирко из истории будущего, к нему казаки доставили человека, назвавшимся Симеоном, якобы сыном московского государя Алексея Михайловича. В прошлой истории атаман приветил самозванца, строя свои планы и интриги, чем вызвал немалый гнев царя, под его давлением в следующем, 1674 году, выдал лжецаревича московским воеводам.

Я вновь пересказал прошлый ход событий после появления Симеона в Сечи, дополнил некоторыми подробностями, известными мне. Самозванец Симеон на самом деле казак из Лохвиц по имени Семен (по другим данным - кашевар Матвей с Дона). Разбойничал на Волге вместе со Степаном Разиным, после разгрома мятежников подался в Запорожье. Кошевой атаман всячески поддерживал самозванца и по свидетельству лжецаревича, данному им позже царским дознавателям, будто бы был намерен идти с ним войной на Москву бить бояр. Появление очередного самозванца на Сечи вызвало переполох в столице Московии. Там хорошо помнили Лжедимитрия ╤, который вышел именно из запорожских земель, и о том, что ядро его войска составляли 20 000 казаков и выходцев из Малороссии. Помнили и о других самозванцах Смутной поры, о походах Сагайдачного на Москву, Калугу.

В 1674 году к Сирку прибыло царское посольство с требованием выдать самозванца, но кошевой атаман отказался. Больше того, он послал в Чигирин свое посольство во главе с военным судьей Стефаном Белым, чтобы возобновить союз с Правобережным гетманом Петром Дорошенко, старался привлечь к этому союзу и гетмана Самойловича. Однако тот не только не поддержал Сирка, но и донес о его намерениях в Москву, Дорошенко же так и не дал твердого ответа. В этих условиях, когда вдобавок начинался новый поход Османской империи на южные земли Речи Посполитою и в Малороссию, царь написал кошевому письмо о выдаче Лжесимеона, в противном случае угрожал расправой над семьей атамана, оставшейся в Слобожанщине. Сирко вынужден был уступить и выдать самозванца, ничего не добился своими интригами, только навлек на себя и Сечь немилость Московского государя.

Атаман слушал внимательно, иногда переспрашивал, уточнял детали, а после, когда я закончил свой рассказ, отпустил меня, оставшись за столом с озабоченным видом. Думаю, он просчитывал еще какие-то варианты использования такой привлекательной возможности в новых интригах. Горбатого только сыра земля исправит, так и Сирко, не может обойтись без своих авантюр, несмотря на мои сведения и предупреждения, разве что избегая ошибок из прежней истории. Но он такой, какой есть, придется примириться с этим и влиять на него исподволь, не навязывая открыто свое мнение. Вернулся в лагерь, занялся походным госпиталем, атаман поручил вести его мне, провел опись недостающих материалов и заказал главному обозному, походному интенданту. После почистил коней, переделал другие малые, но нужные перед выходом в путь работы, пока в лагерь не прибыл кошевой.

В начале августа наше войско выступило из лагеря тремя маршевыми колоннами в направлении к Ингулу и Очакову. Первой своей задачей поставили разгром нового войска татар, прибывшего в этот район взамен уничтоженного нами в прошлом году, заодно вновь пограбить взятые ранее крепости, добавив к ним крепость на острове Тавани - Джан-Кермен. Для его взятия Сирко отправил вниз по Днепру ладьи с осадными пушками, с собой их в поход не берем, слишком много мороки тянуть пятитонные орудия, взяли взамен полевые 12-фунтовые пушки на конных передках. Одна колонна из пяти тысяч казаков направилась к двум крепостям на Днепре - Газы-Кермену и Джан-Кермен, остальные две к Очакову. Противник встретил нас у Ингула, атаковал наскоками малых отрядов и отходил на юг. Атаман оставил у днепровских крепостей первую группу нашего воинства под командованием известного мне по посольству есаула Крыловского, с остальными продолжил преследование основного войска татар.

В боях с татарами атаман принял предложенную мною драгунскую тактику, только появившуюся в армиях Швеции, Франции и Пруссии, казаки при приближении вражеского отряда спешивались с коней, залповым огнем встречали атакующего противника на безопасном от татарских стрел расстоянии, заставляли повернуть обратно, но не преследовали, вновь продолжали марш. Такая оборона от атак легкой конницы врага принесла первый успех, наши потери стали гораздо меньшими, а противник нес гораздо больший урон. В крупном же сражении я советовал принять линейный пеший строй с массированным использованием как полевой артиллерии, так и малых фальконетов, а также обустройство защищенных редутов на направлении главной атаки. Такое сражение произошло на подступах к Очакову, где нашему десятитысячному войску противостояли двенадцать тысяч татар.

На поле битвы под огнем вражеских лучников спешно соорудили укрепления, оставили в редутах своих стрелков и артиллерию, остальным войском отошли назад на удалении орудийного выстрела, выстроили линейный строй в три шеренги. Татары, увидев отступление наших полков, устремились в атаку своей легкой конницей мимо безобидных с виду редутов. Стрелки и артиллеристы немедленно воспользовались приближением противника, открыли залповый огонь по его скученным рядам. Через несколько минут такого поражения кинжальным огнем татары свернули свою атаку на основное войско, всей массой навалились на редуты. Несмотря на свои немалые потери, штурмовали укрепления с усилившимся напором, прорвались к самым его подступам.

На помощь защитникам редутов атаман бросил нашу резервную конную группу, они с ходу атаковали татаров, заставив их повернуть на себя, а затем наметом вернулись к основному войску. Увлекшуюся погоней неприятельскую конницу встретил огонь линейного строя и полевой артиллерии, после нанесения им громадных потерь наша конница принялась добивать врага. Таким образом сражение продолжалось несколько часов, татары, оставив в покое наши редуты и обходя их на большом расстоянии, предприняли несколько атак на выстроившиеся полки. Так и не добившись успеха, потеряв половину своего войска, татары отступили в крепость, победа в битве осталась за нами. Не теряя время, казаки сели на коней, бросились преследовать врага, на его плечах ворвались в Очаков, началось побоище на улицах и стенах татарской твердыни. Бои шли весь остаток дня и почти всю ночь, к рассвету со всем татарским воинством было покончено.

Наши потери немалые, большей частью пришлись на рукопашные схватки в крепости. В полевом сражении их количество было умеренным, меньше пятисот убитыми и ранеными, с самого начала боя я с другими лекарями находился в походном лазарете, лечил пострадавших. Как только бои перешли в крепость, мы тоже перебазировались туда, и тут пошел вал раненых, не успевали их принимать и обрабатывать, они едва ли не вповалку лежали под нашими ногами. Выбились из сил, но смогли спасти около семисот раненых, всего же погибли свыше двух тысяч наших воинов. Позже, когда выдалось свободное время, обдумываю происшедшее, понимаю, что в тесных условиях боя без жертв не обойтись, но должно быть лучшее решение, не столь кровопролитное. После долгих раздумий пришла мысль, которую я разобрал со всех сторон, почел верной, затем не медля обратился к атаману.

Я высказал ему предложение свести к минимуму прямые рукопашные схватки, обучить казаков правильно вести уличные бои, не бросаться бездумно на противника и не подставляться под стрелы, а применить наше главное преимущество - стрелковый огонь, выбить врага на дистанции, лишь затем идти на сближение, добивать саблями и пиками. И действовать надо группами, не разрозненно, постоянный плотный огонь даст большую пользу, чем несогласованная стрельба, да и распределить между собой обязанности, кто стреляет, а кто будет саблей махать. Первая реакция кошевого ожидаемая, видна по скептическому выражению на его лице - мол, яйца курицу учат, сам в штурме не участвовал, а туда же, поучает бывалых казаков, не раз бравших крепости. Но мгновением позже сработало здравомыслие, присущее атаману, не стал торопиться с отповедью, задумался и минуту спустя признал:

- Какой-то прок есть в твоих словах, Иван. Сделаем так, я обдумаю твой совет со старшинами, другими казаками. Если понадобишься, вызову тебя, объяснишь людям воочию, как ты мыслишь сечу в крепости. Хорошо обдумай, дабы не краснеть перед товариществом, пустословие не в чести у казаков.

Атаман не стал откладывать разговор со старшими казаками в долгий ящик, наверное, такие потери уже в первой битве с противником его самого беспокоили в немалой степени, уже на следующий день призвал меня на совет в свой шатер. Там сидела вся старшина - есаулы, куренные атаманы, другие командиры и уважаемые казаки, больше десятка человек, занявшие весь шатер. Атаман представил меня, затем вкратце высказал суть моего предложения, тут же, по-видимому, желая придать весомость моим словам, рассказал, что я уже не раз подавал дельные советы, с теми же драгунами, линейным строем и редутами, а потом велел мне объяснить людям подробно, со всеми тонкостями свое видение боя при захвате крепости.

Стараюсь сохранять спокойствие и унять волнение, все же сейчас решается не просто какой-то технический или тактический вопрос, а мой авторитет и признание среди верхушки казачьего воинства, без него в будущем мне не обойтись, если не хочу оказаться на задворках нынешней жизни. Говорю неторопливо, выговаривая каждое слово, без излишних движений и жестикуляции, я вчера весь вечер продумывал и репетировал свою речь, сделал наброски схем и позиций на листах покрупнее, сейчас по ходу доклада передавал их атаману, а он, с интересом просмотрев их, я ему еще не показывал, передавал рядом сидящему есаулу, командующему одного из полков, тот в свою очередь следующему.

Все слушали меня молча, внимательно, не перебивали вопросами, когда же закончил свой рассказ, посыпались вопросы о составе штурмовых групп, правилах их отбора и формирования, распределении обязанностей, управлении и взаимодействии групп, действиях в ограниченных условиях - в казармах, башнях, домах, на улице и во дворах. Объяснял по-возможности обстоятельно, обосновывая своими доводами, если в чем-то затруднялся с ответом, признавался, не лукавя, оговаривая, что здесь еще надо хорошо продумать, советы присутствующих уважаемых казаком приму с признательностью. Такое мое поведение с долей лести пришлось по нраву казакам, приняли тепло, с улыбкой, хлопец молодой, признает свою неопытность, но рассуждает здраво. Примерно в таком тоне завершил совет атаман, а потом спросил, принимает ли уважаемое товарищество предложение юного собрата, на что получил дружное согласие, никто не возразил.

В этот же день командиры полков и куреней принялись отрабатывать принятую тактику штурма крепости в реальных условиях захваченного Очакова, распределили своих подчиненных по группам, объяснили и учили их правильно действовать, ломая привычные казакам наклонности к лихой рубке и навалу на противника. После первого дня, что-то стало получаться, пусть и со сбоями и накладками, на второй день уже лучше, и так еще два дня, пока командиры и атаман не посчитали подготовку приемлемой. Только после такого курса новой науки войско отправилось далее на соединение с первой группировкой, в район верховья Ингула. Захваченные в крепости трофеи, не совсем обильные после предыдущего ее завоевания, но все же немалые, отправили обозом в Сечь, присовокупив к ним и взятые на поле брани.




Глава 12


На оговоренном месте встречи войско есаула Крыловского не застали, атаман направил к нему навстречу разведчиков, нам же велел встать здесь лагерем, будем ждать прихода отставшей группы. Простояли три дня, но без дела не маялись, атаман и старшины устроили маневры в пешем строю, учились разворачиваться в линию, поворачивать, менять шеренги. В первом с татарами сражении не все у нас получалось ладно, кто отставал, мешкал или вставал на пути других, иногда получалась свалка, мешая друг другу.

Теперь раз за разом повторяли всевозможные перестроения в составе сотни, куреня и полка, казаки в душе поминали своих командиров недобрым словом за муштру, но вслух не роптали, с дисциплиной у воинства строго, да и понимали, нынешний труд сбережет в настоящем бою жизнь многих из них. Даже то сырое построение войска на поле под Очаковом позволило отбить атаки татар малой кровью, обычно потерь было гораздо больше.

Изменилось отношение ко мне старшин, сотников, бывалых казаков, ушел отчасти снисходительный тон обращения к пусть и сведущему, но все же мирному лекарю, не ходящему со всеми в бой и не проливающему свою кровь наравне с другими. Стало более уважительным, оказался весьма полезен воинству в ратном деле, вызвал удивление у них, откуда у юного казака, только что вошедшего во взрослый возраст, такие познания и измышления в воинском искусстве, неизвестные даже им, битым воякам, прошедшим не одну битву.

Со мной уже советовались, задавали вопросы по предложенным мною тактическим приемам, и не только по ним. Я в какой-мере стал авторитетом и экспертом у младших командиров по предлагаемым ими нововведениям, мой пример их увлек, решили дерзать своими задумками Интересные мысли мы обдумывали вместе, проверяли с подчиненным им подразделением, а потом обращались к куренным атаманам и есаулам. Такой энтузиазм младших командиров поддерживался кошевым, все войско перенимало новые приемы и умения, в учениях проходили день за днем.

Подошла, наконец, группа Крыловского, как следовало из доклада командующего атаману, она справилась с заданием, обе крепости на Днепре взяты, впрочем защитники Газы-Кермен и не оказали серьезного сопротивления. С прошлого года его еще не восстановили, сейчас идут, вернее, шли подобные работы, часть башен татары привели в порядок, подняли на них орудия. Нашим казакам достаточно было вновь их разрушить, а затем они ворвались в крепость, перебили неполный гарнизон, немногим более тысячи человек, растерявшихся скорым взятием их твердыни и многократным перевесом нашего войска.

Больше трудностей доставил Джан-Кермен, еще не тронутый нами. Больше недели понадобилось гармашам для разрушения орудийных башен и казематов, все же расстояние от берега до острова большое даже для осадных пушек, огонь не столь разрушительный. Еще два дня ушло на переправу казаков на Тавань, последующий штурм и взятие крепости. Сражения, как и у нас, оказались кровопролитными, татары бились отчаянно, до последнего своего бойца, унесли с собой жизни немалого числа казаков, всего же потери убитыми и ранеными в группе есаула при взятии двух крепостей составили почти две тысячи человек. Сейчас во всем объединенном войске в строю чуть больше десяти тысяч бойцов, но атаман настроен продолжить поход, считает, что имеющихся сил достаточно.

Через день после сбора всего нашего воинства продолжили свой путь, он лежит к Днестру вдоль Причерноморья. Здесь нас ожидает встреча с османским войском, особенно в окрестностях Тягиня, весь район под протекторатом Порты уже сотню лет, со времен Сулеймана Великолепного. Туда мы и направляемся, собираемся побить османов в их вотчине, заодно еще раз пограбить в крепости и селениях. За две недели пути серьезных боев с противником не случилось, селения с небольшими гарнизонами мы проходили с ходу, не останавливаясь на их уничтожение. Лишь на подступах к османским владениям встретили крупный отряд неприятеля численностью около трех тысяч человек, но он, не вступая в бой, спешно стал отступать в глубь анклава, убоявшись наших превосходящих сил.

Атаман принял решение атаковать противника, не дожидаясь его соединения с основными силами. Две группы казаков наметом бросились вдогонку, обходя по обоим флангам и окружая османское войско, третья, есаула Крыловского, разошлась по фронту, подпирала его сзади. Маневры наши группы совершили четко, уже через час неприятель оказался в полном окружении. Его попытки прорваться вперед остались безуспешными, нарвавшись на плотный залповый огонь спешившихся казаков. Сказались тренировки наших воинов, все маневры и построения прошли быстро и четко в непосредственной близости перед вражеским авангардом, ошеломили его, не ожидавшего таких скорых и непонятных ему действий нашей конницы.

Атака противника с ходу закончилась полным афронтом, почти все его передовое войско полегло перед нашим строем, оставшиеся в панике бросились обратно, мешая ряды и внося сумятицу в следующие за ними османские полки. Лихорадочные попытки вырваться из окружения в разных местах окончились для неприятеля только дополнительными потерями в атакующих частях, он стал отступать к центру. Наше войско двинулось за ним, сжимая кольцо окружения, стрелки продолжали вести залповый огонь, выкашивая из столпившегося строя врага все новые и новые жертвы. Вскоре наши воины полностью покончили с противником, добили раненых осман, после сбора трофеев и небольшого отдыха пошли дальше, вглубь вражеского анклава.

Проведенное сражение стало наглядным уроком для всех нас, полки и сотни действовали так, как мы учили на маневрах в лагере. Казаки воочию убедились, что их труд, муштровка, бесконечные повторения одних и тех же упражнений дали превосходный результат, в считанные часы покончили с крупным вражеским отрядом почти без потерь для себя, убитыми и ранеными у нас менее сотни бойцов. Пока подобной выучки нет у воинов группы Крыловского, но они видели, как действовали их товарищи в бою, сами пожелали перенять такую науку. При первой же возможности командиры-инструктора из первых групп помогали своим коллегам осваивать новую тактику сражения, да и рядовые бойцы немало подсобили своими советами и наглядным показом упражнений.

В встречавшиеся нам по пути османские села мы не стали входить, обходили их стороной, их черед придет позже, сейчас нам нужно уничтожить основные силы неприятеля и вновь захватить крепость, взять под свой контроль весь район. Главное сражение с османским войском состоялось под стенами Тягиня, противник выстроил свои полки перед ним, прикрывая тылы крепостью. По численности он превосходил нас почти вдвое, но бросаться в прямую атаку на нас не стал, по-видимому, решил вначале действовать от обороны. Мы вновь, как и под Очаковым, выстроили редуты на расстоянии выстрела наших полевых пушек от передовых позиций врага, оставили в них лучших стрелков и немалую часть артиллерии, основным войском отошли назад на нужную дистанцию.

Гармаши в редутах принялись за обстрелы противника, нанося ему не столько потери в живой силе, сколько воздействуя психологически. Безнаказанный огонь наших пушек, от которого невозможно отойти, сзади подпирает крепость, выводил противника из себя, он не выдержал и бросил в прямую атаку на наши редуты конницу, пеших янычар и башибузуков. Подпустив их на дистанцию поражения, открыли дружный огонь стрелки, вместе с артиллерией выкашивая ряд за рядом атакующих. Они не выдержали такого поражающего огневого отпора, не сохраняя уже какой-нибудь строй, в панике бросились обратно. Наша артиллерия вновь перенесла свой огонь на вражеские позиции, до очередного штурма противника, так раз за разом прошли несколько османских атак.

Поняв бессмысленность таких штурмов, неприятель бросил в разрыва между редутами свою конницу - сипахов, несмотря на поражающий огонь. Они, вырвавшись с немалыми потерями на свободное поле, разошлись по флангам нашего строя, явно намереваясь с тылу прорвать оборону и хоть как-то нанести урон казачьему воинству. Их встретил вначале огонь артиллерии, затем фланговый обстрел основного строя, после же, когда прорвавшиеся сипахи попытались атаковать тыл, здесь их ожидал развернувшийся линейный строй нашего резерва, предусмотрительно оставленный атаманом именно на флангах. Добили же остатки османской конницы наши конные казаки, вырезав саблями всех до едина. Потеряв почти всю конницу и немалую часть пехоты, противник стал отходить со своих позиций и втягиваться в ворота крепости.

Наш атаман, светлая голова, тут же воспользовался неразберихой во вражеских рядах и сутолокой в узких воротах, не способных быстро пропустить еще многочисленное османское воинство. По его команде все казаки, включая драгунов, устремились к воротам, за ними артиллерия, не считая оставшейся в редутах, которая продолжала огонь по скучившейся у ворот толпе, наводя панику и не давая османам организовать сопротивление наступающему казачьему воинству. Подступившие к противнику на дистанцию выстрела драгуны спешились с коней, вновь своим залповым огнем поражая обезумевшую толпу, рвущуюся к воротам. Редкие группы противника, пытавшиеся атаковать наших стрелком, тут же выкашивались, так и не сумев приблизиться.

Позже, когда образовавшийся у ворот завал из тел погибших османов перекрыл проход, оставшиеся в живых бросились бежать от крепости, пытаясь спасти свои жизни. Тут уже вступили в побоище конные казаки, поражая копьями и саблями бегущего противника. Штурмовые отряды из драгун прямо по телам погибших проникли в крепость, продолжили уничтожение дезорганизованного неприятеля на всей ее территории огнем из самопалов, не сходясь в рукопашных схватках, так, как учились в Очакове. До наступления темноты с османами было покончено как в крепости, так и в окрестности, почти все 18-тысячное войско с гарнизоном крепости было уничтожено, у нас же погибли или ранены меньше тысячи бойцов, большей частью в схватках на улицах Тягиня.

Я вместе с другими казаками отбивал атаки противника в строю на поле боя, а затем в побоище перед воротами выбивал османов, атаман разрешил мне принять участие в сражении, пока лекарской работы было немного. Но идти с другими на штурм крепости запретил, посчитал излишне опасным для меня, да и раненных стало намного больше, понадобилось мое лекарское искусство. Вот так прошла моя первая битва в боевых порядках, а не в тылу, особого страха я не испытывал, знал, что мы сильнее, противник, по сути, особой опасности не представлял, несмотря на превосходство в численности. Говоря словами будущего полководца, пока еще не родившегося, бить врага надо не числом, а умением, прошедшее сражение стало наглядным подтверждением мудрости сего изречения.

Мы пробыли в османском анклаве еще неделю, сформированные из полков реквизиционные команды прошлись по всем селениям края, изымая у местного населения деньги, украшения, другие ценности. В основном запуганные жители без сопротивления отдавали требуемое, но находились особо жадные, не желавшие добровольно расстаться с нажитыми добром, даже рискуя жизнью. С ними у казаков разговор был коротким - голова с плеч, остальные домочадцы бедолаги уже не искушали судьбу, тут же выдавали требуемое, а народ здесь в основном зажиточный, использовали подневольный труд рабов и пленных, захваченных в недавних сражениях. Их наши воины освобождали немедленно, отпуская на все четыре стороны, часть пристала к нашему войску, в основном из бывших воинов, решили связать свою судьбу с казаками.

Как в крепости, так и в обозе разгромленного османского войска нашлось много полезного добра, перебрали его, оставили только самое ценное, остальное сожгли, не стали обременять себя слишком большим обозом. После недолгих сборов вышли из лагеря, разбитого неподалеку от Тягиня, в направлении к Измаилу брать этот крепкий орешек на Дунае. Его построили османы около сотни лет назад, не так давно, лет за тридцать, существенно укрепили. Запирает низовье этой оживленной водной магистрали, ниже него есть еще Килийская крепость, на Черноморском побережье. Защищен мощными стенами, высоким валом, широким и глубоким рвом, по периметру обустроены 11 артиллерийских бастионов со множеством пушек, гарнизон из семи тысяч воинов, больше, чем в других крепостях, взятых нами ранее.

Путь до Измаила занял неделю, двигались нескорым маршем, сдерживал продвижение немалый обоз с припасами и трофеями, да и с тяжелыми полевыми пушками на конных передках особо не разгонишься. Крепость на левом, ближнем к нам, берегу Дуная, так что меньше проблем с переправой, как было у нас на Днестре перед Тягиню. Шли осторожно, с дозорами и охранением, хотя основные полевые войска противника уже уничтожены, но мелких отрядов, кружащих вокруг нас, достаточно. Время от времени они наскакивают на наши полковые колонны, получив отпор, тут же отступают, но недалеко, ищут подходящий момент для следующей атаки. Вот с таким сопровождением добрались до самых укреплений Измаила, фланговые группы обошли крепость по кругу до самого берега, замкнув по суше кольцо блокады.

После небольшого отдыха гармаши с подручными привычно споро оборудовали артиллерийские позиции, открыли огонь по бастионам крепости. Остальные казаки принялись за вязание фашин, мастерили лестницы для преодоления глубокого рва и стен. В течении недели разбили артиллерию противника, выбили ворота и под самое утро, за два часа до рассвета, приступили к штурму крепости. Под защитой огня нашей артиллерии и стрелков казаки забросали рвы фашинником, в особо глубоких местах поставили лестницы, по ним преодолели ров и стали взбираться на вал. С его вершины османы попытались отбить наступающих казаков, но дружными залпами стрелков были сметены, наши воины подступили к стенам османской твердыни, по лестницам взобрались на них.

Одновременно через проемы разрушенных ворот устремились штурмовые отряды, своим огнем поражая заслоны защитников крепости, прорвали их и вышли на улицы. Бои на стенах и бастионах, улицах и дворах, в каждом доме шли до самого вечера, враг сопротивлялся упорно, до последнего бойца. Победа далась нам с большими потерями, несмотря на все принятые нашими воинами меры безопасности, погибли и ранены около двух тысяч казаков. Наши лекари, шедшие следом за наступающими передовыми отрядами, такое нововведение также ввелось с моей подачи, оказывали экстренную помощь раненым прямо в ходе сражения, без потери времени на ее ожидание, смогли спасти жизнь более половины пострадавшим.

Такой итог лечения поразил наших командиров и атамана, обычно мы возвращали к жизни не более трети увечных, правда, не обошлось без жертв среди самих лекарей, но их единицы, жизнь сотен выживших стоила их. В дальнейшем можно привлечь к оказанию первой помощи на поле сражения самих казаков, назначить из них санитаров в каждой сотне, не рискуя больше жизнями ценных лекарей, которых не так много. Об этом я рассказал атаману, он согласился со мной, сегодняшний опыт убедил его без слов, поручил мне самому заняться подготовкой помощников, их мне дадут командиры полков. В этот же день в мое подчинение предоставили полсотни казаков помоложе, я их распределил по лекарям, новоназначенные санитары принялись подсоблять им, заодно проходя практику первой помощи.

В следующие после взятия Измаила дни казаки очищали крепость от тел погибших, прибирали ценное добро, еще два дня атаман дал на отдых, затем велел выступать дальше. Кто-то из старшин предложил идти на Килию, брать богатый приморский город, но атаман настоял на своем, возьмем в следующем походе, по морю, а сейчас идем на Бессарабию и Буковину, бить османов, засевших в тамошних крепостях. Так и поступили, слово атамана для всех указ, пошли всем войском по Дунаю вверх, во владения Молдавского княжества. Здесь хорошо знают нашего атамана, два года назад, еще до задержания кошевого и его ссылки в Сибирь, тогдашний господарь, князь Молдавии, Хинкул крепко сдружился с Сирко, даже породнился, отдал свою дочь замуж за старшего сына атамана, Петра.

Нынешний господарь Стефан Петричейку сторонник союза с Речью Посполитою и Московией, так что чинить нам препятствие не будет, даже поможет, конечно, негласно в войне с османами. Руки у него связаны османским войском, занявшим в прошлом году всю Молдавию в ходе войны с Речью Посполитою. После заключения Бучацкого договора между враждующими странами основная часть осман вернулась в Порту, оставшиеся сидят в крепостях, но им недолго выступить и подавить силой противников империи. В самом княжестве идет постоянное противоборство между сторонниками посполитов и осман, победившая сторона в любой момент может поменять неугодного господаря на своего, так что князю приходится действовать очень осторожно.

Путь наш пролегает по левому берегу Дуная, дальше вдоль его левого притока Прута на север в Восточные Карпаты. Атаман решил брать османские крепости в Фалчи, Сучаве, Черновцах и Хотине. Каждая из них намного уступает Измаилу в оборонительных сооружениях и численности гарнизона, крупных османских частей тоже нет. Но все же поход в Молдавском княжестве нельзя считать легким, кроме здешних войск османы могут призвать против нас армии из вассальных провинций Валахии и Трансильвании. Вести масштабные боевые действия против всего османского воинства в этих краях не в наших планах, да и сил таких у нас нет, так что атаман собирается в малый срок побить местное войско, взять и разграбить османские крепости, а потом уходить к себе.

Продвижение по Молдавии не преподнесло нам серьезных неприятностей, условия для похода благоприятные, земля здесь плодородная, жители селений на нашем пути отнеслись к нам без враждебности. Серьезного сопротивления неприятеля до самых Яссов не встретили, только в Галаце, у места слияния Прута с Дунаем, произошел небольшой бой с отрядом около тысячи осман, не успевшим уйти из-под нашего удара. Полки есаула Ивана Щербины справились с ним сами, в течении двух часов окружили и уничтожили, никто и вражеского отряда не ушел. Крепость в Фалчи взяли за три дня, после разрушения бастионов и ворот штурмовые отряды на рассвете вступили в бой с османским гарнизоном, в непродолжительных уличных сражениях уничтожили две тысячи осман.

Убитых и раненых при штурме у нас не много, меньше трехсот, хорошо показали себя санитары, под огнем противника вынесли пострадавших из боя, оказали им нужную помощь. После захвата крепости казаки быстро разграбили ее, не задерживаясь лишний день, отправились дальше. Под Яссами у нас произошло сражение с шеститысячным османским войском, собравшимся почти со всего княжества у его столицы. Силы почти равные, у нас в строю немногим более семи тысяч бойцов. Провели его также, как и под Измаилом, выстроили редуты, артиллерийским и стрелковым огнем проредили противника, встретили его атаку залпами линейного строя, наша конница окружила выживших и перерезала их. Заходить в город и встречаться с господарем атаман не стал, дал команду продолжить путь.

Сучаву, прежнюю столицу княжества, мы брали пять дней, крепость мощней, да и гарнизону побольше, но справились без особых жертв, наши команды действуют все слаженней, сказывается их опыт и взаимопонимание бойцов. Уговорил атамана, разрешил мне идти со второй волной наших воинов, после штурмовых групп, зачищать все закоулки крепости и города от недобитых османов. Здесь я стал свидетелем жестокости, изуверства своих товарищей по команде, когда они во дворе местного жителя под видом поиска неприятельских воинов устроили по сути обыск во всех постройках и в доме, выискивали деньги и другие ценности. Не найдя, принялись пытать хозяина, заставляя его самому выдать искомое. То ли он пожадничал, то ли действительно у него их не было, но так ничего не отдал мародерам.

Тогда на глазах главы семейства казаки стали насиловать его жену и двух дочерей-подростков, а потом зарубили всех, подожгли дом и ушли, так и не найдя ничего ценного, кроме немногих украшений, взятых с тела хозяйки дома. Я стоял и смотрел на своих собратьев по воинскому товариществу, не узнавал еще вчера добродушных, ценящих шутку и острое слово казаков, участливых к своим товарищам. Сейчас передо мной стояли звери, потерявшие человеческий облик из-за проклятого злата, помутившего им разум. У меня возникло острое желание схватиться с ними в смертельной схватке, вступиться за невинных, но переборол себя, с трудом сдержался. Своим вмешательством ничего не поменяю, они не остановятся уже ни перед чем, просто зарубят меня и продолжат дальше свое душегубство.

Этот день прошел как в полусне, я что-то делал, говорил и отвечал почти на автомате, толком не осознавая свои слова и поступки. Тот моральный разлад, что мучил меня три года назад, когда я только попал в этот мир, снова вселился в мою душу. И нет рядом наставника, сумевшим тогда простыми и ясными словами внести мир в мою душу, надо самому перебороть нравственную коллизию. Ясно осознаю, если я хочу выжить в такое жестокое время, не стать изгоем среди своего окружения, то должен переломить себя, поменять моральные устои и ценности, впитанные мною в прошлой жизни, и никак иначе.

Усилием воли заставил себя встряхнуться, если не забыть, то хотя бы не думать об увиденном, надо жить дальше. Наверное, мне удалось найти защиту от нравственных терзаний или как-то зачерстветь душой, но последующие подобные акции, еще не раз происходившие на моих глазах, уже не вызвали таких мучений совести, только отвращение и неприятное ощущение грязи, как-будто физически пристающей ко мне. Я перенес душевный кризис, повлиявший на мою последующую жизнь. Со временем, незаметно для себя, стал совершенно другим - грубым, жестоким, мог обмануть и предать, убить кого-то, не испытывая какой-либо жалости или угрызений, а началось все именно сейчас, в этот злосчастный день.




Глава 13


После Сучавы мы вошли в Восточные Карпаты, продвижение в горах заметно замедлилось. Нередко в ущельях и на перевалах османы устраивали засады, каменные обвалы, огневые ловушки. Атаман приказал усилить наши дозоры, они шли не только впереди войсковой колонны, но и на опасных участках по вершинам отрогов, выискивая затаившегося неприятеля. Таким образом мы дошли до Черновцов, небольшого городка с крепостью на правом берегу Прута. В прошлом году его заняло объединенное войско осман и татар, они основательно разорили город, а после ушли, оставив небольшой гарнизон. Мы взяли крепость за два дня, османы не смогли оказать серьезного сопротивления нашим штурмовым группам. После начался грабеж местного населения, казаки ничем лучшим от осман и татар не отличились, также отбирали ценности, убивали и насиловали.

Опустошив город, переправились на левый берег и направились к Хотину, последней крепости по нашему маршруту. Он тоже расположен на правом берегу, только другой реки - Днестра, укреплен намного больше других крепостей в Молдавском княжестве. Здесь не раз происходили сражения крупных армий Речи Посполитой и Османской империи, крепость разрушалась, вновь выстраивалась, становясь все мощней и вооруженней. Сопоставим с Измаилом, также окружен глубоким рвом и высоким валом, внушительные каменные стены, десяток орудийных башен со множеством пушек, в гарнизоне около пяти тысяч осман. В громадных подвалах накоплен большой запас продовольствия, других припасов, рассчитанных на длительную осаду.

Как и при взятии Измаила неделю обстреливали бастионы, готовили фашины и лестницы, после, когда выбили всю артиллерию врага, проломили ворота, приступили к штурму по всему периметру крепости. Полки согласованно, расходясь и вновь группируясь, преодолели ров и вал, захватили стены, пробили заслон у разбитых ворот и растеклись по городу, сноровисто выбивая огнем и саблями отряды осман, отчаянно защищавших каждый участок своей обороны. К вечеру весь город был очищен от неприятеля, пошел грабеж более зажиточного, чем в Черновцах, населения. Атаман не торопил казаков, они за два дня до нитки обобрали весь город, да и в крепостных складах и арсеналах нашлось немало трофеев, всего добра набрали более чем на 300 повозках.

В конце сентября, после почти двухмесячного похода по занятым османами землям атаман дал команду возвращаться домой. Наша колонна, растянувшаяся из-за обоза на добрые пять верст, переправилась по мосту около Хотина на левый берег Днестра, взяла курс на юг, вдоль реки. Идти напрямую через Подолию и Правобережное Приднепровье не стали, в этих краях еще остались немалые силы осман после раздела бывших земель Речи Посполитою Бучацким договором на установленных им рубежах, от Каменец-Подольского до Львова. А на Правобережье сейчас правит гетман Дорошенко, с которым у атамана непростые отношения, меняющиеся от союза к вражде, особенно в последние годы, когда кошевой поддержал его противника, другого Правобережного гетмана Ханенко. Так что от греха подальше Сирко решил идти вдоль Черноморского побережья, ранее уже очищенным нами от осман и татаров.

Обратная дорога заняла месяц, уже занялись осенние дожди, обоз вяз в грязи, пришлось всем войском впрягаться и вытаскивать застрявшие повозки, и так почти половину пути. Схваток с неприятелем не произошло, редкие османские и татарские отряды торопились уйти в сторону, завидев преогромное казацкое войско. Османские крепости на Днестре мы сами обходили, а их гарнизоны не пытались преследовать нас, наверное, были рады, что опасность минула их. Добрались по Днестру до Тягиня, он все еще стоял с разрушенными башнями, османы, пришедшие на смену павшим, успели только поставить новые ворота. При нашем появлении они забегали у ворот, закрывая их, и на стенах, наверное, молились Аллаху, прося милости и защиты, а мы проследовали мимо, не приближаясь к крепости. Дальше повернули в сторону Буга, переправились выше лимана, вдоль Ингула вышли к Днепру, еще через три дня прибыли в Сечь.

Невзирая на наступившую ночь, наметом поскакал к родному дому, еще через час обнимал любимую жену, дочь, не стал только поднимать спящего сына. Потом одарил всех домочадцев, собравшихся в нашем доме, заморскими подарками, рассказывал о прошедшем походе, в каких местах мы побывали, о тамошних людях и нравах, о горах, моих подвигах, еще о многом другом. Отвечал добрые два часа на сыплющиеся вопросы, даже устал, пока тесть не пожалел меня, положил конец расспросам, пора, мол, и честь знать, дайте отдохнуть вернувшемуся казаку. Уложил уснувшую у меня на руках дочь, а потом отдался любви и страсти к родной жене, долгая ночь пролетела как мгновение, уснули только на рассвете, уставшие и счастливые.

Оставшуюся часть осени и всю зиму наслаждался мирной жизнью в кругу своей семьи, мне как семейному казаку дали отпуск до самой весны. С удовольствием игрался с детьми, сильно подросшей Лизой, непоседой и говоруньей, тетешкался с Петей, уже пытавшимся встать в манежке на ножки. С третьим ребенком уговорил Катю подождать, убедил, что рожать каждый год ей будет во вред, отложили до следующего года. Мои ласки детям, которые я выражал открыто, ни от кого не таясь, вызвали некоторое недоумение у окружающих, в запорожских семьях не принято казакам даже брать на руки детей, растят их в строгости, без особой привязанности к родителю. Такое отношение связано с суровой казацкой долей, он может не вернуться с похода, как произошло с братьями Кати Семеном и Артемом, погибшими под Тягиню, так дети не должны сильно горевать. Но я пренебрег подобным устоем, радость детской любви для меня превыше.

Каждый день принимаю больных и увечных, прознавших о моем возвращении, они съезжаются с разных уголков Запорожья и Слобожанщины, приезжают из Правобережья. Казаки оттуда, бывшие со мной в последнем походе, наговорили им о лекаре-чудодее, возвращающим к жизни даже с того света. Тесть выделил для размещения больных хозяйственные постройки, как-то приспособили их, но, думаю, надо мне построить отдельный дом для излечивающихся, вроде больничного стационара. Хорошо помогает мне Катя, ухаживает за пациентами, убирается в приемной палате, может сама перевязать, оказать первую помощь, я провел ей обучающий курс как казакам-санитарам. Своим ласковым и заботливым уходом заслужила признательность подопечных, они уважительно называют Катю матушкой, несмотря на ее еще юный возраст, благодетельницей.

Плату за лечение, как и прежде, не назначаю, больные сами одаривают чем могут, в нашем доме уже скопились груды всякого добра, продуктов, у жены на базу целые стаи гусей, кур, три коровы, два десятка овец, полный свинарник поросят. Большую часть подношений от больных раздаем семьям Семена и Артема, Марии, потерявшим своих кормильцев. В нашем хуторе только двое мужчин, тесть и я, всю мужскую работу берем на себя, нередко помогают нам родственники пациентов, стараются услужить мне. Так и живем вместе, большой общей семьей, дети тоже водятся вместе. Катя, когда приготовит кушать, зовет к столу всю ораву, они с азартом и соревнуясь сметают все угощение, ложки так и летают над чашками, наша Лиза старается не отставать от них.

Частицу своего тепла отдаю всем детям, в свободные от приема пациентов время играю с младшими, вырезаю им игрушки, утешаю от слез обиды или боли, старших учу мастерить нужные в хозяйстве поделки, даю уроки рукопашного боя и владения оружием, конной выездки, как когда-то учил меня наставник. Неожиданно для себя стал отцом почти десятка малышей, которые вслед за Лизой стали называть меня татой, папой, ласкаются ко мне, бегут ко мне со всякими детскими заботами, обидами и радостями. Я не обижаю их, обнимаю, стараюсь разобраться и помочь им в очень важных для них хлопотах. Они за малостью лет уже забыли о своих погибших отцах, я стал им близким и заботливым родителем. Их матери, глядя на меня, заботящегося о детях, украдкой смахивают слезы, но не противятся тяге малышей ко мне, даже зачастую так и говорят им: Попроси тату, - или: Спроси у тату.

Нежданно-негаданно возникла проблема с вдовицами, вслед за детьми сами возжелали моего внимания, мужской ласки. Аксинья, вдова Семена, разбитная казачка лет тридцати, прямо в лицо заявила мне:

- Ваня, ты детям заместо отца родного, может, и нам с Настей подсобишь в нашей бабьей нужде, заменишь наших мужей. Не бойся, с Катей мы говорили, она не против, если ты дашь нам капельку своей ласки.

Настя, вдова Артема, это на их свадьбе я познакомился с Катей, стояла рядом со старшей подругой, смущенно молчала, даже покраснела от слов Аксиньи, но не возразила, по-видимому, согласная с такой просьбой. Вот не думал, что пожалев малых детей, теперь придется решать с их матерями, почувствовавшими мое мягкосердечие, но мне гарем не нужен, да и подобный блуд не приветствуется товариществом. Отвечаю, подбирая слова, стараясь не обидеть молодиц, и так лишенных судьбой женского счастья:

- Аксинья, Настя, не обессудьте, но на такой проступок я не пойду, не по-божески и против моей совести. Может быть, вы еще встретите свое счастье, но со мной его не будет. У меня все, больше об этом говорить не будем.

Поворачиваюсь и иду к себе в дом, говорить с Катей, на что же она шла, уступив нахальной Аксинье. На мое отчитывание, что кроме нее никто мне больше не нужен, жена только отвечала, что ей жаль подруг, меня не убудет, а им перепадет хоть немного бабьего счастья. На мои слова, что может они еще найдут свою долю, Катя только грустно улыбнулась, а потом сказала:

- Ваня, посмотри вокруг, в половине домов нет молодых казаков, сгинули в чужих краях. Кому теперь нужны вдовы, когда уже подрастают юные девицы, казаки у них нарасхват. Ты же знаешь, что я тоже была вдовицей и какая доля меня ждала бы, если господь не даровал бы тебя. И я готова поделиться счастьем с такими же, кому не так повезло.

На этом между нами разговор завершился, больше не возвращались к этой теме. А ночью, когда я заснул после недолгого к удивлению занятия любовью, сквозь сон почувствовал женскую руку на своем органе, подумал, Катя еще хочет. Поддался призыву, вновь стал покрывать свою супругу, как потом понял, что это не Катя, незнакомое тело, даже запах чужой, но не смог остановиться, продолжил совокупление. После, когда все закончилось, услышал довольный смешок Аксиньи, она оделась в потемках и ушла. Утром не мог смотреть в глаза Кате, чувствую себя предателем, а она только улыбнулась, прижалась ко мне, прошептала: Все хорошо, Ваня, не переживай.

На следующую ночь история повторилась, заснул с Катей, проснулся на чьем-то женском теле, мой орган уже в нем, а сам я усердно тружусь под стоны неизвестной пассии, предполагаю, Насти, в полной темноте и не разглядеть. Так продолжалось почти каждую ночь, утром все делали вид, что ничего не произошло, только довольный вид одной из молодиц подсказывал, кто побывал в постели у меня. Кроме Аксиньи и Насти в наши любовные игры вступила и старшая сестра Кати, Мария, я сразу почувствовал "новенькую" по располневшему, но все еще полному сил и желанию телу, с жадностью набросившемуся на меня. После соития Мария не ушла сразу, как другие, попросила еще раз, я пожалел ее и повторил, да не раз, измучив ее до изнеможения.

И в дальнейшем она оставалась дольше других, после любовных занятий мы еще говорили о многом, здравомыслие Марии и ее опыт взрослой женщины давали мне много познавательного из жизни запорожцев. У нас с ней завязалась дружба, если так можно назвать чувство близости душ и интересов, взаимной симпатии. С другими молодицами у меня такого не сложилось, только жалость и физиологические связи. О наших отношениях, по-видимому, стали догадываться родители, особой тайны для них ночные походы молодиц ко мне не составили. Они вслух не высказывали свои подозрения, слова укоризны мне, снохам или дочери, только иногда Дарья Степановна горько вздыхала, наверное, вспоминала погибших сыновей. Да иной раз замечал лукавый взгляд тестя, с которым он смотрел на меня при встрече, как мол, казак, справляешься?

Так в трудах, и днем и ночью, прошла зима, начало весны, в первых числах апреля нас созвали в Сечь на новый поход, на сей раз в Крым. Путь не простой, в отличии от прошлой экспедиции по плодородным землям черноморского побережья и Молдавии, он пролегает по сухой, почти без рек и других водоемов степи, нехватка воды едва ли не главная забота проходящего здесь войска. К тому же этот край полон ногайскими татарами, они кочуют здесь своими стойбищами-улусами, так что встретиться с ними можно в любой момент. Ногайцы представляют серьезную угрозу, небольшими отрядами налетают из засады в балке или из-за холма, обстреливают несколькими залпами стрел и также стремительно скрываются. Ловить их в степи все равно, что ветер, им знакома здесь каждая складка, да и опасно, заманят под дождь стрел своего войска, они мастера подобных ловушек. Могут еще пожечь сухую траву на нашем пути, в выжженной степи ни людям, ни коням нет пропитания и воды.

Лучшее время для похода в Крым именно сейчас, в апреле, в степи от недавних снегов и дождей воды достаточно, обильная трава в полном росте и неприятелем сожжена быть не может. В Крыму прошлым летом был богатый урожай, так что там наше войско в хлебе нуждаться не будет. В лагере на левом берегу собралось казаков более пятнадцати тысяч, атаман собирается идти до самой столицы крымского ханства - Бахчисарая, брать богатые города и крепости в западной части полуострова. Каждый из нас одвуконь, с полным снаряжением, вместе с нами идет обоз с припасами, полевая артиллерия. Вышли из лагеря ранним утром, дорога вязкая, местами еще не просохла после снега, приходится на сырых участках вытаскивать тяжелые пушки из грязи. Движемся вдоль берега, наш путь проходит до Ислам-Кермена, от него повернем на восток к Перекопу.

Идем общей колонной, полк за полком, скорым маршем, насколько позволяет обоз, каждый день проходим 30 верст. За пять дней дошли до татарской крепости, но не стали приближаться к ней, отвернули в степь. Татарские разъезды пока еще нам не попадались, но мы идем осторожно, высматриваем возможные засады, наши дозоры прочесывают все подозрительные участки по нашему пути. Первая встреча с неприятелем в степи случилась на второй день, татары ждали нас в балке, но, обнаруженные передовым дозором, выскочили из нее, обстреляли наших разведчиков и поспешно ретировались. С этого дня нападения татар происходили ежедневно, чем ближе к Перекопу, тем чаще, но вступать в сражение не стали, по-видимому, решили встретить нас у крепости.

У Перекопа весь перешеек перекрывает высокий земляной вал протяженностью восемь километров, возведенные еще римлянами. Татары укрепили его, поставили на нем три крепости, главная из них Ор-Капы, вместе с другими, Арабат и Ени-Кале, запирает проход в Крым. Перед ней несколько глубоких рвов, стены высокие, сотня пушек на башнях и казематах. Татары расположились как в крепостях, так и по всему валу, всего их здесь около пяти тысяч, есть еще отряд янычар, их еще три тысячи. Укрепление серьезное, но вполне нам по силам, после Измаила и других взятых османских крепостей. Встали мы лагерем напротив главной крепости, как обычно, первыми вступили в дело гармаши, остальные занялись фашинами и лестницами, материал для них предусмотрительно привезли с собой.

Нашим канонирам понадобилось пять суток для подавления вражеской артиллерии, перед рассветом казаки пошли на приступ, преодолели один за другим рвы, вышли на вал, поднялись на стены, пробили заслоны в воротах. Весь штурм прошел сноровисто, без особых задержек, бойцы действовали четко и согласовано, стрелки выбивали защитников, штурмовые отряды занимали укрепления. Через два часа противник был отброшен от внешней стены, бои перешли на внутренние укрепления, малую цитадель. Вход в нее тоже пришлось разрушать пушками, а потом вновь штурмовать и выбивать отчаянно сопротивляющееся янычарское войско. Закончили со взятием Ор-Капы только к ночи, провозились с ним дольше, чем с Измаилом, наших потерь также больше, свыше двух тысяч. Спасли жизни большинства раненых усилиями санитар и лекарей, находившихся во время сражений едва ли не в передовых рядах.

Брать остальные крепости на валу не стали, только выбили в них артиллерию. Оставили в захваченной твердыне два полка, удерживать ее до нашего возвращения, всем остальным войском продолжили марш к западному побережью. Первым у нас на пути стоит Гёзлев, за ним Акмесджид, Бахчисарай, самые крупные и богатые города Крыма, если не считать расположенные на южном побережье, за Крымскими горами, они принадлежат османам. Полевых войск по нашему маршруту не оказалось, так что обошлось без крупных сражений, хотя нападения небольших татарских отрядов продолжались. Основные силы неприятеля собрались в самих крепостях и на подступах к ним, особенно у Бахчисарая, резиденции хана Селим-Гирея I, самое ожесточенное сопротивление следует ожидать здесь.

Гезлев мы взяли за четыре дня, больших трудностей с его захватом не испытали, не столь укреплен, да и гарнизон поменьше, чем на Перекопском валу. Добычу же в этом портовом городе взяли богатую, на складах у купцов, в домах состоятельных жителей, не только татар, но и евреев, греков, армян. Почти весь обоз загрузили захваченным добром, под охраной одного из полков отправили к Перекопу, сами же налегке, только с артиллерией, направились к Акмесджиду, через неделю добрались ло него. Крепость здесь такая же, как в Гезлеве, не очень защищенная. Похоже, татары рассчитывают больше на Перекопские крепости, строят их на века, особенно Ор-Капы, внутренние же крепости намного слабее. Справились также, как и с предыдущей татарской твердыней, без особого напряжения и потерь. За два дня после взятия казаки основательно разграбили город, собрали много добра, правда, поменьше, чем в Гезлеве, на реквизированных у местных купцов повозках собрали еще обоз с добычей.

На подступах к Бахчисараю у крепости Салачик, запирающим вход в долину со столицей, нас встретило спешно собранное ханом войско численностью 12000 человек, командует им сам Селим-Гирей I. На безопасном удалении от татар спешно стали строить редуты по всему фронту неприятельского воинства, отбивая наскоки отдельных отрядов татар. Основные их силы стоят у стен крепости в ожидании нашей атаки, ситуация подобная сражению с османским войском под Тягинью, когда мы разгромили вдвое превосходящие силы противника, сейчас же противостоящие рати почти равны, у нас 11000 бойцов. Выстроили редуты, поставили там полевые пушки, оставили усиленные сотни с большим запасом боеприпасов. Остальное войско отошло на дистанцию выстрела пушек, казаки-драгуны встали сплошным линейным строем с резервным строем на флангах, чуть позади конница, за ними на огневых позициях наша полевая артиллерия.

Сражение начали гармаши огнем из полевых пушек в редутах. Первым же выстрелом они поразили вражеские позиции у стен крепости, следующими залпами усиливая потери татар. Долго они не выдержали, бросили свою конницу на редуты, за ними пешую рать, рассчитывая массированной атакой подавить наши огневые бастионы. Гармаши перевели огонь на приближающегося врага, стрелки же, подпустив его на дальность поражения, накрыли залпами из самострелов, их помощники тут же принялись перезаряжать ружья. Потеряв едва ли не треть наступавших, татары отступили, их пехота, набранная из насильно мобилизованных горожан, просто бежала беспорядочной толпой. Спустя немалое время неприятель повторил атаку конницей, обходя по флангам редуты и окружая основной наш строй. Ее встретила огнем полевая артиллерия, а после залпы флангового строя, довершили разгром конные казаки, порубив остатки неприятельской кавалерии.

Потеряв почти половину своего войска и большую часть конницы, татары спешно стали отходить в долину к своей столице под прикрытием крепости, мы же подступили к Салачику, принялись выбивать его артиллерию. Штурмовать саму крепость не стали, у нас впереди более привлекательная цель. В течении двух дней гармаши покончили с крепостной артиллерией Салачика, открыли доступ в долину, все наше войско устремилось к Бахчисараю. Осадили крепость с запертыми в ней остатками татарского воинства, приступили к привычной работе со взятием твердыни. Через пять дней разбили укрепления и артиллерию крепости, перед рассветом пошли на приступ по всему периметру крепостных стен. Бои в столице шли больше суток, на бастионах и внутренней цитадели, во дворце хана, за каждый дом и улицу. Самого повелителя в крепости не оказалось, со своими приближенными и гаремом успел уйти в горы.

Взятие Бахчисарая обошлось нам большими потерями, почти три тысячи погибших и раненых, подобные жертвы в одном бою у нас были только при штурме Тягиня в позапрошлом году, когда погибли Семен и Артем. Но и татар в крепости было немало, около восьми тысячи, если не умелые действия наших штурмовых отрядов, то потерь оказалось бы намного больше, сопротивлялся враг отчаянно, даже ополченцы. После трудного боя мы задержались в татарской столице неделю, хоронили погибших товарищей, поправляли здоровье выживших, собирали огромные трофеи. В середине мая, взяв все нужное и ценное, отправились в обратный путь, задачи похода нами исполнены сполна, возвращаемся с на редкость богатым дуваном.

Для меня он не стал обычным, атаман доверил мне командование одной из сотен нашего куреня, с самого выхода в поход я проводил время с моими соратниками, на стоянках и в дни отдыха налаживал с ними взаимодействие, отрабатывал новые тактические приемы, после в боях бился с ними плечом к плечу. Начальные трудности командования мне помогли преодолеть куренной атаман, сам кошевой, подсказывали, поддерживали мои задумки, ободряли и хвалили за первые успехи. И я сработался со своими казаками, у нас от сражения к сражению все лучше налаживалось взаимопонимание, в последних битвах наша сотня отличилась четким и скорым выполнением заданий, самыми малыми потерями во всем войске.

Подозреваю, что Сирко пошел на такой рискованный шаг с моим участием в боях с какими-то далеко идущими планами, возможно, я представляю для него особую ценность как боевой командир, не только талантами лекаря и характерника. Решение атамана вначале вызвало недоумение у старшин и бывалых командиров, доверить сотню юному казаку, едва достигшему двадцати лет, да еще без особого воинского опыта, но из уважения к кошевому приняли меня доброжелательно. А потом, когда моя сотня повела бои не хуже других, даже отличилась в последних сражениях, стали относиться как к равному, с полным уважением. Отношение казаков сотни ко мне тоже изменилось, настороженное внимание ко столь юному командиру сменилось на признание даже у самых старших, ходивших в походы не один десяток лет. Лекарством я также занимался, после боя брался за самые трудные операции, даже те, которые раньше считал безнадежными, нередко с положительным исходом, сказались мои растущие умения и способности.




Глава 14


Шли мы не спеша, со скоростью обоза, вытянувшегося на три версты, с нами около двух тысяч православных рабов, освобожденных в Акмесджиде и Бахчисарае, еще тысячу мы отправили с обозом из Гезлева, дожидаются нас в Перекопе. Они идут пешим ходом, самых обессиленных, женщин и детей посадили на повозки, своим небыстрым шагом также сдерживают продвижение всей колонны. В степной части Крыма отбили несколько атак крупных татарских отрядов бейликов, местных князей, кружащих подле нашей колонны. У самых знатных есть свои армии, особым влиянием в ханстве пользуются четыре клана, воины двух из них, Ширин и Мангыт, досаждают нам засадами и внезапными наскоками. Пока казаки из нашего охранения справляется с ними, но среди них уже немало пострадавших, есть убитые.

С таким татарским "эскортом" дошли до Перекопа, здесь соединились с оставшимися полками. С ними все в порядке, если не считать небольших потерь, понесенных в стычках с татарами, засевшими в других крепостях на валу - Арабат и Ени-Кале. Мы их не стали штурмовать, терять время, особых помех от них нет. Отдохнули в захваченной крепости, Ор-Капы, два дня, заметно увеличившихся составом направились к Днепру по известному нашим следопытам пути с озерцами, пока еще не высохшими. Ковыльная трава еще не пожухла, стелется по обе стороны от протоптанной дороги сплошным ковром. Отряды бейликов отстали после Перекопа, их сменили ногайские из улусов, кочующих в Дикой степи. Весь путь до Днепра они не давали нашему войску расслабиться, нападения следовали каждый день, казаки несли новые потери.

Вышли к Днепру выше Ислам-Кермена, здесь мы уже в родных местах, даже чувствуем от реки тепло родного дома, изменился настрой у казаков, напряжение трудного пути смягчилось, голоса повеселели, чаще раздавался смех, люди оттаивали. Да и татары отстали, здесь уже наша вотчина, пусть и степь рядом, найдем чем ответить, не побоимся погонять самых настырных степняков. Потихоньку, с частыми привалами, дошли по берегу до родной Сечи, переправились на остров. Как уже ответственный за свою сотню не мог бросить подчиненных и помчаться домой, дождался, пока мои казаки не устроятся в курени, побеспокоился о горячей пище, в хлопотах крутился до самого вечера. Только потом, с разрешения куренного атамана, давшего мне отпуск на неделю, помчался на Крепыше в хутор как ветер.

Уже на закате дня подлетел к воротам, соскакиваю на ходу, чуть ли не бегом захожу во двор, вижу почти всех своих родных, большую семью, у меня чувство, что они все мои самые близкие, и дети, и родители, и жены (поймал себя на мысли, что все молодицы прикипели к моей душе, я люблю их всех, отвечаю за них). Не стесняясь никого, обнимаю и целую каждого, а они жмутся ко мне, и дети, и взрослые. Всей гурьбой зашли в родительский дом, он больше нашего, расселись на лавках. Пока мои подруги готовили на стол, раздал детям заморские игрушки, я их набрал на всех, одарил родителей шелковыми одеждами, серебряной кухонной утварью. Тестю вручил увесистый мешок табака и набор курительных трубок из кости и черного дерева с причудливыми украшениями, он даже крякнул от удовольствия, завидев такую красоту.

После ужина одаривал молодиц, начиная с Кати, остальных по старшинству. Каждой преподнес платки и шали, халаты, шелковой материи, ожерелья и перстни из золота и драгоценных камней. Никого не обделил, все остались довольны, особенно вдовицы, такими подарками не баловали их даже мужья. Потом рассказал о походе, боях и сражениях на поле брани и в крепостях, удивил всех, даже Акима Никаноровича, известием, что перед самым походом кошевой назначил меня сотником несмотря на юные годы, поведал о своих деяниях на этом посту, отношениях с казаками и другими командирами. После такой новости у тестя и других домочадцев уважение ко мне стало заоблачным, не припоминают, что бы подобное когда-либо происходило в Сечи. Порадовались за меня, Аким Никанорович не преминул предсказать, что быть мне атаманом, Сирко пустого человека на важное место не поставит. На подобной радостной ноте завершили посиделки, разошлись по своим домам.

В эту ночь я почти не спал, не успел насладиться близостью со своей женой, как она, уже не таясь, уступила супружеское ложе своей сестре, за ней последовали Аксинья и Настя. Сам поразился своей выносливости, моих сил хватило на всех, покрыл каждую молодицу не по разу, а до полного их удовлетворения. Днем отсыпался, затем поигрался с малышами, ночью снова все повторилось, и так всю неделю моего отпуска. И не сказать, что у меня дошло до истощения сил, как опасался, напротив, организм мобилизовался, энергия из меня била ключом. Я уже измучил своих подруг своей ненасытной жаждой плотского наслаждения, Мария полувсерьез даже заметила, что четверых мне мало, что сил моих хватит еще на стольких. После, когда я вышел на службу, часть энергии ушла на воинские занятия и учения, ночи, которые я проводил дома, хватало на более спокойное удовлетворение нашей природы.

В начале сентября произошло событие, о котором я рассказывал кошевому из прежней истории, в наши руки попал посол от гетмана Дорошенко к крымскому хану ротмистр Иван Мазепа, будущий гетман и предатель России. Случилось так, что именно моя сотня задержала гетманского эмиссара, когда мы патрулировали в дальнем рейде вдоль левого берега у татарской крепости Ислам-Кермен. Мы первыми заметили группу из трех десятков всадников, выехавших из ворот крепости и направившихся в степь. Дал приказ своему помощнику, десятнику Василию Трегубову, взять полусотню, обойти татарский отряд и перекрыть ему путь, я же с оставшимися казаками буду скрытно следовать за ним, по сигналу передовой группы нападем с обеих сторон на неприятеля.

Через несколько верст нагнали татар, по крику выпи, условному знаку, наметом приблизились к врагу, дали залпы из кавалерийских пистолей, затем бросились в сабельный бой. Навстречу, на перехват противнику, уходящему от нашей атаки, выскочила группа Трегубова, враг оказался между нами, вынужден был вступить в ближний бой. Сказалось наше численное преимущество и внезапность нападения, да и во владении оружием казаки превосходили татар, через пять минут с неприятелем было покончено. В самом начале схватки, когда мы только сошлись в рубке с первыми из них, от неприятельской группы отделились трое всадников в казацкой одежде, галопом помчались в сторону от нас. Крикнул Трегубову покончить с оставшимся татарами, сам с десятком казаков бросился вдогонку беглецам.

Настигли их мы через две версты, обошли стороной и окружили троицу казаков, неизвестно каким образом оказавшимися в татарском отряде. Атаковать их не стали, они не оказали сопротивления, остановили коней. Подъехал к ним ближе, велел сдать оружие, они не медля сняли с плеч самопалы, бросили на землю, туда же отправились сабли. Учинил им короткий допрос, кто такие, откуда едут, что делали в татарском отряде. Отвечал на мои вопросы крепкий на вид казак лет тридцати, как только услышал его имя, на несколько секунд оторопел, передо мной историческая личность, сыгравшая роковую роль в судьбе запорожского воинства. После у меня появилось желание зарубить Мазепу, устранить сейчас будущую проблему, но одумался, самосуд недопустим, Сирко сам должен решить его судьбу.

Ведя пленных под конвоем, вернулись к месту схватки с татарским отрядом, собрали трофеи, коней, оставшихся без своих хозяев, всей сотней отправились в Сечь. Через три дня скорого марша доставили пленников к старшинам, предупредил войскового судью об особой их ценности, надо обязательно дождаться кошевого, сам же с сотней вернулся в курень, доложил о происшедшем в рейде куренному атаману. Сирко приехал в Сечь через две недели, вызвал меня к себе в канцелярию, похвалил за поимку ценного пленника, расспросил подробности задержания и отпустил. Сам остался с задумчивым видом, наверное, просчитывает все варианты с таким важным в будущем для Сечи и всего Запорожья деятелем, опять строит свои планы.

Неделю перед Покровом провел дома, нам всем дали возможность побыть с семьями. Сразу после праздника собираемся в поход на чайках вновь в Крым, на его южное побережье, брать богатые османские города и крепости. Дома мои жены преподнесли новости, одна ожидаемая, Катя забеременела, так мы и планировали, другая стала неожиданностью, подобная ситуация случилась и с Настей. Я сам берегся, да и с молодицами уговорился не допускать подобного исхода наших любовных сношений. Подозреваю, что сама Настя захотела ребенка, у нее только один, сын, ровесник Лизы, двое умерли еще младенцами. Не стал журить будущую мать, виновато смотрящую на меня, приласкал обеих непраздных жен. Теперь больше внимания уделяю им, старшие подруги также с пониманием отнеслись к положению младших, окружили их своей заботой.

Накануне праздника ко мне прискакал нарочный от атамана, Сирко срочно вызывает меня. Не стал медлить, оседлал Крепыша, скорым ходом направился к кошевому, гадая, зачем я ему понадобился. На этот раз Сирко принял меня в своем доме, мы сели за стол в горнице, он сразу приступил к предмету обсуждения:

- Иван, надо нам сейчас решить с Мазепой, завтра на круге будем толковать и о нем. Оставлять его в здравии нельзя, тебе самому известно, но и казнить тоже не дело, мне воевать с Дорошенко из-за его человека не с руки. Слушай внимательно, на тебя надежда. Сотвори с ним наговор, можешь делать что угодно, но нужно, чтобы он ушел от нас в здравом виде, а у себя помер или лишился памяти либо ума. Все должно выглядеть как обычная хворь, никакой отравы или видимого всем сглаза, чтобы комар носа не подточил, да и никто тебя не должен видеть рядом с ним. Сможешь?

Непростую задачу поставил мне атаман, подобной практики у меня еще не было. Перебираю варианты отложенного воздействия, что-то кажется возможным, но надо хорошенько все обдумать, слишком большая ответственность. Отвечаю Сирко утвердительно, но оговариваю необходимость тщательной подготовки операции, проводить его буду тайно, ночью, из хаты наставника, сейчас же при всех свидетелях возвращусь в свой хутор. Так и порешили, я уехал к себе, заперся в приемной палате, велев никому не беспокоить меня. До вечера обдумал каждый шаг и этап операции, весь план проведения акции, а после заката, предупредив Катю, что вернусь поздно, отправился в Сечь. На берегу меня встретил казак с лодкой, перевез с конем на остров, остался ждать моего возвращения. Я неспешно, не привлекая внимания, поехал к своему сечевому дому, поставил, не распрягая, коня в конюшню.

В хате лег для удобства на нары, закрыл глаза, привычно вошел в состояние транса. Потянулся своим сознанием к сечевой темнице, нашел среди трех сгустков энергетического поля ауру Мазепы, стал аккуратно внедряться в него, стараясь не потревожить спящего пленника. Проник к мозгу подопечного, расплел несколько нитей нейронных связей, внес в них закладку-команду, через десять суток она должна сработать, разорвать нервные центры, пациент просто превратится в ходящего овоща, без чувств и мыслей. Также осторожно восстанавливаю прежнюю структуру поля, выхожу из него, возвращаюсь в свое тело. Операция длилась недолго, меньше часа, но от напряжения почувствовал, придя в себя, огромную усталость, пришлось заняться восстанавливающим тренингом.

Вышел из хаты, отправился на Крепыше в обратный путь, после полуночи уже был у себя дома, успокаивал Катю, обеспокоенную моими ночными похождениями. Утром вместе с тестем выехал на празднование в Сечь, туда шел поток казаков из ближайших хуторов и слободы. Здоровался на ходу со знакомыми по предыдущим походам, снимал шапку перед стариками, неспешно всем обществом добрались к нашему оплоту. Отбыл службу в храме, а затем встал со своей сотней в кругу на майдане. На обеспокоенный взгляд кошевого только кивнул головой, дальше со всеми казаками решал поставленные на круге вопросы сечевого братства.

В конце Рады Сирко рассказал казакам о поимке лазутчиков от Дорошенко, спросил решения общества, как быть с ними. На дружное предложение собравшихся казнить пленников атаман привел доводы против, к нему присоединись уважаемые старшины, после недолгого обсуждения казаки согласились с предложением кошевого отпустить всех задержанных на свою сторону. Стоявшие перед кругом правобережные казаки с заметным облегчением приняли приговор собрания, поблагодарили за милость, пообещали не поднимать руку на своих собратьев из левобережья. Тут же им вернули коней, оружие и снаряжение, отправили с Богом.

Дальше начались гуляния и состязания, сам я не выступал, но с удовольствием смотрел с тестем на других, много интересных бойцов среди молодых казаков. К вечеру вернулись домой, поведали любопытным домочадцам о происшедшем и виденном на празднике, после ужина отправились на покой, я на привычную ночную вахту со своими подругами. Пробыл дома еще три дня, после отбыл в Сечь, чайки уже стояли у ее причалов, ждали нас. Нашей сотне дали два судна, разделились на полусотни, на второй чайке команда Трегубова, мы с ним сработались во многих схватках и боях. Ближе к полудню весь наш флот из ста пятидесяти чаек с восьмью тысячами казаками отправился в путь к морю. Ладьи с тяжелыми пушками атаман не взял, брать османские крепости в Крыму решил с наскоку, времени на длительную осаду у нас нет, рядом неприятельский флот.

Этот поход на чайках уже третий для меня, кажется, пора привыкнуть, но волнение, пусть и не такое заметное, остается, к нему даже добавляется боевой азарт, предвкушение морских боев, маневров, штурмов крепостей, богатой добычи. Не предполагал, что я, сугубо мирный человек, не помышлявший о ратных подвигах и судьбе, почувствую вкус, даже тягу к воинскому промыслу. В хуторе иногда ловил себя на мысли, что мне не хватает остроты чувств, испытываю адреналиновый голод, жить каждый день обычными буднями не по мне. Вот так казацкая жилка постепенно проросла во мне, природа настоящего Ивана Свирькова дала о себе знать спустя несколько лет. Думаю, такую трансформацию моей личности заметил мудрый атаман, когда решал с назначением мирного лекаря боевым командиром, надеюсь, я оправдал его надежды.

С попутным ветром шли на парусах, к вечеру второго дня добрались до татарских крепостей. За минувший год их отстроили, на башнях из проемов вновь выглядывают стволы орудий, заменили оборванную цепь через Днепр. Атаман не стал прибегать к прошлой уловке с бревнами, мы вывели свои чайки на пологий левый берег и обошли волоком Ислам-Кермен, ниже него продолжили путь по воде. Вскоре зашли в плавни, еще через два дня встали в устье у самого выхода в лиман. Даже отсюда нам виден лес мачт стоящих на рейде османских кораблей, их заметно больше, чем год назад, когда мы приняли бой и потопили флот неприятеля. По-видимому, в Порте решили усилить охрану лимана, направили сюда заметно больше боевых судов.

Атаман послал две чайки на разведку вызнать состав османского флота, расположение кораблей в лимане, можно ли их обойти по мелководью. Через два часа они вернулись, доложились кошевому, он долго думал, после вызвал старшин и куренных атаманов. Они посовещались, после приняли решение, о котором мы узнали от своего куренного по его возвращению с атаманской чайки. Османский флот, особенно в малых кораблях, намного больше прошлогоднего, 20 галер и около сотни галиотов, бергантин, фустов. Вступать в бой, даже в темную ночь, атаман посчитал неразумным, старшины с ним согласились, преимущество осман слишком велико. Проход в мелководье вдоль берега плотно контролируется небольшими бергантинами, их осадка ненамного больше, чем у наших чаек, могут заблокировать нас там, а потом обстреляют из пушек на галерах.

Атаман принял решение идти в обход мимо Очакова, частью по мелководью, а в основном по суше, перетащить чайки волоком. Дождались ночи, в темноте прокрались в камышовые заросли вдоль берега, по ним принялись огибать османов, карауливших на краю мелководья. Дышали через раз, стоит неприятелю обнаружить нас, то весь его флот направится сюда, своим огнем потопят нас. Такое уже было в походах незадачливых казаков, терявших все свои корабли, немалую часть людей. У нас с Сирко пока обходилось без таких неприятностей, надеемся, что и сейчас обойдется. Так крадучись, едва слышно гребя веслами, прошли зарослями мимо караулящих османов, доплыли до Бугского лимана, дальше уже тянули суда волоком по знакомому нам пути вокруг османской крепости.

Вышли в море западнее Очакова, горизонт перед нами чистый, османских кораблей нет. Уже спокойнее, без особого нервного напряжения, обогнули косу, выступающую далеко в море, вышли на бескрайний водный простор, только далеко слева едва видна кромка побережья. Так вдоль нее через три дня дошли до Крыма, здесь повернули на юг, огибая его, еще через два дня достигли первого города на южном побережье по нашему маршруту - Алустон (Алушта). Его старая крепость отчасти разрушена, османский гарнизон небольшой, серьезного сопротивления не ожидается. Правда и сам город тоже невелик, но атаман посчитал, что поживиться в нем есть чем. Напали ночью, перед самым рассветом, высадились в стороне от крепости и порта, затем скрытно подступили к ним.

Моей сотне поручили захватить суда, стоящие у причалов, пять купеческих флейт и шаек, военный галиот. Распределил десятки по купеческим судам, сам с полусотней принял галиот, где шагом, где ползком, подкрались к судам, замерли в ожидании общего сигнала атаки. На судах стояла тишина, все спали, только на галиоте у сходней на страже стоял часовой и то в полудреме, прислонившись к высокому борту. По скрипучему крику сову, нашему знаку, метнулись к сходням, я взял на нож часового, он даже не вскрикнул. Двое остались на верхней палубе, остальные тихо спустились за мной, не поднимая шума, перерезали три десятка спящих осман. Проснувшимся рабам велел соблюдать тишину, продублировав слова жестами для тех, кто не понял меня. Оставил троих казаков следить за порядком, с остальными поднялся на палубу.

На торговых судах захват также прошел успешно, никто не поднял тревоги, правда, их команды по моему распоряжению не вырезали, заперли в каютах. Суда оказались из Венеции, Греции, один флейт даже голландский, но для безопасности самих моряков пусть пока побудут у себя. Собрал казаков, отправились очищать порт от османской стражи. В крепости открылась стрельба, поэтому особо не беспокоились с тишиной, открыли огонь по появившимся из казармы и караулки османам, а затем подожгли строения, выкуривая засевшего врага. Через полчаса вся территория порта была очищена от неприятеля, я приказал выставить караулы, стал дожидаться вестей от других отрядов. Потерь у нас при захвате судов и зачистке порта нет, только один легкораненый, я ему уже оказал необходимую помощь.

Через час подошел Самойлович, куренной атаман, я отчитался о проведенной нами операции, а потом поинтересовался об общем ходе штурма города и крепости. Куренной ответил коротко, без деталей, крепость взята, в городе идет зачистка (понимай, грабеж), скоро будет закончено. Сегодня отдыхаем, завтра отправимся дальше, к Судаку. После со мной стал обходить захваченные суда, на галиоте мы уже убрались, замыли следы крови, расковали рабов и перевели в общий кубрик. На купеческих судах вместе с их хозяевами, выпущенными из кают, осмотрел товары и грузы, велел мне сделать опись ценностей. Распоряжений о дальнейшей судьбе команд не дал, пока только с судов не выпускать.

С описью провозился до самого вечера, первый опыт, да еще трудности с языком, но все же справился, даже проставил цены товаров со слов купцов, перевел их с цехинов, гульденов и драхм в привычные нам рубли и злотые. Общая сумма вышла немалая, больше 1000 рублей, для сравнения, ежегодное царское жалование Сечи составляет две тысячи рублей. Самойлович похвалил мой труд, зачастую казацкие командиры особо не утруждают себя подобной заботой, пишут, что бог им положит в голову. Пошутил, если не доведется мне стать атаманом, то войсковым писарем непременно примут. Типун тебе на язык, про себя подумал я, только этого мне не хватало для счастья, сидеть в канцелярии и переписывать разные бумажки.

Кошевой решил галиот затопить, суда купцов отпустить, забрав самое ценное добро. Наша сотня весь вечер и часть ночи перетаскивала товары с торговых судов на чайки, я в трюме следил по описи, что нужно брать, наиболее ходовые и дорогие предметы. Наша добыча оказалась едва ли не самой ценной, город оказался вовсе не таким богатым, в домах и крепости кроме скудного скарба наши казаки мало чем поживились. Покончив с хлопотным делом, перекусили и легли спать, укутавшись в кобеняки и взятые с судов теплые вещи, ночи сейчас довольно прохладные. Наутро разогрелись горячим завтраком и зваром, по команде кошевого уселись за весла и длинной колонной вслед за атаманской чайкой направились дальше на восток.

До Судака дошли к вечеру того же дня, море нам благоприятствовало, дул свежий попутный ветер. Подгадали так, что подошли к городу-крепости к закату солнца. Встали поодаль, в светлой дымке на горизонте видать крепостные башни, мачты судов в порту. Город намного крупнее Алушты, да и его укрепления выглядят солиднее, надо крепко подумать, как его взять. Кошевой долго решал со старшинами, после через куренного атамана вызвал меня. Пригласил сесть на лавку напротив себя, а потом сказал:

- Иван, помнишь, как три года назад взяли мы с тобой башни Газы-Кермена наговором?

На мой согласный кивок головой продолжил:

- Судак будем брать также, возьмем с собой казаков-стенолазов, снимем охрану привратных башен, откроем ворота, а дальше вступят в бой штурмовые отряды. Готовься, через час выходим на трех чайках, остальные выступят позже, по нашему сигналу пойдут на штурм.

В полночь на трех чайках вместе с кошевым отправились в бухту, только не прямо к крепости, а на пару верст ближе. Тихо подкрались к берегу, высадились, по едва видимой в темноте тропинке поднялись на высокую кручу. Город окружают горы, да и крепость выстроена на вершине, действительно напоминает Газы-Кермен. На две версты у нас ушло добрых три часа, на пути круча за кручей, пришлось терять время, преодолевая их один за другим. На небольшом расстоянии от крепости немного передохнули, устали все, кошевому больше досталось, возраст уже немалый. После мы вдвоем, укрывшись сферой отвода глаз, подползли к одной из двух привратных башен, приступили к своим особым воздействиям, я на сознание стражи, кошевой наводил тучи под луной.




Глава 15


В обычной своей жизни я не практиковал какое-либо влияние на помыслы и волю окружающих, единственное, иногда успокаивал таким образом пациентов, снимал боли или излишнее напряжение. Но навыков и способностей к таким воздействиям за годы учения и тренировок стало гораздо больше, я без особого труда взял под свой контроль и парализовал всех стражников в башне, их оказалось больше двадцати. Не сходя с занятой позиции, перенес поле влияния на вторую башню, провел ту же операцию с ее обитателями, нейтрализовал всю охрану ворот. А после принялся помогать Сирко с влиянием на физическое поле, конденсируя имеющуюся в воздухе влагу и образуя из нее плотное облако, закрывающее месяц. В скором времени наступила почти полная темнота, лунный свет едва проникал сквозь созданную пелену.

Первыми поднялись на крепостные стены казаки-скалолазы, сбросили веревочные лестницы, по ним забрались остальные, мы с кошевым остались внизу у ворот. Наши бойцы бесшумно проникли в башни, уничтожили стражников, а после открыли ворота. К тому времени подтянулись к крепости штурмовые отряды, заняли прилегающую к воротам площадь и отсюда начали продвижение по периметру стен, вырезая в казармах сонных осман. Следом за ними выдвинулось все остальное войско, подплывшее на чайках прямо к портовым причалам, начался захват всей крепости и города. Поднявшие тревогу османы уже не могли помешать нам, все основные укрепления к тому времени оказались в наших руках. Я присоединился к своей сотне, шедшей с основной волной нападающих, вместе с ней занимал улицы и дома, зачищал от недобитых в крепости осман.

Уже к обеду с основными силами противника было покончено, остались редкие очаги сопротивления в нескольких частях города. Атаман не стал задерживаться в захваченном городе, оставил два полка на добивание остатков неприятеля и разграбление, остальным велел сесть на чайки и быстрым ходом направиться к Кефе, пока сбежавшие из Судака османы не предупредили его защитников о нашем подходе. К ночи дошли до самого богатого города осман на южном побережье, мы опять повторили скрытное выдвижение и обезвреживание охраны ворот. Здесь я справился без Сирко, сил у него осталось немного, особо помочь мне уже не мог. Правда, штурмовым отрядам не удалось тихо занять все казармы османского гарнизона, караулы успели поднять тревогу, но наше войско уже вошло в крепость и исход был предрешен, до вечера весь город оказался у нас в руках.

В Кефе мы понесли вдвое большие потери, чем в Судаке, его гарнизон более многочисленный, как и город, да и враг сумел организовать свое сопротивление, каждое укрепление приходилось брать в упорном бою. Но все же за время похода мы потеряли не так много своих бойцов, чуть более двух тысяч убитыми и ранеными, сами уничтожили не менее семи тысяч осман в трех крепостях. Добычи взяли премного, некуда уже стало складывать, загрузили чайки до предела, пришлось отказываться от многого полезного, но занимавшего немало места. Через два дня после захвата Кефу, дождавшись прихода полков из Судака, направились дальше на восток, в Азовское море. Атаман решил возвращаться домой по Дону, в Днепр нас не пропустит многочисленный османский флот.

На пути в Дон есть свои препятствия, кроме османских кораблей еще крепость Азов на левом берегу. Но обойти их легче чем на Днепре, по протокам или речке Миус, они мелководные для кораблей противника не проходимые. Не спешно подошли к устью Дона, наши разведчики прознали о караулящих османских судах, после совещания атаман решил идти Мертвым Донцом, самым удобным для нас протоком (гирлом, как называют местные казаки), вдалеке от осман. Спокойно вошли в гирл, по нему день пробирались среди отмелей и островков, заросших густой травой и камышом. Дальше уже вышли в главное русло, три дня поднимались по Северскому Донцу, а после от него еще две недели тянули свои суда до самого Днепра. К концу ноября наконец добрались к родному дому, завершили поход по такому окружному пути.

Вымотались все, после раздачи дувана отпустили нас, семейных, до самого Рождества. Я неделю отходил от похода, даже жены не беспокоили, а потом все вернулось к прежнему, днем занимался лекарством и разросшимся хозяйством, по вечерам с детьми, а ночами ублажал подруг, и так день за днем весь положенный нам отпуск. У нас стало как принятым, что весь хутор под моей заботой, по всем хозяйственным делам обращаются ко мне. Аким Никанорович из-за преклонных лет стал немощным, больше греется на печи, я же стараюсь успеть во всем, управляюсь во дворах и домах всех семей, по сути стал главой большого общего семейства. Мне отчасти помогают подросшие старшие дети Марии и Аксиньи, да и родня больных тоже подсобляет, привезти дров или кизяка, убрать выпавший снег, зарезать и освежевать кабанчика.

На Рождество поехал в Сечь проведать свою сотню, поздравить боевых товарищей, да и решил подстраховать их от возможного нападения осман и татар. В прежней истории именно в эту ночь крупное войско неприятеля незаметно для казаков подошло к Сечи, переправилось на остров, но по какой-то непонятной причине не решились напасть на спящих запорожцев, а потом почти без сопротивления так и полегло под стенами куреней, выбитое огнем проснувшихся казаков. Сейчас история поменялась, многие события пошли не так, как прежде, с теми же походами минувшего года в Крым, их просто не было, если не считать не совсем удачную попытку захвата Очакова и трудные бои с татарами на Правобережье, под Ладижиным и Уманью. Атаману история этой ночи также известна, так что необходимые меры предосторожности должен предпринять. Но почему-то душа не лежала на месте, не усидел дома, прямо из-за праздничного стола выехал поздним вечером к своим сотоварищам.

На подходе к Днепру понял, что опоздал, когда заметил скрытые секреты незваных гостей. Чуть не угодил к ним, помогло то, что я подсознательно сторожился, не мчался, сломя голову. Сошел с Крепыша, в ближайшей балке оставил его, накрыв попоной, сам стал пробираться к казацкой твердыне, закрывшись пологом невидимости. Затаившееся вражеское войско заняло оба берега реки, выжидает, когда в куренях казаки улягутся спать. Осторожно, по большой дуге обхожу скучившуюся османо-татарскую рать, даже пересчитать их невозможно, невесть им числа, по еще не очень крепкому льду выбираюсь на остров. По его периметру, у подступа к крепостной стене, вижу неприятельских лазутчиков, в засаде следят за куренями. С недоумением выглядываю сторожевые башни, дозоров на них нет, поразительная беспечность, никак не свойственная казачьему воинству, пусть даже и в праздничную ночь.

Все также под пологом добираюсь к скрытому лазу, известному всем джурам, так мы напрямую выбирались на берег ловить рыбу в затоне, а не обходить через ворота. Пробираюсь внутрь и сразу направляюсь к своему куреню, захожу и вижу - дым коромыслом, наши казаки гуляют, с ними сам куренной атаман. Увидев меня, он попытался привстать и обнять меня, но плюхнулся обратно, пьян в стельку. Поздоровался с казаками, которые еще сохраняли вменяемость и признали меня, поднял Самойловича едва ли не на руки, положил на нары, стал приводить в чувство, выводить из организма алкоголь, куренной тут же уснул. Таким же результатом закончилось мое лечение других сотников, воины из них никакие. Представляю, что делается в других куренях, вряд ли лучше, османам и штурмовать не надо, бери всех выпивох готовенькими.

Лихорадочно думаю, что мне делать, один в поле не воин, в крепости тоже, а потом пришла мысль, я же могу остановить врага, как при взятии Судака и Кефе, только здесь он намного многочисленней, но другого выхода не вижу, казаки, пока не проспятся, в себя не придут. Иду в свою хату и запираюсь в ней, она на отшибе, вряд ли османы заберутся сюда. Располагаюсь поудобнее на нарах, мне предстоит трудная работа на оставшуюся ночь. Выхожу в нужное состояние, накрываю своим полем курени, вижу светящиеся ауры их обитателей. Провожу пробное воздействие своим полем на всех казаков, их поля становятся бледнее, как при сне, все сработало, пусть спят. Пришлось ждать еще три часа, пока османы и татары решились на штурм, уже в заполночь. Первые из них перелезли через стены, открыли ворота, туда влился сплошной поток неприятельского войска и потек к куреням, канцелярии, хатам атамана и старшин.

В ту минуту, когда враг изготовился штурмовать курени, всеми силами запустил парализующий импульс, слежу за точками неприятельских аур, они застыли на полшаге. Расход моей энергии идет с громадной скоростью, тут же ослабляю свое влияние, держу контроль на самом минимуме, только чтобы удержать их от движений. Так шел час за часом, уже чувствую сильную усталость, моих сил хватит еще ненадолго. Наступил рассвет, думаю, надо поднимать казаков, должны уже прийти в себя. Точечно отмечаю энергетические поля в куренях, навожу на них команду пробуждения, через некоторое время они задвигались, один на другим. Даже сквозь приглушенный в трансе слух различаю выстрелы из самопалов, казаки принялись отстреливать неприятеля. Вижу, как гаснут ауры вокруг куреней, но продолжаю удерживать свой контроль, как только погасла последняя точка, остались только меченые поля казаков, отключаюсь и впадаю в забытье, последние силы покинули меня.

Проснулся ясным днем, солнце уже близко к зениту, прислушиваюсь к себе, лвигаю руками-ногами, вроде неплохо, только еще небольшая слабость, но она не помеха. Встал, размялся, привел себя в порядок, после завтрака направился в курень. На улице столпотворение, казаки бегут туда-сюда, тащат тела погибших и выбрасывают в проруби на Днепре, не удосужились предать их земле. У куреня нахожу Самойловича и свою сотню, мои бойцы также занимаются очисткой от вражеских тел. Поздоровался с куренным, поздравил с Рождеством, получил ответное заздравие, разговорились о произошедшем. Сейчас он выглядит бодрым и полным сил, нет и следа вчерашней попойки, рассказывает живо и красочно, как утром их разбудили выстрелы казаков, первыми заметивших неприятеля прямо под окнами куреней. Вначале наши бойцы даже не поверили своим глазам, подумали, мерещится с прошлой разгульной ночи, потом присоединились к общей пальбе, но удивительно, враг даже не пытался отстреливаться или укрыться от огня, османы стояли, как молнией ударенные. Тут Самойлович замолчал, посмотрел на меня озадаченно, а потом проговорил:

- Постой ка, Ваня, ты же вчера приходил в курень?

После моего ответа: Да, Максим Михайлович, - вскрикнул, озаренный догадкой:

- Ваня, ты осман заморочил?

На согласный мой кивок обнял меня, расцеловал, а потом стал хлопать по плечам, чуть ли не выкрикнул: Ваня, ты спас всех нас!

А потом громко, на всю улицу, обратился к стоящим вокруг нас казакам, прислушивавшимся к нашему разговору:

- Братцы, вот наш спаситель! Это он заморочил супостата! Качать его, братья-казаки!

Сильные руки благодарных сечевиков подбрасывали меня не раз, после, когда они угомонились, с трудом удержался на ногах, зашатался от невольной слабости. Глядя на меня, обессиленного, заводила этой кутерьмы сочувственно проговорил:

- Да, Ваня, крепко ты вымотался, на тебе лица нет! Так, проводите-ка его в курень, нехай отдохнет. А после, Ваня, мы всем товариществом отпразднуем нашу победу!

В курене я улегся на свои нары, только снял сапоги и кафтан, как вновь отключился, проспал до самого вечера. Проснулся от гула голосов своих сотоварищей, они накрывали общий стол, в радостном предвкушении готовились к продолжению празднования. Увидев, что я проснулся, позвали за стол, я оправившись, немедленно последовал приглашению, на меня напал жор, как будто неделю не ел. С трудом удержался от желания наброситься на богатое угощение, дождался, пока за стол не усядутся все казаки, только попил ободрившего меня звара. Пришли гости, сечевые старшины, атаманы других куреней, каждый из них подходил ко мне, обнимал и говорил теплые слова благодарности. Первым взял слово войсковой судья Стефан Матвеевич Белый, сейчас он в Сечи за старшего в отсутствии Сирко, поздравил с победой над коварным врагом, скрытно пробравшимся в самое сердце запорожского воинства, поведал нам некоторые подробности о минувшем бое.

Османский падишах Мехмед IV решил наказать запорожское воинство, учинившее дерзкие нападения на османские и татарские города в Крыму, велел хану Селим-Гирею I покончить с разбойным гнездом запорожцев, дал ему в помощь своих янычар. Объединенное войско осман и татар численностью 15000 человек, собравшееся под Ислам-Керменом, три дня назад выдвинулось от крепости в направлении к Сечи вдоль левого берега Днепра. Идущие впереди дозорные отряды убивали всех насельников в хуторах и зимовках на их пути, в дне пути от запорожской твердыми выловили казаков в разъезде, не ожидавших встречи в зимнюю пору. Османы стали пытать их, вызнавая дорогу, но никто не выдал, кроме одного, тот и привел врага к самой крепости. Но малодушие не спасло предателя, османы зарезали его здесь, сами расположились по оба берега, перекрывая возможные пути отступления казаков.

Эти сведения получили от одного из немногих выживших османских командиров, янычарского ага, во время нападения находившегося на берегу с охраной. Его казаки доставили живым к старшинам из-за богатого наряда, сразу распознали в нем важную особу. Объяснить, почему же его воины не стали нападать на казацкие курени, ага не смог, сам в недоумении, он послал своего помощника выяснить, что случилось, тот тоже пропал, так не вернулся. Уверен, что здесь происки шайтана, сбившего воинов Аллаха с верного пути, как же иначе объяснить, что доблестные янычары, цвет османского воинства, застыли в шаге от ненавистных гяуров, позволили перестрелять и перерезать себя, как покорных баранов. Многие воины, находившиеся рядом с ним на берегу, в ужасе бежали от проклятого места, бросив своего командира, страх неведомого колдовства заставил забыть их о воинском долге.

После своего рассказа Белый, помолчав немного, продолжил:

- Братья, божье провидение спасло нас от неминуемой гибели, он послал нам своего ангела в образе одного из наших казаков. Только так можно толковать сей великий подвиг, он не под силу обычному смертному. Иван, на тебе божье благословение, храни его дар как зеницу ока. А мы все должны оберегать и поддерживать нашего сотоварища в его промыслах, он дан нам свыше во спасение и благоденствие всего запорожского воинства. Верно я говорю, казаки?

Дружный возглас сидящих за столом: = Истинно так, Стефан Матвеевич!, - встретил последние слова войскового судьи, завершил он свою речь молитвой: - Возблагодарим же Господа за милость к нам, детям своим. Отче наш иже еси ...

Все хором повторили за судьей молитву, а после приступили к трапезе, я, как ни сдерживался, сметал все на столе, а казаки вокруг только подкладывали: - Кушай, Ваня, все что хочешь. Благословенны все твои позывы, они от господа.

Вот не думал, что буду я для своих суровых товарищей идолом, уже поклоняются. Но отказываться от внимания не стал, да и есть в словах Белого немалая доля истины, ведь именно по воле провидения мое сознание вселилось в тело юного казака. Мудрый мой наставник и Сирко с самого начала моего пребывания в этом мире заботились обо мне, учили, готовили к особому предназначению. К славословию в мой адрес присоединился куренной атаман, напомнил казакам, что все походы с моим участием проходили на редкость успешно, а в моей сотне почти нет потерь. На эти слова тут же раздались возгласы: - Ваня, возьми нас к себе!, - встреченные смехом, но все почему-то ожидающе посмотрели на меня. Отвечаю:

- Я не против, если атаман согласится. Вы казаки добрые, мне честь служить с вами.

Все перевели взгляд на Белого, он пожал плечами, а после пояснил:

- Передам вашу волю Ивану Дмитриевичу, как он порешит, мне не ведомо. Но сам бы я пошел навстречу товариществу, с Иваном наши надежды.

На следующий день съездил в хутор, думаю, родные беспокоятся за меня, я не объяснил им, зачем еду в Сечь, как долго буду там. Поехал утром, захожу в ворота, а тут уже встречают, бегут ко мне, и стар и млад. Оказывается, здесь уже прослышаны о случившемся в Сечи в рождественскую ночь, не успел войти в дом и раздеться, как меня окружили и засыпали вопросами. В тоне моих домочадцев заметны беспокойство и гордость за меня, радость, с кем же их связала судьба. Успокаиваю их, все хорошо, ворогов побили, все живы и здоровы, у меня все ладно, чувствую себя прекрасно. Тут же накрыли стол, всей большой семьей расселись за ним, дети также с нами. Отметили нашу негаданную победу, мой подвиг, а потом стали выпытывать у меня, что нас ждет дальше. Загадывать не стал, скоро все прояснится, но заверил, у нас будет по-прежнему, во внимании и заботе ко всем. При этих словах старшие подруги переглянулись между собой, а потом Мария высказалась, что в чем-то следует поменять, но это решим позже.

Днем занимался привычными хозяйственными заботами, после покатал детей на санях, лепил с ними снеговиков, вечером в нашем с Катей доме собрались мои подруги, обсуждать важное для них дело. Начала разговор Мария:

- Ваня, мы одна семья и таиться, думаю, не надо. Да и так в округе все знают, что ты живешь с нами, вон Настя, смотри, уже круглиться стала, шестой месяц пошел. Молчат из признательности к тебе, лекарь ты для всех уважаемый. Теперь же, когда люди знают, что ты отмечен божьим благословением, никто хулу на тебя не наведет, примут как есть. Ваня, мы хотим жить одним домом, не бегать к тебе, как кобылы к жеребцу на случку, прости, господи, за слова срамные, а быть рядом, приласкаться когда хотим, не боясь чужого глаза.

Свою сестру поддержала Катя:

- Правда, Ваня, давай построим новый большой дом, деньги у нас есть. И не мазанку, а из бревен, как у именитых казаков в Слобожанщине, в два прясла. В нижнем пусть у каждой из нас будет своя светлая комната, с большим окном, горница для общих посиделок, на верхнем детские спальни и игральни.

Аксинья поддакивала словам сестер, а Настя только согласно кивала головой, она самая тихая из моих подруг. Задумался, в запорожском воинстве строго с блудом, тем более, если принародно будем демонстрировать свои отношения, да и церковь не примет многоженство. То почтение, которое высказали ко мне казаки, не дает еще уверенности в их благосклонности к моим слабостям, нарушениям принятых традиций и морали. Но и отказывать в просьбе дорогих мне людей не хочу, ищу хоть какую-то зацепку, щелочку в законах братства, оправдывающей мою многосемейную жизнь. И нашел, вспомнил об опеке казаками над семьями погибших товарищей, когда они брали на себя заботы о пропитании и воспитании малых детей. Надо мне принародно принять на себя такое обязательство, усыновить (удочерить) всех детей.

Объяснил своим подругам, что некоторое попустительство ко мне все же не означает вседозволенность, явно показывать людям наши отношения не стоит. Сделал паузу, смотрю на приунывших жен, думаю полезно их спустить на землю, а то уже на коммуну замахнулись, с общим мужем, мнение окружающих им не указ. А потом отчасти принял их предложение, жить в одном доме можно, рассказал каким образом. Мой гарем обрадовался, хоть в чем-то их желание исполняется, с энтузиазмом принялись обсуждать планы с новым домом, высказывать свои мысли, каким будет их комната, горница, детские покои, что в них они хотят поставить. Вместе составили предварительный проект нашего будущего гнезда, объявил, что займусь им в самое скорое время, как только со службой разберусь, заготовлю пока материалы, а строить будем весной, до новых походов, приглашу мастеров со Слобожанщины.

На следующий утро вернулся в свой курень, справлял привычную службу, выезжал с сотней дозором вдоль Днепра, после прохода неприятельского войска он полностью обезлюдел, стоят пустые хутора и зимовники. Через неделю после Рождества приехал кошевой, судья сразу после случившегося боя послал к нему нарочного с рапортом. Среди других командиров вызвал и меня, расспросил о моих действиях до и во время нападения вражеского войска, похвалил меня, сослался на слова судьи о божьем промысле и моем благословении, согласился с таким мнением старшины, а после высказал:

- Стефан Матвеевич передал мне просьбу казаков пойти под твое начало. Конечно, годами ты юн, но уже наделен воинскими талантами, да и Господь потворствует тебе. Мы обсудили со старшинами и решили дать тебе курень. Только готовить своих бойцов будешь сам, курень новый, наберешь охочих к тебе из бывалых казаков, вся твоя прежняя сотня также перейдет к тебе, а больше из юнаков, по весне придут к тебе, всего у тебя под рукой будут пять сотен душ. Смотри, не подведи, казаки особо будут следить за тобой, ты у всех на примете. Есть вопросы, Иван?

Я на какое-то время растерялся, даже не предполагал о назначении на такой важный пост, куренные атаманы наряду со старшинами составляют высшее командование сечевого воинства, примерно соответствуют командиру полка. После взял себя в руки, задумался, что мне нужно, с чего начать, появились вопросы, которые я тут же принялся обсуждать с кошевым. Сидели мы долго, больше часа, атаман отвечал на мои вопросы обстоятельно, с вниманием и поддержкой начинающему командиру. После, когда мы разобрались с первоочередными делами, обратился с личным вопросом, о моем намерении взять под опеку семьи павших казаков, живущих со мной в хуторе.

Атаман лукаво усмехнулся, а потом с серьезным выражением на лице ответствовал:

- Дело нужное и благое, вырастить и воспитать малых сирот настоящими казаками и казачками, от общества дозволяю тебе взять на призрение названные семьи. Зайдешь в канцелярию, там тебя запишут, выдадут пособие на детей, товарищество тоже печется о семьях казаков.

После не удержался, ухмыльнулся и добавил: Только смотри, не переусердствуй с помощью вдовицам, уже слухи идут, они тебе ни к чему. Казаки пока молчат, благоволят к тебе, но не нужно испытывать их терпение. Какие есть еще вопросы?

Воспользовался благим настроением кошевого, попросил две недели отпуска, как позволит служба, хочу заказать лес и другие материалы, а также мастеров, буду весной строить дом.

Сирко дал добро, даже посоветовал, куда ехать, у кого брать нужное, кого нанять, не так давно он женил младшего сына, отстраивал ему дом, тоже из леса. Поблагодарил атамана за советы и помощь, отправился в свой прежний курень, на первых порах останусь здесь, пока не освободят курень для моих подопечных. Следующий месяц у меня прошел в трудах и хлопотах, занимался создаваемым куренем, набирал людей, распределял по сотням, назначил по согласованию с атаманом сотников и десятников из числа самых толковых казаков, провел построения и пробные учения, мои бойцы постепенно притирались друг к другу и новым командирам, дело потихонечку пошло на лад. В феврале нашел время для поездки в Полтаву, заказал и частично оплатил бревна, доски, черепицу, другие материалы для нового дома, там же договорился со строительной артелью, в апреле они привезут все заказанное и приступят к возведению моих хором.




Глава 16


Во второй половине марта, едва сошел снег в степи, в Сечь стали прибывать новобранцы, джуры и казаки-первогодки, большей частью их направили в мой курень. Распределил их по сотням, велел сотникам закрепить за ними бывалых казаков и нещадно муштровать, учить нашим новым построениям. Сам каждый день проверял, как идет у них учеба, на первом общем построении новичков напутствовал, что нынешнее старание обернется им сохраненной жизнью и здоровьем, привел изречение полководца из будущего: тяжело в учении - легко в бою, его потом не раз повторяли командиры и наставники, наставляя своих подопечных. В целом подготовка у молодых бойцов для начала достаточная, больше внимания обращаем на правильное и точное исполнение команд, слаженность как в строю, так и в составе групп с остальными казаками. В таких учениях прошли март и апрель, активно готовились к назначенному на начало мая походу в Причерномоье, от Очакова до Тягиня и Аккермана на Днестре.

Каждое воскресенье наведывался в хутор, среди прочих дел слежу за строительством дома. В апреле сюда прибыли строители с целым обозом материалов, разметили площадку, поставили фундамент из дубовых столбиков, а потом принялись возводить сруб. Работа у мастеров спорилась, дом рос прямо на глазах, до конца апреля они уже перекрыли первый этаж (прясло, как сейчас называют его). Жены мои наведываются на стройку по нескольку раз в день, каждая высматривает свою комнату, сравнивает с другими, иной раз на ходу пытаются поменять что-то в них. Мне уже артельный пожаловался на них, допекают работников своими поправками. Пришлось устроить разнос подругам, с тех пор в строительные дела не вмешиваются, лишь мимоходом, как бы случайно, заглядывают в проемы дома, но к мастерам не пристают.

В том же апреле, в последних его числах, Настя родила дочь. Ко мне в Сечь Мария прислала гонца, старшего своего сына Андрея, ему уже четырнадцать лет, прискакал на моем старом коне Яшке. Оставил за себя на курене одного из своих сотников, вместе с подростком отправился в хутор проведать роженицу и младенца. К моему приезду в бане, где принимали роды, все убрали, Настю и малышку перевели в ее спальню. Подержал на руках запеленатый маленький комочек, поцеловал счастливую подругу, сразу осмотрел ее. Слава Богу, роды прошли легко, без осложнений, с мамой и дочерью все в порядке. Заодно проверил Катю, ей рожать через месяц, ее состояние также не вызывает опасений. Договорились, что через неделю поедем в слободу крестить дочь в церкви, я назовусь крестным отцом, крестной вызвалась Аксинья. Какие-то возможные вопросы у священника по поводу родов у вдовы приму на себя, улажу сам.

На удивление, у нас с батюшкой каких-то проблем, связанных с родами безмужней Насти, не возникло, он принял нас благосклонно, после произнесения крещальных обетов провел таинство крещения, нарек новорожденную Апполинарией, в миру - Полиной. Дома у Насти, ожидавшей нашего возвращения из церкви, мы отпраздновали всей нашей семьей крестины дочери, отведали по обычаю крестильной каши, выпили понемногу вина за здоровье матери и младенца, вручили им подарки. Этот день я полностью посвятил виновникам празднества, отменил все служебные и прочие заботы, с утра до ночи провел с Настей и дочерью. Катя и другие мои подруги также окружили их заботой, приняли на себя все хлопоты с проведением торжества. Настя только счастливо улыбалась, растроганная вниманием близких людей и крещением ее чада.

В начале мая, накануне похода, наши разъезды перехватили у татарской крепости Ислам-Кермен гонца их Крымского ханства с важной вестью. Хан Селим-Гирей I, жаждущий отомстить нам за провал зимней операции и гибель османо-татарского войска, собрал новое воинство численностью 50000 человек, выступил в поход на Сечь, ожидать его надо через две недели. Сирко тут же отменил наш выход, направил посланцев в Слобожанщину, Правобережье, на Дон с кличем к казакам идти на помощь. Войску, собравшемуся в лагере для похода, велел направиться к Ислам-Кермену, взять крепость, здесь укрепиться для встречи татарского войска. Через пять дней, собрав дополнительный обоз со снаряжением, припасами, с полевой артиллерией и пополнением из ближайших округов-паланок, наше двадцатитысячное войско вышло по левому берегу к татарской крепости. Курени по составу развернуты в полновесные полки, в моем насчитывается более тысячи казаков, пришлось срочно за эти дни хоть как-то слаживать новые сотни, назначать командиров, распределять лучших бойцов по подразделениям.

Через три дня осадили татарскую твердыню, наша артиллерия день и ночь выбивала вражеские укрепления и пушки, еще через три дня ночным штурмом по всему периметру стен захватили крепость. Первыми шли штурмовые отряды из числа самых лучших бойцов, они стремительно занимали опорные пункты неприятеля, остальной состав двигался за ними, расчищая от затаившихся татарских стрелков, методично, не спеша, занимая районы и улицы. Приходилось сдерживать горячие головы необстрелянных и непривычных к нашей тактике новичков, учить их прямо во время боевых действий. Практику они получили отличную, воочию видя пример бывалых бойцов, следовали ему и, как результат, достигли поставленной задачи с минимальными потерями. Во всем моем полку убитых и раненых не больше двух десятков, примерно также или ненамного больше в других частях нашего войска.

В последующие после штурма дни усердно готовили редуты, рвы и валы вокруг крепости, продумали и подготовили план заманивания татарского войска в нашу западню. Ко времени подхода неприятеля у нас все было готово, артиллерия и стрелки заняли позиции, полки встали наизготовку вместе с пришедшими на помощь казаками с Дона и Приднепровья. Как только вражеские разведчики приблизились к нашему расположению, начали инсценировку штурма крепости. Артиллеристы вновь открыли огонь по башням и казематам, спешенные драгуны с фашинами и лестницами бросились ко рву, "татары" на стенах дружной стрельбой отбили нашу атаку, казаки отступили, перегруппировались и вновь принялись штурмовать оборонительные линии. Наши дозоры, следящие за вражескими разведчиками, донесли, что лазутчики, немного понаблюдав за нашими "атаками", умчались обратно, видимо звать свое войско на подмогу осажденному гарнизону.

Так оно и случилось, через два часа появились авангардные части, а затем и все войско неприятеля. Оно встало поодаль, в паре верст от наших редутов, только несколько конных групп направились к нашим позициям. Решили поторопить противника, на его глазах бросились в решительный "приступ" стойко обороняющейся крепости, осажденные "татары", радостными криками встретившие появление своего войска, теперь громкими воплями звали на помощь. Враг не выдержал, отбросив привычную осторожность, всеми силами пошел в наступление на наши полки. Подпустив поближе, на дальность поражение, открыла огонь полковая артиллерия, замаскированная за линией наших полков, а после вступила в бой наша конная пехота в линейном строе, дружными залпами встречая рвущуюся вперед конницу противника. Замкнули огневое кольцо артиллерия и стрелки в редутах, пропустившие мимо себя противника, теперь огнем в спину в упор поражали его.

Наш полк стоял наготове на левом фланге, в стороне от основной линии наступления неприятеля. Мы смотрели, как наши товарищи отбивают отчаянный штурм татарского войска, некоторые нетерпеливые командиры и казаки стали роптать, просились идти на помощь к своим братьям, но я отмел такие предложения, всем стоять на месте, наш час придет. Вскоре неприятель, не достигнув успеха в лобовом штурме, потеряв немалую часть своего войска, бросил всю оставшуюся конницу на наш фланг, пытаясь обходным маневром пробиться в тыл наших войск. Теперь нам довелось испытать мощь удара многотысячной конной лавы татар, когда они волна за волной, не считаясь с потерями, шли на наш строй. Но бойцы не дрогнули, даже новички, открывали залпами огонь, менялись шеренгами, вновь стреляли, и так в течении долгих минут или часов.

В критический момент, когда враг, собрав все силы, пошел на решительный приступ фланговых полков, перешла в наступление резервная конная армия, до сих пор стоящая за нашими спинами. Казаки обошли резко остановившийся конный строй неприятеля, стремительно пошли на окружение всего татарского войска, завязшего перед нашими полками. Теперь неприятелю путь назад оказался отрезан, он пытался прорвать окружение в разных участках, но наши бойцы в редутах и драгуны удержали кольцо, вместе с пошедшими вперед полками все более сжимали тающие на глазах вражеские ряды, а потом просто добили залпами в упор. К вечеру все татарское войско полегло на поле битвы, мало кто ушел в свои степи. Путь на восток, в Крым, стал открыт, это стало ясно всем командирам, грех не воспользоваться такой возможностью.

Неделю еще стояли под Ислам-Керменом, хоронили своих павших воинов, бесчисленное войско татар, собирали богатые трофеи, отправили обозом вместе с ранеными бойцами в Сечь. После Сирко собрал все наше сборное войско на круг, решать дальнейшие наши операции. Когда он высказал предложение вновь идти в Крым, единогласный гул одобрения среди всех казаков встретил его слова. В тот же день наше тридцатитысячное войско вышло в поход, мы уже были готовы к выступлению, на сборы время не потратили. Шли широким фронтом, полковыми колоннами, давая возможность нашим коням кормиться на привалах подножным кормом. Трава еще не высохла, ковыльное поле морем расстилалось перед нами, да и влаги достаточно, без особых трудностей за две недели дошли до Перекопа.

Когда мы подошли к крепости и встали у нее на виду, среди защитников татарской цитадели возникла паника, они заметались по стенам и земляному валу, что-то стали кричать, а потом попрятались, только выглядывали с опаской из-за башенных парапетов. Без слов понятно, что они ожидали видеть свое победоносное войско, возвращающееся после разгрома ненавистной Сечи, а сейчас перед ними многочисленное казацкое воинство, не раз захватывающее их твердыню, ничего хорошего для себя не видели, впереди только смерть. Мы не расслаблялись, пусть татары сейчас деморализованы, но сопротивление окажут отчаянное, постараются подороже отдать свои жизни. Тщательно подготовились к штурму, за три дня артиллерийским огнем разрушили не полностью восстановленные с прошлого года вражеские бастионы, а потом пошли на приступ. Как и в прошлый раз, брали центральную крепость, Ор-Капы, в остальных выбили артиллерию, больше они нам особо не помешают, разве что вылазками против нашего гарнизона, здесь мы оставили один полк.

Выйдя в крымскую степь, мы разошлись двумя потоками, основное войско под началом самого атамана пошло на Бахчисарай, Акмесджид и западное побережье, восточная в составе 7 полков под командованием есаула Крыловского направилась к Карасу-базару, Неаполю, Арабату, Эски-Кермену, самым крупным городам на востоке Крыма. Условились встретиться через месяц у Перекопа, всю добычу и освобожденных рабов отправлять тоже сюда. Мой полк остался в основной группе, Сирко приказал мне сопровождать его штаб. В степи почти не встретили ногайцев, доставлявщих нам немало хлопот в прошлом походе, похоже, мы их перебили в минувшей битве. Через три дня обошли стороной Акмесджид, сейчас первая цели у нас Бахчисарай. Еще два дня пути и мы подступили к Салачику, наша артиллерия принялась подавлять вражеские пушки на башнях.

После, когда путь в долину стал открыт, в тот же день подошли к ханской резиденции, уже не торопясь обложили его со всех сторон, с гор тоже, принялились готовиться к штурму. На взятие крепости ушло три дня, меньше чем год назад, здесь уже нет прошлого войска, только гарнизон, да и укрепления еще не полностью восстановили. После еще три дня потратили на сбор добычи, забрали все ценности из ханского дворца и богатых городских кварталов. Самого хана не застали в крепости, опять сбежал в горы, не успели наши казаки перекрыть ему путь. С большим обозом из сотни повозок, доверху нагруженными захваченным добром, а также с более двух тысячами освобожденных нами рабов повернули обратно к Акмесджиду, через неделю с захваченной второй крепости отправили вдвое увеличившийся обоз и колонну рабов под охраной в Перекоп, сами же пошли на западное побережье, к Гезлеву.

На пути к портовому городу у меня возникла мысль захватить его порт до штурма самой крепости. В прошлый раз самые богатые купцы успели сбежать на своих судах с основными ценностями, мы взяли намного меньше добычи, чем ожидали от такого богатого города. Хорошо обдумал план захвата, видимого изъяна не нашел, на дневном привале обратился к кошевому:

- Иван Дмитриевич, в Гезлеве нельзя дать купцам бежать морем, самые ценное добро уйдет с ними. Предлагаю захватить вначале порт, только потом идти на приступ крепости. Порт я возьму с лучшими бойцами своего полка. Рядом с Гезлевым есть рыбачьи поселки, мы наскоком прихватим там лодки, на них ночью скрытно отправимся в порт, здесь нападем на стражу и возьмем суда. На них за ночь перевезем весь мой полк и будем удерживать порт до взятия крепости. Как только он будет у нас, я пошлю морем гонца к вам, начинайте приступ. Отправьте еще полк ко мне на подмогу, будем также атаковать крепость, со стороны порта. Можно брать ее без долгой артиллерийской осады, пусть только наши гармаши свяжут боем вражеских пушкарей. Да и мы на судах прихватим с собой пушек, будем со своей стороны бить по вражеской артиллерии и крепостным воротам.

Сирко внимательно выслушал меня, задумался, а потом дал добро моему плану, только добавил, что отправит в порт два полка, общее командование будет на мне. Тщательно обсудили совместные действия, после он вызвал командиров двух полков и пушкарей, разъясним им суть нашей операции, перевел их под мое командование. За день до подхода к Гезлеву три наших полка и приданная артиллерия отошли от основного войска и направились к заливу Сасык южнее города, здесь на его берегу расположена рыбацкая деревушка Саки. В наступившую ночь скрытно подобрались к ней, окружили, а после стремительно заняли все дома. Вывели из них рыбаков, вместе с ними направились к рыбацким баркасам. Отобранная мною сотня самых опытных бойцов разместилась на утлых суденышках, взялась за весла и отправилась к Гезлеву, остальные остались в деревне дожидаться нашего возвращения с большими судами.

Захват порта прошел без каких-либо трудностей, на подходе к нему я взял под свой контроль сознание всех находящихся в нем - стражи, команды судов. Мои бойцы разошлись по судам, их оказалось около двух десятков торговых флейт, шаек и два военных галиота. Военные корабли оставил в гавани порта, торговые же направились к рыбачьему поселку за нашими полками. За ночь они совершили три ходки, перевезли половину нашего отряда и всю артиллерию, с наступлением дня продолжили свои рейсы. Высадившийся десант занял всю территорию порта и подступы к крепостным воротам со стороны моря. Как только на рассвете с той стороны крепости раздалась артиллерийская канонада, открыли огонь и мои пушкари, по орудийным башням и крепостным воротам, продолжали бомбардировку весь день.

Перед рассветом в условленный час пошли на штурм с обеих сторон, через разбитые проемы ворот, на разных участках стен. К полудню окруженные защитники крепости пали с минимальными нашими потерями, никто не ушел, купцы тоже, все добро оказалось в наших руках. Два дня грабили город, вымели подчистую, после с обозом в две сотни повозок, тремя тысячами бывших рабов отправились к Перекопу. Через неделю подошли к защитному валу, приступили к штурму остальных двух крепостей, атаман решил разрушить все Перекопские укрепления. За три дня разнесли башни с орудийными позициями, стремительным штурмом перебили небольшие гарнизоны крепостей, подорвали под основание башни, стены, казематы. Дождались возвращения группы Крыловского, многоверстовой колонной направились в родные края.

На полпути от нас отделились донские казаки, от совместного похода они ушли довольные, с богатым дуваном. Да и многому научились в боях у нас, новым нашим приемам и построениям, мы щедро делились своими знаниями и умениями. Путь домой прошел без особых затруднений, ногайцы беспокоили нас нечасто, охранение четко справлялось с их наскоками, без своих потерь. У Сечи расстались с казаками из Правобережья и Слобожанщины, Сирко поблагодарил их за помощь, не обделил с добычей. Мы же разошлись по куреням, через два дня разобрали дуван, после отправились к своим семьям. Я успел сразу по приходу в Сечь съездить на день в хутор, проведал своих родных, приласкал Катю, в прошедшем месяце родившую мне еще сына. Без меня его не стали крестить, будем на сорока дневном сроке.

В свой отпуск отметил новоселье, мы всей большой семьей перешли в только что выстроенный и обустроенный мебелью, необходимой утварью дом. Он получился на загляденье, высокий, со светлыми комнатами, украшенные узорами и резьбой стены, крыльцо, лестница, наличники. Строители потрудились на славу, я вручил артельному оговоренную сумму и сверху немалый прибыток за отличную работу. Теперь у каждой моей подруги своя комната, у меня отдельный кабинет и спальня, на втором этаже у детей отдельные спальни для девочек и мальчиков, общие игровые комнаты, есть еще зал для физических занятий с тренажерами, я их сам продумал и заказал мастерам. Дети в первый день носились по комнатам, не могли нарадоваться, призывы матерей угомониться остались без внимания. Я же дал им возможность порезвиться, только чтобы не сломали себе руки-ноги, да и снаряжение в комнатах.

Прежние дома мы выделили для размещения больных, которых я принимаю по воскресеньям, если не в походе, и их родных. Двор наш разросся, я в сечевой канцелярии выхлопотал больший участок вокруг хутора, скоро подрастут дети, им тоже будут нужны наделы. Забот у меня по хозяйству прибавилось, но справляюсь с дружной помощью всей семьи. У нас они не делится на отдельные семьи, мужские или женские, делаем все сообща, даже малые дети стараются чем-то помочь, глядя на старших. С женами у меня установились ровные отношения, не выделяю более любимых или менее, также стараюсь не вмешиваться в их отношения между собой или с детьми. В основном они ладят, но бывают и какие-то недоразумения, правда, сами их разрешают. Мария, как самая старшая, верховодит между ними, но деликатно, женского здравомыслия у нее достаточно.

В этот год никуда мы больше войском не ходили, Сирко посчитал, что подвигов и добычи нам достаточно. Не удивительно, начиная с самого Рождества, отбили два нападения крупных войск неприятеля с большим ему уроном, набрали добра в Крыму больше, чем за два предыдущих похода. Для меня самого выпало немало почестей, я стал среди казаков одним из признанных атаманов, мой авторитет и влияние выросли до уровня всеми уважаемых старшин, хотя мне только недавно исполнился двадцать один год. Наверное, в истории Сечи я самый юный командир такого уровня, мне в шутку или всерьез прочат в будущем гетманство, может быть, даже Великим, как прославленного Богдана Хмельницкого. Сирко на такие слухи только лукаво улыбается, как будто знает о моей судьбе больше других. Кстати, о другом будущем гетмане, Иване Мазепе, пришла весть, что он после возвращения от нас слег, а потом так и не встал, потерял рассудок, так и мыкается в беспамятстве. Об этом мне поведал кошевой, хитро усмехнулся, больше разговора о бедолаге не поднимал.

Этим летом и осенью не единожды выезжал с атаманом на переговоры с гетманами Самойловичем (однофамилец, но не родственник нашему куренному атаману), Дорошенко и Гоголем, сменившим Ханенко. Сирко предпринял серьезные меры к преодолению раздрая в казацком братстве, применил все свое влияние на противостоящих гетманов, чтобы хоть в какой-то мере унять вражду между ними. Особенно усердно он общался с правобережными гетманами, Дорошенко и Гоголем, склонял к союзу с московским государством, не идти ратью на левобережных братьев, объединиться в скорой войне против Османской империи. По нашим сведениям, османский падишах Мехмед IV в следующем году намеревается огромным войском пойти через наши земли в Московию и Речь Посполитою, войны с ним нам не избежать, но не друг против друга.

В прежней истории Дорошенко принял сторону осман, со своим войском воевал против русских полков Ромодановского и казаков Самойловича, был разбит ими, взят в плен, а потом сослан в Вятку. Сирко, не раскрывая источник такой информации, поведал о ней правобережному гетману, сумел убедить принять сторону Московии. К царю и его наместнику в Малороссии Ромодановскому от Дорошенко были с послами направлены грамоты о готовности принять "царскую руку", присягнуть в верности. Подобная процедура была проведена в ноябре 1675 года в Чигирине, резиденции Дорошенко, в присутствии царского наместника, гетмана Самойловича, кошевого атамана. Дорошенко принес клятву верности московскому государю, передал Ромодановскому клейноды - символы гетманской власти. Единым гетманом Право и Левобережных гетманств царским указом назначен Самойлович, верный слуга царю. Правда, такому примеру не последовал Гоголь, приверженец Речи Посполитою, но первый шаг к объединению Днепровского казачества сделан, заслуга Сирко в нем велика.

Как и предлагал кошевой, я стал при нем послом для особых поручений, побывал в Москве, в Малороссийском, Посольском и других приказах. Виделся со своими старыми знакомыми, Салтыковым и Матвеевым, они меня признали, отнеслись без особой приязни, но и без вражды. Не раз заезжал в Батурин к Самойловичу, к Гоголю в Умань, довелось побывать и в Варшаве, вручил грамоту от атамана королю Яну III Собескому. Вначале они отнеслись с недоумением к юному посланнику, даже пытались выведать у меня некие секреты Сирко, но я держался предписанных кошевым указаний, лишнего не болтал. Вскоре привыкли, общались свободнее, расспрашивали о делах в Сечи, интересовались моим мнением по разным вопросам. Я отвечал осторожно, но некоторые мысли о необходимости объединения казаков высказал, с доводами и примерами. Думаю, наше общение пошло на пользу переговорам гетманов с атаманом, мое участие отметил Дорошенко в частной беседе с Сирко, об этом мне сказал сам кошевой, похвалил за уместное вмешательство.

Половину времени с лета до самого Рождества я провел в разъездах, но не роптал, понимал, что мои усилия, как и самого Сирко, обернутся сторицей, меньше прольется казацкой крови в братоубийственной войне, скорее преодолеем междоусобицу Руины. Те ростки объединения Право- и Левобережных гетманств, проросшие после принятия Дорошенко "царской руки", еще слишком уязвимы, могут быть легко порушены как своенравностью вольного братства, не желающего терпеть какого-либо давления, так и не взвешенной политикой царя и его наместника в Малороссии, насаждающих свои порядки. Осложняла такое хрупкое соглашение скорая смерть Алексея Михайловича в январе следующего года, последующая чересполосица с московскими государями.

Слабый и болезненный Фёдор III Алексеевич, в 15 лет вступивший на престол, не смог твердой рукой управлять страной. После его недолгого царствования положение только ухудшилось, формальное воцарение двух малолетних сыновей Алексея Михайловича - Ивана и Петра, в действительности правили временщики - царевна Софья Алексеевна со своими фаворитами - Василием Голицыным и Федором Шакловитым. И так будет до 1689 года, когда к реальной власти придет Петр, будущий император Российской империи. Все эти годы ведение дел Московского государства в наших землях не отличалось последовательностью и продуманностью, менялись правители и их наместники, с переменным успехом шла война с Османской империей, менялись отношения с Речью Посполитою, от поиска мира и совместной борьбы с османской экспансией до вражды и захвата спорных земель.

В этих сложных отношениях великих стран Приднепровское казачество стало средством их взаимной борьбы, разменным капиталом, каждый тянул на свою сторону, разрывая единый народ на противостоящие группы. То, что Сирко, в прежней истории лавировавший между сильными странами, принимая сторону то одного, то другого союзника, сейчас полностью с Московским государством и тянет гетманов к тому же, дает надежду на сохранение Запорожского и всего днепровского казачества в будущем, постепенное его становление оплотом на юго-западе страны. Но на этом пути еще много трудностей и прежде всего в самом казачестве, надо переломить его вольницу, подчинить долгу государственного служения. Задача почти нереальная, против природы этого по сути разбойного народа, но без ее решения мы не выживем, все наши усилия пропадут втуне.

Сирко осенью после удачного завершения переговоров с гетманами перевел меня с командования куренем на сечевую старшину, назначил есаулом, одним из двух своих главных помощников, тем самым поднял на ступень выше в казачьей иерархии. Никто из казацких командиров не высказал недоумения или возмущения такой стремительной моей карьерой, во всяком случае, вслух, сказались как авторитет кошевого, так и мое деятельное участие в сечевых и общегетманских делах. У меня в свою очередь есть свои помощники - подъесаулы, писарь, в канцелярии предоставили кабинеты для моей службы. Сирко поручил мне ведение внешних отношений Сечи с гетманами, московским наместником, приказами, другими ведомствами и чинами. Несколько раз за осень и зиму выезжал с посольством к правителям государств и княжеств, с которыми Сирко поддерживал прямые отношения.



Книга 2. На переломе


Пролог

Пять лет назад я, вернее, мое сознание перенеслось из 21 века в далекое прошлое, 1670 год. Произошло это при трагических обстоятельствах, в темную ночь в глухом алматинском дворе я вступился за неизвестную девушку и погиб от рук ее насильников. Моя душа неведомым обычному разуму образом вселилась в телесную оболочку юного казака, воспитанника запорожского мага-характерника. Его душа покинула хозяина после странного падения юноши с коня, немыслимого для того, кто с раннего детства, едва ли не научившись ходить, твердо сидел в седле скакуна. Наверное, какое-то провидение, божий промысел предопределил мою судьбу в этом жестоком мире, даровав вторую жизнь, вынес мне свое высшее предназначение.

Наставник Ивана Свирькова, так звали моего предшественника в юном теле, едва ли не с первого взгляда определил подмену его личности на мою, но не стал противиться случившемуся, напротив, отнесся с полным участием, помогая в первых моих шагах, в буквальном смысле, в новой жизни. Сейчас, когда учителя нет уже рядом, он ушел в мир иной, дай господь ему упокоение, ясно осознаю, какую огромную роль сыграл наставник в моем успешном врастании в Запорожском братстве, раскрытии особых способностей, щедро посланных мне всевышним. Также божье благоволение сказалось во встрече с замечательной личностью, легендарным кошевым атаманом Сирко Иваном Дмитриевичем, взявшим меня под свою опеку по ходатайству наставника.

Под присмотром своих опекунов учился казацким наукам, владению оружием, конем, джигитовке, единоборствам, а особо в освоении своего дара. Он оказался исключительным, по словам моего наставника, я в самом скором времени сумел уже пользоваться им, вместе с учителем лечил людей, мог совершать наговоры, отводить глаза, внушать и управлять сознанием, даже левитировать и вызывать огонь. Меня ожидало будущее сильнейшего характерника, но я обратился к более земным заботам, лекарству и боевым походам казацкого братства. Да к тому же женился на любимой женщине, что характерникам не позволительно, считается, что семейная жизнь отнимает от мага его энергию и силу. Но я не жалел о сделанном выборе, моя жизнь стала богата незаурядными событиями и семейными радостями.

Во мне скрытно стали меняться наклонности и нравственные ценности, я, никогда ранее не увлекающийся воинскими забавами и познаниями, стал находить волнующим и захватывающим боевые походы, сражения, меня больше не поражали и не возмущали жестокость, коварство и измена ради победы над врагом, стал лучше понимать вольный нрав разбойного народа, которым по сути и было запорожское казачество. Получил признание своих воинских способностей у казаков, Сирко назначил меня сначала сотником, а после Рождественского побоища османо-татарского войска - куренным атаманом, не взирая на мой юный возраст. В походах, во взятых городах и крепостях сам до грабежей и насилия не опускался, но давал спуску подобным деяниям окружающих казаков, они в природе вольного братства, одномоментно ее не поменяешь, нужна кропотливая и долгая работа с негарантированным успехом. Но придется браться за нее, если есть стремление поменять трагическую судьбу Запорожского воинства и всего Днепровского казачества.

В прежней истории запорожцы стали изгоями на своей родине, когда отпала необходимость защиты южных рубежей от татарских и османских набегов и походов. Своими разбойным поведением и вольницей, изменой вызвали гнев московских государей, начались гонения и лишения, приведших к роспуску днепровского казачества, изгнанию на чужбину самых упорных сторонников своей самобытности. Те же донские или кубанские казаки, напротив, стали оплотом самодержавия, верными его слугами в войне против неприятеля. Надо постараться поменять своенравие запорожцев, их изменчивость в выборе союзников на верность московскому государству, не искать выгоду в кознях врагов русичей. Такую мысль я всеми мерами привносил своему благодетелю, в конце концов достиг некоторого успеха, Сирко выбрал сторону Московии, а не Речи Посполитой или Османской империи, связями с которыми он придерживался в прошлой жизни.

Атаман деятельно принялся склонять правобережных гетманов к союзу с Московским государством, наиболее влиятельный из них, Петр Дорошенко, державшийся прежде Османской империи, внял уговорам Сирка. Осенью этого, 1675 года, он поклялся в верности царю и передал власть на Правобережье ставленнику Москвы левобережному гетману Самойловичу. Тем самым началось объединение разделенного Андрусовским перемирием между Московией и Речью Посполитою днепровского казачества, преодоление междоусобной Руины, когда братья казаки с разных берегов Днепра шли войной друг на друга по воле сильных государств, держащих под своей рукой многострадальный край казаков. В переговорах с гетманами кошевой привлек меня, я стал особым посланником атамана, много раз ездил по его поручению к гетманам, польскому королю, московскому наместнику, сам при случае убеждал противную сторону. За заслуги в ведении переговоров Сирко назначил меня есаулом, своим главным помощником по внешним отношениям Сечи с другими сторонами.




Глава 1


В мае 1676 года русские войска переправились через Днепр и вошли в правобережное гетманство, теперь присоединенное к Московскому государству по договору с бывшим гетманом Дорошенко. Однако вхождение гетманства в Русское царство и назначение новым гетманом Самойловича не было узаконено в глазах казаков общим решением Рады, поэтому ввод русской армии, неуважение к мнению правобережного казачества вызвали ропот среди немалой ее части. Такой шаг Московии также нарушал заключенное ею с Речью Посполитой Андрусовское перемирие, что вызвало понятное недовольство Варшавы.

Ради истины надо заметить, что она по сути сейчас не контролировала Правобережье, захваченное Османской империей три года назад, но лелеяла мысль вернуть потерянные земли. А тут ее прежнюю вотчину как на блюдечке преподносят извечному врагу, с чем король Ян III Собеский никак не мог согласиться. В том же мае он направил свою армию в Подолию, также к Киеву и Чигорину для восстановления власти Речи Посполитой в Приднепровье, при этом одновременно перекрывая путь русскому войску на свои законные, как считал король, земли. Создалась реальная угроза новой войны между двумя государствами, до этого объединившихся перед общим врагом - Османской империей.

Но нет худа без добра, войну между временными союзниками остановило вторжение стотысячной османской армии под командованием Ибрагим-паши в Подолию и Правобережье, им пришлось снова объединиться для отпора главному врагу. На этот раз против османов встало все казачество, в отличие от прежнего вторжения Порты, когда Дорошенко принял ее сторону. Запорожская Сечь направила свое воинство численностью 20000 казаков на помощь братьям с правобережья. Его возглавил сам кошевой, своими помощниками назначил есаула Крыловского и меня. В мое подчинение передал группу из пяти полков, буду выполнять свои задачи, действовать автономно от основного войска, также, как и Крыловский.

Вышли в поход в середине июня, движемся тремя колоннами, по центру основная группа кошевого, моя на левом крыле. Сирко торопит нас, идем скорым маршем, бои с захватчиком все ближе, на подступах к Умани и Гарду. Мы направляемся к Гарду вдоль Ингула, до него нам даже быстрым маршем надо неделю. Каждая колонна идет с охранением, здесь нередко можно встретить татарские разъезды, на моем крыле в особой мере. Стычки с неприятелем начались уже в первый день, как мы вышли к Ингулу, татары нападали из самых неожиданных мест, у нас появились первые потери в охранении. Из-за сжатых сроков не можем вести полноценное наблюдение в зоне движения, приходится на ходу отбивать наскоки, отвлекаться на их поиски и преследование нет времени. Но все же с минимальными жертвами успели вовремя выйти к заданному рубежу, выручили казаков Бугогардовой паланки, отбивающихся от османо-татарских отрядов у стен своей слободы.

В Гарде встретились со старшиной паланки, ее атаман рассказал нам о сложившейся на фронте ситуации. Здесь против нас стоит одна из группировок неприятеля численностью около 30000 человек, большей частью татары. Главное наступление ведется на Умань, основные бои ведутся там, вместе с казаками гетмана Гоголя против осман воюют казачьи отряды Самойловича с левобережья и русские полки под командованием Ромодановского. Бои идут трудно, наши войска медленно, но отступают, сказывается не согласованность совместных действий казаков и стрелецких полков. Под Гардом только правобережные казаки, с их паланки и ингульской, севернее стоят кодацкие, пока удерживают позиции, но с трудом, помощь Сечи пришла вовремя. Основной неприятельский лагерь стоит у Южного Буга, оттуда отряды выходят на штурм слободы и хуторов, большая часть округа в руках татар.

Казаки обороняются вокруг своих поселений, стать сплошной стеной с засеками и валами не хватает сил. Татары пользуются этим, скрытно подбираются и неожиданно штурмуют, наносят несколько залпов стрел, выбивают защитников, после скрываются и так за разом, пока не обескровят оборону, затем без особых своих жертв занимают казацкие укрепления. Вместе со старшинами паланки определяемся с расположение своих полков, застав и засек, мне тоже установили участок. Такая позиция меня не совсем устраивает, тактика от обороны вряд ли даст решающего успеха над врагом. Предлагаю моей группе дать особое задание, пройти рейдом по тылам противника, разгромить его лагерь, а после встречными боями моих драгунов уничтожать вражеские отряды. Высказанное предложение вначале обескуражило старшин и атаманов, подобная тактика пока не применяется в оборонительных сражениях, но поддержал кошевой, с сомнением, но все же приняли мой план.

Собираю командиров полков группы, разъясняю поставленную нам задачу, а потом вместе прорабатываем свои действия в ходе рейда, взятии неприятельского лагеря, встречных боях. Драгунская тактика всем хорошо известна, поэтому особых сложностей с планированием операции у нас не оказалось, через день подготовки необходимого снаряжения и припасов выходим на свое первое задание. У каждого полка свой маршрут, расходимся сразу после выхода из нашего лагеря. Им я дал команду на первом этапе пройти вдоль Буга, громить тыловые части, обозы, склады, в условленный час собираемся у неприятельского лагеря, будем его штурмовать на рассвете под моим покровом, скрытность я обеспечу.

В течении двух дней мы прошли вдоль Буга по тылам неприятеля, уничтожали его запасы и снаряжение, не вступая при этом в затяжные бои, залповым огнем сносили заслоны татар, а после нанесли главный удар по вражескому укреплению. На рассвете я взял под контроль охрану лагеря, наши казаки проникли к шатрам, без шума, криков и выстрелов перерезали всех их обитателей, свыше пяти тысяч, а потом сожгли все, что возможно. В последующих схватках сами искали встречи с противником, спешенные драгуны залпами разметали строй конных татар, а затем преследовали неприятеля до полного уничтожения. За нами подобную тактику боев с татарами переняли другие полки и отряды казаков, в течении еще недели с основными силами противника было покончено, его остатки ушли за Буг.

Кошевой дал нам приказ идти на Умань, уже оставленный русскими полками и казаками, будем отбивать его своими силами, не дожидаясь помощи отступивших войск. Идти на соединение с ними Сирко не стал, в царящей между ними сумятице толку от нового войска будет мало, только добавится неразберихи. Решил действовать самостоятельно, по примеру нашей группы пойти по тылам османской рати. К нашему воинству присоединились казаки из воевавших с нами паланок, на здешнем участке противника уже нет, решили помочь собратьям в Подолии. Да и успешные совместные боевые действия привлекли их к нам, загорелись охотой дальше вместе бить чужеземного ворога. Основная часть нашего войска пойдет по прифронтовой зоне, поможет с вражеского тыла отступающей русской армии, оттянет на себя осман.

Моей группе атаман поручил пройти вдоль Буга, разгромить тыловые части и коммуникации неприятеля, присоединиться к основному войску под Уманью. Передал мне половину из восьми тысяч местных казаков, я распределил их по полкам, пусть учатся нашей науке воевать с бывалыми бойцами. Через день после получения приказа выступил со своими полками походным маршем на север по левому берегу Южного Буга. Местность по нашему маршруту степная, равнинная, но испещрена балками и оврагами, чередующимися с холмами, удобных для засады мест предостаточно. Не стал форсировать наше продвижение, распорядился командирам полков больше внимания уделить скрытности и разведке, вовремя обнаружить вражеские ловушки и устраивать свои, если появятся вражеские отряды. Каждый полк идет своим коридором, с уступом от рядом идущего, начиная с берега.

Первый вражеский разъезд заметили на второй день своего марша, наши передовые дозоры скрытно подобрались к нему, в коротком бою уничтожили осман, захватили живым только их командира. Я сам допросил его, за минувшие годы сносно освоил татарский и близкий к нему османский языки, без особого усилия взял под контроль волю, а дальше только задавал вопросы, пленный охотно, с подробностями отвечал на них. Вызнал расположение ближайших отрядов, складов, транспортных путей, места переправ через Буг, других коммуникаций. Информацию получил богатую, в ее достоверности нет оснований сомневаться, обдумал план нашей операции по разгрому находящихся в этом районе османских частей и баз снабжения.

Вызвал командиров полков и сотен в свою штабную палатку, привел им подробный расклад сил в неприятельском тылу, после выдал каждому из полков свою задачу. Они будут выполнять их самостоятельно по своим направлениям, за собой оставил общую координацию. Выслушал мнения и предложения командиров по выполнению общей задачи, вместе обсудили и приняли решение. В ходе обсуждения я давал возможность каждому присутствующему высказаться, приводить свои доводы и аргументы, тем самым поощрял инициативу младших командиров, осмысленный и творческий подход в решении поставленной задачи. Но жестко пресекал общие разглагольствования и пререкания по принятому приказу, чем иногда грешили старые командиры.

Полки разошлись вдоль Буга выполнять свои задачи, я с двумя полками занял участок у села Четвертиновка близ Ладыжина, главной османской переправы. Здесь четыре года назад, в 1672 году, войска Дорошенко и Ханенко сошлись в бою против друг друга, первый стоял за осман, второй за Речью Посполитою. Сейчас о той братоубийственной битве, унесшей свыше 3000 казацких жизней, ничто не напоминает, все поросло травой и забвением. Скрытно, ночью, выстроили вдоль берега цепь редутов с валом и рвом для круговой обороны, в каждом оставили по сотне стрелков с большим боезапасом, походную артиллерию - гарматы (фальконеты). Со стороны степи выкопали окопы, там тоже посадили драгун-стрелков, оставшаяся конница скрылась в балке поблизости, наш резерв и ударная сила по бегущему врагу.

Бои с неприятелем на переправе велись с самого утра следующего дня, захватывали обозы, били османские и татарские отряды с правого берега, а затем пришедшие им на подмогу части со стороны Умани. Атака шла за атакой, с обеих сторон, но мои бойцы держались стойко, огнем сбивая напор штурмующего нашу линию обороны неприятеля. Иногда, по сигналу трубачей, вступала в бой наша конница, сметая наступающие вражеские ряды, обескровленных залпами стрелков. Сражение шло два дня, пока к нам на подмогу не пришли полки, совершившие свои рейды по османским тылам. Вместе с ними отбили потерявшие напор атаки, а после принялись преследовать и уничтожать вражеские отряды на нашем берегу. Переходить на другой берег и штурмовать Ладыжинскую крепость, основной опорный пункт осман на этом участке, не стали, такая задача пока преждевременна, сначала надо освободить Умань и очистить его окрестности от неприятеля.

Так, в боях с вражескими отрядами, встававших у нас на пути, дошли до казацкой твердыни - Умани, захваченной неприятелем. Штурмовать ее в лоб не стали, османы наскоро восстановили его укрепления, поставили на стенах и башнях артиллерию, пусть и немногочисленную, неподготовленный приступ приведет только к лишним потерям. Мои полки обошли крепость по кругу, взяли в полное кольцо блокады. Полковой артиллерии, чтобы подавить огонь вражеских пушек у нас нет, придется взять крепость другим путем. Сразу приходит в голову моя с Сирко операция с взятием под контроль стражи ворот и ночной штурм специальными отрядами в наших походах к Газы-Кермен и Крым. Сейчас Сирко нет, но, думаю, после Рождественского побоища для меня не составит проблемы самому справиться со стражей или даже всем гарнизоном крепости.

Передал командиров полком приказ подготовить штурмовые группы с казаками-скалолазами, ночью в условленный час приступить к взятию стен по всему периметру, стражу на них я возьму под свой контроль. Перед самым рассветом приступил к своей операции, без особых трудностей охватил всю крепость своим полем, обозначил ауры стражей, как и в Рождественскую ночь, просто обездвижил объекты своего влияния. Сил на удержание воздействия ушло на этот раз намного меньше, я держал подопечных в фоновом режиме, видел атаку штурмовых отрядов, а потом полков в полном составе, их движение от стен крепости к центру, при этом ауры осман гасли одна за другой. Когда рассвело, вся крепость оказалась занята нашими войсками, практически без потерь.

Еще перед началом похода на Умань предписал всем командирам, от полков до сотен, местных жителей в освобожденных селениях и городах не трогать, только осман и татар, здесь наши люди, обижать их не позволю. Предупредил, за нарушение сего распоряжения взыщу строго, накажу как самих грабителей и насильников, так и их командиров. Пусть пеняют на себя, но не остановлюсь перед самыми строгими мерами, вплоть до казни. По-видимому, проняло не всех, в первый же день после освобождения крепости поступили многочисленные жалобы в мою канцелярию от местных торговцев, кустарей, работных людей, особенно евреев, поляков, русинов на притеснения, грабежи, изнасилование их жен и дочерей. Произошло то, что я собирался изжить в своем народе - жестокость и жажду наживы любым путем, даже против своих соседей.

Я потворствовал таким выходкам лихих воинов в захваченных вражеских городах, крепостях, но на своей земле нельзя. На следующий день собрал на центральной площади Умани на круг всех казаков своего войска. Когда оживленно гудящий народ, гадающий по столь необычному в походе событию - общему собранию, немного угомонился, вышел в центр круга и громко, на всю площадь, произнес: - Братья казаки!

Казаки замолкли, тысячи глаз ожидающе смотрели на меня. Так же громко продолжил, выговаривая с небольшой паузой каждое слово:

- Собрал я вас на суд над своими товарищами, преступившими божьи заповеди и законы нашего братства. Перед походом мною был дан приказ, местных людей не обижать. Мы не тати, а братья, пришедшие на помощь. Объявили ваши командиры сей приказ?

В настороженно молчащем строю в нескольких местах раздались ответные крики: - Объявили, пан есаул!

- Какое же наказание по закону товарищества следует за неисполнение приказа командира в боевом походе?

Минуту стояла тишина, никто не хотел выносить приговор своим товарищам за пустяшное по мнению многих казаков прегрешение. Наконец, кто-то не выдержал нервного напряжения, повисшего на площади, возмущенно выкрикнул:

- Есаул, разве можно казнить своего брата, боевого товарища, немного пошукавшего какого-то жида?

Выдержав паузу, отвечаю бузотеру:

- Казак, выйди в круг и представься, как службой предписано!

Тот замялся, но все же выполнил мой приказ:

- Десятник ингульского куреня Козак, пан есаул!

Все понятно, боец из числа присоединившихся к нам в Гарде правобережных казаков, воспринимает меня как юнца, неизвестно за что удостоенного высокого чина, а не заслуживающим уважения боевым командиром.

- Десятник Козак, ты считаешь, что приказ можно не исполнять, если он тебе не нутру. Так?

Казак молчал, ему нечем ответить. Отпускаю его: - Десятник, вернись в строй. - А потом обратился ко всем:

- Кто еще так считает, приказ казаку не указ?

Круг молчал, даже несогласные не осмелились пойти против главного закона воинского братства. Продолжаю:

- А теперь по самому приказу. Нашему воинству нельзя на родной земле стать татем мирному люду, в Подолии или на Слобожанщине, северском краю или Запорожье. Если будем бесчинствовать, то терпение народа иссякнет, призовет на нас гнев божий и человеческий, станем изгоями, всем чужими и ненужными. Пока терпят нас, обороняем от османских и татарских недругов, но нет к нам веры и приязни. Я же хочу, чтобы мы стали едины со всем народом, евреями или русинами, все равно, быть ему защитником, а не ворогом. Всем понятна суть моего приказа?

Из круга раздался нестройный возглас согласия, основная масса казаков продолжала сохранять молчание. Но ропота не последовало, это меня обрадовало, хотя бы нет явного протеста вольного братства. Ясно понимаю, что до коренной ломки его разбойной натуры ой как еще далеко, но первый шаг сделан и он не вызвал бунта, дает надежды на некоторый оптимизм в будущем. После начался сам суд, приглашенные жалобщики выходили к казакам, высказывали свою обиду, тут же устраивали следствие с виновными и решали с их наказанием. Я немного смягчил наказание, не стал применять казнь за нарушение приказа, довольствовался вирой пострадавшим за нанесенный урон. Ограбленным возвращали их добро и еще столько же отдавал провинившийся казак, наложенный на насильников крупный штраф выплачивался жертвам из общей кассы, потом вычтем из причитающейся доли.

Такая мера наказания не вызвала общего недовольства казаков, если не считать проштрафившихся, которых потеря серьезной доли добычи немало удручила, но утешались тем, что остались живы, а не забиты камнями, как казнили военных преступников. В последующем к нарушителям за подобные проступки также накладывали начеты, смертную казнь применяли редко, за самые серьезные преступления. Не сразу, постепенно, грабежи и насилия в моих полках сошли на нет, также, как и нарушения каких-либо приказов. В ходе проведения последующих операций по освобождению прилегающих к Умани земель подобные эксцессы происходили редко, к середине июля, до прихода основного войска, мы полностью очистили от неприятеля весь округ, отбивали атаки осман, отступавших по нашей земле.

К Умани вместе с нашими полками подошло объединенное войско русского воеводы Ромодановского и казаков Самойловича, сумевших с немалой подмогой от запорожского воинства переломить ход войны с османской армии, остановить ее наступление, а затем отбросить назад. Сейчас они продолжают громить части неприятеля, идут в направлении к Бугу и дальше до самого Днестра, освобождать всю Подолию. Нашему войску поручено идти к югу, в Причерноморье,брать османские крепости в междуречии Буга и Днестра. Вместе дошли до переправы у Ладыжина, повернули по правому берегу Буга вниз по течению, мою же группу кошевой отправил к Днестру, громить крепости и османские отряды по ее левобережной стороне.

Наше продвижение замедлилось, с нами обоз и полевая артиллерия, переданная запорожскому воинству Ромодановским для взятия крепостей. На марше к Днестру встретили разрозненные отряды татар и осман, основные их войска севернее, отбиваются от русских полков, а также под Каменец-Подольском, где наступает армия Речи Посполитой. При виде моих полков неприятельские отряды тут же уходят прочь, в бой не вступают, а мы их не преследуем. Вот так, без особых трудностей и боев прошли междуречье, вышли к Днестру у Сорокской крепости. Здесь переправились на правый, молдавский, берег и подступили к османской твердыне. Укрепления в нем основательные, высокие каменные стены и башни, много артиллерии, да и османов там немало, свыше 3000 человек,эти сведения дал пленный, взятый нашими разведчиками у переправы.

Брали крепость привычным нам образом, единственно перед началом штурма взял под свой контроль стражу у ворот и на стенах, дальше наши бойцы давно отработанными и согласованными действиями уничтожили осман в опорных пунктах, а после зачистили от остатков неприятеля на улицах и дворах. При этом случались факты излишней жестокости, когда при малейшем сопротивлении вырезались семьи жителей, не только османских, несмотря на мое распоряжение без особой нужды не прибегать к убийству мирного населения. О грабежах и насилиях речи нет, тут казаки разошлись после воздержания на своих землях, брали все, что представляло какую-либо ценность, на глазах мужей и отцов насиловали их жен и дочерей, вступившихся за честь своих близких убивали на месте.

Запретить казакам убивать и насиловать во взятой вражеской крепости я не мог, только через командиров выразил недовольство чрезмерной их жестокостью, предписал в последующем обходиться с мирными жителями не столь радикально. Понимаю, вряд ли казаки перестанут злодействовать в последующем, но все же как-то будут остерегаться, не нарушать явно мое указание чрезмерными убийствами и резней. После разграбления крепости с заметно пополнившимся обозом направились вниз по течению Днестра, к хорошо знакомому многим Тягину. Через неделю в целом спокойного пути, с редкими стычками и наскоками осман и татар, подошли к крепости, повторили здесь подготовку и захват крепости, обошлись, как и в Сороках, с малыми потерями у нас. За весь поход в открытых сражениях и взятии Умани, Сороков и Тягиня убитыми и ранеными у нам менее двух тысяч бойцов из числа десяти тысяч, с которыми я вышел из Гарда. При таком масштабе боевых действий, проведенных нами, потери чрезвычайно малые, выбили противника в пять раз больше.

После Тягиня переправились на левый берег Днестра и двинулись обратно к Бугу, на соединение с основным нашим войском. По нашему плану, принятому еще в Умани, основная группа к этому времени должна взять Очаков, а Крыловский со своими казаками пройти и зачистить от татар правобережье Днепра от устья до Газы-Кермена. Через неделю подошли к Бугскому лиману, здесь тепло простились с правобережными казаками, за время похода сблизились с ними душой. Ко мне их отношение за два месяца изменилось заметно, с начальной настороженности до полного уважения и доверия, даже попросились со мной в следующие походы, дать им клич, они тут же отзовутся. На условленном месте основной группы Сирко не застали, после дневного отдыха пошли дальше вдоль Ингула к Газы-Кермену, последнему татарскому оплоту перед завершением нашего похода.




Глава 2


В татарской крепости и ее окрестности застали группу Крыловского. Его полки взяли твердыню два дня назад, теперь готовятся к штурму Таваньской, на острове, напротив Газы-Кермена, разбивают полевыми пушками вражеские башни и артиллерийские казематы. Встретились мы с Василием Петровичем душевно, он сохранил ко мне дружественное отношение еще со времен посольства в Москву. Пригласил меня в занимаемые им апартаменты бывшего командующего гарнизоном крепости Махмет-паши, пообедали горячим борщом и кашей с бараниной, запили новомодным чаем. За столом много говорили, рассказывали о прошедших боях, интересных случаях во время похода. После обсудили предстоящий штурм Тавани, предложил Крыловскому свою помощь в нейтрализации стражи, он принял с признательностью.

На рассвете по сигналу есаула парализовал татарскую стражу и удерживал в таком состоянии, пока не погасли последние ее ауры, полки Крыловского вошли в крепость. Дальше их штурмовые группы с привычной сноровкой взяли все укрепления, бои перешли на улицы и дворы, до обеда с татарами было покончено. Еще день казаки собирали трофеи, снаряжали дополнительный обоз, присоединившийся к нашему, два дня дожидались прихода основной группы Сирко. Мы с Крыловским отчитались перед атаманом о своей части похода, затем он тоже поведал нам о ратных делах, захваченных крепостях на Буге. Невольно почувствовал самодовольство, наша группа за то же время добилась гораздо больших успехов, да и крепости у нас мощнее и богаче, перебили больше осман и татар, взяли большую добычу, чем остальные группы, а потерь допустили меньше. Такую картину заметил Сирко, похвалил меня за проведенный группой Днестровский рейд.

В середине августа наше войско вернулось в Сечь, после распределения дувана, мы с Крыловским руководили этим хлопотным процессом вместе с сечевым казначеем и главным писарем, отпустили семейных казаков в свои хутора и слободы, сам я тоже ушел на месяц в отпуск. Перед расставанием Сирко предупредил меня, что осенью, после Покрова, планируется поход на чайках к османским крепостям и предложил возглавить его. Сил самому вести у него все меньше, возраст дает знать, уж семьдесят лет, надеется на меня, что постепенно заменю его в сечевых заботах. Он впервые заговорил со мной как будущим преемником, до сих пор не жаловался на свою немощь. Принял с благодарностью предложение старого атамана и дал согласие. Правда, назначение походного атамана будет решаться казачьим кругом, но кошевой уверен, что сечевое товарищество примет меня, уважения казаков ко мне в минувших походах и сражениях я завоевал немалое, да и верят они в удачу со мной.

Покончив с неотложными служебными делами, отправился к себе в хутор, а там меня заждались, второй день как войско вернулось, а меня все нет. Примерно такими выражениями встретили меня подруги, не скрывая слез радости, обнимали и целовали меня. Малыши вокруг прижимались ко мне, прося внимания к ним, каждого приласкал, одарил приготовленными заранее заморскими игрушками, взрослых платьями и золотыми украшениями с драгоценными камнями. Когда сошел первый поток эмоций, сели за стол в гостиной, жены дали мне спокойно поесть, а потом засыпали вопросами, едва успевал отвечать. После со своими хозяйками обошел двор и постройки, наметил срочные работы, необходимые материалы и снаряжение, со старшими детьми съездил в слободу, набрал всего нужного, так и прошел первый день дома.

Ночь же отдал без остатка соскучившимся по мужской ласке подругам, пришлось мне выложиться всеми силами, но справился, всем угодил, потворствовал всем мыслимым фантазиям жен. У меня возникло подозрение на сговор между ними, делятся "опытом" любовных игр, их ласки стали изощренней и смелей, даже у тихони Насти. В последующие дни занимался с подросшими помощниками хозяйственными делами, тут еще потянулись страждущие излечения хуторяне с округи, прослышавшие о моем возвращении. Пришлось почти весь день принимать пациентов, но оставил выходные, своих забот в нашем разросшемся хозяйстве хватает, надо заниматься ими, пока не начался новый поход. Так день за днем, ночь за ночью провел месяц отпуска, а потом вышел на службу, по поручению атамана стал готовить нужное снаряжение для похода.

В Войсковой Скрабнице, сечевом хранилище на одном из островков в устье речки Скрабной, отобрал полторы сотни чаек, годных для плавания, походные пушки, картечь и ядра к ним, порох, походные шатры, пологи, другие припасы и справу, вплоть до барабанов (литавр) и сигнальных труб. Потом с перегонной командой накануне праздника отвел суда с имуществом к причалам Сечи, оставил под присмотром своих помощников. В Покров с атаманом и сечевой старшиной отбыл службу в храме, а потом вышел в круг многотысячного казацкого воинства, прибывшего на празднование и в последующий поход. Кошевой поздравил казаков с праздником Святой Богородицы, объявил программу состязаний, а после заговорил о предстоящем походе. Пойдем морем к османским крепостям Аккермен, Килии и Констанцу на ста пятидесяти уже подогнанных чайках, в войске будет десять тысяч бойцов, среди них пожелавшие попытать воинскую удачу казаки с правобережья и Слобожанщины.

А после Сирко перешел к выбору походного атамана, сразу оговорил свой отказ физической и духовной слабостью, силы уже не те. Тут же поспешил утешить приунывшее воинство, сказав:

- Есть в Воинском братстве наша надежда, есаул Свирьков Иван. Годами молод, но уже отличился здравым умом и воинским талантом, к тому же отмечен божьим благословением в чудотворстве. В минувшие походы войско под его командованием свершило немало подвигов, побило много османов и татар, вернулось в большем числе живыми и здоровыми, с немалым дуваном. Я уверен в удаче похода с таким атаманом. Готов в заклад ставить свои седые усы и оселедец, но быть ему великим воином и магом на благо Запорожского воинства!

После такой проникновенной речи кошевой уже деловым тоном продолжил:

- Братья-казаки, вам выбирать, кто поведет вас в непростой поход, но мое слово твердое, лучшего, чем есаул Свирьков, не сыскать. Решайте, казаки.

Минуту после выступления атамана стояла тишина, потом громкий голос из строя моего бывшего куреня прервал ее:

- Иван Дмитриевич, дозволь речь молвить?

После согласия Сирко из круга в центр вышел десятник Василий Трегубов, повернулся к своим товарищам, так же громко приступил к своему обращению:

- Казаки, слово нашего атамана верное, достоин есаул Свирьков вести нас в поход. Шесть лет он с нами, еще юным джурой. Но уже тогда выказал многие таланты, всем казакам известные. Лекарил знатно, характерничал на нашу победу во многих боях. Вел сотню и курень в сражения, мы не знали с ним урона. А уж только чудом, божьим благословением можно назвать его промысел в Рождество, остановил осман и татар, спас всех сотоварищей от верной смерти. Быть есаулу Свирькову походным атаманом, такое решение нашей сотни и куреня. Зову все товарищество пойти с нами.

Десятник задал тон последующих выступлений, никто не пошел против мнения Сирко, все же его авторитет среди казаков огромный. Правда, некоторые казаки выступили с попреками в излишней строгости к насильникам во вражеских крепостях и городах, кошевой встал на мою сторону, резня мирных жителей не красит нас, перед всеми народами предстаем отпетыми злодеями. На обвинение в моих шашнях с вдовицами ответствовал:

- Он обидел кого, были сетования от вдовиц?

На отрицательный ответ обвинителя заключил:

- Если все обошлось миром, по доброму согласию, то простим есаулу сей невеликий грех, коль бог прощает ему. Так, казаки?

На общее согласие и смех собравшихся подвел итог обсуждений:

- Мы слушали товарищей есаула по братству, теперь скажите, казаки, избираем ли Свирькова Ивана Лукьяновича своим походным атаманом?

Одобрительные крики прошлись по всему кругу, Сирько поднял руку, через минуту наступила тишина. Он торжественно произнес:

- Есаул Свирьков, воинское братство избирает тебя своим походным атаманом. Подойди ко мне.

После, когда я приблизился к нему, кошевой поднял над головой для всеобщего обозрения шестопер, символ власти походного атамана, вручил его мне, а затем передал атаманскую хоругвь. Я принял регалии, повернулся к казакам, поклонился на три стороны, после выступил с благодарностью за доверие и клятвой верной службы воинскому товариществу. Потом, как уже походный атаман, дал приказ всем казакам, идущим со мной в поход, прибыть в Сечь через три дня со всем требуемым снаряжением и оружием. В завершении круга Сирко пожелал нам успеха, а пока хорошо отдохнуть и развлечься на празднике.

После того, когда строй разошелся, мы с кошевым перешли в канцелярию, он поздравил меня с избранием, а потом вместе долго обсуждали предстоящий поход, обязанности атамана. Сирко дал мне немало мудрых советов, как организовывать и вести штурмы, морские и сухопутные бои, удерживать казаков в нужном настрое, о поддержании дисциплины. Я сердечно поблагодарил кошевого за участие ко мне, потом обдумывал его мысли и советы, их рациональное применение в своем первом походе атаманом. До вечера занимался текущими делами, провел совещание с командирами полков, распределили чайки, обсудили порядок движения, прохождение татарских крепостей на Днепре, варианты действий в лимане. На закате дня отправился домой, надо немного отдохнуть от новых забот и впечатлений.

В назначенный день с утра все войско собралось на причалах, расселось по чайках, не обошлось без обычной сутолоки и путаницы. Все суда собрались в заливе, команды разобрались по строю и наконец вышли в русло по основному течению. Первый день пришлось идти на веслах, ветер дул навстречу, в привычном месте устроили ночной привал, ранним утром отправились дальше. Идти стало легче, шли уже на парусах и так до татарских крепостей, здесь встали до прояснения обстановки впереди. Отправил на разведку дозорную команду на чайке вдоль правого берега к Газы-Кермену, она вернулась после заката. Сотник, старший команды, доложил, что в крепости сейчас идут восстановительные работы, Крыловский хорошо побил ее, башни в сторону Днепра уже стоят с пушками, цепь через реку опять натянули. Не стал заморачиваться с бревнами-приманками, как в прошлых проходах, велел заполночь тронуться в путь всем нашим флотом.

На подходе к татарской твердыне накрыл парализующим полем сторожевые башни, на своей чайке подплыли к причалу у речных ворот, команда быстро разошлась по нему, беря под свой контроль. Несколько дюжих казаков лебедкой опустили цепь, а после взломали механизм, выведя его из строя. Также быстро все расселись в чайке и отправились вниз по течению, за нами остальные суда, так и прошли опасный участок, без каких-либо трудностей и неприятностей. Такое начало похода заметно воодушевило казаков, на чайках уже слышался смех и возбужденные голоса после пережитого напряжения. После, когда вошли в плавни, встали на дневной отдых после бессонной ночи. Еще через день к вечеру прошли устье реки, встали перед выходом в лиман, я отправил на разведку две чайки по обе стороны залива.

В лимане дежурил немалый османский флот, разведчики насчитали полтора десятка галер, три десятка галиотов и еще около пятидесяти малых кораблей - бергантин и фустов. В прошлом походе мы тайком, по мелководью обошли осман, Сирко не решился вступить в бой с крупной эскадрой неприятеля. Сейчас же я, понадеявшись на свой дар, надумал идти напрямую, через османскую армаду, захватывая абордажем все ее корабли. Призвал к себе командиров полков, разъяснил им свой план, приняли без сомнений, вера в мои способности у них абсолютная, как в божественное провидение. Распределили между собой корабли неприятеля, условились излишнего шума не поднимать, никому нельзя дать уйти, флот должен просто исчезнуть бесследно.

Моя самоуверенность едва не подвела, в самой гуще неприятельских галер, когда казаки захватили половину османских судов, почувствовал непонятную слабость, силы на глазах покидали меня. Тут же свернул свое поле, закрылся коконом непроницаемости, а потом стал искать причину недомогания, место прорыва энергии. Осторожно, чуть заметным фоном, выпускаю сигнальные лучи, но ничего подозрительного не замечаю, вокруг естественная энергетическая атмосфера. Усиливаю следящее поле, впереди, на краю видимого горизонта, обнаруживаю темно-серое пятно, туда, как в черную дыру, проваливается энергия моего поля. Мне непонятна природа этого явления, но сейчас некогда выяснять, на османских кораблях поднялась тревога, надо срочно брать их под контроль. Направленно, полусферами восстанавливаю парализующее поле, оставляя свободным от него только сектор в направлении неизвестной опасности.

Пока наши чайки продолжали штурм неприятеля, дал приказ своей команде вести чайку именно в ту сторону, нужно разобраться с этим пятном, подобного я еще не встречал. Вскоре из темноты появилась громада османского корабля, намного превосходящего обычные галеры. Почему наши разведчики не обнаружили заметный галеас, непонятно, но чувствую исходящую от него угрозу, именно здесь источник противостоящей мне силы. Прямым давлением его не взять, он просто поглотит мою энергию, аккуратно выстраиваю вокруг османского корабля стену изолирующей капсулы, непроницаемой для энергетики. Подобное свойство я обнаружил в ходе своих экспериментов над природными явлениями, немало времени занимался его изучением, теперь применил против вражеского мага, в его присутствии на галеасе у меня сомнения нет.

Постепенно сжимаю капсулу, замечаю сопротивление изнутри, продолжаю напор, в какой-то момент сложилось равновесие, вкладываю все оставшиеся силы, уже на их исходе сопротивление мага пропало, я раздавил его. Без сил падаю на нары, бесконечно долгое время прихожу в себя, но встряхиваюсь, бой еще идет, моя помощь нужна казакам. Только на одной воле, за счет своей жизненной энергии продолжаю удерживать поле контроля, на галеасе без мага также все застыли, моя команда подвела чайку к нему, стала взбираться на борт. Только через час, когда небо на востоке начало светлеть перед рассветом, покончили с армадой, я расслабил волю и ушел в забытье. Очнулся к вечеру, весь наш флот стоял вокруг моей чайки у галеаса, без приказа не стали уходить, только согнали сюда все захваченные османские корабли. Сил и желания хватило только поесть, все дела перенес назавтра и снова отключился, теперь нормальным здоровым сном.

Проснулся на рассвете, небо только стало светлеть на востоке. Прислушался к себе, ни следа прошлой слабости, организм полностью восстановил потерянную энергию, только чувствую страшный голод, наверное, от него и проснулся. Встал с нар, немного размялся, с удовольствием испытываю ощущение полного здоровья тела, взял из вещевого мешка продукты, незаметно, кусок за куском, умял добрую четверть припаса, приготовленного еще дома подругами, запил прохладным взваром. Стараясь не беспокоить еще спящих товарищей, поднялся на возвышающийся нос чайки, осмотрелся вокруг. В полусвете вижу только большие и малые османские корабли, между ними чайки, как малые дети подле матки, принайтованные к галерам и галиотам, позади нас стоит возвышающийся над всеми галеас. Тихо, только слышен слабый плеск волн о борта заякоренных судов. Вернулся на свои нары, не стал никого будить, дожидаюсь общего подъема.

Утром, когда все стали, осмотрел трофейные корабли, отобрал две галеры и пять галиотов получше, с остальных велел снять все ценное, сами корабли сжечь, галеас тоже. Рабов-галерников отправил на двух галиотах к берегу, пусть решают сами, идти им дальше или дожидаться нашего возвращения, продуктов, снаряжения и оружия мы им выдали с лихвой из захваченных кораблей. Около трех сотен из них помоложе пожелали присоединиться к нам, хотят попытать новое счастье в походе. Я принял их, направил в команды галер и галиотов, добавил к ним казаков из экипажей чаек, сам же со своими помощниками также перешел на галеру. После обеда, закончив со сборами, отправились из лимана в море, не приближаясь к Очакову, взяли курс к Аккерману.

Погода нам благоприятствовала, свежий попутный ветер позволил за два дня дойти до османского порта-крепости. Встали поодаль от него, как стемнело, пошли на чайках в гавань. Выступающие вперед сторожевые башни аккуратно взял под свой контроль, после встречи с османским магом стал внимательнее, действовал своим полем осторожно, не нахрапом, как раньше. Команды с двух чаек, каждая в своей башне, принялись зачищать их, остальные направились к причалам. Казаки привычно старались не шуметь, пусть даже я заранее обездвижил стражу, предосторожность лишней не будет. Часть из них направилась к стоящим судам, я с основной группой пошел к воротам крепости. Взяли их без сложностей, штурмовые группы тихо растеклись вдоль стен к крепостным башням и казармам, за ними остальные. Сам я слежу за всей обстановкой в городе и крепости, раскинув над ними сигнальное поле, без нужды не прибегаю к силовому давлению, казаки справляются сами.

Взяли крепость мастерски, бойцы действовали четко, свои операции отработали до автоматизма. Мне пришлось вмешаться только пару раз, когда османы подняли тревогу и бросились в атаку на наши отряды. В самом городе местные жители почти не оказали никакого сопротивления, захваченные врасплох посередине ночи. Казакам не пришлось прибегать к крутым мерам, чтобы изъять самое ценное, обошлось без жертв среди гражданского населения. К утру в основном закончили зачистку от гарнизона крепости и ценного имущества, в течении дня еще добирали в портовых складах, крепостных хранилищах. Да и в захваченных в порту судах оказалось немало интересного добра, перегрузили на свои корабли, османские суда сожгли, остальных отпустили. На следующее утро вышли в море, идем к следующему порту - Килии, в устье Дуная.

В Килии я впервые, но, по рассказу Сирко, крепость в ней такая же, как и в Аккермане, только немного дальше от моря, местность вокруг болотистая, по суше ее сложнее обойти. Сам порт еще дальше, за крепостью, на другой стороне Килийского гирла (протоки). Оставили трофейные корабли у входа в устье, дождались наступления ночи и прошли на чайках по мелководью к самым стенам османской цитадели. Здесь мы разделились, я с основной группой остался брать крепость, есаул Крыловский с отрядом на тридцати чайках пошел дальше, к порту. Также, как и Аккермане, взял под контроль стражу у ворот, казаки проникли в крепость, взяли караулы на башнях и стенах, вырезали осман в казармах, а после прошлись по всей территории, зачищая от остатков неприятельского гарнизона. Обошлись малыми потерями, немногим более, чем в предыдущей крепости, что понятно, Килия многим незнакома.

В порту казаки Крыловского уже заканчивали выемку ценного добра на складах и захваченных судах, часть из бойцов еще не вернулась из города, грабят купцов и других зажиточных жителей. Вместе с Крыловским обошел порт, суда у причалов, их больше десятка, кроме османских есть из Венеции, Греции, немецких княжеств. Их команды сидят под замком, казаки обошлись с ними без излишней строгости, да и купцы сами поторопились откупиться от страшных запорожцев, своя жизнь дороже. После, когда все собрались, отправились к устью, задерживаться в Килии ни дня не стали. На следующее утро, уже в море, когда мы шли в последний порт по нашему маршруту - Констанцу, попали в шторм, едва не приведший наш флот к гибели, спасло нас благословение божье, иначе случившееся чудо не назвать.

Как только появились первые признаки буйства стихии - потемневшее на востоке небо, сполохи грозы, усиливаюшийся ветер, вздымающиеся волны, - поторопились уйти подальше от побережья. На этом участке нет удобной гавани, которая могла бы защитить наши суда от надвигаюшегося бедствия, может выбросить на каменистый берег и разбить суда. Через два часа пришлось убрать паруса, штормовой ветер рвал их и угрожал перевернуть наши утлые суденышки. А потом началось светопреставление, волны бросали нас с гребня в пропасть, а потом вновь поднимали до черных небес. Мы уже не видели друг друга, только иногда рядом проносило летящий корпус какого-то судна. Я в отчаяние, зная, что с такой силой стихии мне не справиться, но от безысходности встал на ноги, рискуя быть смытым за борт, поднял голову к небу и воззвал Господа дать мне силы и спасти людей, доверивших мне свои жизни.

Вложил в крик своей души всю боль, переполнявшую меня за эти часы, что я терял своих товарищей. Через мгновение увидел, не веря своим глазам, небо ответило мне, сквозь сплошные тучи пробился луч света и упал на нас, за ним появилось все увеливаюшееся окно чистого, голубого свода, от него расширяющимся конусом пошла вниз переливающаяся радугой стена вокруг нас. И тут же все изменилось, ветер стих, волны улеглись, только легкая рябь шла по воде, сквозь прозрачную стену видно было продолжающуюся буйствовать стихию. Огляделся вокруг, на нашем островке безмолвия увидел почти все свои корабли, даже трофейные, неведомо как собранные с раскидавшего нас моря. Недостающие суда, по-видимому, канули в пучину моря. Люди на кораблях встали на ноги, все смотрели на небо, откуда на нас лился чудесный светло-золотистый свет.

Несколько минут длилось общее оцепенение от воочию видимого чуда, после, один за другим, казаки стали молиться, кто-то молча, про себя, больше вслух, в их голосах перемешались восторг и удивление, бескрайнее благоговение и неверие своим глазам. Даже меня, по сути реалиста, несклонного к слепой вере, случившееся потрясло неимоверно, такого не может быть, но вот же оно, диво, переливающееся передо мной волшебным светом, и корабли с командами, которых я считал потерянными навечно. От нахлынувших чувств я впервые с истинной верой в божественное сущее отдался благодарению всевышнему, слова молитвы лились сами, душа ложилась на них самым сокровенным, потаенным, о чем даже сам не подозревал. Я видел, что подобное происходит и с другими, душа их освобождается от корысти, ненависти, прочих пороков, пусть даже на час или мгновение, но они уже становятся другими.

Несколько минут длилось общее оцепенение от воочию видимого чуда, после, один за другим, казаки стали молиться, кто-то молча, про себя, больше вслух, в их голосах перемешались восторг и удивление, бескрайнее благоговение и неверие своим глазам. Даже меня, по сути реалиста, несклонного к слепой вере, случившееся потрясло неимоверно, такого не может быть, но вот же оно, диво, переливающееся передо мной волшебным светом, и корабли с командами, которых я считал потерянными навечно. От нахлынувших чувств я впервые с истинной верой в божественное сущее отдался благодарению всевышнему, слова молитвы лились сами, душа ложилась на них самым сокровенным, потаенным, о чем даже сам не подозревал. Я видел, что подобное происходит и с другими, душа их освобождается от корысти, ненависти, прочих пороков, пусть даже на час или мгновение, но они уже становятся другими.




Глава 3


Двое суток бушующее за призрачной стеной море несло нас в неведомом направлении, среди казаков первые эмоции от чудесного спасения постепенно улеглись. В ожидании окончания шторма мы занимались обычными делами - велись разговоры, казаки вспоминали похожие истории или пересказывали легенды, услышанные от стариков, кто-то отсыпался или правил саблю, чистил самопал, а кто-то молился, благодарил Господа и просил не оставлять без милости детей своих. Когда шторм унялся и море успокоилось, стена исчезла бесследно, ничто больше не напоминало о происшедшем чуде. Вокруг до самого горизонта расстилалась бескрайняя водная равнина, по светилу с помощью нюрнбергского квадранта, солнечных часов и карты рассчитал, в какой части моря мы оказались.

Мы примерно в трехстах верстах восточнее Варны, после обсуждения со старшинами решили идти к нему, порт и город крупнее и богаче намеченной ранее Констанцы, коль судьба и море занесли к нему, грех не воспользоваться. По компасу определили курс, несильный ветер почти в том же направлении. Так и пошли, не быстро, но спокойно, после напряжения последних дней торопиться нам ни к чему, на третий день приблизились к неизвестному мне и большей части казаков побережью, но по его очертанию, сходному с нарисованным на карте (свой портолан Сирко передал мне) видно, что мы вышли почти к самой Варне, немножко южнее.

На совете со старшиной решили брать Варну открыто, я с отрядом казаков войду в порт на трофейных кораблях, беру под свой контроль охрану, бойцы же займут ворота, сторожевые и крепостные башни, будут удерживать до подхода основных сил. Так и поступили, наши галеры и галиоты на закате дня неторопливо, с поднятыми на флагштоках османскими вымпелами, прошли в гавань, приблизились к громадному, самому крупному порту осман на западном, Румелийском побережье. Накрываю всю его площадь парализующим волю полем, аккуратно усиливаю давление, всякое движение в порту застыло. Проверяю, нет ли очагов сопротивления или поглощения моей энергии, после встречи с османским магом перестраховываюсь, но сейчас все чисто, держу окружение под своим контролем. Причалили к пристани, казаки-десантники разбежались по заранее намеченным пунктам - воротам, башням, стоящим в порту судам.

Вскоре подошли к причалам чайки, вал наших бойцов влился в открытые настежь ворота и растекся по крепости и городу, бои пошли по всей его территории. Несмотря на отчаянное сопротивление осман казаки методично, слаженными атаками и огнем отбросили противника от внешней стены, башен и казематов, штурмом взяли внутреннюю цитадель. Я со своими помощниками и сопровождающим отрядом двигался за передовыми группами, помогал им справиться с неприятелем в самых горячих местах, так постепенно, уже в сумерках, заняли всю крепость, а потом и посады за его стенами, казаки принялись за зачистку от остатков осман и грабеж города. Всю ночь и последующий день собирали богатое добро, обирали всех - осман, греков, болгар, армян, евреев. Только по моему предписанию не устраивали резню среди мирного населения, хотя без насилия не обошлось.

Еще больше добычи нашлось в крепостных и портовых складах, на захваченных судах, пришлось занять для нее десяток грузовых посудин. На следующее утро вышли из Варненского залива заметно увеличившейся колонной, взяли курс к дому. Шли до Днепра три недели, тяжелые суда задерживали ход, особых происшествий за это время не случилось, обошли нас стороной штормы и встречи с неприятельским флотом. Только изредка на горизонте замечали отдельные суда, торопящиеся уйти с нашего пути. Так потихонечку вошли в лиман, по известному казакам глубокому руслу провели низко сидяшие суда в устье реки, а затем через плавни.

Прошли татарский заслон мимо Газы-Кермена не останавливаясь, средь бела дня. Я со своей командой пошел напрямую к крепости, обездвижил стражу на стенах и артиллерийскую обслугу, высадившиеся из чайки казаки на глазах замерших татар опустили цепь, не забыв поломать лебедку, спокойно уселись обратно. Мы пропустили мимо всю нашу колонну, а после, уходя, я нанес энергетический удар по аурам неприятельских воинов, сжигая их, они вспыхнули искорками и погасли. До этого я не практиковал уничтожение противника своим полем, максимум воздействовал на волю подопечных, после же чуда в море обнаружил такое свойство своей заметно усилившейся энергетики, ее мощи теперь хватило на выжигание биополя живых существ, проверил во время штурма Варны. Даже самому стало неуютно от своей открывшейся способности, я превращаюсь в какого-то монстра.

Вернулись в Сечь в последних числах ноября, по утрам уже морозило, но до ледостава еще не дошло. Сирко здесь не застал, вместо него старшим Стефан Белый, войсковой судья. Вместе с ним определил сечевую долю в добыче, пожертвование в храм, остальное для раздачи казакам. Отправил все суда в скрабницу с частью трофеев, на круге вместе с есаулом Крыловским выдал каждому казаку причитающийся дуван. Он оказался самым большим за все мои походы, так что казаки не скрывали своей радости, поход выдался удачным, к тому же наши потери оказались минимальными, из десяти тысяч казаков, пошедших под моей рукой, вернулись домой почти девять тысяч. На круге казаки дружно заявили, что со мной они пойдут куда угодно, уже сейчас готовы признать меня походным атаманом в следующей компании.

Задержался в Сечи еще на несколько дней по служебным хлопотам, выправил у старшего отпуск до Рождества и наконец отправился домой. В хуторе заждались меня, не успел въехать в ворота, как стремглав, едва ли под копыта коня, ко мне бросилась малышня, взрослые тоже поспешают. Первой подоспела Аксинья, взяла за повод Черныша, моего нового скакуна, осторожно сошел с него, стараясь не задеть детей, ухватившихся за стремена. Каждого из них поднял на руки, обнял и поцеловал в щечки, а они пищат от довольства, прижимаются к груди. Да, время идет стремительно, только недавно еще ползали в манежке, делали первые шаги, а сейчас носятся по двору, Петя уже просится на коня, настоящий казак растет. Посадил его в седло, он крепко ухватился за луку, глаза сверкают, улыбка на все лицо, подбежавшая Катя поддерживает его за худенькое тельце, беспокоится. Так вместе прошли круг по двору, ссадил сына, за ним попросились другие малыши, даже девочки, пришлось и с ними повозиться.

После прошли в дом, я раздал гостинцы и малым и старшим, ответил на посыпавшиеся вопросы о былом и пережитом в последнем походе. Когда же рассказывал о чуде и спасении на море, не упоминая о своей мольбе к всевышнему, все слушали, затаив дыхание, даже дети, как волшебную сказку с добрым концом. Едва я закончил, как послышался вздох облегчения среди моих подруг, они уже представили, что грозило мне и другим казакам в штормовом море. Первой высказалась Мария, надо непременно в воскресенье пойти в слободскую церковь, поблагодарить Господа за мое спасение, с ней согласились другие жены. После ужина долго не засиживались, отправили детей спать, сами отправились в спальню. Подруги немало удивили, возжелали вместе провести со мной первую ночь, а не ждать своей череды. Не отказал им, сам увлекся семейной оргией, одновременно ублажая четверых подруг. Справился к общему удовлетворению, им тоже понравилось, так вместе и решили продолжить все последующие ночи.

Днем иногда занимался хозяйством, а больше времени уходило на прием больных, занявших немалую очередь, все наши старые хаты заполнились ожидающими пациентами и сопровождающей их родней. Мои жены помогали в уходе за нуждающимися, убирались, проводили простые процедуры, они все прошли у меня начальный санитарный курс. В лечении сложный болезней и травм у меня произошел резкий сдвиг к лучшему, заметно легче давались операционные воздействия, да и в мастерстве поднялся. Я ясно видел всю картину болезни и необходимого лечения даже в самых сложных, практически безнадежных случаях, а прежде принимал решения интуитивно, чаще угадывал, но были и ошибки, приведшие к потере подопечных. Связываю такой прогресс опять же с изменением в своем энергетическом поле после божественного чуда, поднявшим мои способности на качественно новый уровень.

Рождество встретил со своими домочадцами, для детей устроил елку как в своем детстве, только вместо нее поставил раскидистую вербу, повесил расписанные деревянные игрушки и гирлянду из бумажных колец, сам нарядился Дедом Морозом с мешком подарков. Дети вначале дичились, незнакомая им игра, а потом разошлись, стали соревноваться за призы, показывая свои таланты. Жены с интересом наблюдали за нами, чем же я занимаюсь с малышами, потом сами втянулись, пели песни, плясали, я им тоже давал подарки. Так необычно, с играми и весельем провели это Рождество, после я отправился в Сечь справлять свою службу, но каждый вечер возвращался домой, пока не приехал кошевой, уже в феврале, за Масленницей.

Пришло время мне снова заняться внешними делами, на Днепре возникли новые раздоры и угрозы, о них рассказал Сирко. Прошлая компания против османского вторжения прошла для союзных сил успешно, к осени полностью освободили Подолию и Правобережье, армия Речи Посполитою с севера заняла свои прежние земли вплоть до Каменец-Подольского, здесь встретилась с русскими полками, уже взявшими крепость. Вновь возникло противостояние между войсками и государствами, пока не перешедшим в прямую войну из-за наступившей зимы. Между казаками гетманов Самойловича и Гоголя также произошли стычки, как по воле их покровителей, так из-за земель, Гоголь потребовал уступить ему Умань, свою вотчину, взятую в прошлом году моими казаками, Самойлович отказался, решил взять под свою руку не только Запорожье, но и Подолию.

Гетман объединенного Запорожья не внушает симпатии ни Сирко, ни мне не только своими личными чертами, заносчивостью и недалеким умом, но и политической бесхребетностью, не старается отстаивать перед Московским государством интересы казацкого края. Верный пес царя, ранее Алексея Михайловича, после его смерти в минувшем году - Фёдора III Алексеевича. Немалая часть казаков не признает его гетманство, особенно на правобережье, держится только из-за московского гнета. В политическом плане он фигура временная, марионетка, но пока устраивает царскую власть, к другим казацким лидерам нет доверия, считая и Сирко. В прошлой истории объединяющим и авторитетным гетманом всей Малороссии стал Мазепа, сейчас его нет, при прямом моем участии.

У нас выбора нет, придется поддержать Самойловича и его хозяина, Московского царя, но и втягиваться в войну с Речью Посполитой и ее ставленником - гетманом Гоголем, считаем несвоевременным и вредным. Нельзя разжигать раздоры между союзниками и братьями, продолжая тем самым междоусобицу, тем более перед новым наступлением громадного османского войска, по сведениям доносчиков, вдвое большим, чем в прошлом году. Сирко поручил мне отправиться к казацким гетманам, любыми мерами остановить войну между ними, уговорить или заставить их сообща встать против османо-татарской рати. С этим заданием я справился, не раз совершая поездки в Батурин и Чигирин к Самойловичу, в Винницу, временную ставку Гоголя, убеждал, приводил доводы, аккуратным давлением вызывал ко мне и моим словам доверие и расположение своенравных гетманов.

В мае 1677 года 200-тысячное османо-татарское войско через подневольную Порте Молдавию вступило в многострадальную Подолию, вновь захватило Каменец-Подольский и Умань, в июне подступило к Чигирину. Почти вдвое уступавшая по численности царская армия и казачьи полки отступали, не смогли остановить врага на дальних рубежах, уже готовились отдать Киев и все правобережье. Сирко, как только пришла весть о вторжении неприятеля, бросил клич о помощи своим братьям на правом берегу. С Запорожья, Слобожанщины, Дона прибыли 30000 казаков, из них кошевой сформировал две армии, одну взял под свое командование, вторую доверил мне. Сам он решил пойти на нижнее Правобережье, занять татарские и османские крепости в устье Днепра и Буга, лимане, мне же поручил идти к Чигирину, помочь объединенному русско-казацкому войску.

По совету Сирко, с которым я сразу согласился, принял решение не присоединяться к основному войску, а идти к Бугу, пройтись рейдом по тылам противника, расстроить его обеспечение боевыми и другими припасами, а потом ударить в спину основным силам, деморализовать и бить по частям османские и татарские полки, не вступая в крупные сражения. Знакомая и уже проверенная нашими казаками партизанская тактика, доказавшая эффективность в прошлой компании. В конце мая переправились на правый берег и пошли скорым маршем к Бугу, не вступая в бои и не преследуя встречающиеся татарские отряды. На пути следования к нам приставали казаки из здешних паланок, ко времени выхода к Бугу у меня под началом собралось войско в 20000 казаков. Здесь встали лагерем и задержались на несколько дней, комплектовали новые команды, отрабатывали основные маневры предстоящего похода по неприятельским тылам.

На Буге мы пошли вдоль левого берега полосой в десяток верст, перехватывая вражеские обозы, уничтожая переправы и охранные отряды у них, оставляя свои заслоны. Так дошли до Винницы, закрепились редутами и заставами у переправ и поселений, после наши полки пошли рейдами до самого фронта основных сил противника. Вражеские полки, которые османы снимали для преследования наших отрядов, изводили засадами, внезапными атаками из балок, других скрытных мест, встречали на заранее выбранных укрепленных участках стрелковым и артиллерийским огнем. Занимать Умань и другие крепости мы не стали, били противника в полевых сражениях, так день за днем в течении июня обескровили противника и лишили его снабжения всеми нужными для ведения боев припасами и снаряжением. Сами же не знали нужды в них за счет перехваченных у противника обозов и складов.

В июле враг не выдержал ударов как на основном фронте от русских и казацких полков, так и с тыла, оставил захваченный им Чигирин и другие города в приднепровье, отступил в Подолию, в зону нашего расположения. Места для маневра нам стало меньше, все чаще приходилось вступать в прямые бои с превосходящими силами неприятеля, но держались, нередко занимая в опорных пунктах круговую оборону. Обломав зубы в бесплодных атаках на наши редуты, враг стал обходить их подальше, уходя дальше на запад. Мы перешли от обороны к вылазкам и наскокам на отступающие части, увлекали их под огонь стрелков и артиллерии, так перемалывали немалую часть осман, пока не подошли передовые полки Ромодановского и Самойловича.

Я прибыл в штаб московского воеводы под Уманью, прождал час, пока меня не вызвали на прием к нему. Здесь застал и гетмана, после приветствия старших представился как положено воинским предписанием, хотя обоим я хорошо известен по неоднократным встречам и переговорам. Кратко отчитался о проведенных операциях, нанесенных противнику потерях в живой силе и воинском обеспечении. Едва выслушав мой доклад, первым высказался Самойлович, нарушая субординацию, все же воевода считается старшим по положению. Без всякой признательности за немалый вклад моей армии в общий успех компании не терпящим отказа тоном приказал мне присоединиться к общему войску и атаковать отступающие османские и татарские отряды.

Наглая попытка гетмана подмять под себя чуть не завела меня, усилием воли сдержался, стараюсь отвечать спокойно, одновременно навожу на визави посыл благожелательности:

- Пан гетман, моя армия готова дальше бить осман. Но прошу понять, ее нельзя бросать в прямые атаки на изготовившегося противника, как обычную пехоту, больше пользы будет в обходных маневрах, ударах с тыла, встрече на подготовленных нами позициях. Предлагаю пойти мне в прорыв через отступающие части неприятеля в его глубокий тыл до Днестра, расстроить порядки и снабжение, занять опорные крепости, там и встретить основное войско ворога.

Тут же давлю в зачатке раздражение Самойловича, его желание дать мне резкую отповедь, через несколько секунд он успокаивается, смотрит на Ромодановского, с интересом следящего на нашей перепалкой. Тот кивает утвердительно головой, гетман соглашается:

- Добре, так тому и быть, пойдешь к Днестру.

Мы уже в более позитивном, деловом настрое обсудили маршрут, сроки, снабжение артиллерией и снаряжением, припасами, другие детали предстоящего рейда, а после расстались, я отбыл к своему войску готовиться к маршу. В подобном ключе проходили наши последующие встречи до отбытия моей армии, с небольшим моим воздействием командующие шли навстречу нашим нуждам, особенно в полевой артиллерии на конной тяге и припасам к ней, мы с собой из Сечи взяли только легкие пушки. Полностью снарядившись и отдохнув, направились в прорыв через строй неприятеля, вставших на правом берегу Буга. Под заградительным огнем артиллерии и стрелков переправились на другой берег, массированным ударом разорвали линию обороны противника и вырвались в степные просторы междуречья.

Шли неспешно, с усиленными дозорами и охранением, неприятельских отрядов и групп предостаточно, сопровождают нас от самого Буга, да и в засадах нередко поджидают. Время от времени прослеживаю окрестности по нашему пути движения глазами луня или канюка, других парящих в небе птиц, подключаться к их сознанию и управлять ими у меня не вызывает сложностей. Крупных стычек с османскими и татарскими отрядами после выхода в степь не случилось, мелкие же схватки с наскакивающими из-за холмов или из балок вражескими группами происходили ежедневно, с ними справлялись наши патрули. За две недели дошли к Днестру выше Сорокской крепости, переправились на правый берег, здесь разошлись, часть полков отправил в верховья к Хотину, другую вниз, к Тягиню, сам остался с центральной группой брать Сороки.

Огнем полковых пушек выбили артиллерию крепости, штурмовые отряды сноровисто заняли ворота, помог им уничтожить стражу, оттеснили от наружной стены, а потом прорвались во внутреннюю цитадель, за ним остальные бойцы. После завершения уличных боев оставил в крепости один из полков и часть артиллерии контролировать Днестр на этом участке, остальные разошлись по обе стороны, перекрывая все переправы. У них выстроили опорные пункты, оставили в них стрелков и пушки, основные силы ушли в рейды к Бугу, уничтожать отступающие части неприятеля. Приступили к привычной партизанской войне, избегали крупных боев, нападали на разрозненные отряды, а потом отступали, завлекая на временные редуты, там залповым огнем в упор выкашивали осман и татар, переходили на другой участок и вновь устраивали ловушки.

После, когда неприятель подступил к самому Днестру, все силы сосредоточил на переправах и у крепостей, не позволяя перейти ему на правый берег. Позади осман подпирали подошедшие русские и казацкие полки, оказались меж двух огней, пришлось им приступить к отчаянному штурму нашего берега. Атаки шли несколько дней, османы и татары тысячами гибли на воде, но упорно пробивались к спасению. Малой их части удалось пройти наши заслоны и уйти к своим, но основные силы мы выбили, вместе с полками на той стороне Днестра, главную задачу этой компании выполнили, отбили нашествие османо-татарского войска с большим ему уроном. Ромодановский не стал переходить на правую сторону Днестра и вторгаться в Молдавию, оставил на левом берегу свои заставы и охранные отряды, с основными силами и казачьими полками Самойловича повернул обратно к Днепру.

На прощание, когда я переправился на левый берег и прибыл в главный штаб, московский воевода от души поблагодарил меня и мое войско за героизм и воинское мастерство в битве с грозным врагом, пообещал доложить о моем участии в победе самому царю. После добавил, что Московское государство ценит мою верность и приложенные мною усилия на его благо, сам он два последних года внимательно следит за юным, но подающим большие надежды командующим, зрелым не по годам государственным мужем в своенравной Сечи. Готов хлопотать за покровительство со стороны Москвы в случае избрания меня кошевым атаманом вместо Сирко, этого хитрого лиса, готового переметнуться в любую сторону, хоть к посполитам, хоть к османам. Для меня такое мнение московского боярина, близкого к царю, важно, идет навстречу моим планам, поблагодарил за доброе слово и высказанное доверие, но после добавил, что именно Сирко поручил мне вести переговоры в пользу Москвы, сейчас он всецело на ее стороне. Ромодановский усмехнулся, но не стал спорить, только махнул рукой, поживем-увидим.

На общем круге своего войска поздравил всех воинов с победой над злейшим врагом, а затем предложил пройтись по Молдавскому княжеству до самого Прута, побить и разорить османские крепости, пока неприятель слаб. Как и предполагал, казаки тут же согласились, хотя добычи в захваченных крепостях набрали не мало, но все же не столько, как в наших прошлых походах. Пошли по княжеству широким фронтом, от Хотина и Черновцов до самых Ясс, столицы княжества, громя по пути османские гарнизоны в городах и поселениях. Большей частью они бежали, едва заметив наше приближение, но доходило и до штурмов, как в Фалчи, Сучаве, Черновцах. В Яссы мы не стали входить, у распахнуты ворот наше войско встретил сам князь, господарь Антоние Русет, грек по происхождению, приверженец Порты. Уговорил не разорять город, османского войска здесь нет, предложил немалый откуп. Так и разошлись миром, продолжили марш к югу до Измаила.

Османскую твердыню на Дунае мы брали неделю, самый крепкий орешек в Причерноморье, но сладили. Побили многочисленные артиллерийские бастионы, а после завалили рвы фашинами, прошли земляной вал и забрались по лестницам на высокие стены. Мне пришлось немало поработать,беря под контроль немалый гарнизон из семи тысяч осман, помогать нашим бойцам взять укрепления, а затем в уличных боях зачистить от остатков вражеских сил. После дал два дня на разграбление города и крепости, но без резни мирного населения. Разошедшихся казаков, без особой нужды применявших насилие, пришлось принародно наказать, лишить части добычи, но никто из казаков, во всяком случае вслух, не роптал, уже привыкли к моим требованиям, наказанные пеняли на себя.

После взятия Измаила повернули на восток, возвращаемся домой. Повоевали мы в этом походе знатно, помогли отбить вражеское нашествие, а после побили осман и татар в крепостях, всего уничтожили неприятеля около тридцати тысяч душ, свои потери составили в десять раз меньше. Да и добычи взяли премного, наш обоз из пятисот битком заполненных повозок растянулся на несколько верст. Потихонечку добрались к Ингулу, тепло попрощались, щедро наделив дуваном, с правобережными казаками, в конце августа пришли в Сечь. Сирко со своим войском месяц как вернулся, повоевал неплохо, зачистил от татар все южное правобережье, перехватил и уничтожил караван османских судов, шедших с припасами к Газы-Кермену, а затем сами крепости на Днепре и Южном Буге. Счет уничтоженному противнику у него пожиже, втрое меньше, чем у нас, потерял больше пяти тысяч казаков, да и добычи взял намного меньше, похоже, старый атаман теряет хватку. Это стали понимать все казаки, участвовавшие в наших походах, среди них пошли разговоры о смене кошевого на более удачливого.




Глава 4


Не успел вернуться в Сечь и разобраться с делами прежнего похода, как неугомонный Сирко предложил мне вновь, сразу после Покрова, вести казаков к османам на чайках, теперь к южному берегу Крыма. Правда, пойдем меньшим числом, чем в прошлом году, будет шесть тысяч бойцов. Пришлось согласиться, отказывать ни кошевому, ни казакам нельзя, подобное в боевом товарищество просто немыслимо. Еще неделю занимался службой, делил дуван, сдал трофеи, пушки и прочее снаряжение в скрабницу. Сразу поручил специально отряженным казакам отобрать и подготовить сотню чаек для новой экспедиции. После, почти весь сентябрь, провел дома среди любимых детей и жен, занимался разросшимся хозяйством, семейными хлопотами. Не мог отказать страждущим в излечении от хворей, хотя времени для него почти не оставалось, части из них пообещал принять зимой, когда буду свободнее.

Только одно событие омрачило наше семейное благодушие, в одно утро в своем старом доме тихо, незаметно ушел в другой мир мой тесть, Аким Никанорович. Ни он, ни Дарья Степановна не захотели перейти к нам в новый дом, подозреваю, что они, смирившись ради счастья дочерей с моим гаремом, не пожелали видеть каждый день своими глазами противное их морали беспутство. Похоронили старого казака достойно, на слободском погосте, прежде батюшка в храме отпел покойного, после помянули от души добрым словом, у меня самого с тестем сложились взаимные уважительные отношения и приязнь. Дарья Степановна разом постарела, потеряла привычную ей живость в движениях и словах, сидела часами на завалинке, уйдя в свои тягостные мысли. После немного отошла, но былая бодрость уже не вернулась, весной следующего года ушла вслед за мужем.

Накануне Покрова вернулся на службу, съездил в скрабницу, принял чайки и снаряжение, с командой казаков-перегонщиков привел флотилию к сечевым причалам. На празднике после молебна в храме вышел с Сирко и другими старшинами в круг. Кошевой объявил о походе и предложил меня походным атаманом, никаких уговоров не понадобилось, всеобщее одобрение казаков само сказало о их выборе. Дальше выступил я, поблагодарил за доверие, рассказал вкратце о предстоящей кампании, велел через неделю прибыть в Сечь. На этот раз мы не стали приглашать казаков со стороны, только сечевые, да и особой нужды в большом воинстве нет, серьезного сопротивления от потрепанного в этом году османского войска не ожидалось. Маршрут знакомый, прошли им три года назад, возможные трудности и опасности нам известны.

Татарские крепости в устье прошли без каких-либо трудностей, после недавнего их взятия и разрушения армией Сирко там только приступили к ремонту башен и ворот, даже цепь поперек Днепра еще не поставили. Когда мы проплывали мимо, татары забились как мыши в норки, боясь, что мы обратим ненужное им внимание. наверное, не один пот сошел с них, пока последняя чайка не минула их. В лимане ситуация сложилась намного серьезнее, там флот вырос против прошлогоднего, одних галер больше двух десятков, малых судов больше сотни. Сила превеликая, да и нас меньше, но обходить вражеские корабли тайком считаю неправильным, нам еще возвращаться с немалым грузом, как я предполагаю. Решаюсь повторить прошлогоднюю операцию, захватить и уничтожить весь османский флот. Так намереваюсь действовать и в последующем, не думаю, что османы будут раз за разом посылать сюда пропадающие неизвестно каким образом эскадры, практически на верную гибель, слишком накладно даже для их огромного флота, да и ужас перед таинственной опасностью также должен повлиять

Моя уверенность в успехе предстоящего боя зиждется на намного возросшей силе моего энергетического поля, еще год назад, до известного всем казакам чуда в море, я чувствовал ауры людей и мог управлять ими на расстоянии до версты, сейчас же вдвое, даже втрое больше, причем силовым ударом мог уничтожить аурную оболочку живых душ на всей контролируемой площади. Можно сказать, что у меня создалось личное оружие массового поражения, но прибегать к нему без особой нужды не хочу, лишней славы и страха у других мне не надо. Решил обойтись только парализующим полем, как и прежде, при необходимости прибегнуть к точечным ударам, как в поединке с неприятельским магом. Сканирую в сигнальном режиме расположение османских кораблей, подозрительных очагов и сгустков силового поля не вижу, приступаю к операции.

Распределил между командирами полков группы вражеских кораблей, наше взаимодействие, потом открыто, среди белого дня вышли из устья на открытую воду. Османы, по-видимому, опешили от нашей наглости, только через несколько минут стали разворачивать свои суда и идти нам навстречу. Пропустил их до безопасной для нас дистанции, взял под контроль экипажи ближних кораблей, по мере приближения и других. Когда вся османская армада застыла перед нами, казаки на чайках обошли ее по кругу, а потом принялись методично, судно за судном, вырезать их экипажи, исключая гребцов-рабов. Понадобилось полдня, пока бойцы справились со ставшей рутинной работой, после перевели рабов и ценные грузы, пушки и припасы на отобранные мною десяток кораблей, а остальные сожгли.

Заночевали здесь же, на месте боя, на следующее утро пошли в открытое море, оставив несколько судов бывшим рабам, пусть идут куда пожелают. Часть из них, около пятисот душ, пристала к нашему войску, перевел их в сформированные из казаков экипажи трофейных кораблей. Как и прежде, перешел со своими помощниками и командой на головную галеру, по-видимому, бывшего командующего османской эскадры, судя по богатому, в шелках и бархате, украшении кают. Шли не спеша, пока срабатывались новые экипажи на галерах и галиотах, да и скорость у них ниже, чем у чаек. Ветер дул не в совсем удобном направлении, почти половину пути прошли на веслах, все же через десять дней дошли к первому выбранному нами порту - Судаку.

Вошли в порт на трофейных судах, не дожидаясь вечера, издали, из гавани, обездвиживаю весь порт, по мере приближения захватываю крепость. Проходим спокойно к причалам, казаки на галерах бравируют на глазах пораженных осман и экипажей торговых судов, они со мной потеряли страх, идут напролом, захватывая охрану порта и суда. Вскоре подошли чайки, всем войском прошли в ворота, уничтожая застывших стражников, дальше растеклись к башням и бастионам крепости. Редкие очаги сопротивления подавлялись залповым огнем стрелков штурмовых групп, а больше просто вырезали всех осман на пути. Два дня грабили город, создалось впечатление, что казаки прихватили все, что возможно, вплоть до гвоздей и посуды. Хорошо хоть, что до убийства жителей не дошло, сопротивляющихся били нагайками, но сабли в ход не пускали, никому не хотелось терять часть добычи, в моем войске такое стало законом.

Почти также захватили крупнейший османский порт - Кефе, почти без жертв с нашей стороны, на грабеж ушло пять дней, забили добром все трофейные корабли, еще пять прибрали из торговых судов в порту. Дальше мы не пошли, другие города и порты не столь богаты, да и взятого имущества больше некуда, тяжело осевшим караваном пошли в обратный путь, с нами на кораблях еще пять тысяч освобожденных рабов всех вероисповеданий и народов, возжелавших покинуть закабаливший их Крым. Шли три недели, после теплого еще моря заморозки в родных краях почувствовали ощутимо, но внутренне грела мысль о скором прибытии домой. В начале декабря пришли в Сечь, разгрузились, отпустили освобожденных рабов, треть из них осела в наших краях, часть вступили в казачье воинство. После раздачи дувана казакам и сдачи войскового имущества и трофеев в скарбницу взял длительный отпуск, почти до самой весны.

Большую часть времени лекарствовал, каждый день принимал дюжину и более больных и увечных, постепенно, со временем я научился восстанавливать некоторые нарушенные функции рук и ног, слуха и зрения, внутренних органов. Конечно, отращивать оторванную конечность я не мог, но снимать паралич или боли при ходьбе и других движениях, возвращать слух и зрение зачастую получалось, они в большей части происходили из-за ущемления и повреждений нейронных связей и нервной системы. С ними я справился после внимательного изучения ауры больных, отклонения ее картины в пострадавших участках от нормального фона. Аккуратными, осторожными действиями соединял поврежденные нейронные цепи, локализовывал пораженные нервные узлы и каналы, а после восстанавливал здоровую структуру. Шаг за шагом, от одного больного к другому мне все лучше давались тонкие операции с со сложнейшей системой в человеческом организме без всяких хирургических инструментов, только энергетическим полем.

О чудесном исцелителе, возвращающим способность двигаться или видеть, пошел слух по свету, ко мне повалили страждущие со всех малоросских земель, от Подолья до Черниговщины, с Молдавии и Галиции, русских воеводств - Белгородского, Курского или Орловского, даже с Поволжья. Наших хат для их размещения не хватило, они поселились в окрестных хуторах и слободе. Чтобы ускорить прием больных и рассеять ненужные надежды, ежедневно утром проводил первичный осмотр прибывших, отсеивал из них пациентов с патологическим разрушением тканей и органов, отправлял обратно, с такими увечьями я бессилен помочь. Остальным назначал день приема и старался вложиться в установленный график, иногда трудился до поздней ночи.

К своему удивлению, особой усталости от тонкой напряженной работы на протяжении многих часов я не чувствовал, только легкое утомление, запасы моей энергии казались неисчерпаемыми. В такой своей форме видел опять же божье предписание, помочь всем людям, нуждающихся в моем лечении. Большим подспорьем стала помощь моих жен, ухаживали за больными, ожидающими приема, убирались в лечебном кабинете и лазарете для выздоравливающих, сами проводили перевязки, готовили настои из трав и корней. Правда, от Кати и Насти помощь невеликая, обе опять на сносях, как будто сговорились, почти одинаковый срок, в мае должны родить. Старшие взяли на себя самые трудные хлопоты, особенно Мария, ассистирует мне в приеме обычных больных, многое уже может, сама почти лекарь.

По дому и хозяйству посильную работу тянут дети, от старших - Андрея, ему исполнилось шестнадцать лет, весной просится в Сечь, и Даши, двумя годами младше, до малышни, дети в казацких семьях приучаются к труду с малых лет, наши не исключение. Все работают с удовольствием, никого принуждать не надо, вообще в нашей большой семье сложилась дружная атмосфера, все стараются помочь друг другу. Так в трудах и хлопотах встретили Рождество, я вновь провел детям елку с дедом Морозом, хороводом, песнями и призами. На Масленицу покатались на санях, ледяной горке, в слободе побывали на ярмарке и потешном балагане, старшие сыновья приняли участие в скачках и взятии снежного городка с призом на высоком столбе. Я им дал своих коней, Андрей среди ровесников стал третьим, а тринадцатилетний Максим даже вторым, получили свои первые награды, дома их мы все вместе отпраздновали.

В марте вернулся к сечевым делам, надо готовиться к новому походу, Сирко еще осенью предложил идти в Крым на северную его часть. За три года после предыдущего ограбления там уже должны нарастить жирок, пора снова пошукать татар. Выход намечен на начало апреля, пойдем с обозом и полевой артиллерией, надо еще их снарядить и подготовить. Тем и занялся, не раз пришлось съездить в скрабницу, пока там собрали все нужное. В последних числах марта в Сечь приехал кошевой и сразу отправил нарочного ко мне, я незамедлительно прибыл на его зов к нему домой. С последней встречи он заметно сдал, даже в движениях чувствовалась слабость и замедленность. После приветствий пригласил за стол, сам тоже грузно присел на лавку а потом, вздохнув, проговорил:

- Иван, принимай на себя бразды, ухожу я.

Не сразу понял его, переспросил: Иван Дмитриевич, о чем Вы? Куда уходите, какие бразды?

Еще раз вздохнув, Сирко разъяснил мне:

- Будем на круге решать, кто будет кошевым атаманом. Сам я уже больше не могу, сил нет, пора мне на покой. Буду у себя в Грушовке пчел разводить, заведу пасеку. Хочу тебя предложить, думаю, казаки согласятся, да и некому больше, никто не может сравниться в воинском деле и походах, даже господь благоволит к тебе.

Я в общем готов был перенять атаманство у Сирко, но не ожидал так скоро, предполагал еще год-другой поработать с ним, набраться от многомудрого и хитрого кошевого опыта правления своенравным и разбойным воинством, ведения немалого сечевого хозяйства, но вижу, ему действительно трудно. Явных признаков болезни в Сирко не замечаю, по-видимому, общая усталость, рад переложить немалый груз на мои плечи. Не стал уговаривать своего учителя, считал и до сих пор считаю старого атамана им, согласился, но казаки сами должны решить с выбором, так и заявил ему. Он лишь усмехнулся, какие могут быть сомнения?

На собравшемся перед походом круге Сирко после приветствия воинства сразу начал речь о невозможности своего дальнейшего атаманства и тут же предложил избрать меня, заявил, что с чистой душой может уйти на покой, передав дела кошевые в такие верные руки. Казаки выслушали своего уже бывшего атамана молча, никто не выразил несогласия. После, когда Сирко завершил свое выступление, еще минуту стояла тишину, неожиданный для многих поворот с высшим своим руководителем, а потом один за другим брали слово старые казаки, старшина, от души благодарили старого атамана за многолетнюю заботу о запорожском воинстве, каждый из них согласился выбрать меня новым кошевым атаманом, высказали немало добрых слов в мой адрес. После кошевой, собрав свои силы, зычным голосом подвел итог выступлений:

Братья казаки, согласны ли вы выбрать кошевым атаманом славного казака и воителя Свирькова Ивана Лукьяновича?

Тут же раздался на весь круг дружный ответ: - Согласны!

Кошевой медленно, торжественно повернулся ко мне, все также громко, на весь круг, продолжил:

- Иван Лукьянович, запорожское воинство выбирает тебя кошевым атаманом! Прими атаманские клейноды!

Поднял высоко правую руку с атаманской булавой, отделанной ценными камнями, несколько секунд подержал над головой, а потом вручил мне, после передал личную хоругвь, войсковое знамя из рук хорунжего, печать. Я также торжественно принял регалии атаманской власти, обратился с речью к казакам, поблагодарил их и Сирко за великую честь, поклялся приложить все силы на процветание и возвеличение воинского братства. После указал, что дальше будет идти уже принятым чередом, сейчас у нас первым делом поход в Крым на извечного врага, разъяснил особенности и условия его проведения, дал три дня на подготовку личного снаряжения и коней, ответил на вопросы казаков и распустил круг. В канцелярии весь день принимал от Сирко документы и другие дела в присутствии войсковых судьи и писаря, после он сдал мне дом кошевого, уже под вечер, тепло распрощавшись со мной и казаками, пришедшими проводить его, отбыл с почетным сопровождением в свое село Грушовка за десяток верст.

В оставшиеся до выхода в поход дни разбирался с войсковым писарем и казначеем состоянием сечевых дел, архивными и учетными документами, финансовыми отчетами. В прежней жизни особо не вникал в делопроизводство, только иногда помогал отцу заполнять формуляры, гроссбухи и отчеты по его роте. Но даже с малыми знаниями по ведению документации и учета мне едва ли не сразу стало понятно, что в сечевой канцелярии с ними, мягко говоря, обстоит не очень хорошо. Никаких актов приема или сдачи ценностей, кроме каракулей в ведомостях, нет других отметок о денежных и материальных движениях, наличии остатков имущества с их описью, и еще многого другого, свидетельствующих о не паханом поле в наведении здесь порядка. Думаю, после возвращения с похода надо хорошо продумать и твердой рукой, но аккуратно, не ломая дров, вводить новую систему материально-финансового и прочего учета.

На время моего отбытия из Сечи замещать меня будет войсковой судья, такой порядок установлен издавна, особых поручений у меня к нему нет, Стефан Белый сам прекрасно разберется с текущими заботами. Передал ему печать, знамя, себе оставил булаву и атаманскую хоругвь, в день выхода распрощался со старшиной, оставшейся в Сечи, после в сопровождении есаула Крыловского, других помощников отправился в лагерь на левом берегу. Здесь собралась немалая сила, вместе с прибывшими на мое приглашение казаками с правобережья и других казацких земель, числом почти тридцать тысяч бойцов. Даже поразился такому отклику на мой призыв, реально рассчитывал на 12-15 тысяч, но не беда, боевой работы и добычи на всех хватит, просеем весь Крым от западного побережья до азовского, на юге до Крымских гор.

Наш поход в Крым к татарам занял почти три месяца, вначале прошли по Дикой степи до Кубани, перехватывая стойбища (улусы) татар-ногайцев и захватывая их скот, коней и ценное добро, отправили караваном под охраной в Сечь. Самих ногайцев вырезали безжалостно, детей, женщин, стариков тоже. Дальше приступом заняли Перекопский вал и крепости, вышли в степную часть Крыма, там разошлись тремя армиями. Восточную под командованием полковника Ивана Стягайло направил брать крепости и поселения на азовском побережье до самой Керчи (Ени-Кале). Западную армию возглавил есаул Крыловский, на нем все западное побережье до Херсонеса на юге. Сам же с центральной армией взял Акмесджид и Бахчисарай с окружающими крепостями, а затем прошел частой гребенкой по степи, вырезая татарские стойбища бейликов (княжеств) Ширин и Мангыт.

В конце июня вернулись в Сечь, ведя и везя с собой не только богатую добычу, но и почти десять тысяч освобожденных рабов, а также три тысячи ремесленников - кузнецов, литейщиков, медников, ювелиров, плотников, каменщиков, оружейников, кожевников, ткачей, сапожников, гончаров из армянских, греческих, еврейских кварталов и поселений. Их я и мои помощники наняли уговорами и посулами, кого-то увели насильно, вместе с семьями. У меня сложились свои планы по развитию ремесел в Запорожье, положить начало сельскому и промышленному производству. По отчету казначея главную статью дохода Сечевого братства составляет добыча в грабительских походах, собственных источников почти нет, если не считать подати от шинок и корчмы за винную продажу, дани от перевозов через пороги, а также царское хлебное и денежное жалованье. Своего производства и ремесел, кроме как в самых насущных потребностях, тоже нет, нужные вещи и товары привозятся из Слобожанщины или добываются в грабежах.

В Сечи на круге перед раздачей дувана объявил свое намерение создать в Запорожье собственные ремесла, привлечь мастеров и охочих людей со всех земель к нам, будем богатеть не только походами, но и мирным трудом поселенцев. Казачье общество призадумалось, дело новое и непривычное, после заинтересовалось, стали задавать вопросы, что будут иметь с этого, об отношениях с пришлыми людьми, положении казаков среди них, много других. На часть вопросов ответил сразу, на остальные перенес в последующие Рады, но объяснил, что их интересы не пострадают, напротив, станут лучшими, новые доходы поднимут достаток казацких семей. Почесав свой затылов, погладив оселедец, казаки согласились, да и доверие ко мне сказалось, дали добро на новое обустройство Запорожья, расходование войсковой казны по моему усмотрению.

Сразу после круга собрал старшин, куренных атаманов, сотников у себя в канцелярии, объявил задачи в новом деле, дал каждому задание. Сразу предупредил, что в этом году нового похода не будет, все силы товарищества направим на строительство и обустройство поселений и хуторов для переселенцев, мастерских и производств, до холодов надо закончить с ними. Назначенным помощникам по набору будущих поселенцев указал, что они должны посулить благополучие и безопасность от имени Сечи, сами же выстроим вокруг новых поселений дозоры и пикеты, заставы, где будут жить и служить сечевые казаки. Вместе по карте определили места будущих населенных пунктов, объем строительных и других работ, необходимых материалов, мастеров, примерные сроки. В завершении совета привел довод, что считаю выполнение поручений как боевых заданий, за неисполнение взыщу по всей строгости.

Первыми поселенцами стали освобожденные рабы, пришедшие с нами, большинство из них остались в Сечи, уговорили всеми посулами, а также мастера-ремесленники. Срочно всем миром построили им жилища и мастерские как мазанками, так из камня и дерева, материалы везли из Слобожанщины, часть готовили сами. В районе будущих месторождений, о которых я смог вспомнить - Васильевского, Никопольского и Токмакского, - приглашенные рудознатцы нашли конкретные места выхода железных руд, а также гранита, огнеупорной глины, каолина, здесь мастера-литейщики приступили к возведению печей. Уголь для них обозами везли из-под Черкасс, послал разведчиков искать его ближе, в район Лисичанска, будущего Донбасса. Постепенно, поселок за поселком, хутор за хутором, в степных раздольях Запорожья начали расти будущие промышленные центры и сельские угодья, народ в них прибывал все увеличивающимся потоком с Малороссии и Поволжья, русских воеводств.

К концу осени пошла первая продукция с наших мастерских, пусть еще в малом объеме, железо и изделия из него, льняные, пеньковые и шерстяные ткани, кожа, обувь, керамическая и деревянная посуда. На освоение нового дела мы выдали мастерам ссуды из воинской казны, нарезали им немалые земельные участки, их дома и производственные строения ставились за счет Сечи. Такими условиями привлекли ремесленный народ со всех краев из свободного сословия и беглых крепостных. Много пришло к нам охочих осесть на плодородную землю, растить пшеницу, рожь и ячмень, разводить скот, птицу, мы им также помогли с начальными вложениями в первый год, встать на ноги, чтобы потом обеспечить как свои нужды, так и всего Запорожья в хлебе, мясе, других продуктах.

Мне самому много пришлось поездить, в Киев и Чигирин к Ромодановскому, в Батурин к Самойловичу, решать с ними полюбовно претензии с переманиванием людей с их земель, убеждать в преданности интересам Московии, царю Федору Алексеевичу. Постарался найти общий язык с другими боярами и воеводами, генеральной старшиной, выторговывал привилегии и льготы казакам Сечи в обмен на обязательство защиты южных рубежей и участие в военных кампаниях. В обоих побережьях, Подолье, Чигирине, Слобожанщине находил своих сторонников, привлекал взаимными связями и походами, помощью в общих делах, поддержке их интересов. Приходилось лавировать между двумя гетманами, пытаясь снять напряжение в их отношениях, также как и между Речью Посполитой и Московским государством, искать компромиссы. Как-то невольно я стал в какой-то мере посредником между ними, помогал решать разногласия и конфликты, возможно, толика моих усилий сказалась в том, что в последние два года обошлось без войны между сторонами.




Глава 5


Весной следующего, 1679 года, под крепостью Ислам-Кермен собралось 50-тысячное османо-татарское воинство, посланное падишахом Мехмедом IV наказать Сечь за прошлый наш поход в Крым. На этот раз, в отличие от рождественского нападения осман 1675 года, наши разведчики у татарской крепости вовремя заметили подходящие неприятельские части и сообщили в Сечь. Я спешно собрал всех казаков в сечевых куренях и окрестных паланках, отправил гонцов по обоим побережьям и в Слобожанщину звать на помощь, а также к Самойловичу и Ромодановскому с сообщением о новом выступлении врага. С передовым отрядом в 6000 бойцов скорым маршем отправился к неприятельской цитадели, стоять у Сечи в ожидании подхода помощи не стал, нам нельзя отдавать врагу на разор новые поселения, выстроенные в этой части Приднепровья. Во всех селах и хуторах на пути предупредили поселян об опасности, посоветовали им на время уйти выше, за Сечь.

На третий день утром подошли к окрестностям крепости, дозорные обнаружили перед ней лагерь противника. Остановившись на удалении двух верст от него, приступили к возведению редутов и окопов с бруствером, сам же в сопровождении командиров полков отправился на разведку неприятельского лагеря. Поднялись на небольшой холм поодаль от врага, присмотрелись к расположению его войска, пока еще не собирающегося выступать, судя по спокойному распорядку в лагере. Османы не обеспокоились возведением каких-либо укреплений по его периметру, по-видимому, рассчитывают на защиту своей твердыни, под стенами которой поставили шатры и кибитки. Неприятельское войско все еще собиралось, со степи и по реке на судах подходили новые отряды, за два часа наблюдения мы заметили три таких отряда. Предупредив командира дозора вести постоянное наблюдение за противником, в спешном случае немедленно доложить мне, отправился с помощниками обратно в свой лагерь, который мы разбили сразу за строящимися редутами.

Простояли здесь еще неделю, пока османы и татары не собрались выходить из лагеря. Все эти дни подходило пополнение как к противнику, так и к нам, кроме наших с левобережья прибыли еще правобережные казаки, гетман Самойлович отправил два полка, от Ромодановского подошло 10-тысячное войско, всего у нас собралось 35000 воинов. Часть своих боцов выдвинул вперед, они заняли позиции в редутах, передал им полевую артиллерию, присланную из скрабницы. Остальные полки отвел на версту назад, пехотные в линейном строю, конных казаков, среди них моих драгун, по флангам. Послал отряд зачинщиков потормошить неспешно выходящие из лагеря неприятельские части, что они с успехом выполнили. Лавой понеслись на засуетившихся осман, после краткой остановки дали залп из самопалов, а затем наметом понеслись обратно, между редутами.

Османский командующий Кара-Мухаммед-паша отправил вдогонку легко конных татар, те, сами мастера подобных засад, не помчались безоглядно за нашими зачинщиками, держались поодаль, так вместе проскочили мимо редутов. Бойцы в бастионах не стали открывать огонь, пропустили передовой татарский отряд, встретил его только общий строй основного войска. Вражеская конница не стала идти в лоб на нее, попыталась обойти с флангов, но напоролась на огонь наших драгунов, а затем встречную атаку казацкой конницы. Мало кто из татар смог уйти обратно, бойцы в редутах не пропустили остатки потрепанной неприятельской конницы. Спустя некоторое время после первой неудачной атаки османский паша бросил конницу и своих янычар на редуты, пытаясь стремительным и массированным ударом выбить их, стоящих как волноломы на пути основного войска. Атаки следовали одна за другой, враг упорно шел на штурм укреплений, несмотря на громадные потери от огня полевой артиллерии и стрелков.

В критических ситуациях, когда янычары вплотную добирались к валу редутов, на помощь отправлялись мои драгуны, огнем почти в упор отвлекая на себя часть наступающих сил. Поняв безуспешность прямых атак на редуты, потеряв в них добрую треть своих сил, враг пошел на обход наших бастионов, но опять попал под огонь стрелков резервной группы, занявших позиции в окопах. Несколько атак как татарской конницы, так и янычарской пехоты опять завершились провалом, враг встал, не понимая, как справиться с нами. Уйти назад ни с чем командующий не мог, падишах не простит ему поражения, но и губить все войско тоже не выход. Он взял время на передышку, отвел войско обратно к лагерю. Я же не собираюсь оставлять осман в покое, дать им возможность прийти в себя, даю команду драгунам преследовать отступающего врага, атаковать огнем, но в прямые схватки не вступать, отступать к основному нашему войску. Полкам же велел выдвинуться вперед, встать перед редутами, встречать здесь атаки изрядно измотанного врага.

Драгуны следовали по пятам уходящего противника, своим огнем провоцировали его на ответные атаки, тут же отступали, подводя под залпы основного строя и артиллерии, так повторялось несколько раз, пока все войско неприятеля не скучилось под стенами крепости. Отдал приказ полкам выдвинуться к противнику, перевести всю полевую артиллерию на дистанцию прямого поражения толпы, какую сейчас представляло османское воинство. После подавления слабого и по сути бесполезного огня крепостной артиллерии, пытавшейся помочь обороняющемуся войску, наши пушкари принялись в упор расстреливать скопившуюся массу. Отчаянные попытки неприятеля отбросить наше войско разбивались огнем линейной пехоты и драгунов, стеной вставшими по периметру вражеских позиций.

Через час такого избиения остатки османо-татарского войска попытались уйти в крепость, в открывшихся воротах образовалась давка, под нашим огнем янычары и татары лезли по телам и головам в спасительный проем, падали, пораженные пулями и ядрами. Добив оставшееся вне стен неприятельское воинство, наши полки ворвались в крепость, в коротких и ожесточенных стычках уничтожили татарский гарнизон и прорвавшиеся османские части. Бои продолжались и после заката солнца, но с нашей стороны только воинами штурмовых отрядов. Остальным полкам, непривычным к уличным схваткам в темноте, приказал покинуть крепость, встать вокруг. До полуночи мои бойцы покончили с последними очагами вражеского сопротивления, неприятельское воинство пало, с ними и командующий, другие османские и татарские командиры.

На следующий день похоронили своих воинов, около пяти тысяч, тела осман и татар побросали в Днепр, после собрал казаков на круг решать с дальнейшими планами. Стрельцов Ромодановского и полки Самойловича не пригласили, им возвращаться в распоряжение своих командующих. Предложил бойцам захватить стоящие напротив татарские крепости Тавань и Газы-Кермен, после пойти в Причерноморье, громить османские крепости и поселения от Буга до Днестра, брать Очаков, Тягинь и Аккерман. Как и предполагал, казаки без колебаний приняли предложение, наказать осман, да и взять при том немалую добычу отрадно каждому из них. Еще через день тепло простились с пришедшими на помощь полками, щедро передали им большую часть трофеев, сами же приступили к осаде татарской твердыни на острове. Дальности боя полевых пушек хватило для подавления вражеской артиллерии и разрушения казематов с нашего берега, этой же ночью бойцы пошли на штурм, переправившись на остров на захваченных османских судах.

Впереди наши лучшие бойцы штурмовых отрядов, я помогаю им занять ворота и башни, за ними остальные казаки, в большей части из прибывшие на помощь с правобережья, даю им возможность набраться опыта ночных штурмов. Впрочем, татарский гарнизон серьезного сопротивления не оказал, его боевой дух сник от сцены разгрома основного османо-татарского войска. Защитники крепости стояли на стенах, видели своими глазами, как гибнет их воинство, бессильные чем-то помочь ему, теперь дошел черед до них разделить ту же судьбу. К утру полностью зачистили от неприятеля крепость, перевели на остров часть полевой артиллерии, остальную с основным нашим войском переправили на тех же судах на правый берег выше следующей крепости, Газы-Кермена. После гармаши приступили выбивать ее артиллерию и укрепления с двух сторон, с острова и с суши. Через три дня, когда артиллерия справилась с подавлением огневой мощи неприятеля, наши бойцы приступом взяли Газы-Кермен, самую укрепленную крепость из выстроенных татарами на Днепре.

После захвата всех трех вражеских твердынь оставил два полка на охране наших рубежей и новых поселений, разделил свое войско на две группы, одну в составе пяти тысяч бойцов под командованием Ивана Стягайла отправил на юг, очистить от осман низовья Днепра и Буга, взять Очаков, сам же с семью тысячами казаками, в основном из правобережных, двинулся на запад, к Днестру. Силы у нас сравнительно небольшие, но посчитал достаточным, основную часть неприятеля мы выбили в минувшем сражении. К тому же по пути от Днепра к Бугу и дальше к Днестру к нам пристали еще три тысячи правобережных казаков. Шли широким фронтом, от Ингула на десяток верст по обе ее стороны, уничтожали все встреченные татарские отряды, османские гарнизоны в селах и городках на побережье моря, к которому мы вышли после переправы через Буг.

Через две недели марша подошли к Тягиню на Днестре, переправились вплавь, а орудия и снаряжение на плотах, на высокий правый берег и приступили к осаде османской твердыни. Захват этой крепости для меня уже пятый, второй под моим командованием. Свое вмешательство ограничиваю по минимуму, только чтобы не допустить излишних потерь, даю возможность казакам получить достаточную практику штурма укреплений собственными силами. После подавления вражеской артиллерии и казематов на рассвете пятого дня пошли на приступ укреплений - рва, земляного вала, бастионов, - прорвались в ворота, поднялись на стены по лестницам, взяли первую линию обороны, затем внутреннюю цитадель, взяли османскую твердыню под свой контроль, к утру зачистили полностью от остатков гарнизона и отступивших в крепость неприятельских отрядов.

Два дня казаки грабили город в крепости и ее предместьях, но без ненужных жертв среди мирного населения. Такой закон в моей армии усвоили все, считая и новоприбывших из Правобережья, после показательного наказания нарушителей лишением немалой части их доли в добыче. С большим обозом всякого добра направились к устью реки брать следующую крепость - Аккерман, с портовым городом, гораздо богаче Тягиня. Три дня спустя неспешно подошли к его окрестностям, дали возможность отступающим османским отрядам уйти в крепость, а затем стали методично выбивать вражеские бастионы и артиллерию. Сам я с отрядом из трех сотен лучших бойцов на перехваченных судах накануне ночью проник в речную гавань, а затем к порту, взял под свой контроль стражу порта и экипажи стоящих у причала судов.

Мои бойцы ловко и быстро заняли порт и корабли, а потом, когда основное войско приступило к артиллерийской подготовке, отбили попытки осман пробиться к судам и увести их в море. К первому отряду в порт переправили еще два полка с орудиями, которые принялись выбивать вражеские укрепления и с этой стороны. Еще день затратили на полное подавление вражеской артиллерии и стрелковых укреплений, а потом приступили к штурму с двух сторон одновременно. Захватили крепость гораздо скорее, чем в Тягине, до вечера он перешел в наши руки, а потом казаки неделю грабили крепость, город и предместья, да и в захваченных судах всякого добра оказалось премного, снарядили обоз в три сотни доверху груженных повозок. Также как и в Тягине, разрушили крепостные сооружения, орудийные башни, уходя из города, сожгли порт и суда, отпустили только часть, греческие и венецианские.

Обратная дорога заняла почти месяц, из-за громадного обоза пришлось идти по трактам, иногда кружными путями, переправляться по мостам и на паромах. В последние две недели приходилось вставать на длительный привал в редких перелесках и зарослях, у реки, пережидая полуденную жару, потом идти до самого заката. После Буга от общей колонны отделились правобережные казаки, расстались с ними радушно, взаимной приязнью, поделились без обиды трофеями. Прибыли в Сечь в середине июля, уставшие, почерневшие от загара, по довольные прошедшим рейдом, с малыми потерями и большой добычей. После раздачи дувана распустил большую часть казаков на отдых, остались только курени и отдельные сотни, несущие службу в пикетах и на заставах. Эти опорные пункты казачьей охраны постепенно выстроились вдоль всего рубежа, отделяющего Запорожье от Дикого поля, давая возможность переселенцам спокойно трудиться, не боясь набегов татар.

Сам я после недолгого отдыха в кругу жен и детей отправился со своими помощниками объезжать осваиваемые новосельцами земли, построенные у месторождений мастерские, поселения. Собственных познаний в металлургии, других производствах у меня нет, но все же должен сам убедиться, насколько налажено у пришлых мастеров новое дело, когда ожидать от них реальную отдачу. У первого же месторождения, Никопольского, рядом с Сечью, встретил несколько поселений из десятка-двух хат, поодаль от них дымящиеся на открытом воздухе печи, отправился сразу к ним. Вокруг первой печи, самой высокой, суетились черные, в саже, рабочие, кто-то наверху бадьями загружал руду в колошник, другой внизу подбрасывал уголь, а кто-то, по-видимому, мастер заглядывал через щель в заслонке-летке, следил за плавящимся металлом. Из подъехавшего воза разгружали уголь в короб, рядом в другом горкой навалена руда. Как я понял из своих мизерных познаний, у мастера новая доменная печь, а не сыродутная, одноразовая, в которых все еще плавят железо большинство литейщиков.

Увидев подъехавших казаков, мастер прервал свое наблюдение за плавкой, подошел к нам. Мы с ним разговорились на польско-малоросском суржике, сам мастер из Волыни, православный, год назад прослышал о приглашении мастеров на новые земли с обещанием многих благ, соблазнился ими, переехал к нам с семьей. У себя он терпел лишения и гонения из-за веры, да и война с османами не раз прошлась по их краю, решил искать лучшую долю среди единоверцев. Нынешней жизнью доволен, казаки ему предоставили готовую хату, выделили земельный участок, а после помогли построить печи, дали помощников. С сырьем и углем особых трудностей нет, привозят вовремя, готовый металл также разбирают едва ли не из печи. Сейчас он выплавляет 80 пудов в день, собирается поставить еще одну печь, больше чем эту, заказчики со Слобожанщины, Киевшины и других земель просят стали и чугуна намного больше, чем он выпускает сейчас.

Пообещал предприимчивому мастеру всемерную помощь от Сечи, отправился дальше по другим мастерским. Не у всех дело наладилось так, как у первого мастера, да и в большей части, лили по давно устаревшей технологии, выплавляя крицы с долгой их проковкой. Старания даже этих мастеров поддержал, металл нужный всем товар, но посоветовал позаимствовать опыт с доменной печью, будет дешевле, а продукции намного больше, едва ли не в десять раз. Заезжали в кузни и слесарные мастерские, к медникам и ювелирам, гончарам, каменотесам, ткачам и столярам, в целом состоянием дел у них поставлено для начала неплохо, люди уже встают на ноги, вскоре от их труда будет доход и Сечи посильным налогом и пошлинами на торговлю. Но все же масштабы их производства для обширного и богатого запасами края не столь значимы, как хотелось бы, надо продолжать привлекать к нам намного больше знающего и трудолюбивого люда, так и поставил задачу своим помощникам.

После мы проехались по хуторским угодьям новых земледельцев, сразу заметны вспаханные и засеянные поля в степной целине, богатые всходы поднявшихся злаков, уже заколосившихся, встретились и переговорили с людьми в хуторах, выслушали их просьбы, в чем-то пообещали помочь, со скотом, лошадьми, инструментом, орудиями для пахоты и уборки урожая. Уже в этом году готовы продать большую часть зерновых, я сразу дал задание своим помощникам помочь крестьянам с уборкой, а весь товарный хлеб выкупить в Сечь. Позже отправились проверить расположение нашей охранной линии, навестили казаков в пикетах и заставах, службу они несли как должно, не расхолаживаясь вдали от начальственного глаза. Да иначе нельзя, в любой момент может наскочить татарский отряд, обстрелять их, хуже, если прорвется к поселениям и вырежет новоприбывших крестьян и мастеров, урон казацкой чести дороже последующей казни от рук собратьев.

Решив с первостепенными хозяйственными заботами и планами, отправился к своим кураторам, Самойловичу и Ромодановскому, надо поблагодарить за оказанную весной помощь в отпоре османского вторжения, да и по мере своих возможностей закрепить доброжелательные отношения. Замечаю в себе все большие дипломатические наклонности, скоро научусь сладко улыбаться и улещать, держа за пазухой нож острый. Конечно, сравнение гротескное, преувеличенное, но уже спокойно воспринимаю чужие игры, интриги, лицемерие, сам без необходимости к ним не прибегаю, но держу наготове. Стараюсь не применять свое влияние, подавлять волю своих компаньонов, только иногда, чуть-чуть подкорректировать их мотивацию и эмоции. Да и с течением уже стольких лет общения и совместных действий мы сработались, привыкли друг к другу.

Самойловича в Батурине не застал, уехал в Киев к Ромодановскому. На день задержался здесь, повидался с командирами полков, воевавшими с нами под Ислам-Керменом, посидели в корчме за доброй чаркой горилки, к нашему столу присоединились другие казацкие командиры и старшины, так и засиделся с ними до поздней ночи, хорошо пообщались, расстались, довольные друг другом. На следующее утро спозаранку выехал со своей охраной к Днепру, к вечеру въезжал в древний Киев, отец городов русских. В нем я уже несколько раз в новой своей жизни, но не перестаю любоваться им, красивые здания и площади, просторные улицы, сравнительно чистый и аккуратный. О Киеве и его златоглавых храмах и теремах до сих пор поют былины сказители на запрещенных ныне гуслях и скоморохи в своих представлениях. Оглядывая по пути эту красоту, проехали к центру города, в Подол, здесь, во дворце наместника расположился Ромодановский со своей канцелярией.

Воевода встретил меня приветливо, не заставил долго ждать в приемном зале, в его кабинете находился и Самойлович. Со всем добродушием, чуть выпустив ауру приязни, приветствовал старших по возрасту и положению, Ромодановский даже расчувствовался, обнял меня и облобызал, гетман просто подал руку для пожатия. Присели за стол, я сразу поблагодарил за оказанную помощь и вручил обоим подарки - золотые перстни с крупными драгоценными каменьями и памятной гравировкой, мои ювелиры постарались, смотрелись солидно и внушительно, а также казацкие сабли с богато украшенными эфесом и рукоятью, ножнами. Кажется угодил обоим, довольно заулыбались, после такого приятного вступления приступили к обсуждению прошедших кампаний. Я рассказал им о битве с османо-татарским войском, последующем рейде по Причерноморью до Днестра, взятых крепостях, потерях врага и своих.

Десятикратная разница в их соотношении впечатлила моих собеседников, стали выспрашивать мои секреты в таком успехе. Прямо объяснил, нужна хорошая выучка бойцов, слаженные действия полков, артиллерии, новые методы боевых действий, разъяснил их суть. О линейном строе пехоты с четкой сменой шеренг, еще недостаточно изученным и освоенным в большинстве армий, в русской тоже, казаках-драгунах, залповым огнем встречающих наступающего противника, а не лихой рубкой, санитарах в каждой сотне, оказывающих первую помощь непосредственно в бою. О выдвинутых вперед мощных редутах с круговой обороной, тоже практически не известных, их впервые применил в крупной битве Петр I в 1709 году под Полтавой. Ромадановский слушал меня очень внимательно, стал расспрашивать подробности этих нововведений, я ему нарисовал на листе конкретное расположение войск на примере последней битвы с османами, весь ход ее прохождения.

- Во взятии крепостей у нас другая тактика, - продолжил я, - впереди идут специально обученные бойцы штурмовых групп, огнем выбивающие неприятеля из укреплений, на прямую атаку в ближнем бою стараемся не идти, только когда противник разбит и деморализован. Остальные воины движутся вслед, зачищая от остатков противника улицы, дворы или здания, но тоже соблюдая осторожность. Мы бережем каждого своего воина, не допускаем лихих наскоков на опасного врага, бьем его стрелковым и артиллерийским огнем на безопасной дистанции.

После нашей поучительной беседы старый воевода заметил:

- Иван, наука твоя полезная, боем проверенная. Только откуда она у тебя, совсем еще молодого атамана, если до сих пор мало известна даже полководцам европейских армий, лучшим в мире?

Вопрос, конечно, интересный, но не говорить же ему, что я пришелец из будущего, а военный опыт взят из исторических книг. Отвечаю расплывчато, что-то взял от бывалых командиров, применил их опыт по новому, своему разумению, что-то пришло по наитию, озарению свыше. При этих словах воевода встрепенулся, тут же задал вопрос:

- Иван, к нам дошли слухи о божьем покровительстве и благословении, что он, - тут Ромодановский поднял глаза вверх, к побеленному свежей известью потолку, мы с Самойловичем, внимательно слушающим наш разговор, за ним тоже, потом перекрестился, мы опять же за ним, потом продолжил, - хранит казаков по твоему наущению, сила в тебе немалая, данная провидением сверху. Так ли это, Иван, отвечай без лукавства, прямо, как на духу, он, - опять поднял глаза к верху, - все слышит.

- Григорий Григорьевич, - стараюсь придать своему голосу доверительный тон, - в том немалая правда. Господь дважды оборонил казацкое войско, вначале в Сечи на Рождественскую ночь, от подкравшихся басурман, а затем в море, защитил от шторма наши корабли, почти все остались живы и здравы. В Сечи он сподвиг меня, дал власть над османами, обездвижил их, пока казаки не взялись за самопалы, в море снизошел к мольбе о помощи. Казаки так и считают, что на мне благословение, идут со мной в охотку. Но я стараюсь не искушать божье терпение, не обращаюсь по пустякам, справляюсь своими силами.

- Что же, ты прав, не будем упоминать имя божье всуе, примем как данность свыше. Надеюсь, что и в наших общих кампаниях нам будет сопутствовать удача, при случае непременно позовем тебя с твоим войском, - такими словами завершил нашу встречу Ромодановский и я покинул дворец наместника, отправился в Сечь, на этот год у меня еще много планов и хлопот.




Глава 6


Пока у нас мирная передышка, всем войском возводим укрепления по южному рубежу до самого Дона. Согласовал их строительство и совместную службу с донским атаманом Фролом Минаевым, также, как и освоение Лисичанского угольного месторождения. С Минаевым у меня давние приятельские отношения, еще в бытность есаулом у Сирко я не раз ходил вместе с ним в походы, отбивал нападения осман и татар. После моего избрания кошевым атаманом, а его атаманом Войска Донского наши связи стали крепче, я дважды навестил его в Черкасске, он также приезжал ко мне в Сечь, гостевал у меня в хуторе. У нас с ним образовалось не одно общее дело как в воинской службе, так и в хозяйственных заботах, переустройстве прежнего уклада. Минаев заинтересовался вводимыми мною переменами в жизни Запорожья, что-то стал вносить у себя в Донском краю. Я помогал ему советами, делился мастерами, каким-то снаряжением, материалами, многим другим, он со своей стороны также всемерно шел мне навстречу.

В начале 1680 года в Крыму Порта и Москва заключили Бахчисарайский мир с обязательством сторон не нападать друг на друга и признанием занятых границ. Для нас этот договор нес двоякое последствие, с одной стороны османы и татары воздержатся от набегов на наши рубежи, но с другой и нам выпадает такое же ограничение, мы не должны совершать свои походы в Крым и на Черноморское побережье Османской империи. В прошлой истории своенравная Сечь продолжила свои грабительские рейды к османам и татарам, осложняя тем самым межгосударственные отношения Русского царства, вызвала недовольство московских правителей, Фёдора Алексеевича и его преемников. Война казакам как мать родная, кормит и поит, без нее же нет прибытка, с чем вольное братство никак не согласно. Подобную проблему пришлось решать мне, угодить Москве и своим казакам, искать компромисс в кажущейся неразрешимой дилемме.

В немалых думах пришел к возможным путям мирного вхождения казачества в государственные интересы, но их придется реализовывать на самом высшем уровне, в Москве. Не откладывая в долгий ящик, в феврале, накануне масленицы, отправился к Ромодановскому согласовывать свой план. Застал воеводу в сборах, его вызывают в Первопрестольную, по-видимому, в связи с прекращением войны с османами. Мне такое кстати, будет помощь от много знающего и влиятельного боярина в царском дворе. После взаимных приветствий и выражения приязни рассказал князю о своем предложении:

- Григорий Григорьевич, заключение мира с османами оставляет казачье воинство не у дел. Вы понимаете, что казаки не удержатся от набегов, если их не занять ратными деяниями с достойным вознаграждением. Хочу обсудить с Вами, что нужно предпринять как с пользой Русскому царству, так и Запорожской Сечи. Первое, что можно предложить, взять воинство на службу. В боевых условиях применить в составе русской армии как самостоятельное войско, со своими задачами и маневрами, но с подчинением общему командованию. В мирное время можно использовать его в гарнизонах пограничных крепостей и застав. Второе, несение дозорной службы на границе с Дикой степью. Полагаю, несмотря на заключение мира, ногайцы продолжат свои набеги на русские селения и города, поэтому нам надо быть начеку, охранять свои земли.

Я замолчал на некоторое время, отметил про себя реакцию Ромодановского, он слушал мою речь с полным вниманием и интересом, не прерывая меня, после продолжил:

- То жалование, которое государь установил Сечи прежде, в новых условиях и предназначении, если оно будет принято, станет недостаточным, ведь казаки теперь должны отказаться от походов "за зипунами", дающим немалый прибыток. Но и польза от регулярного несения службы может стать гораздо большей, покроет издержки на содержание казачьего войска. Можно установить размер довольствия как стрельцам, только дополнительно выделить средства на фураж для коней. И еще, с казаками эти условия я не обсуждал, не уверен, что они примут их без сопротивления. Ломается вековой уклад, привычный образ существования, по сути разбойный, что уж греха таить. Но когда-то все равно придется менять, на насилии и грабежах благую судьбу не построить, надо жить в мире с другими людьми.

Воевода задумался, через минуту ответил:

- Слова твои верные, Иван, надо менять ваше товарищество. Разбойник на разбойнике, клейма некуда ставить. И я рад, что среди них нашелся человек с благим разумом. Мы терпим своенравие казачества, пока есть нужда в нем, но долго такое продолжаться не может. Вот что сделаем. Я обговорю с нужными людьми твои предложения, они, на мой взгляд, вполне приемлемые. Ты же решай со своими казаками, пойдут ли они на верную службу государю, не прекословя и без разбоя. Напишите грамоту с волей вашей Рады и ходатайством, отправьте посольством в Москву, я же посодействую благосклонному приему государем, Федором Алексеевичем.

На том и порешили, обсудили наши предстоящие действия, оговорили держать в курсе друг друга по каким-либо значимым вопросам или событиям и разъехались, я в Сечь, а боярин в Москву, получать новое назначение. Предстоит трудная работа, ясно осознаю, что, несмотря на мой авторитет, вольное братство вряд ли согласится с попранием своих свобод, да и в крови у них жажда наживы, пусть и с риском для жизни. Надо продуманно, аккуратно подвести казачество к мысли, что иначе, как идти на службу к московскому государю, невозможно, воочию показать пагубность для самого товарищества продолжения разбойных действий. Выносить сейчас на круг без подготовки вопрос жизненной важности почти наверняка провалить его, а самому стать отверженным, потерять уважение и влияние среди казаков. Надо идти исподволь, шаг за шагом, найти авторитетных сторонников, через них перетянуть на свою сторону остальное казачество.

Не теряя времени, сразу после встречи с Ромодановским отправился в Грушовку к своему учителю и предшественнику на посту кошевого. Застал Сирко дома, он с женой в хате живут вдвоем, взрослые дети остались в Слобожанщине. Я не раз навещал бывшего атамана, обсуждал с ним сечевые вопросы, спрашивал совета, так что он не удивился моему приезду. После вкусного обеда, приготовленного хозяйкой, выкуренной старым казаком трубки приступили к обсуждению моей темы. Рассказал Сирко о заключенном в Бахчисарае мире, его условиях, нелегком выборе в дальнейшей жизни. Поведал о состоявшемся разговоре с московским воеводой, наших планах, а потом о сути моей просьбы, помочь уговорить казаков пойти на такую крутую перемену. Также, как и Ромодановский, Сирко долго думал, я не торопил, ожидая его мнения, важного для меня. С облегчением услышал слова одобрения и поддержки:

- Хорошо, Иван, я помогу тебе. Дело нужное самим казакам. То, что ты рассказал о будущем, разгоне Сечи, я не сразу принял, но после многих дум согласился, своенравное и разбойное казачество никому не нужно, нас пока терпят из-за нашей силы. Как сохранить ее, само воинство, о том я сам немало ломал голову, но сил и возможности что-то менять у меня нет. Ты молод, наделен многими талантами, да и благословение божье на твоей стороне, надеюсь, тебе удастся повернуть будущую жизнь Запорожья к лучшему. Поеду к старым казакам, пока еще ноги держат меня, думаю, они поймут мои доводы, прошлая жизнь в малой или большой мере научила их мудрости, суетности нынешних деяний, когда в будущем ожидают их детей и внуков суровые испытания и лишения.

Заручившись поддержкой Сирко, я обратился к своим верным соратникам и помощникам - Крыловскому, Стягайлу, Волошанину, Алексеенко, Еримееву, - не сразу, после долгих обсуждений, споров, они согласились со мной, сами взялись убеждать куренных атаманов, сотников, ветеранов. Не все из них приняли наши доводы, кто-то яро противился, с ними я уже принял свои меры, не всегда благотворные, если прямо сказать, принудил, подавил их волю. Так прошли два месяца в немалых трудах среди казаков. И я, и мои помощники не сидели на месте, объехали все поселения, воинские заставы, общались, агитировали людей, призвали на помощь старых казаков, с которыми уже поработал Сирко. В начале мая, когда у всех нас появилась уверенность в успехе, созвали всеобщую Раду, пригласили не только воинство, но и уважаемых казаков от хуторов и слобод со всего Запорожья, а также гостей с Правобережья и Слобожанщины, их поддержка в будущем немаловажна в моих далеких планах. Всего набралось более семи тысяч человек, на обширном майдане едва хватило места всем.

Началась Рада как на обычном круге, я со старшинами вышел в центр, хорунжий вынес знамя, после поднялся на специально сооруженный помост, обратился к казакам с речью. Ее мы подготовили и обсудили заранее, теперь стараюсь вести ее проникновенно, выразительно и неспешно, с остановками после каждого предложения. Еще чуть-чуть навожу на всю площадь ауру приязни, сердечности, вижу как расслабляются сосредоточенные лица слушателей, сменяются на выражение благожелательного интереса к моим словам:

- Братья казаки! Мы созвали Раду по огромной важности делу, решать вместе, как нам жить дальше. Сейчас наступает время перемен, казачеству придется выбирать, вести свою жизнь как раньше, поставить себя против всех и оказаться никому не нужными, изгоями или всем миром пойти по новому пути, в ладу и согласии с окружающим народом. На Переяславской Раде мы присягнули в верности русскому царю и Московскому государству, нам никак нельзя идти против него. Этой зимой Московия и Порта заключили мир, обязались не нападать против другого. Государь Федор Алексеевич дал указ нам не ходить более к османам и татарам походами, не разорять их крепости и поселения. Не исполнять его мы не можем, но и сидеть без дела казакам тоже невмочь. Как быть нам дальше, решать придется сейчас, здесь на Раде. Мы со старшиной и куренными атаманами, уважаемыми всем братством казаками вели долгую думу и пришли к согласию, что нам предпринять. О том хочу поведать всему сечевому казачеству, воинскому товариществу и зимовым казакам, а также нашим братьям из Правобережья и Слобожанщины.

После небольшой паузы поведал внимательно слушавшим казакам свои уже высказанные Ромодановскому предложения с небольшими поправками, внесенными моими соратниками. После завершения своей пространной речи дал слово желающим высказаться. Мы заранее не оговаривали, кому и с чем выступать, но и без того нашлось кому выразить свое мнение, в большей мере в поддержку наших предложений. Но хватило и осторожных высказываний, выражающих сомнения в сохранении наших вольностей и прав, а также прямо обвиняющих меня и все сечевое руководство в нарушении исконного воинского духа. На подобные сомнения и попреки давали ответ старшины и атаманы, сами казаки, я тоже пояснил, что с потерей части вольностей придется смириться, государю не нужно самоуправное воинство, но о некоторых особых правах можно обсудить с московскими властями и принять полюбовное соглашение.

Своим внутренним чутьем, видением оцениваю, что половина казаков согласилась с нашими доводами и мнением самых уважаемых товарищей, треть сомневается в выборе, остальные настроены решительно против. Переглянувшись со своими ближайшими соратниками и встретив их одобрение, завершаю прения:

- Братья, мои боевые товарищи, многие из вас выразили свое суждение с трудным для всех выбором. Теперь пришло время решать, принимаете ли предложение своих старшин и атаманов, пойдем ли мы на службу московскому государю?

Как и предполагал, половина казаков выразили одобрение, тут же спрашиваю, кто против, малая часть встала за такой приговор. Подвожу итог голосования:

- Казаки, большинство из вас выбрало новую судьбу казачества на службе Московскому государю, так и примем решение Рады. Давшим голос против придется смириться с волей своих товарищей или уйти из Сечи. Теперь мы со старшиной составим грамоту и отправим посольство в Москву к государю с ходатайством о приеме на регулярную службу. О дальнейшем состоянии дел и принятом государем решении оповестим вас непременно. От имени старшины благодарю товарищество и всех казаков за выраженное доверие. В добрый путь, братья-казаки!

Выполнив труднейшую задачу, в успешном разрешении которой до последнего момента у меня оставались сомнения, практически я шел ва-банк, рискуя потерять все, вместе с помощниками принялся писать грамоту и отбирать посольство. Возглавить ее решил сам, предстоят непростые переговоры в Москве, перепоручать кому-то столь важное предприятие не стал. Сразу после Рады отправил гонца в Москву к Ромодановскому, сам же с посольством из пяти видных казаков в сопровождение охраны выехал через две недели, оставив за себя Крыловского, избранного на круге еще в прошлом году по моему предложению войсковым судьей. Дорогу выбрал по тому же маршруту, как и восемь лет назад, когда я, совсем еще юный казак, в составе посольства ехал выручать Сирко из ссылки. Немало воды утекло с тех пор, многое поменялось и прежде всего со мной. Мог ли тогда вчерашний джура предполагать, что придет время и он сам возглавит буйное товарищество, поведет его к новой жизни?!

В пути мы особо не торопились, но и без излишней задержки. На день остановились в Полтаве, встретился с командиром полка здешних казаков, другими старшинами, закрепляя добрые взаимоотношения, как и в Сумах. На Черниговщине, в Рыльске и Севске, навещал местных воевод, оказывал им должное уважение и внимание, постарался снять начальную настороженность и предубеждение к запорожскому посольству. За минувшие годы неприязнь русских жителей в этих землях к казакам немного ослабла, смягчилась, но холодок еще остался, пришлось во встречах с местным руководством преодолевать его. Без хлопот, с дневными остановками, проехали Брянск и Калугу, во второй половине июня прибыли в Белокаменную, спустя месяц с небольшим после выезда из Сечи. Встали на постой в том же постоялом дворе, у Чертольских ворот рядом с Москвой-рекой, мне понравился этот тихий район с прошлого раза.

Утром отправился к Ромодановскому в его двор на Тверской, возле церкви Спаса Преображения, здесь не застал, пришлось ехать дальше, в хоромы на Дмитровке, подле Георгиевского монастыря, там и свиделся с важным боярином. Князь обрадовался моему приходу, это заметно мне и без слов по ауре приязни, обнял меня и усадил за стол, который дворовые слуги принялись спешно накрывать. После такого позднего завтрака принялись рассказывать друг другу последние новости, я о прошедшей Раде, Ромодановский о предпринимаемых им мерах при дворе. Сейчас он исполняет придворные обязанности, не ближник, но один из доверенных бояр Федора Алексеевича, советник. Уже обсудил мои планы с начальниками Посольского приказа Ивановым Ларионом Ивановичем, заодно возглавлявшим и Малороссийский приказ, получил от него одобрение, уговорился с окольничим Языковым Иваном Максимович, ближником царя, о приеме нашего посольства государем.

В этот же день вместе с Ромодановским навестил обоих бояр, завел с ними доверительное отношение, отчасти своим влиянием, а больше выработавшимися за последние годы обходительными манерами и умением вести разговоры с приятным собеседнику тоном и вниманием, да и ценные подарки, врученные с обхождением, тоже поспособствовали. У обоих вельмож получил заверения в полном содействию моему предприятию, закрепил их своим внушением особой важности этого дела, а после расстались как давние друзья. Через неделю получил от Ромодановского весточку, царь примет меня с посольством в Кремле в ближайшие дни. Мы уже подготовили к приему нужные сведения и бумаги, грамоту с постановлением Рады, наши предложения, конкретные цифры и выкладки, все разложено по полочкам.

Царь принимал в Грановитой палате, мы, как и послы других государств ожидали вызова в Святых сенях. Здесь все обставлено также, как и прежде, при царе Алексее Михайловиче, те же росписи стен и потолка сценами из Священного писания. Посчитал послов, набралось из двух десятков стран, когда придет наш черед не известно, подьячие дворцового приказа велели ожидать вызова. Прошло несколько часов ожидания, большая часть посольств покинула Кремль и только потом нас пригласили в Большую палату пред очи самодержца. После представления дьяком посольства и нашего низкого поклона царь, совсем еще юный, нет и двадцати лет, милостиво разрешил нам держать речь. Я высказал положенные церемонией приветствие и пожелания здравия, объявил о желании Сечи верно служить государю, передал через помощников дьяка грамоту от имени Рады.

Пока дьяк зачитывал царю нашу грамоту, внимательно следил за монархом и его ближним окружением. Рядом с восседающим на троне молодым правителем расположились его советники, знакомые мне Языков и Иванов, о чем-то говорящие на ухо своему сюзерену на его обращения. По сторонам стояли еще несколько бояр, среди них и Ромодановский, на мой взгляд он едва заметно кивнул головой, мол, все в порядке, не страшись. Мое внимание привлекли ясные и умные глаза на бледном, измученном болезнью лице самодержца, нескрываемый интерес к разбираемому делу. Насколько мне известно, юный царь, в 16 лет занявший престол, отличался редкой тягой к познанию, хорошим образованием, несмотря на свою физическую немощь пытался внести преобразования и реформы в государственном устройстве, устранении местничества, судебном производстве, налогообложении, в армии ввел "полки иноземного строя". Многие его начинания продолжил Петр I, немало бывших советников Федора плодотворно трудились с великим реформатором.

Приходит мысль вмешаться в ход истории с нынешним государем, после его смерти через два года пошла смута с престолонаследием, мятежами, стрелецким бунтом, хованщиной, а потом семилетнее правление сестры, Софьи Алексеевны, регента при малолетних царях Иване и Петре. Умная и честолюбивая Софья принесла стране какое-то успокоение, порядок, но и немало потерь и поражений, отказалась добровольно передать власть подросшим братьям, из-за этого поднялись новые волнения и бунты. Такое будущее русского государства, следовательно и моей Сечи, совсем не привлекает меня, решаюсь идти на крутой поворот нынешней истории. Слабым полем внушаю Федору приязненное и доверительное отношение к нам и нашему делу, к которому он уже склонялся, но все же посчитал не лишним, еще интерес к себе, желание пообщаться со мной наедине, без посторонних.

После кратких переговоров со своими советниками царь обратился ко мне с несколькими вопросами по нашей будущей службе, обязанностям и правам казацкого воинства, его жалованию, я передал монарху свои расчеты и выкладки с пояснениями и доводами. Сразу решения по нашему делу самодержец не вынес, назначил мне прием на следующей неделе, ему нужно время для обдумывания важного и полезного Русскому государству союза с Запорожской Сечью и всем днепровским казачеством. Результат приема у царя ободрил наше посольство, мы с благодарностью за внимание к воинскому братству удалились из кремлевских покоев, осталось дожидаться высочайшего указа. Неделю до следующего приема не стал терять на пустое ожидание, направил своих помощников по приказам решать текущие заботы, сам встречался с нужными людьми из царского окружения, в Посольском приказе, пока за мной не приехал гонец от самого царя, а не дворцового приказа.

Встретил государь меня в Престольной палате, своем рабочем кабинете в Теремном дворце. Здесь царь принимал самых ближних бояр, теперь такую честь оказал мне, удивительную для всех окружающих. Палата богато украшенная, самая красивая из виденных мною в Кремле, в "красном углу" стоит обитое бархатом царское кресле. Когда придворный боярин позвал меня к царю и оставил нас наедине, хозяин кабинета указал мне на лавку рядом, у боковой стены, не стал держать на ногах. После пошла долгая речь о делах в Запорожье, лево- и правобережном гетманствах, взаимных отношениях между казачьими сообществами, конфликтах и Руине между ними. Молодой царь показал на удивление глубокие знания в состоянии дел и раскладе сил в Приднепровье, проведенных воинских компаниях последних лет, даже о моих рейдах в тылу осман, нововведениях в боевом применении. Воинское искусство немало занимало его, он выспрашивал детально о нашем построении, тактике линейной пехоты, редутах, казаках-драгунах, а после поручил мне составить пространный труд по нашему опыту в науку всей армии.

По существу предложения о службе казачества царь согласился с нашими предложениями, но заметил, что казна государства скудна, трудно собираются налоги и пошлины, да и те в немалой мере не доходят из-за казнокрадства в приказах и управах. Тем же стрельцам зачастую задерживают выплату жалования, заменяют другим содержанием - продовольствием, изделиями, нередко им ненужными. Я в ответ на жалобу Федора пообещал подумать, чем помочь, поделился опытом в своих хозяйственных реформах, связанных с получением больших доходов. Мой рассказ заинтересовал монарха в большей степени, чем воинские новшества, о подобном он сам много размышлял, пытаясь выйти из вечной нужды. Мы долго разбирали возможные для всей страны направления реформирования, ожидаемые трудности, первые наметки в долгом и кропотливом пути по их реализации.

После, когда мы обсудили все вопросы и пришли к общему согласию, у меня с царем во многом сложились сходные интересы и мнения, видения сложившейся ситуации, путей решения, перешел к личному делу самого государя, его болезни. Насколько я понял из предварительного обследования, выполненного мной на энергетическом уровне и внутренним видением еще на первом приеме, у царя нарушена иммунная система, разлад в обмене веществ, авитаминоз. В моих силах поправить такие дефекты, мне уже приходилось лечить подобных пациентов, аккуратно воздействуя на гормональные центры в мозжечке головного мозга. На мое заявление, что я лекарь-характерник и могу помочь ему справиться с недугом, Федор застыл, не веря своим ушам. Через некоторое время он с тайной надеждой переспросил:

- Иван Лукьянович, ты и в самом деле можешь излечить меня?

После моего подтверждения он с сомнением высказался:

- Меня лечили самые лучшие лекари как в Москве, так из признанных лекарских столиц, Парижа, Вены, Амстердама, но не смогли справиться, мне становится все хуже. Если твои слова не напраслина и ты сможешь помочь в моей беде, проси, что хочешь, всем буду обязан, вот мое слово.

Отвечаю: - На чужой беде наживаться грех, государь. Выздоровеете, сможете больше принести пользы своей стране и людям, мне этого достаточно. Давайте, я полностью осмотрю Вас, потом решим с лечением, начать можем уже сегодня.




Глава 7


Осмотрел царя здесь же, в Престольной палате, он вызвал колокольчиком постельничего, с его помощью разоблачился и лег на лавку. Худое от истощающего недуга тело смотрелось жалко, каждая косточка выпирает через бледную тонкую кожу, казалось, душа в нем держится едва-едва, дунь посильней и она улетит в небеса. Тем контрастнее на фоне немощной оболочки чувствуется сильный дух юного правителя, его желание жить вопреки уготовленной судьбой несчастной доли. Осмотр провел тщательно, как состояния и тонуса организма в целом, так и каждого составного его элемента, органов и систем. Первоначальный диагноз подтвердился, к нему еще добавился букет других хворей, легче перечислить, что еще осталось здоровым. Поражаюсь, как можно в таком состоянии вести государственную службу, часами сидеть на троне, исполнять какие-либо обязанности, при том терпеть боль и муки. У меня все больше зреет симпатия и сочувствие к Федору, ежедневно совершающему душевный подвиг, не сдающемуся все разрастающемуся недугу, желание помочь ему без какой-либо корысти.

На лечение царя у меня ушло три дня сеансами по два часа. В первый день провел общеукрепляющие процедуры, внутренних ресурсов истощенного организма просто не хватило бы на восстановление многочисленных поврежденных органов. Второй и третий день последовательно, одно за другим, залечивал пострадавшие структуры и связи, ткани и системы, но внести необходимые изменения на генном уровне не смог, наследственные пороки остались. К концу курса состояние пациента разительно улучшилось, приблизилось к нормальному для здорового организма, осталось только ждать, когда он наберется сил. Но уже сейчас Федор мог спокойно вести государеву службу без прежних мучений, радоваться вновь подаренной жизни. Юный самодержец не скрывал чувств от меня, не было границы его довольства и блаженства, так и светился счастьем, не раз благодарил меня и господа за ниспосланную благодать.

Вынужден был огорчить Федора вестью, что у него осталась унаследованная предрасположенность к недугу, возможно новое обострение, придется время от времени повторять курс лечения, да и детям передастся эта беда. Грусть на мгновение вернулась на разом сосредоточившееся лицо монарха, он задумался, но после высказался, у него будет время для осмысления подобной заботы, а пока надо жить и трудиться, насколько хватит подаренного здоровья. Несмотря на мои заверения в бескорыстности деяния, царь здесь же одарил меня златым перстнем, снятым со своей руки, достал из ларца драгоценные украшения с каменьями, вручил их мне, а потом добавил:

- Иван Лукьянович, моя благодарность не в сей позолоте и каменьях, а в душе. Пока буду жив, я в вечном долгу перед тобой, да и образом жизни мы сроднились. Ты мне как брат, твои хлопоты и заботы теперь станут моими, надеюсь и на твою помощь в службе нашей общей стране.

Ответил государю словами признательности и заверениями во всемерном содействии, на том мы простились, довольные друг другом. У меня объявился покровитель на самом высоком уровне, выше некуда, в таком стечении вижу волю Господа, кому я служу по мере своих возможностей.

Через три дня по зову царя прибыл к нему в Кремль, вновь в Престольную палату, он в присутствии ближних бояр собственноручно вручил мне грамоту о принятии Запорожского воинства на службу, а после другую, о пожаловании меня государевым воеводой, окольничим и ближником государя. Практически он уравнял меня по чину с царским наместником в Малороссии, князем Василием Голицыным, назначенным взамен Ромодановского, кстати, в прежней истории, одним из фаворитов Софьи Алексеевны. Даже более того, как ближник, я получил право прямого обращения к государю, минуя своих номинальных руководителей, наместника и начальника Посольского приказа. Такое возвышение вряд ли оставило в покое других бояр, чувствую их удивление непонятному интересу государя к малоизвестному мужу из дальней окраины, зависть и недовольство, хотя внешне никто не высказал этих чувств. Напротив, после речи Федора они с видимым радушием присоединились к поздравлениям, пожелали вести дружбу с новым ближником царя.

В связи с новым назначением и прямой просьбой-приказом царя мне пришлось задержаться в Москве еще на две недели, участвовать в заседании Боярской думы, советах царя со своими ближними боярами, вести долгие беседы с самодержцем по разным вопросам. В первое время я старался не привлекать внимание окружающих, хотя это оказалось невозможным, новое лицо в окружении царя вызвало всеобщий интерес. Бояре и другие чины сами подходили ко мне, затевали витиеватые разговоры, пытались всякими путями выяснить подноготную обо мне. Сам я поддерживал принятый тон, отвечал обходительностью и увертками на попытки дворцовых групп привлечь меня в свой лагерь, сторонников Милославских и Нарышкиных. Мне только не хватало участвовать в их интригах и взаимных кознях, приведших в прежней истории к бунтам и смуте, вряд ли сейчас обстоит иначе.

Позже мне пришлось выступать на советах ближних бояр по прямому указу государя, спрашивающего мое мнение по разным вопросам. В том случае, когда я затруднялся с ответом, не до конца знал ситуацию по ним, прямо признавался в своем неведении, чем расположил к себе других мужей и монарха, в большей части давал развернутые, с пояснениями и доводами, советы, какие-то выводы и предложения. После таких совещаний ко мне уже обращались сами бояре, спрашивали моего суждения по интересующим их делам и планам, постепенно завоевывал у них авторитет. Когда пришло мне время уезжать из первопрестольной, бояре при прощании звали навестить их в следующий приезд, не терять связи с ними. С царем я простился тепло, пообещал на следующий год непременно приехать к нему, оговорить новые дела, да и проверить здоровье моего подопечного, сейчас не дающего повода для тревоги. За минувшее после лечения время Федор окреп, даже стал набирать вес, поправляться, лицо порозовело, с него ушло измождение.

В конце июля, после месячного пребывания в столице, отправились в обратный путь, вначале в Киев к Голицыну, согласовывать с наместником дальнейшее наше взаимодействие, размещение казачьих полков, а потом домой. После Калуги и Брянска свернули к Новгород-Северскому, здесь встретился с воеводой северского края, обсудил общие дела, возможные совместные планы, дальше направились в Чернигов с подобным визитом к воеводе черниговщины. В Киеве наша первая встреча с наместником стала несколько напряженной, он не мог сразу принять изменившуюся картину отношений со своенравной Сечью даже после предъявления ему царской грамоты. Но позже, после непростых переговоров и моих пояснений, наше общение пошло более конструктивно, сумели решить все основные вопросы. Еще день задержался здесь, занимался текущими делами и встречами с воинскими начальниками, только потом выехали к себе.

Прибыли в Сечь в первых числах сентября, три дня побыл дома в кругу все увеличивающейся семьи. Катя и Настя опять родили во время моего отъезда, причем вновь вместе, почти одновременно, вот так у них заведено, уже по третьему разу. После, на срочно созванном кругу, рассказал казакам о поездке в Москву, приеме государем, зачитал грамоту о службе казачьего воинства, объявил об условиях ее несения, правах и обязанностях, формировании казачьих полков. Казаки восприняли вести спокойно, без особого восторга, но и без возмущения и недовольства. Часть противников нового порядка, самых ярых, ушла из Сечи на Правобережье и Дон, остальные смирились. К нам даже напросились казаки с другого берега, захотели устроенной жизни в моем воинстве. Сейчас на Правобережье неспокойно, волнения среди казаков, несогласных с правлением гетмана Самойловича, но и к Гоголю, под руку Речи Посполитой, тоже не хотят. Принял всех прибывших, нам лишние руки не помеха, но предупредил их о строгом пресечении прежних вольностей, грабежей и насилия.

По царской грамоте наши курени переводились в 15 полков, каждый численностью 500 бойцов, в военное время и походах доводились до 1000. В Сечи и Запорожье на постоянном базировании оставались семь из них для несения дозорной службы от Днепра до Оскола по рубежу Дикого поля, дальше уже зона Донского войска. Остальные полки направлялись в Правобережье и Подолию для охраны западных границ с Османской империей и Речью Посполитой по левому берегу Буга. При объявлении войны и всеобщей мобилизации мы выставляли еще пять полков из запасников, семейных и зимовых казаков призывного возраста, до 45 лет. В другое время они проходили раз в три года месячные сборы летом, в перерыве между посевной и уборочной страдой. В боевых условиях казачьи полки сводились в корпуса и армии с собственными задачами и командованием, оперативным их подчинением командующему всеми войсками в Малороссии.

На формирование полков, их оснащение и отправку к местам дислокации ушел весь сентябрь, к Покрову в Сечи остались только три полка, два строевых и учебный, подготовку джур к ратной службе оставили здесь. Наверное, впервые в истории запорожского оплота встречали праздник в таком урезанном составе воинства. Но народу было ненамного меньше, приехали ветераны, казаки из Правобережья, Подолии, Чигорина, Слобожанщины, а также приглашенные мной гости, командиры русских полков, воеводы и старшие гарнизонов из черниговщины, брянщины, орловщины, северской земли, атаман и старшина Войска Донского. Оказали мне и запорожскому казачеству уважение наместник, князь Голицын, и гетман Самойлович, ответили на мое обращение и приехали со своим окружением. Гетман Гоголь сам не прибыл, но отправил представительное посольство во главе со старшиной.

Нынешнее празднование особое, по сути начинается новая жизнь запорожского воинства, на службе Русскому государству, без прежней вольницы с походами и грабежами. Это понимают все казаки и гости, сомнения и брожения с выбором дальнейшего пути остались позади, теперь нужно неуклонно и продуманно идти по ней. Для придания значимости и торжественности происшедших событий я со своими помощниками расстарался с праздничной церемонией, мы ввели новые ритуалы и обряды, разнообразили развлекательную программу, состязательные зрелища. По моей просьбе после службы в храме священники совершили крестный ход вокруг божьей обители и майдана, настоятель храма благословил казачество на новый подвиг во славу русского царства.

Я начал речь перед многотысячным кругом слушателей словами:

- Братья-казаки, дорогие гости! Казацкое воинство своими подвигами и самоотверженным ратным трудом заслужило немалую славу. Издавна наши деды и родители обороняли мирный люд от напастей и набегов ворогов, в сражениях и походах били неприятеля не щадя живота своего. Мы продолжаем славные деяния предков в союзе со своими братьями, русичами. Вместе, плечом к плечу, бьем супостатов, идущих на нас войной, татей, убивающих детей и стариков, угоняющих в полон наших сестер и дочерей. И пусть дружба между нами будет вечной, общая служба против единого врага сплотит нас, станет оплотом неприступности и процветания родной земли. Слушайте же песнь о казацкой доле и славе, пусть слова ее станут залогом нашей чести на службе государю!

Я со специально подготовленной группой казаков с хорошим слухом и мощными голосами пропел известную позже песню, немного изменив ее, теперь ставшей нашим гимном:

Наливаймо, браття, кришталев╕ чаш╕,

Щоб шабл╕ не брали, щоб кул╕ минали

Гол╕воньки наш╕!

Щоби земля-мати не плакала,

Щоби наша слава, козацькая слава,

Пов╕к не пропала.

А козацька слава кров╕ю полита,

Рубана мечами, с╕чена шаблями,

Ще й сльозами вмита.

В дружб╕ з Русью

Примножимо честь свою

В╕рною службою та в╕двагою.

Наливаймо, браття, поки ╓ще сили,

Поки до походу, поки до сх╕д сонця

Сурми не сурмили.


Проникновенные слова песни, мощные и суровые голоса исполнителей захватили всех, еще минуту стояла полная тишина, пока ее не разорвал громкий крик из казацкого строя:

- Слава казацкому воинству!

Круг очнулся от наваждения только что услышанной песни, единым дыханием трехкратно повторил: - Слава! Слава! Слава!

Позже, когда унялась волна всеобщей гордости за свое братство, продолжил:

- Так поклянемся же, братья, что будем достойно нести честь нашего товарищества верным служением своему долгу, не опорочим недостойными деяниями и изменой. Свидетелем нашей клятвы станет Господь, нарушившим ее ждет божье проклятие и казнь товарищей. Клянемся!

- Клянемся! - прокатилось по всему строю круга, за сечевыми казаками повторили и другие, общность порыва души объединила всех, на их торжественных лицах светилась радость и гордость за причастность к проводимому таинству клятвы.

После меня выступили старшины, старые казаки, гости, в завершении торжества еще раз, уже с подпевом всего круга, повторили свой гимн, прошли парадным строем по майдану полки. Пришло время утех и зрелищ, в них участвовали казаки и гости, приглашенные скоморохи и певцы, с ярмаркой, плясками и песнями в разнообразных конкурсах. В состязаниях показывали свою удаль и воинское мастерство юные джуры и матерые бойцы как в прежних упражнениях со стрельбой, конной выездкой и единоборствах, так и новых, перетягивании каната, борьбе на бревне и на руках (армрестлинге), даже пробовали гонять мяч по полю в подобии будущего футбола. Веселье и смех не затихали до самого вечера, увлекшиеся игроки и борцы не следили за временем, да и призы победителям мы приготовили многочисленные и богатые. Праздник удался даже лучше, чем мы ожидали, гости и казаки нахваливали ведущих развлекательные программы, просили в будущем обязательно провести их еще.

За воинскими хлопотами не упускал из вида заселение наших земель работными людьми, развитие ремесел, освоении земель. Поток переселенцев к нам нарастал, к ним добавились охочие из дальних краев, Молдавии, Галиции, Буковины, а также беглые крепостные из русских воеводств. Мы с государем условились, что я принимаю их с условием выплаты откупной по твердо установленному тарифу приказным чинам, иметь дело с каждым помещиком мне не придется. За минувший год население на запорожской земле увеличилось на треть, по переписи, проведенной сечевой канцелярией весной этого года, составило свыше ста тысяч живых душ, от мала до велика, из них казаков с их семьями 60 тысяч. Мне же нужно вдвое больше для полного заселения, так что велел помощникам, ведающим набором, продолжить свои усилия. Первые вложения уже стали окупаться в виде налогов, пошлин, снабжением нужным нам товаром по приемлемым ценам, мы направляли полученные доходы на расширение новых производств, привлечение мастеров с ближних и дальних краев.

На Рождество взял себе месячный отпуск, немного устал от многих хлопот по службе, да и дело к тому времени в основном наладилось как в хозяйственной части, так и с полками, обустроившимся на рубежах. Не раз по осени объезжал места их дислокаций, следил за их размещением, довольствием, вел разговоры с казаками по их нуждам, местными чинами, решал текущие проблемы с наместником и его распорядителями. Ка и в любом новом деле хватало накладок, недочетов, да и казаки нередко грешили прошлыми замашками в отношениях с местным людом. По царской грамоте задержанных буянов и бузотеров местные службы передавали казацким командирам, те же совершали скорый суд, не щадя своих, постепенно мнение окружающих о казаках стало меняться к лучшему, меньше стало жалоб на моих бойцов.

Уже привычно устроил елку с хороводом, подарками, прокатил малышню на санях, старшие снисходительно отказались, уже совсем большие. Самый старший, Андрей, уже вылетел из родного гнезда, проходит службу в одном из полков на Правобережье, следующая, Даша, заневестилась, ей уже исполнилось 17 лет. Вся в маму, Марию, такая же статная и красивая, парубки за ней ходят табуном. Максим, старший сын Аксиньи, 16-ти лет, в Сечи проходит курс юного джуры, сейчас он с нами, на праздник командир дал увольнительную домой. Остальным малышам детские забавы в радость, увлечены играми до забвения, только щеки горят на морозе. Время коснулось и моих жен, младшие стали дороднее, особенно Катя, располнела после рождения пятого ребенка. Сейчас мало что напоминает в ней прежнюю заводилу, на коня уже не садится, да и ходит степенно, неторопливо, но с делами справляется споро. Только Аксинья своей статью сходна с юной девой, легка в движениях, в постели тоже самая заводная.

Возобновил прием увечных и трудных больных, с другими справляется Мария, она уже признанный среди страждущих лекарь. Рука у нее легкая, ласковая, больные так и тянутся к ней, особенно дети, да и познаний и опыта у нее достаточно. Сам я из-за загруженности сечевыми заботами лечу урывками, в свободное время, иной раз моего приема ожидают неделями, но самые нуждающиеся готовы терпеть сколько угодно, пока дойдет черед к ним. Дает знать приобретенный опыт, да и богом данные способности растут, лечу уже многое из того, от чего ранее отказывал, особенно связанные с повреждением, даже разрушением нервной системы и острые сердечные болезни. Так в лекарских трудах, заботах по хозяйству, общении с детьми и женами провел отведенный самому себе отпуск, пора возвращаться к делам сечевым, много планов и задумок у меня на этот, 1681 год.

Объехал и осмотрел новые поселения, появившиеся в степи за последний год, их для переселенцев выстроили осевшие на наших землях строительные бригады и артели. Они возводили не только жилые хаты, но и мастерские, кузни, печи, другие производственные сооружения по заказу и под руководством мастеров-новосельцев. Расходы на их строительство приняла на себя Сечь, контролировали специально назначенные мной помощники по строительным и производственным работам - генеральные будивельник и майстеровий, ввел в штат сечевого руководства эти должности. Запорожская степь на глазах преображалась, переселенцы осваивали ранее безлюдные просторы, их поселки и хутора все дальше уходили на юг и восток. Проехал со своими помощниками до самого Дона, побыл на наших шахтах в Лисичанске, заехал к своему донскому коллеге, Фролу Минаеву. С ним и его старшиной пообщались на службе и корчме, приняли не одну чарку горилки, в доброй компании не грех и выпить.

После возвращения из поездки плотно взялся за продумывание усовершенствования ремесленного производства, промышленного освоения новых изделий, простейших механизмов, перехода от кустарных мастерских к более оснащенным и сложным предприятиям. Можно сказать, решил заняться прогрессорством, исходя из урывков знаний из своей памяти и существующих сейчас возможностей. Начальная, самая минимальная техническая база создана привлеченными ремесленниками, начато собственное производство многих нужных предметов и изделий. Большую часть потребности в них закрываем собственными силами, даже что-то вывозим в другие края, тот же металл и изделия из него. Но всего этого недостаточно, объемы их, да и ассортимент ограничены слабой производственной базой нынешнего времени, думаю, что в моих силах внести здесь серьезные новшества.

Пришлось буквально изобретать велосипед, вернее, его прообраз - самокат, но начинать все же с основ, от простейшего точильного и режущего станка с ручным, а после механическим приводом, тисков, слесарных инструментов, пресса, штампов. Параллельно с проработкой чертежей изделий готовил их производство, в начале весны собрал в будущем экспериментальном заводе мастеров посметливей, озадачил их перспективой нового дела, показал первые наброски прорабатываемых изделий. Они проявили немалый интерес к новинкам, не откладывая в долгий ящик перенесли в специально выстроенное производственное здание свои приспособления и инструмент, подготовили необходимые материалы и оснастку. Как только я передал им с разъяснениями чертежи станков и принадлежностей, принялись ломать голову с их изготовлением.

Первый блин выпал комом, проблемы в новом производстве начинались с элементарного, меры измерения. Я привычно для себя отмерял метрами и миллиметрами, а они для нынешних мастеров оказались совершенно не представляемыми, не осязаемыми. Им сподручнее мерить вершками, локтями или аршинами, которые вживую можно проверить своими руками и шагами, пришлось помучиться, пока убедил их перейти на новую меру. К тому же я переоценил возможности нынешней технологической оснастки, мастера не могли добиться требуемой точности обработки и чистоты поверхности, детали просто не вкладывались или собирались с недопустимыми зазорами, пришлось все переделывать и упрощать до предела. И так с каждым изделием и деталью, не раз меняя и бракуя, пока не стало получаться хоть-что-то приемлемое. Первые рабочие образцы станков и другого технологического оборудования появились только к осени, когда я после военной кампании пребывал в Москве на приеме у государя.

В конце мая пришла от наместника весть, что Ян Собеский, король Речи Посполитой, после замирения с Османской империей собирается идти войной на нас, отвоевывать Подолию и все Правобережье до самого Киева. Голицын дал указ мне отправить все наличные полки в на границу с неприятелем, заменить их запасными. В начале июня я с полками южных рубежей и дополнительным формированием для западных частей отправился скорым маршем в Подолию, оставил за себя в Сечи Крыловского. За две недели мы дошли к месту назначения, едва только укомплектовали пополнением все полки, организовали отдельную казачью армию с двумя корпусами, как враг, собравший свое 75-тысячное войско у наших рубежей, перешел в наступление. Наши силы немного уступают по численности, всего 70-тысяч, считая и казачью армию Сечи в 15-тысяч бойцов. Как и прошлой кампании с Османской империей уговорился с наместником, назначенным царем командующим всеми войсками, что мы будем действовать автономно, пойдем рейдом по тылам неприятеля.

Стремительным ударом всей армией мы прорвали строй вражеской пехоты, залповым огнем драгунов отбили атаку "летучих" гусар и рейтаров, а затем ушли в отрыв в глубину занимаемой неприятелем территории на два десятка верст. Здесь после краткой стоянки и разведки тыловых баз отправил двумя крылами корпуса с задачей уничтожения складов, обозов, тыловых частей, сам с центральной группой из семи полков развернулся к линии фронта, напал с тыла на наступающее войско противника. Командирам полков строго предписал не вступать в затяжные бои, наносить молниеносные удары и тут же отступать, а потом бить огнем увлекшуюся погоней вражескую конницу. Вот такой тактикой мы принялись изводить коронное войско, не давая ему покоя ни днем, ни ночью своими атаками и диверсиями. После двухмесячных сражений на фронте и в тылу враг, дошедший до Умани, стал отступать, вынужденный как потерями в живой силе, так и перебоями в снабжении боеприпасами и провиантом.




Глава 8


В августе 1681 года в освобожденном русскими войсками Каменец-Подольском был заключен новый мир, заменивший прежний, Андрусовский, по которому Речь Посполитая признала за Русским государством Подолию и все Правобережье, граница между нами устанавливалась по рубежу Днестра и Волыни, оставшейся за Речью. Все казачьи земли оказались под протекторатом русского царя, прежнее разделение преодолено, но часть подольского казачества с гетманом Гоголем, воевавшая против русского войска, ушла в Волынь, не пожелала пойти под руку Московии. Сразу после завершения кампании государь вызвал Голицына, Самойловича и меня в Москву, пришлось, едва отправив полки в Запорожье, выезжать немедленно в столицу. На начальной части пути видел разоренные и сожженные отступающим противником хутора и села, вытоптанные поля. Многострадальной Подолии выпали новые лишения и тяготы, придется все снова восстанавливать, думаю, государь не оставит ее без помощи.

Обратная дорога пролегла через Киев, Чернигов, Брянск, Калугу, по пути следования в селах и городах наш отряд встречали колокольным звоном, хлебом-солью, всенародным ликованием. Вот так, ненадолго останавливаясь для торжественных приемов и поздравлений, в середине сентября мы прибыли в Москву, здесь тоже праздновали победу русской армии. Бояре и воеводы встретили нас у Триумфальных ворот Тверской заставы, в Грановитой палате государь устроил в нашу честь торжественный прием и пир, вознаградил дарами и поместьями. Мне перепало тоже, получил из рук царя саблю с каменьями, грамоту о наделении двором в Москве и поместьем в Орловском воеводстве. Мы ответили словами благодарности за оказанную честь, обязались и дальше достойно нести ратную службу, быть надежным оплотом государству и народу.

Не медля, сразу после пира, переселился с помощниками и охраной из постоялого двора в свое подворье на Москве-реке. Двор просторный, с двухэтажными хоромами, конюшней, другими постройками, прислуга тоже в наличии. Не имел прежде дела с собственными крепостными, думаю, со временем дать всем вольную, а пока принял как есть. Расположились свободно, моему отряду в тридцать бойцов места хватило, они сами выбрали себе комнаты в нижней клети (этаже), на верху я с есаулами, походными писарем и казначеем, джурами-помощниками. Выдал нужную сумму ключнику на продукты и обзаведение стольким насельникам, дал ему в помощь джур, они отправились на рынок. Сам в ожидании вызова к государю сел за записи новых предложений из своего опыта и рассуждений. Прежнее задание с описанием воинских новшеств я исполнил еще в прошлом году, осенью отправил нарочным к царю, что-то из них он применил, издал указ о полках нового строя, во многом опираясь на мои советы и предложения.

Уже через день ко мне приехал гонец от царя, вызывает немедленно, отправился с ним без задержки. Федор принял меня в своем кабинете, встретил радушно, пригласил за стол, стал расспрашивать о прошедшей кампании. Рассказал о наших действиях в тылу врага, партизанской тактике ведения боевых операций, так за беседой прошел час. После провел осмотр организма, состояние вполне приемлемое, никаких рецидивов пока нет. Обрадовал этой новостью государя, сам он чувствует себя вполне бодро, но тревожится мыслью о будущих наследниках, его первенец умер летом этого года, не прожив и десяти дней, жена умерла сразу после родов. В свете своих новых способностей решил попробовать вмешаться в генную структуру венценосного пациента, предложил ему пройти еще один сеанс, на что он немедленно согласился.

Я потратил на лечение пять часов, измучил Федора, сам уже стал выбиваться из сил, но смог добиться нужного результата, устранил наследственный дефект в генной цепочке. Мой первый опыт вмешательства в такую сложную и тонкую структуру увенчался успехом, о чем сообщил Федору, больше ему и его детям не грозит подобная беда. Радости его не было предела, даже больше, чем от собственного выздоровления, прежде он уже думал не жениться больше, не мучить будущее потомство наследственной напастью. Теперь жизнь для него стала полнее, появился новый смысл, цель в будущем - передать государство своему кровному наследнику. Осознаю, что сейчас я повернул историю на совершенно новый лад, не будет Петра I с его реформами, окном в Европу, азовскими походами, флотом и прочими свершениями, но полагаю, с ними справится и Федор, без перегибов и излишних жертв.

В Москве задержался еще на две недели, обсуждал с самодержцем свои предложения по возможным реформам в системе государственного управления, сбору налогов, самого налогообложения, в промышленности и земледелии с введением троеполья, крепостном праве. Многое я взял из прежней истории по реформам Петра I, последующих правителей, что-то применил из своего личного опыта в Запорожье. Программа преобразований получилась обширная, с перспективой на большой срок, разбил их на взаимосвязанные этапы по последовательности реализации. Федор после первого ознакомления с моими записями и комментариями сильно озадачился, для него многое стало открытием, в своих планах он так далеко не шел. Я постарался для него расписать максимально подробно, как детальную инструкцию, но все же осмыслить и усвоить такой объемный материал не так просто, только через неделю царь позвал меня продолжить разговор на важную для него тему.

Прошедшее время потратил не зря, много времени уделил общению с ближними боярами, другими важными мужами, представившими для меня интерес как будущие союзники и соратники. Особенно близко сошелся по общности взглядов и мнений с Иваном Языковым, Алексеем Лихачевым, Фёдором Апраксиным и Михаилом Ромодановским, младшим сыном Григория Григорьевича Ромодановского. Все они входили в ближний круг государя, мне тоже пришлись по душе, думаю, что взаимно. Встречался с ними каждый день, побывал у них в гостях, к себе приглашал, выпили вместе не одну чарку медовухи и нашей горилки. Все они молоды, полны сил и энергии, горят желанием сделать большее для других и всей страны, в чем у меня с ними полное единодушие. Так в встречах, беседах, советах и заседаниях прошло московское время, уже в конце сентября с позволения царя отбыл к себе на родину.

На обратном пути после Калуги повернул на юг к Орлу, надо проведать свою новую вотчину, свести знакомство с орловским воеводой. Земля здесь еще малообжитая, во многом схожая с Запорожьем, да и казаков среди местного люда немало. Правда, они уже в большинстве осели в своих хозяйствах, в боях и походах не причастные, как наши зимовые казаки. С воеводой, Василием Ростовским, виделся, но особой дружбы с ним не сладилось, засиделся человек на месте, нет уже особой тяги к новому. Поместьем меня царь наделил не малым, два десятка верст по кругу, почти тысяча душ в трех селах и восьми хуторах. Занимаются здесь хлебным и пеньковым промыслом, в каждом селе есть артели, выделывающие ткань из конопли, веревки и канаты. Сплавляют пшеницу и пеньку по Оке на торги в Поволжье, закупают там ремесленные товары, собственного производства почти нет.

В поместье объехал свои владения, побывал в поселениях, впечатление от виденного совсем не радужное. Все делается по старинке, землю вспахивают все еще сохой, плугов помине нет, ремесла все ручные, с простейшими орудиями, коим не один век, придется многое здесь менять, перенимать достигнутое нами в своих хозяйствах. Но пока не до того, есть более важные заботы, чем заниматься своим поместьем. Единственно, дал указание тиуну, управляющему, отправить работных людей ко мне в Запорожье, будут учиться новому у наших мастеров и хуторян. В начале ноября наконец вернулся в Сечь, почти после полугодового отсутствия, побыл дома неделю, а затем проехался по родной земле, обеспокоился ходом ведения заданным помощникам дел. Что-то вызвало недовольство, но в основном работа велась как нужно, край растет и богатеет.

В эту зиму, кроме лечения сложных пациентов, много времени уделил мастерам экспериментального завода, после запуска в производство первых станков вместе с ними продумал конструкцию механической прялки с челноком и веретеном, прообраза ткацкого станка, примитивного парового двигателя. Мастера выточили и собрали новые механизмы, приступили к их испытаниям и доводке, пришлось не раз переделывать, пока они не заработали как следует. Подготовили производство детских самокатов, самовара, лопат, граблей, ножей, прочих хозяйственных и бытовых изделий на наших станках и оборудовании. Для него на небольшой речке Вольнянке с быстрым течением по весне стали строить новый завод с водяным колесом и станками, в дальнейшем можно поставить паровые двигатели для их привода.

Первая продукция с нашего предприятия поступила в продажу в июне, ее реализация началась слабо, люди еще не разобрались с новинками, побаиваются их брать. Пошли на оригинальный для нынешнего времени маркетинговый ход - первые образцы бесплатно раздали лучшим мастерам и хуторянам, показали и научили пользоваться ими, повели рекламную кампанию в слободах, селах и хуторах, а дальше дело сдвинулось, уже осенью наши товары пошли нарасхват. В последующие годы на построенных еще нескольких заводах освоили серийное производство промышленного оборудования для мастерских и мануфактур, товаров общего назначения, от игрушек до швейных машинок. Запорожье постепенно стало промышленным центром на юге Русского государства, за нашей продукцией приезжали купцы со всех концов страны. Проявили интерес европейские коммерсанты, хотя у них тоже начался промышленный бум, особенно в Англии и Франции.

Тем временем весной этого, 1682 года, на присоединенных казацких землях начались волнения, вызванные непродуманными действиями русской администрации и гетмана Самойловича, их диктатом в насильственном введении новых порядков. Началось в Подолии, затем смута перешла на всю Правобережную часть Малороссии, дело дошло до боевых столкновений регулярных частей с казацкими отрядами. Оказались втянуты в братоубийственную войну запорожские полки, вначале они выполняли команды малороссийского руководства по блокировке мятежников, но после, когда им приказали стрелять в казаков, отказались выполнять преступный приказ. После первых вестей о происходящих событиях я немедленно выехал в Киев, встретился с Голицыным, выслушал его объяснение происходящим волнениям, дальнейших намерениях. Попросил наместника временно приостановить боевые действия, с трудом сумел убедить в таком шаге, пришлось даже применить свое влияние на его волю. Он уже закусил удила, горел желанием наказать непокорных казаков, выжечь их вольности.

Выехал в расположение своих полков в Подолии, в Каменец-Подольском созвал командиров, выслушал их гневные речи, после ознакомил с приказом Голицына, дал свои указания по последующим действиям. После отправился в Умань, здесь я назначил встречу всем казацким атаманам и старшине Правобережья через посланных к ним казаков моих полков. На сбор приехали большинство приглашенных со своими отрядами, не стал запираться в стенах местной канцелярии, объявил общую Раду на площади. Голицын и Самойлович в Умань не приехали, хотя я настоятельно просил их в этом, решил всю ответственность принять на себя, коль высшее руководство самоустранилось от разрешения конфликта. Вместе со своими командирами и прибывшими атаманами вышел в центр круга казацкого воинства, поднялся на подогнанную повозку, несколько секунд оглядывал площадь, полностью занятую многотысячным строем разгоряченных казаков.

Накладываю на круг успокаивающее поле, навожу доброжелательную и умиротворяющую атмосферу. Говорить с возбужденной и агрессивно настроенной аудиторией бесполезно, она просто не поймет доводов, не способна к разумным решениям. Через малое время наступает эффект, лица окружающих светлеют, с них уходит мрачность и враждебность, тут же начинаю свою речь:

- Братья-казаки! Недобрый час настал на нашей земле, брат идет на брата, казаки воюют с единым по духу русским народом. Не для того мы вместе били османов и посполитов, чтобы потом убивать друг друга. Довольно, нельзя более проливать братскую кровь! Сейчас наместник, слуга государев, объявил замирение, надо нам вместе решить, как жить сообща, в мире друг с другом. Что скажете, казаки, пойдете ли на мир или будете воевать до последнего, погибая самим и лишая крова своим семьям?

Среди казаков застыла тишина, потом кто-то с отчаянием выкрикнул:

- Воевать не можно, но и в неволе мы жить не хотим! Нас лишают права служить тому, кто нам милее, выбираем своих атаманов, а нам дают других. Идти на ворога нельзя, не тронь его! Нашу денежку считают, отдай государю! Землю, и ту отбирают, отдай пришлым! Все тянут с нас, скоро исподнее придется отдать!

Окружающие ответили гулом одобрения, еще один страдалец продолжил жалобу:

- Да что говорить о добре, когда даже веру у нас отбирают, лишают обрядов, требуют молиться по новому, грозят отлучением от церкви!

Список претензий продолжался еще не одним выступающим, казаки снова начали заводиться, пришлось повторить свое воздействие. После продолжил свое слово:

- Казаки, жалобы ваши понятны. В чем-то власть переборщила, с выбранными вами атаманами или верой, но и вам придется поступиться какими-то вольностями. Мы живем в новом мире, времена меняются, надо жить в согласии с другими, а не считаться только своим хотением. Смотрите на сечевое войско, у нас есть свои права, но и долг службы мы блюдем, стоим на страже мирных людей, а не против них. С тем же придется смириться и вам, найти мирное решение в своих требованиях. Сделаем так, мы с вашими атаманами, другими уважаемыми казаками сядем вместе, хорошенько обдумаем, а завтра здесь, на круге, обскажем свое предложение, а вам решать, принять его или нет, но войны более не должно быть, можно и нужно найти мирный выход. И еще, наказания за нынешнюю смуту ни на кого не будет, у нас с наместником такое оговорено условием замирения. Согласны, казаки, принять наше слово?

Чувствуется, что им самим стала в тягость эта безнадежная вражда, рады найти приемлемый выход, даже с облегчением дружно выкрикнули свое согласие. После мы с атаманами, еще несколькими казаками прошли в канцелярию местного воеводы, предоставившего нам помещение, до самого вечера составляли грамоту с челобитной мятежников, ожесточенно споря по каждому условию, мне не раз приходилось унимать страсти. На следующее утро вынесли свои предложения на Раду, большинством казаков приняли постановление, я пообещал лично взяться за его исполнение, как с наместником и гетманом, так и на самом верху, у царя. На этом сход казаков завершился, они разъехались по своим паланкам, дожидаться вестей от меня о принятом государством решении по их грамоте. После мне пришлось немало переговаривать с Голицыным и Самойловичем, прежде чем они дали согласие в части, зависящей от них. Вопросы сверх их компетенции обсуждал уже в Москве, куда отправился сразу после этих горячих событий, с Посольским приказом и самим царем.

Остановился в своем подворье, с прошлого года здесь провели небольшой ремонт, заменили старую мебель, в моем кабинете поставили большой письменный стол, стулья вместо лавок, шкаф для бумаг, книг и карт. Во дворе поставили новую баню с парной, печью-каменкой с дымоходом и чугунным котлом, прежнюю черную баню снесли, расширили конюшню, в прежней все наши кони не поместились. На все переустройства я оставил ключнику нужную сумму, сейчас он отчитался за них, все сошлось, хотя и не уверен, что он не сжульничал, есть в нем какое-то лукавство. Менять старшего слугу не стал, достаточно проворен и распорядителен, да и остальную прислугу держит в своих крепких руках. Сразу после приезда заехал в Кремль, в дворцовом приказе оставил челобитную о встрече с государем, мне, как ближнику, пообещали устроить прием в ближайшие дни. После побывал в Посольском приказе, обсудил с Ларионом Ивановым проблемы с Правобережным казачеством, в целом пришли к приемлемому решению.

Царь принял меня через два дня, после моего приветствия тут же стал расспрашивать о волнениях среди казаков, причинах и нынешнем состоянии. Не стал прикрывать Голицына и Самойловича, прямо назвал их виновниками прошедших событий, объяснил их ошибки и просчеты. О Самойловиче Федор сразу заявил, что не гож он быть гетманом всего малоросского казачества, хотя верен и предсказуем, пора его менять. После этих слов он особым, приценивающимся, взглядом посмотрел на меня, я же не отвел глаза, не стал смущаться или уточнять намерение царя, нужно будет, скажет прямо, без обиняков. С Голицыным же Федор призадумался, на него он строил какие-то свои планы, а тут обвинение в халатности и недальновидности. Своего заключения о наместнике так и не сказал, по-видимому, не так просто принять решение с заметным в царском окружении боярином.

Мои действия по разрешению смуты государь одобрил, с грамотой Рады, которую я передал ему, тоже согласился. Единственно, что заставило его напрячься, насильственное насаждение нового церковного обряда, после реформы прежнего патриарха Никона, введшего греческие каноны, в церкви идет брожение и своя смута. Сам Федор поддерживает взгляды почившего в прошлом году Никона, низверженного Собором с Патриаршества в простые монахи, даже устроил ему похороны как Владыке, но и не настаивает на таком жестком введении новых обрядов. Мне он сказал, что обсудит такую проблему с нынешним Патриархом Иоакимом, возможно, для казаков не будут так строго требовать исполнения Соборного уложения. Пообещал в трехдневный срок решить эту проблему, после мы принялись за обсуждение начатых им реформ, с Боярской думой, организацией полков нового строя, хозяйственных переменах.

Через три дня в назначенный срок в Престольной палате в присутствии ближних бояр царь вручил мне грамоту о пожаловании всему приднепровскому казачеству особых прав и службе Русскому государству, а затем сам зачитал и передал грамоту-обращение к Раде с высочайшим советом избрать меня гетманом Приднепровья и указ о назначении меня своим наместником в Малороссии. Шаг для меня совершенно неожиданный, я готов был к предложению стать гетманом, но не наместником, некоторое время простоял в растерянности, только успел заметить лукавую усмешку Федора. Ну, что же, коль такова воля самодержца, мне осталось только исполнять. С поклоном принял царские грамоты, высказал благодарность за доверие и оказанную честь, заверил в приложении всех сил и умений в процветании порученного мне края. Похоже, что решение Федор принял сам, без совета с ближниками, судя по удивленным лицам окружающих. Но зависти и неприязни ко мне от них не ощутил, рады за меня, поздравили с высоким назначением не кривя душой.

Задержался в Москве еще на несколько дней, согласовывал с царем и приказами вопросы с ведением дел на присоединенных землях, помощи государства в восстановлении края после прошедших войн, переселении охочего люда из центральных воеводств. О последнем я настоятельно просил Федора, без переселенцев обезлюдевший край не поднять, тут же заявил, буду всеми мерами завлекать народ на свои земли, нужно только высочайшее дозволение. Царь согласился с моей просьбой, правда, не преминув добавить с улыбкой:

- Иван, только не усердствуй чрезмерно. А то мне воеводы жаловались на тебя, переманил в свое Запорожье добрую треть мастерового люда из их земель!

Тут же, посерьезнев, продолжил:

- Край весьма важный для страны, надо здесь нам прорасти, закрепиться корнями. Сделай все, что считаешь нужным, но добейся полного вливания Малороссии в Русь, мы не можем больше терять ее. Придет время, вернем и другие наши земли, пока остающиеся под Речью Посполитой, но на уже взятых мы должны встать крепко. На тебя возлагаю большие надежды, окажем всякую помощь. Прошу как родного брата, не подведи!

- Не подведу, государь, не пожалею живота своего, но исполню твою волю! - ответил с полной убежденностью в произносимую клятву.

Федор подошел и обнял меня, почувствовал, как наши души объединяются, его мысли и желания становятся моими, как и беспокойство за свою страну и народ. Так, обнявшись, простояли минуту, после царь отпустил меня, благословив на добрые деяния во славу Руси. Не теряя больше времени, наскоро простился с московскими друзьями и союзниками и отправился в обратный путь. Ехали скорым ходом, не заезжая к кому-либо, за три недели добрался в Сечь со своими помощниками и охраной. Сразу по приезду вызвал старшину, сообщил о предстоящих переменах и дал указания на ближайший срок. Обязанности кошевого до следующего круга сложить не могу, должен справляться со всеми хлопотами, рассчитывая на своих верных помощников и соратников. После решения срочных дел в Сечи отправился к себе в хутор, в семье у нас тоже ожидаются крутые перемены.

Еще в дороге немало думал, как мне поступить со своими женами, многочисленными детьми. Вести их всех в Киев не представляется разумным, то, что допускалось в хуторе в окружении знающих меня казаков, не приемлемо в гуще народа, на виду у всех. Наместник лицо государя для всего люда в крае, нельзя порочить неблаговидными для общего мнения поступками и поведением. Придется всех жен, кроме законной, Кати, оставить здесь, навещать их по мере возможности. Но от этой мысли в сердце заныло, как будто я разрываю его надвое, мои подруги, дети вошли в него неотрывно. Не знаю, как сберечь себя и своих близких от терзаний, но ради блага всех нужно все перетерпеть, иначе позволить себе не могу. Вот с такими думами я подъезжал к своему дому, когда из открытых ворот выскочила родная малышня, бросаясь едва не под копыта коня. Пришлось срочно спешиваться и обнять всех разом, а за ними и своих жен, решимость моя стала таять на глазах.

Все, расстаться с ними я не смогу, не будет покоя ни днем, ни ночью, в разладе души не будет никакого толка, ни мне, ни государю. С таким настроем вхожу в дом с льнувшими детьми и подругами, после, когда одарил всех московскими гостинцами, объявил, что скоро переедем в Киев, как только устроюсь там. Шума и гама после этих слов было предостаточно, наперебой спрашивали о случившемся, будущем доме, городе, людях в нем, нашей жизни там. Старался отвечать подробно и малым и старшим, разъяснил, что многое поменяется, тихая жизнь в хуторе не сравнится с бурным течением в большом городе. Тут же внушал, у нас все будет хорошо, ко всему можно привыкнуть со временем, благ и достоинств в новом месте достаточно. Так в рассказах и увещеваниях прошел день до заката, уложили детей на сон грядущий, сами уселись за столом в горнице обсуждать хлопоты с предстоящим переездом и обустройством на новом месте.




Глава 9


В конце июня я принял дела у Голицына, он уже был извещен царским гонцом о происшедшей перемене, Федор вызвал его в Москву для нового назначения. Встретил меня, на удивление, без злобы, по-видимому, желая сохранить со мной пусть и не дружественные, но терпимые отношения, полагаю, не без вмешательства государя. В деловом тоне довел до моего сведения расклад по воинским частям, дислоцирующихся в крае, наличному населению, его составе, восстановлению порушенных хозяйств, доходах и издержках. После толково отвечал на мои уточняющие вопросы, вместе со мной прошел в канцелярию, показал нужные грамоты, циркуляры, отчеты. Дела Голицын вел аккуратно, с документацией, отчетностью, финансами у него разложено по полочкам, на первый взгляд, все в порядке. В течении двух дней принял у него ведомство, еще неделю он задержался в служебных хоромах, собирал вещи, а после убыл со своей семьей в Москву.

Первый месяц на новой должности выпал особенно хлопотным, объехал все подведомственные земли, от Волыни и Подвинья на севере до Причерноморья, от Днестра на западе до Слобожанщины. После войн и лишений здешний люд только восстанавливает порушенное, живут скудно, голод и мор уносят тысячи жизней. Во всем обширном краю едва наберется два миллиона душ, когда еще полсотни лет назад было вдвое больше, войны между Московией и Речью Посполитой, Османской империей вызвали много жертв среди мирного населения, еще больше ушли в чужие края или попали в рабство. Особенно пострадали северные земли, Подолия, верхнее Приднепровье, на десятки верст все выжжено и порушено, в редких поселениях люди с трудом выживают. Теперь мне предстоит как-то наладить мирную жизнь, дать народу пропитание и достаток, населить пустующие земли. Задача чрезвычайно сложная, прежние мои заботы в Запорожье представляются мизерными по сравнению с нынешними трудностями.

Почти в то же время отправил в казачьи паланки гонцов с копиями царской грамоты о правах и долге казачества, а также вестью о созыве всеобщей Рады по жизненным вопросам, включая избрание гетмана. У меня состоялась встреча с Самойловичем, заехал к нему в Батурин по пути из Сечи в Киев, ознакомил с грамотой о новом гетмане. Отреагировал он болезненно, побагровел, весь передернулся, даже голос задрожал, когда, не сдержавшись, проговорил слова обиды:

- За что?! Я ль не служил как пес верный отцу, Алексею Михайловичу, самому государю! Не было укоризны от них мне, сполнял царскую волю безотказно, со всем старанием. Навет, кто-то оговорил меня, навел напраслину!

А потом подозрительно посмотрел на меня, вопросил:

- А не ты ль, Иванушка, тот злодей окаянный, что наушничал царю поклеп на меня? Вовек не прощу, коль оно так!

Не стал оправдываться перед обиженным гетманом, можно считать, бывшим, без царевой поддержки ему не удержаться, у большинства казаков к нему несомненное неприятие. Постарался ответить спокойным тоном возмущенному оппоненту:

- Скрывать не стану, Иван Самойлович, доложил я государю о ваших с Голицыным упущениях, вызвавших смуту среди казаков. И верности царю не достаточно, нужно править еще и разумом, что ты упустил.

Самойлович от моих слов еще более побагровел и с ненавистью выдохнул:

- Я так просто не дамся, посмотрим, на чьей стороне сила. Немедля поеду к Василию Васильевичу, найдем на тебя управу, рано радуешься!

Так же спокойно продолжаю:

- Голицын более не наместник, снял царь его с этого места. Я назначен вместо него.

Самойлович от неожиданности развел руки:

- Что же делается, и тут обошел!

Потом надолго замолчал, погрузился в свои мрачные мысли. Не стал более задерживаться, уходя, сказал:

- Буду созывать Раду, там и решим, кому стать гетманом.

Самойлович только махнул рукой: - Делай что хочешь, я тебе не указ.

В начале августа в Киеве собралась Рада казачества Малороссии, съехались доверенные казаки со всех пяти сечевых паланок, Подолья, верхнего Приднепровья. На главном майдане с боевыми знаменами и святыми хоругвиями кругом встали все делегации, в центре гетманское знамя с двуглавым орлом и Спасом, дарованное объединившемуся Право- и Левобережному гетманству царем Алексеем Михайловичем. На специально выстроенном помосте встали генеральная (гетманская) старшина, атаманы паланок и полков. Самойлович на Раду не приехал, проявил неуважение к высшему казачьему совету и всему сословию, возглавляемому им десять лет. Открыл собрание я, генеральная старшина стушевалась после демарша прежнего гетмана и пожелания царя в грамоте, поручила вести Раду мне.

После приветствия собравшихся объявил о новом гимне и пропел его вместе с вызванным из Сечи хором, нам громко, на всю площадь, подпевали казаки запорожских полков и из паланок, прознавших о нашей главной песне. С гимном вышло замечательно, всеобщее воодушевление, гордость за казачество сплотило круг, настроило всех на позитивную реакцию. Первым вопросом назвал выборы нового гетмана по воле государя и отводу Самойловича. Приняли новость казаки одобрительно, хотя и были выкрики бузотеров о подминании казацкой воли самодержцем, но их быстро уняли рядом стоящие. На вопрос, кого они хотят избрать своим вожаком, дружно назвали меня, других кандидатур не было, всеобщим голосом я стал новым гетманом малоросского казачества. Тут же утвердили названную мною генеральную старшину, первым заместителем, генеральным судьей, приняли моего давнего соратника Василия Крыловского.

Со следующим вопросом, о службе казаков государю и их вольностях, вышло сложнее, также, как и в Сечи, не всем пришлось по душе лишение свободы грабить, ходить в походы за "зипунами". Мне пришлось где убеждением, а где-то и своим влиянием усмирять самых ярых противников подобной строгости, объяснять сомневающимся государственную нужду, неотвратимость перемен в прежней казацкой вольнице. В конце концов, после немалых споров и волнений казаки приняли царские условия. По воинской службе я разъяснил, что будут формироваться новые казацкие полки, долг которых охранять наши земли от захватчиков из стран-неприятелей, в первую очередь, Речи Посполитой и Османской империи, а также беречь покой мирного люда. Новые полки постепенно заменят русское войско, пока дислоцирующееся на наших землях, при нужде, когда сильный враг нападет на нас, оно придет на помощь, не оставит в беде, в этом дал зарок сам государь.

После решения главных задач обсудили хозяйственные темы, с налогами и пошлинами, распределением земель, их заселением пришлым людом, строительством поселений, о новых производствах и ремеслах, другие вопросы бытового и текущего характера, в конце собрания всем кругом повторили гимн. Результаты Рады выдались для меня удачными, все важные решения приняты именно так, как нужно, теперь только работать с их реализацией. Предстоящие трудности не пугают, напротив, настраивают на их преодоление вместе со своими помощниками, всем народом. Получил вотум доверия от государя, теперь от казачьего сообщества, составляющего костяк местного населения, в планах у меня сложилась ясная программа нужных мер, этапы их выполнения. Уверен, что мне удастся выполнить все намеченное, вытянуть край из разрухи.

Разрешилось и с семейными делами, перевез всех близких в двухэтажные хоромы с теремом на третьем ярусе, места моему многочисленному семейству из двух десятков душ хватило. Дом с просторным двором недалеко от дворца наместника, времени