Виктор Иванович Носатов - Мгновение истины. В августе четырнадцатого

Мгновение истины. В августе четырнадцатого 2M, 454 с.   (скачать) - Виктор Иванович Носатов

Виктор Носатов
Мгновение истины. В августе четырнадцатого

© Носатов В.И., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018


Предисловие

Несмотря на то что книга повествует в основном о российских разведчиках и контрразведчиках Первой мировой войны, я хотел бы вынести в предисловие слова бывшего начальника главного разведуправления Генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии К. Теппельскирха, который после окончания Второй мировой войны писал: «…Определить хотя бы приблизительно военную мощь Советского Союза было почти невозможно. Шпионаж не находил для себя в Советском Союзе… никакого поля деятельности…» Я привел эти слова для того, чтобы читатель понял – таких выдающихся успехов советские разведчики и контрразведчики смогли достигнуть лишь благодаря тому, что после переворота 1917 года приняли за основу и в полном объеме осуществили все наработки своих коллег, офицеров российской императорской армии, выверенные на фронтах Первой мировой войны.

В начале ХХ века, несмотря на то что за рубежом уже в полной мере внедрялись новые принципы и идеи обеспечения военной безопасности, высшее руководство Российской империи продолжало почивать на лаврах прежних побед и явно недооценивало святая святых любого государственного строительства – систематической и планомерной организации защиты внешней безопасности державы. Казалось, что все ждали какого-то импульса, толчка, чтобы эта необходимая для любой современной армии контрразведывательная деятельность стала предметом особой заботы государственных мужей России, облаченных в военные мундиры.

Поражение в Русско-японской войне, чему, кроме чисто военных причин, во многом способствовало и то, что японские шпионы буквально наводнили не только Дальний Восток, но и Центральную Россию, заставило высших правителей страны задуматься о значении контршпионской деятельности. После принятия ряда законов и постановлений российского правительства, перед Генеральным штабом российской императорской армии, который постоянно будировал эту тему, стала очередная, с трудом разрешимая проблема – кадровая. Конечно же, ближе всего к военной контрразведке были разведчики, которые по долгу своей службы зачастую выявляли шпионов, но это им в заслугу никогда не ставилось. Перед разведкой российского Генштаба стояли более глобальные задачи, чем поиск и задержание шпионов. Генерал-квартирмейстерская служба занималась не только агентурной разведкой, но и ликвидацией «белых пятен» на карте Российской империи. Многочисленные экспедиционные отряды, возглавляемые офицерами Генерального штаба, не только устанавливали пограничные знаки, возводили пограничные крепости, защищали иноверцев – подданных Ак-паши (Белого царя) в самых отдаленных и высокогорных уголках Памира, но и вели геодезические и географические исследования, внося свой достойный вклад в российскую науку.

Все знают о выдающихся заслугах ученых-географов Николая Михайловича Пржевальского, Андрея Евгеньевича Снесарева, Михаила Ивановича Венюкова, Владимира Клавдиевича Арсеньева, об исследователях Памира Михаиле Дмитриевиче Скобелеве, Лавре Георгиевиче Корнилове и многих других, но мало кто знает, что все они прежде всего были офицерами Генерального штаба российской императорской армии и выполняли секретные задания высшего командования. В тайные задачи военных экспедиционных отрядов, которые они возглавляли, входило не только изучение окраин Российской империи с геополитическими и военными целями, но и противодействие любым посягательствам враждебных спецслужб. Ведь ни для кого не секрет, что параллельно с русскими Памир и Припамирье глубоко и настойчиво изучала и британская Сикрет интеллидженс сервис, главный организатор «Большой игры», основной целью которой было – закрыть для русских выход к границам главной жемчужины в короне Британской империи – Индии. Для этого британские разведчики и их подручные, наводнившие Северную Индию (нынешний Пакистан), не брезговали ничем. Путем подкупа князьков многочисленных граничащих с Россией территорий они всячески пытались взбунтовать горские народы. Точно так же, как позже на Ближнем Востоке они подняли против союзника Германии – Османской империи аравийские племена. И то, что англичанам в большинстве своем так и не удалось осуществить свои враждебные планы, во многом заслуга офицеров генерал-квартирмейстерской службы российского Генштаба, которые зачастую с риском для жизни не только с честью исполняли свой воинский долг, но и в случае острой необходимости брали на себя ответственность и за решение чисто геополитических вопросов. Это благодаря им многие княжества Припамирья до их полного порабощения дружественно относились к России и никогда не покушались на целостность российских границ.

Накануне Первой мировой войны в высших кругах Российской империи считалось, что иностранный шпионаж как постоянно действующий фактор в международных делах можно нейтрализовать традиционными средствами: совершенствованием системы засекречивания документов государственной важности и политической полицией, и только внезапно нахлынувший поток шпионских дел, большинство из которых рассыпались в судах за недоказанностью, заставил Генштаб активизировать контршпионскую деятельность. Лучшим армейским разведчикам пришлось вплотную заняться явно запущенной отраслью. Лишь за три года до начала войны военный министр В. А. Сухомлинов утвердил два важнейших документа по контрразведке – «Положение о контрразведывательных органах» и «Инструкцию начальникам контрразведывательных органов». Ведущая роль в разработке этих документов принадлежала, конечно, ответственным военным специалистам по разведке и контрразведке западных военных округов, среди которых приоритетными считались суждения Генерального штаба полковника Батюшина Николая Степановича. Это был блестящий разведчик, тайная агентура которого добыла в Германии и Австро-Венгрии не один десяток важнейших вражеских стратегических секретов и планов. Он не сразу принял предложение посвятить свою жизнь ловле шпионов. Это и понятно, ведь большинство офицеров российской императорской армии к этой сфере деятельности, которой в большинстве своем занимались жандармы, относились с презрением, граничащим с вызовом. Только прекрасное знание обстановки на западных границах Отечества российского и высокое чувство долга подвигли его на эту неблагодарную и непрезентабельную для кадрового офицера работу.

Вскоре полковник Батюшин стал известной фигурой и по ту сторону границ. Его оппоненты, противники, враги – австрийские и германские руководители спецслужб – узнали его мертвую хватку разведчика, масштабность и последовательность его действий. «Кипучую деятельность» Батюшина впоследствии признал не только шеф австро-венгерской контрразведки Максимилиан Ронге, который в своих мемуарах откровенно признался: «Ни себе, ни нам он не дает возможности расслабиться ни на один день», но и руководитель германской разведки Вальтер Николаи, который с началом войны по указанию германского Генштаба даже пытался устранить российского контрразведчика физически, засылая за линию фронта наемных убийц. И все же одного, и даже нескольких таких подвижников, было слишком мало, чтобы разведочные отделения, так назывались контрразведывательные подразделения, заработали в полную меру.

По взглядам российского Генштаба, разработавшего стратегию ведения войны, она предполагалась быть достаточно маневренной и скоротечной. Разгром противника мыслился в ходе нескольких крупных сражений уже в 1914 году, в крайнем случае – к весне 1915 года. Поэтому роль контрразведки сводилась в основном к защите секретных мобилизационных планов, стратегических и тактических замыслов проведения боевых действий, особенно на начальном, решающем этапе войны, и сбережению сведений о новых образцах военной техники. С сожалением необходимо констатировать, что не только на начальном этапе, но и за весь период войны российская контрразведка так и не смогла обеспечить защиту совершенно секретной информации, распространяемой с помощью радиотелеграфных средств. Войсковое командование в силу новизны этого дела, а иногда по самонадеянности и глупости не могло и подумать, что к защите этого вида коммуникаций надо своевременно подключить контрразведку. Много лет спустя Батюшин с горечью скажет: «Почти весь первый год войны контрразведкой никто из высших военных органов не интересовался, и она поэтому велась бессистемно, чтобы не сказать спустя рукава». Наверное и поэтому славная российская армия терпела одно поражение за другим.

И только если на отдельных участках фронта вопросами военной контрразведки занимались глубоко и целенаправленно, а не от случая к случаю, то результат там, как правило, был на лицо! Это благодаря работе военной контрразведки были в строжайшей тайне от противника подготовлены и проведены Лодзинская операция и «Брусиловский прорыв», а также ряд боев местного значения, о которых в истории Великой войны, даже не упоминается.

Почти через десять лет после начала Великой войны, в январе 1924 года, состоялась встреча «трех китов» руководства спецслужб начала XX века – Макса Ронге, Вальтера Николаи и Николая Батюшина. Она не протоколировалась, ведь разведчики, даже в отставке, умеют хранить свои тайны. Однако в дневниковой записи Вальтера Николаи сохранилось краткое описание этой встречи. Она проходила по просьбе Николая Батюшина. «Встреча была назначена на середину января в Вене, – пишет Николаи. – На второй день на нее прибыл также бывший шеф австрийской службы разведки Макс Ронге, в настоящее время он работает на важном посту в Министерстве внутренних дел, это назначение он получил в качестве награды за свои заслуги в войне». Это была встреча и беседа трех знаковых фигур в истории спецслужб. Судя по дневниковым записям, она касалась в основном вопросов истории разведки, все остальные аспекты деятельности самых сильных спецслужб Европы, как и положено, остались за завесой, прикрывающей разведку и контрразведку непроницаемой тайной. Даже по окончании Второй мировой войны всесильным органам НКВД не удалось выведать у попавшего к ним в руки бывшего руководителя германской разведки, полковника Николаи, о чем же в самом деле говорили «киты разведки» в том далеком, 1924 году.

Начиная это историческое повествование о Великой войне, так о ней говорили в Европе, или об «империалистической войне», так ее окрестили в Советской России, я задался целью рассказать не только о предыстории и некоторых наиболее ярких эпизодах этой войны, о которых мы до сих пор знаем лишь понаслышке, но и о доблести русских солдат и офицеров, которым в полной мере пришлось хлебнуть военного лиха из-за бездарности генералов и неподготовленности российских спецслужб. Несмотря ни на что, эта тема и сегодня достаточно актуальна и прежде всего потому, что процесс формирования российской разведки, а затем и контрразведки зарубежные историки не могут или не хотят представлять своим доверчивым читателям правдиво, не вспоминая ничего иного, кроме как об опричнине и петровском Преображенском приказе, что имеет лишь опосредованное отношение к деятельности российских спецслужб. Для них воистину: медведи до сих пор непугаными гуляют по столичным проспектам России и «песьи головы» ведут хоровод на Лубянской площади. Эти «страшилки», оказывается, не исчезли до сих пор, как и русофобия в самом незамысловатом обличье вообще. А об истинной истории российских спецслужб и о блестящих успехах органов безопасности Советского Союза и современной России они, как и прежде, умалчивают.

Петроградское небо мутилось дождем,

На войну уходил эшелон.

Без конца – взвод за взводом и штык за штыком

Наполнял за вагоном вагон…

Александр Блок


ГЛАВА I Варшава – Петербург. Апрель 1913 г

1

Генерального штаба полковник Евгений Евграфович Баташов, возглавлявший разведывательный отдел штаба Варшавского военного округа, слыл среди штабных человеком прямодушным и в меру терпеливым. Среднего роста, широкоплечий, с длинными руками, он отличался крепким телосложением человека, привыкшего переносить суровые лишения венной службы или усталость на псовой охоте. Широкое лицо его, обрамленное короткими русыми волосами, ниспадающими ровным пробором на крупный лоб, под которым за густыми бровями сияли крупные голубые глаза, в которых блистали гордость и постоянная настороженность, потому что этот человек большую часть своей жизни упорно добывал военные секреты потенциального противника и с неменьшим упорством защищал свои армейские тайны.

Баташов уже было закончил изучение донесений своих наиболее ценных агентов, когда к нему в кабинет заглянул генерал-квартирмейстер Постовский, худой, суетливый генерал, который с порога огорошил его словами:

– Евгений Евграфович, завтра мы выезжаем в Петербург!

– К чему такая срочность? – спросил удивленно Баташов. – У меня в разработке несколько неотложных дел.

– Приказ начальника Генерального штаба Янушкевича, – безапелляционно объявил Постовский, – предстоит очередное совещание по нашему ведомству.

В главном управлении Генерального штаба российской императорской армии, куда были приглашены руководители разведки западных приграничных военных округов, шел разговор о необходимости усиления контрразведывательной деятельности против разведки срединных империй – Германии и Австро-Венгрии.

Мнения были самые противоположные. От передачи контрразведывательных функций жандармским охранным отделениям до формирования самостоятельных органов, независимых от МВД. Этот серьезный разговор между профессионалами разведки состоялся после очередного скандала, связанного с бегством германского шпиона, выкравшего из штаба одного из округов карту с расположением воинских частей.

– До каких пор все это может продолжаться? – возмутился генерал-квартирмейстер штаба Виленского военного округа. – Ведь уже почти пять лет прошло с тех пор, как высокая правительственная комиссия единодушно признала необходимость учреждения особого контрразведывательного органа, но, как говорится, воз и ныне там. Формирование отделений военной контрразведки идет слишком медленно…

– Тут уж ничего не попишешь, – отозвался обер-квартирмейстер Генерального штаба генерал Монкевиц, – где взять специалистов, способных противостоять шпионам? Да и средств, выделенных на это дело, явно не хватает. Не хочу быть голословным, скажу только, что в нынешнем году на формирование контрразведывательных отделений военных округов выделено немногим более 230 тысяч рублей…

– А я слышал, что только на содержание конюшен Генерального штаба в прошлом году было выделено полмиллиона рублей, – с горечью в голосе промолвил генерал Постовский, – а коней-то там много меньше, чем контрразведчиков…

Офицеры возмущенно заспорили по этому поводу, перебивая друг друга.

– Господа, разрешите высказать предложение, каким образом можно пополнить свой бюджет, – подал голос Генерального штаба полковник Баташов, желая прекратить ненужный спор, – необходимо совместить в своей контрразведывательной работе полезное с приятным. Ведь ни для кого не секрет, что разведки враждебных нам стран затрачивают немалые средства для добывания наших секретов. Так давайте же поможем им…

Услышав такое предложение, офицеры удивленно уставились на полковника, явно недоумевая, как такое могло прийти ему в голову.

– Я предлагаю довольно оригинальный план введения в заблуждение наших противников. Например, произвести штабную игру в нашем Генеральном штабе, взяв за основание ложные стратегические исходные данные, а затем широко торговать этими документами, выдавая их за материалы нашего действительного развертывания армий в случае войны. Если торговля этими фиктивными документами будет вестись всеми заинтересованными военными округами, то в Генеральном штабе противника почти что невозможно будет отличить в массе приобретаемых документов подлинные от фиктивных…

Все молча переваривали сказанное, но из субординации никто не проронил ни слова. Все ждали, что на это скажет генерал Монкевиц.

– Шпионы были, есть и будут, потому что нет такой тайны, которую бы невозможно было раскрыть, поэтому главная задача контрразведки – сделать все для того, чтобы противник узнал о наших замыслах как можно позже, – сказал задумчиво генерал, – а то, что предлагает полковник Баташов, конечно, заманчиво, но я думаю, что начальник Генерального штаба эту идею не поддержит. Уж очень он щепетилен в таких вопросах. – И, чтобы отвлечь внимание офицеров от насущной для всех финансовой проблемы, он неожиданно спросил: – Знаете, что по поводу сохранения тайны сказал Вильям Шекспир? – Все удивленно уставились на Монкевица. – А он сказал простые, но верные слова: Then only two secrets will save when one of them doesn’t know her![1]

– И это слова настоящего разведчика! – продолжал обер-квартирмейстер. – Но оставим в стороне лирику. Сегодня наш брат должен быть, прежде всего, прозаиком и реалистом. Таким, как наш уважаемый Евгений Евграфович! По Высочайшему Указу его объемный отчет о памирских экспедициях удостоен большой золотой медали Императорского Русского географического общества. Разрешите мне от имени начальника Генерального штаба и от себя лично поздравить нашего коллегу и пожелать ему дальнейших успехов в его нелегкой службе…

– Я присоединяюсь к поздравлениям в адрес Евгения Евграфовича, – подошел к явно смущенному всеобщим вниманием Баташову Постовский, – и хочу непременно добавить, что за те два года, что он возглавляет разведывательное отделение Варшавского военного округа, где, вы все знаете, велась наиболее интенсивная борьба со шпионажем, была раскрыта деятельность около сотни иностранных шпионов…

– Правда, до суда удалось довести только семнадцать дел, – признался он, – но это не наша вина, а наша беда. До сих пор еще не в полной мере действует «Закон об изменении действующих законов о государственной измене путем шпионства»…

– Господа! Господа! – выступил вперед генерал-квартирмейстер Киевского военного округа. – Вы, как всегда, многоуважаемый Петр Иванович, начали за здравие, а кончили за упокой, давайте хоть на минутку отложим дискуссию и поздравим Евгения Евграфовича с его исследовательскими достижениями!

Офицеры гурьбой направились к взволнованному и смущенному полковнику, искренне желая ему успехов в службе.

Дождавшись, пока коллеги поздравят Баташова, Монкевиц, обращаясь к Постовскому, сказал:

– Недавно я имел разговор с начальником Варшавского военного округа Георгием Антоновичем Скалоном. Он очень обеспокоен активностью вражеской агентуры в царстве Польском и просил меня ускорить формирование контрразведывательного отделения в Варшаве. Я готов помочь. Но я не знаю, кого поставить во главе. Может быть, у вас есть кто-то на примете?

– Нет! – категорически заявил Постовский. – Но я догадываюсь, куда вы клоните, и Евгения Евграфовича не отдам. Он прирожденный разведчик, и другого такого профессионала у меня нет!

– Но вы же сами только что хвалили его и как опытного контрразведчика, который дезавуировал около сотни шпионов…

– Я все понимаю… Но может быть, следует порекомендовать на эту должность жандармского полковника Ежова – начальника Варшавского губернского жандармского управления, – предложил Постовский, – ведь и он приложил немало усилий для слежки и последующей ликвидации ряда дел вражеских агентов…

– Нет! И еще раз нет! – запротестовал Монкевиц. – Необходимо исходить из того, что жандармский офицер, как правило, не обладает специальными знаниями военной организации русской и иностранных армий и вследствие этого не может руководить контрразведывательной службой. Я полагаю, что офицеры-жандармы могут быть в отделении вспомогательной силой и вести контрразведку по указаниям стоящего во главе отделения офицера Генерального штаба…

– Это правильно!

– Так точно!

– По-другому и быть не должно, – послышались одобрительные возгласы офицеров.

– А как вы на это смотрите? – обратился обер-квартирмейстер к Баташову. – Может быть, преждевременно офицеру Генерального штаба брать на себя, по сути дела, жандармские функции?

– Я думаю, в нынешней военно-политической обстановке, сложившейся на наших западных границах, каждый офицер должен определиться, где он может больше всего принести пользы своему Отечеству! Не следует забывать, что времена «иду на вы» отошли безвозвратно в область преданий и что пренебрежение упорной и не всегда благородной контрразведывательной деятельностью в данное время может привести к излишним крупным жертвам в решительную минуту, когда российской армии и флоту необходимо будет развернуться в полную силу. Я готов потрудиться на этом важном поприще в меру своих сил и возможностей…

– Приказ о вашем назначении уже подготовлен, – обрадованно промолвил Монкевиц, – дело было за вашим согласием. Евгений Евграфович, разрешите поздравить вас с новым назначением и пожелать успехов в вашей дальнейшей нелегкой, но так необходимой для нашего Отечества службе.

Баташов словно сквозь туман выслушивал поздравления коллег с новым назначением, когда в помещение, где проходило совещание, постучавшись, вошел адъютант и, подойдя к генералу, что-то шепотом сообщил ему на ухо.

– Господа, нам придется сегодня отпустить полковника Баташова, у подъезда его ждет авто великого князя Николая Михайловича. Его высочество будет лично вручать награды Императорского Русского географического общества в своем Ново-Михайловском дворце.

На званом обеде, который великий князь Николай Михайлович устроил в честь награжденных в Банкетном зале дворца, среди приглашенных Баташов неожиданно встретил командира драгунского лейб-гвардии полка генерала Пустошина. Они обнялись как самые близкие друзья. После того как Константин Павлович Пустошин, будучи генерал-квартирмейстером Туркестанского военного округа, рекомендовал его в разведку, пути их периодически пересекались, все больше и больше укрепляя зародившуюся в Памирах настоящую офицерскую дружбу.

Неординарной и довольно бурной судьбе этого человека, напрямую связанного с военной разведкой, можно было позавидовать. После окончания Николаевского кавалерийского училища корнет Пустошин был направлен в самый знаменитый гвардейский кавалергардский полк, расквартированный под Санкт-Петербургом. Казалось бы, что блистательная карьера ему обеспечена, но не тут-то было. Вырвавшись из казарменных стен на свободу, корнет по молодости и глупости пустился во все тяжкие. Хотя гвардейские кавалергарды не слыли праведниками и умели кутить, корнету Пустошину этого было мало, и он на свой страх и риск зачастил к кокеткам кафешантана, которые пользовались особым вниманием офицеров стоящего по соседству гвардейского пехотного полка. Однажды, пытаясь завладеть вниманием юной красотки, он поссорился с пехотным поручиком, который уже давно имел на нее виды. Дело дошло до дуэли, на которой Пустошин ранил пехотинца. Разгорелся скандал, и корнету пришлось продолжать службу на задворках Российской империи, в Туркестане. С этого времени и начинается его богатая лишениями и приключениями жизнь. Путешествие по Памирам, отражение набегов туземцев на российские посты и, наконец, проникновение с риском для жизни под видом торговца в закрытый для европейцев Афганистан для описания новой приграничной крепости Дейдади. Казалось, что отчаянный офицер, напрашиваясь на самые опасные предприятия, так и хотел угодить под пулю. Но судьба хранила его для более значимых дел…


2


Сразу же после окончания банкета в Михайловском дворце генерал Пустошин предложил Баташову отметить неожиданную встречу в яхт-клубе, где их разговору никто не будет мешать. Этот довольно знаменитый на весь Петербург яхт-клуб, как во всякой европейской столице, издавна служил прибежищем дипломатов и военных, где они могли не только отобедать, но и встретиться с друзьями и нужными людьми – членами этого в высшей степени элитарного заведения.

Как давнего завсегдатая заведения, Пустошина встретил сам метрдотель и, предупреждая желание генерала, сразу же проводил его вместе с гостем в самое тихое и спокойное место.

– Что прикажете подать-с? – подобострастно спросил он, как только офицеры заняли места за столиком.

– Как обычно, Петрович, – не заглядывая в меню, ответил генерал.

– Будет исполнено, ваше превосходительство-с, – склонил в полупоклоне голову метрдотель и, подозвав к себе официантов, начал им что-то строго толковать.

Не прошло и пяти минут, как на столе появился графин с шустовским коньяком и самые разнообразные холодные закуски.

– Я уже не раз бывал здесь, – признался Баташов, – но так лихо меня еще ни разу не обслуживали. В чем же секрет?

– Ну, секрета здесь никакого нет, – ухмыльнулся в усы генерал, – все до банального просто. У меня в полку служит брат этого самого Петровича.

Пустошин потянулся было к графинчику, чтобы разлить по бокалам коньяк, но его желание было тут же исполнено услужливым официантом.

– Выпьем за нашу встречу! – предложил первый тост генерал. – За нашу дружбу, скрепленную нелегкой службой на задворках Российской империи. – Выпив и закусив малосоленой семгой, офицеры принялись вспоминать о своей службе.

– После вашего отъезда в Варшаву мы, пожалуй, и не виделись, – сказал Пустошин, с интересом разглядывая Баташова, – вот уже и седина у вас на висках появилась, – неожиданно констатировал он.

– Да и вы не помолодели, – с грустью в голосе отозвался Баташов, – ну, что обо мне говорить, ведь я в отличие от вас ничего знаменательного для Отечества не совершил. Расскажите лучше о себе. Ведь несмотря на то что мы с вами уже не раз встречались в Петербурге, обстоятельно поговорить нам так и не удалось. То я куда-то спешил, то вы куда-то спешно уезжали…

– Это вы правильно заметили, Евгений Евграфович, чем мы становимся старше, тем время летит быстрее. А нам так много нужно друг другу сказать. Вы, наверное, хотите услышать подробности о моей венской эпопее, ну что ж, извольте. – Пустошин, не дожидаясь официанта, плеснул себе из бутылки коньяку, сразу же его выпил и, даже не притронувшись к закуске, начал свой рассказ:

– Оказавшись после жаркого и непрезентабельного Ташкента в холодном и блистательном Ламберге[2] в качестве российского консула, я первым делом начал налаживать связи.

Через знакомых офицеров из Генерального штаба познакомился с городскими чиновниками из мэрии, русскими промышленниками, которые налаживали там свое дело. Через несколько месяцев наш венский военный агент, ознакомившись с проделанной мной работой, сказал по секрету, что в Петербурге ждут от моей работы большего. Что, будучи в Генеральном штабе, он слышал от офицеров генерал-квартирмейстерской службы в мой адрес слова осуждения, мол, вместо того чтобы добывать секреты австро-венгерского Генерального штаба, полковник Пустошин ведет неподобающе роскошную и разгульную жизнь. Я, конечно же, не стал ему доказывать, что в условиях постоянной слежки австро-венгерской политической полиции моей единственной возможностью поддерживать контакты с нужными людьми была простенькая роль прожигателя жизни.

Частенько выезжая в Вену, где по старой кавалергардской привычке я мог и покутить, и поволочиться за молоденькими балеринами Венского театра, я первое время не вызывал особых подозрений у австро-венгерской разведки, и это давало мне возможность работать довольно продуктивно.

Правда, тогда я еще не мог представить в Петербург копии мобилизационных планов австро-венгерской армии, которые так требовались нашему Генеральному штабу, но информацию о дислокации приграничных частей и схемы оборонительных сооружений Ламберга и других городов я передавал постоянно…

– О той довольно ценной информации, которую вы поставляли в Генеральный штаб, я знаю не понаслышке, уважаемый Константин Павлович, – отозвался Баташов, – ведь я тогда уже работал делопроизводителем в европейском отделе генерал-квартирмейстерской службы. Хочу сказать вам откровенно, что в нашей службе еще немало завистников, которые, не обладая ни достаточным опытом, ни достаточными знаниями, спят и видят себя этакими суперагентами, на деле же большинство из них способны только заносить в картотеки добытую настоящими разведчиками информацию. На большее они не годятся и потому частенько в поведении своих коллег за границей видят только плохое. И потому, нечего на их хулу обращать внимание…

– Есть на этот счет хорошая восточная пословица: «Собака лает, а караван идет», – улыбнулся генерал, – и если вам еще не надоели мои воспоминания, я, с вашего позволения, продолжу.

– Я прошу прощения за то, что перебил вас, – смущенно промолвил Баташов, – но я хотел, чтобы вы знали о том, что достойных людей в генерал-квартирмейстерской службе больше, чем всяких там завистников и чинодралов…

– В этом я никогда не сомневался, – убежденно промолвил Пустошин и после небольшой паузы продолжил свой рассказ:

– Решив в полной мере соответствовать роли этакого русского набоба, я частенько наезжал в Вену, бывал в самых дорогих ресторанах. Однажды, обедая в одном из лучших ресторанов Вены «Ридгоф», я на спор с австрийскими офицерами выпил сразу две бутылки шампанского. Сквозь крики, которыми приветствовали мою победу офицеры, я услышал глухой, вкрадчивый голос:

– Господин Пустошин, в молодости вы были менее сдержанны в вопросах пития и, насколько я знаю, могли на спор выпить семь бутылок шампанского.

– Я и сейчас могу выпить не меньше, – ответил я, нисколько не удивившись осведомленности офицера, в котором признал начальника отдела Эвиденцбюро подполковника Редля, отвечавшего как за агентурную разведку, так и главным образом за контрразведку. С его описанием меня ознакомили перед отъездом в Ламберг. Это был высокий, крупный мужчина лет сорока пяти в недорогом, но элегантном коричневом костюме. Он сидел за соседним столиком вместе с офицерами и, самоуверенно подняв подбородок, над которым торчали по моде закрученные кверху густые, пшеничного цвета усы, то и дело бросал в мою сторону любопытные взгляды.

После этого знакомства я не упускал случая доказать проницательному контрразведчику, что тот оказался прав, видя во мне не разведчика, а беззаботного повесу и покорителя женских сердец.

Так и не заметив за мной каких-либо подозрительных контактов с подданными австро-венгерской империи, Редль по-своему заинтересовался моей особой и частенько приглашал меня на дружеские попойки. Как славянин, он втайне презирал чопорных австрийцев, которые постоянно держали с ним определенную дистанцию, которую никогда не переходили. Наверное, поэтому большинство его высокопоставленных друзей и знакомых тоже имели славянские корни. Только в их окружении он мог себе позволить не только покритиковать австрийского императора, но и высказать свою любовь и уважение к нам, русским. Это и понятно, ведь в Европе еще были живы те, кто на себе испытал гнет и жестокость Османских поработителей, которых, положив на алтарь победы тысячи жизней, изгнали русские братки. А после того как я в узком кругу избранных друзей и собутыльников Редля выиграл пари и в самом деле опустошил на спор одну за другой полдюжины бутылок шампанского, его признательности не было предела.

Прекрасно видя, что Редль питает ко мне искренне дружественные чувства, я решил однажды проверить меру его лояльности ко мне и пригласил отобедать в полюбившийся нам обоим ресторан «Ридгоф». Начав разговор об очередной премьере в Венском оперном театре, я после третьей рюмки коньяку откровенно признался в том, что хотел поговорить о нем самом.

– Чем может быть интересен для вас простой офицер австро-венгерской армии? – удивленно спросил он.

– Вот уже несколько месяцев, как я знаю вас, и, откровенно признаюсь, вы мне нравитесь все больше и больше, – начал я нелегкий для нас обоих разговор…

– Если вы выбрали меня в любовники, то очень ошиблись, – несколько смутившись, с напускным гневом произнес Редль.

– Вы меня неправильно поняли, господин подполковник, – в свою очередь сказал я, – я лишь хотел сказать, что вы мне нравитесь не как мужчина, а как человек и славянин, которому не безразлична судьба соотечественников, судьба русского народа.

– За время нашего знакомства вы неплохо меня изучили. Но не кажется ли вам, что мое дружеское к вам отношение продиктовано прежде всего моими служебными интересами к вам, российскому консулу в Галиции?

– Не кажется, – уверенно ответил я, – ведь мы знаем вас уже достаточно давно и все это время внимательно за вами наблюдаем.

– ??? – Маска искреннего недоумения возникла на лице Редля.

– Насколько я знаю, – продолжал я, – в 1900 году вы посетили Россию и около года повышали свою квалификацию в Казанском военном училище.

– Да-а, – удивленно промолвил подполковник.

– В свободное время вы не скучали и вели весьма светский образ жизни, не пропуская ни офицерские пирушки, ни балы, которые в ту пору частенько давали обеспеченные обыватели. Вспомните юного корнета Васнецова, вашего собутыльника, который вызвал вас на дуэль из-за одного неприличного с вашей стороны предложения.

– О да! – настороженно глядя мне в лицо, согласился Редль. – Как потом я узнал, корнет был отличным стрелком, и если бы не счастливый случай, я не знаю, чем бы наш поединок мог закончиться, – доверительно сообщил он.

– Просто начальник училища не допустил поединка и не стал раздувать этот довольно скабрезный для вас инцидент. А то бы вы без скандала из России не уехали.

– Не может быть! – воскликнул Редль. – А я-то думал, что все улеглось само по себе благодаря моей счастливой планиде.

– Прошу вас, господин подполковник, быть сдержаннее, – поостерег его я. – Хотя вокруг нас никого и не видно, но вы же прекрасно знаете, что сегодня и у стен зачастую имеются уши.

– Да, простите, господин полковник, – смутился Редль, – но я был просто поражен вашей осведомленностью.

– Но это еще не все, – продолжал я, – мы не упускали вас из виду и здесь. Мало того, мы постоянно заботились о вашем продвижении по службе.

– Но я в самом деле очень много работал, чтобы стать тем, кем стал, и… – начал было защищаться Редль, но я, видя, что наступил момент истины, резко оборвал его на полуслове:

– Не надо красивых слов о трудах наших праведных. Давайте лучше поговорим как офицер с офицером, коротко и ясно. Вспомните, как несколько лет назад вам неким неизвестным лицом были сообщены по телефону данные на нескольких малоценных для нас, да к тому же еще и подозреваемых в двурушничестве агентов из числа австрийцев. Я имею в виду унтер-офицера Боровца и артиллерийского лейтенанта Радича, которых вы вскоре и разоблачили. А совсем недавно с вашей подачи Эвиденцбюро приобрело за 10 тысяч рублей агентурный план развертывания российской армии, где не были обозначены – петербургский, финский, московский гренадерский, несколько кавказских и сибирских корпусов. Не фигурировали там и многие резервные дивизии, сформированные за счет французских кредитов. Насколько я знаю, данные из этого плана оказали большое влияние на разработку оборонительной стратегии вашего Генерального штаба. Благодаря этим организованным нами «успехам» вы сумели произвести достойное впечатление на руководство австро-венгерской военной разведки и лично на барона Гизлю фон Гизлингена, который рекомендовал вас вскоре на должность заместителя начальника Эвиденцбюро. Я ничего не напутал, господин подполковник? – спросил я у него.

– Все верно, за исключением нескольких мелочей. Вижу, что вам известно многое из моей служебной биографии, – глухо сказал Редль, сохраняя на лице спокойствие.

– И не только. Нам известно многое и из вашей довольно бурной личной жизни, – убежденно сказал я.

– Не может быть, – осевшим голосом пролепетал Редль, сразу же изменившись в лице. – Что вам от меня надо? – придя в себя, хрипло промолвил он.

– Неужели вы, профессиональный контрразведчик, не догадываетесь? Я хотел бы, чтобы вы помогли мне как славянин – славянину.

– Хорошо, – немного подумав, согласился Редль, – я буду вам помогать в меру своих сил и возможностей.

– А больше нам и не надо. Но мне удивительно, почему вы, как это обычно бывает, не торговались со мной, почему так сразу, без всяких условий решили нам помогать? – поинтересовался я.

– Прежде всего по причине растущей в душе ненависти ко всему, что олицетворяет Австро-Венгерскую монархию, – откровенно признался он, – кроме того, потому, что австрияки и немцы постоянно унижают меня, отказываясь от сатисфакции. Несколько лет назад австрийцы выгнали со службы моего отца, разорили брата, который осмелился открыть в Ламберге свое дело. Всю жизнь тупые австрийские и немецкие болваны получали по службе отличия и чины впереди нас, чехов и словаков, а ведь мы служили в армии этой прогнившей монархии отнюдь не хуже, даже намного лучше их. А наследник Франц-Фердинанд! Ведь эта свинья в своем имении под Прагой просто истязает чешских работников! Ненавижу эту банду! К тому же мне очень не хотелось бы, чтобы между нашими странами разгорелся огонь войны. Уж очень много жизней может поглотить это страшное пожарище…

– С того момента подполковник Редль стал поставлять мне самую свежую военную информацию, – закончил свое повествование генерал Пустошин и, опрокинув еще одну рюмку коньяку, о чем-то задумался.

– Я, уже будучи подполковником, был назначен старшим делопроизводителем австро-венгерского делопроизводства и по долгу службы расшифровывал все телеграммы и сообщения, поступавшие в Санкт-Петербург окольными путями через Стокгольм или Берн из Австро-Венгрии, – нарушил явно затянувшееся молчание Баташов, – ваши обстоятельные и емкие доклады я читал с особым интересом. И прекрасно помню вашу срочную телеграмму о том, что начальник агентурного, контршпионского отдела Эвиденцбюро, подполковник Редль дал согласие работать на российскую разведку. Это сообщение, скажу откровенно, повергло меня в шок. И было от чего. Такого успеха в те времена, наверное, не знала ни одна разведка мира. Еще и еще раз перечитав телеграмму, я занес нового агента в свою картотеку под счастливым номером А-77. В тот же день я проинформировал начальника отдела и обер-квартирмейстера Генерального штаба о том, что вы завербовали ценного агента и уже в ближайшее время ожидаете важные документы о дислокации и вооружении приграничных частей австро-венгерской армии. К моему удивлению, это сообщение вызвало у высоких начальников лишь плохо скрываемую досаду. Скорее всего потому, что для них вербовка каждого нового агента в Европейской стране, будь она дружественной или враждебной, требовала дополнительных средств, как правило, еще не заложенных в бюджет, и, за редким исключением, ожидаемого эффекта не приносила.

Лишь после поступления в Генштаб обещанных вами документов о дислокации австро-венгерских войск в Галиции начальник отдела вызвал меня к себе и поздравил с успехом.

– Но здесь же моей заслуги нет, – возразил я, – благодарить надо полковника Пустошина, это его работа.

– Полковника Пустошина мы наградим в свое время, – обещал начальник отдела, – а пока потрудитесь, пожалуйста, перепроверить факты, изложенные в присланном документе, с теми, что у нас на сегодняшний день имеются.

К этому времени я уже проверил вашу информацию по другим каналам и сразу доложил об этом.

Удовлетворенный моим ответом, начальник распорядился:

– Будете составлять Константину Павловичу телеграмму, обязательно укажите, что его поздравляет начальник Генерального штаба, и намекните, что неплохо бы нам заиметь мобилизационный план развертывания австро-венгерской армии. Вот это будет достойная информация, за которую для агента никаких денег не жалко!

– Помню, помню, – оживился Пустошин, – когда я передал эту просьбу Редлю, тот, не сказав ни да ни нет, в большой задумчивости, даже не попрощавшись, оставил меня. А вскоре, как вы знаете, мне пришла пора снова надеть офицерскую лямку, получить гвардейский полк, а затем и генерала…


3


Баташов вспомнил их последнюю встречу, когда полковник Пустошин, скоропостижно оставив Ламберг, выехал в Петербург, к новому месту службы.

Первым он, конечно же, навестил Баташова. После вопросов о службе и семье Пустошин неожиданно спросил:

– Не надоело вам, господин подполковник, протирать штаны в Генштабе? Насколько я вас знаю, вы всегда стремились к живой и интересной работе.

– Я и сейчас не прочь, – откликнулся Баташов, – но начальство мои устремления не жалует.

– Если вы желаете сменить столицу на Варшаву, я могу порекомендовать вас на вакантную должность начальника отделения генерал-квартирмейстерской службы штаба Варшавского военного округа…

– Я был бы этому искренне рад, – с ходу согласился Баташов, – но боюсь, что начальство меня не отпустит.

– Ну, это моя забота, – уверенно произнес Пустошин и, хитро подмигнув, добавил: – А я поставлю Генштаб перед фактом, что единственный человек, с которым согласился работать мой ценный агент, – это вы. Я уже заранее наладил его непрерывную связь с Варшавой. Так что все будет зависеть только от вас.

Когда Баташов получил назначение в Варшавский военный округ, полковник Пустошин передал ему все свои негласные знакомства в Австро-Венгрии и Польше, которые тот с его легкой руки продолжил успешно развивать…

– Как поживает наш общий знакомый? – услышал Баташов давно ожидаемый вопрос, но, верный принципу не рассказывать о своей работе всуе, он несколько замялся. И только заметив в глубине глаз генерала не поверхностный, а искренний интерес, и то, как он напряженно и озабоченно по еще памирской привычке невольно захрустел пальцами, Баташов негромко, так, чтобы слышал его лишь только Пустошин, коротко доложил:

– Все прекрасно, Константин Павлович. Прежде всего я хочу вам сообщить, что «А-77» пошел на повышение…

– Не может быть! – неожиданно воскликнул генерал. Подозрительно осмотревшись вокруг, не слышал ли кто его невольного восклицания, он смущенно промолвил: – Теряю квалификацию. Строевая служба явно не на пользу нашему брату. Напрочь забываешь про осторожность. Кто же он теперь?

– Он теперь НШ восьмого АК, – вполголоса, доверительно сообщил Баташов.

– Оч-чень интересно, – ответил, заикаясь от волнения, Пустошин, – наверное, уже полковник?

– Вы правы, полковник! Недавно на фотопластинке получил от него самую свежую информацию. Я набросал черновик доклада для генерала Монкевица, если хотите, могу ознакомить.

– Спасибо, Евгений Евграфович, я знал, что вы настоящий друг, – искренне поблагодарил Баташова генерал и, внимательно оглядев пустующий зал, взял протянутый подполковником блокнот, затем с еле скрываемым волнением начал знакомиться с содержанием доклада.

«Обер-квартирмейстеру главного управления Генерального штаба, генералу Монкевицу Николаю Августовичу.

Докладываю:

Получил фотодонесение от агента «А-77», который сообщает:

1. Получена достоверная информация о том, что российского Генерального штаба полковник Кирилл Петрович Лайков имеет быть агентом австро-венгерской разведки и располагает мобилизационным планом русской армии для продажи агенту Эвиденцбюро.

2. В Галиции формируется группа армий под руководством эрцгерцога Фридриха. Начальник штаба – генерал Конрад фон Хетцендорф. В состав группы планируется включить:

Соединение генерала Г. Куммера. 2½ дивизии ланштурма; 1 кавалерийская дивизия.

1-ю армию. Командующий Виктор Данкль. 9 пехотных дивизий; 4 бригады ландштурма; 2 кавалерийские дивизии, 468 орудий.

4-ю армию. Командующий Ауффенберг. 9 пехотных дивизий; 2 кавалерийские дивизии, 438 орудий.

3-ю армию. Командующий Брудерман. 12½ пехотных дивизий; 4 бригады ланштурма; 4 кавалерийских дивизии, 644 орудия.

Кроме этого, формируется соединение Кёвесса, о составе и вооружении будет сообщено по окончании формирования.

Основные силы противника планируется расположить к востоку от реки Сан, в районе Львова. О более точном расположении войск в Галиции будет сообщено по окончании формирования группы армий.

3. На полигоне в Штайнфельде в присутствии комиссии для испытаний военного министерства проводились стрельбы новой мортиры калибра 30,5 см.

Вес орудия 20 880 кг

Угол вертикальной наводки +40° – +75°

Угол горизонтальной наводки 120°

Вес снаряда 287 кг

Начальная скорость снаряда 407 м/с

Максимальная дальность полета снаряда 11 км.

В стадии разработки находятся модификации орудия М11 и М16. Орудие испытывалось на различных дистанциях – 2, 4, 6 километров и на максимальной дальности в 11 километров. Наиболее эффективная дистанция стрельбы – 4 километра. При прямом попадании граната М11 пробивает два метра бетона и поражает солдат, укрывающихся в форте. Дополнительные поражающие факторы создают газы и дым от разрыва гранаты и детонации снарядов в казематах и коридорах фортификационных сооружений. Для М11 не являются препятствием укрытия под тремя метрами твердого камня или железобетона. При разрыве граната М11 делает воронку приблизительно 5–8 метров в диаметре, осколки от взрыва могут пробивать довольно прочное укрытие в пределах 100 метров и уничтожают пехоту противника в пределах 400 метров. Разработку и изготовление мортиры осуществляла фирма «Шкода» в Pilsen. После испытаний и доработок орудие М11 принято на вооружение под официальным обозначением 30,5-cm М11 Morser. Первая партия, состоящая из 24-х орудий, для вооружения двух дивизионов уже поступает в войска. О расположении новых мортирных дивизионов будет доложено позже…»

Ознакомившись с содержанием доклада, генерал удовлетворенно заметил:

– Первоклассная информация. Он даром время не теряет. Будет возможность, передайте ему от меня большой привет.

– Обязательно, Константин Павлович, передам, – пообещал Баташов, пряча документ во внутренний карман кителя.


ГЛАВА II Берлин – Вена. Май 1913 г

1


В мае 1913 года берлинский «Черный кабинет»[3], осуществляя перлюстрацию почты, обнаружил конверт, адресованный «до востребования» на венский главпочтамт некоему Никону Ницетасу, с тремя тысячами рублей, явно указывавший на крупное шпионское дело. Узнав об этом, шеф германской разведки, майор Вальтер Николаи, средних лет, уже полнеющий мужчина с худым, невыразительным лицом, острым, пронизывающим взглядом и слегка приплюснутым носом, сначала обрадовался этому. Но затем, после недолгого раздумья, ничем не заменимый опыт разведчика-профессионала подсказал ему: «Не спеши». Прежде всего он решил уведомить о находке своего австрийского коллегу, полковника Урбанского, с которым по долгу службы обязан был обмениваться разведывательной информацией. Так уж повелось, что каждый из разведчиков старался больше получить от союзника, чем отдать. Поэтому его звонок в Вену с информацией о найденном подозрительном конверте вызвал у начальника Эвиденцбюро[4] не только удивление, но и искренний восторг.

– Я уверен, что эта информация послужит дальнейшему укреплению нашей дружбы и сотрудничества, – заявил полковник.

Прекрасно понимая, что найти и даже схватить получателя такого письма в принципе возможно, а вот привлечь к ответственности – едва ли, Николаи, передав злополучный конверт полковнику Урбанскому, тем самым возложил на него всю меру ответственности за это довольно туманное дело. Сам же мудро предпочел роль активного наблюдателя.

На конверте, который Николаи вручил австрийскому полковнику, ровным, каллиграфическим почерком было написано:

«Господину Никону Ницетасу.

Австрия, г. Вена.

Главный почтамт, до востребования.

9 мая 1913 года».

– Кроме этого конверта, у нас нет никаких данных относительно личности адресата, – сказал он, – я предполагаю, что этот некто может жить в Вене или за ее пределами и лишь иногда приезжает в столицу…

– У нас тоже пока ничего не удалось выяснить, – озабоченно промолвил Урбанский, – предварительный опрос сотрудников на почте не дал никаких результатов. Там не помнили, поступали ли раньше письма по этому адресу. Остается лишь надеяться, что адресат или сам лично явится когда-нибудь за письмом, или пришлет другое лицо, – заключил он и, внимательнее присмотревшись к конверту, добавил: – Слишком заметно, что конверт кто-то вскрывал.

– Вы правы, наши сотрудники еще не научились как следует обращаться с такими документами. Никто не мог и предположить, что там окажутся большие деньги, – сконфуженно промолвил Николаи, но тут же, вызывающе взглянув на Урбанского, добавил: – Скажите спасибо, что вовремя предупредили вас о предателе, который окопался в Вене или где-то рядом. Надо признать, что не мелкая сошка за этим стоит, а дичь крупная, разовый гонорар которой равняется, наверное, вашему годовому окладу, господин полковник. А наше упущение с конвертом можно быстро исправить.

– По прибытии письма в Вену мы уж не упустим предателя, – возбужденно воскликнул полковник, напружинившись, словно охотник, почуявший долгожданную добычу, – будем денно и нощно наблюдать за почтовым окошком.

«Не говори гоп, пока не перепрыгнешь», – хотел осадить австрийского коллегу Николаи, но раздумал.

– А что вы планируете предпринять потом, после того как получатель письма будет схвачен? – спросил неожиданно он. – Допустим, что вы хватаете на почте человека, получившего в конверте кучу рублей, но в чем же вы сможете его обвинить? Он вам тут же расскажет замечательную историю о том, как ехал несколько месяцев или недель назад на поезде, там ему попался странный спутник – пьяный русский купец. Этот пьяница, допустим, по имени то ли Иванов, то ли Рабинович, то ли как-то еще, приставал, предлагая сыграть в карты; пришлось согласиться во избежание худшего скандала, да и пьяница был чем-то симпатичен. Русский затем проиграл кучу денег – и расплатиться нужной суммой не смог. Однако клятвенно обещал прислать весь проигранный долг. Рассказчик в это не очень-то и поверил, но и не собирался требовать не совсем честный выигрыш – с учетом сильного опьянения проигравшего. Пришлось, однако, дать ему адрес – тут же придуманный, чтобы тот мог выслать карточный долг по почте. И надо же – прислал-таки, сукин сын! Адресат может дать объяснение и тому, почему он не приходил получать письмо раньше: не очень-то и верил в возможность присылки обещанных денег! И что вы будете делать с таким рассказчиком, ведь при избранной легенде он полностью неуязвим?

– Что же делать? – озабоченно спросил австрийский полковник.

– Сфабрикуйте письмо-ловушку, чтобы никакой шпион не смог отвертеться от сотрудничества с иностранной разведкой, а мы организуем его прохождение через все германские почтовые инстанции так, чтобы комар носа не подточил, – ввернул Николаи русскую поговорку, но, заметив недоуменный взгляд коллеги, объяснять, что это такое, не стал.

– Я буду рад, если вы будете подробно информировать меня о ходе операции. Кстати, вы не придумали еще название?

– Мы назовем эту операцию «Аноним».

Через несколько дней Николаи получил по почте пакет из Вены, в котором был новенький конверт с уже известным адресом:

«Господину Никону Ницетасу.

Австрия, г. Вена.

Главный почтамт, до востребования.

9 мая 1913 года».

На вложенном в конверт листе бумаги было отпечатано по-немецки на пишущей машинке:

«Глубокоуважаемый г. Ницетас.

Конечно, Вы уже получили мое письмо от 7 с/мая, в котором я извиняюсь за задержку в высылке. К сожалению, я не мог выслать Вам денег раньше. Ныне имею честь, уважаемый г. Ницетас, препроводить Вам при сем 7000 крон, которые я рискую послать вот в этом простом письме. Что касается Ваших предложений, то все они приемлемы.

Уважающий Вас И. Дитрих.

P. S. Еще раз прошу Вас писать по следующему адресу: Христиания (Норвегия), Розенборггате, № 1, Элизе Кьерили».

Зачем австрийцам в письме-приманке понадобился еще и норвежский адрес, Николаи уточнять не стал, а, проинструктировав сотрудника, отправил его в Берлинское почтовое ведомство.

Через неделю раздался звонок из Вены:

– Господин майор, – радостно сообщил полковник Урбанский, – письмо находится на почте, организовано круглосуточное наблюдение…

– А я-то думал, что вы уже поймали изменника, – скептически промолвил Николаи, – не понимаю, зачем понадобилось круглосуточное дежурство ваших агентов, ведь, насколько я знаю, почта работает с 8 до 18 часов. Не думаете же вы, что агент попытается проникнуть туда ночью.

– Это так, на всякий случай, – попытался оправдаться полковник, – а постоянно держать там людей порекомендовал мой заместитель, майор Ронге, которого я назначил руководить операцией.

«Видно, полковник тоже смекнул, что дело это бесперспективное, – подумал Николаи, – вот он передал его в руки своего главного контрразведчика, из которого в случае чего можно сделать «стрелочника».

– Я думаю, вы правильно поступили, назначив главным Ронге. Из его рук уж точно никто не ускользнет. Главное, чтобы он не переусердствовал, – сказал Николаи и как в воду глядел.

С интервалом в несколько дней шеф германской разведки получил из Вены еще два сфабрикованных австрийцами письма самого различного содержания, основная цель которых была во что бы то ни стало уличить получателя в шпионстве. Направляя с этими письмами сотрудника в почтовое ведомство, он подумал про себя: «Видно, майор Ронге и в самом деле решил землю рыть, но выявить русского агента во что бы то ни стало. А свою довольно некачественную, дилетантскую работу прикрывает количеством писем-ловушек. Он расставляет их, словно капканы. Только настоящий профессионал все эти ловушки обойдет и, получив письмо, оставит Эвиденцбюро с носом». И здесь майор Николаи был недалеко от истины. Впрочем, все по порядку.

В середине мая из Вены поступило долгожданное известие о том, что схвачен с поличным получатель письма. Им оказался никому не известный чиновник, который не имел никакого отношения к военным и государственным секретам.

– Задержанный молчит, – сообщил в заключение австрийский полковник, – но майор Ронге развяжет ему язык.

– Только не переусердствуйте, господин полковник, – вновь предупредил коллег Николаи, – не то вы лишитесь единственной нити, ведущей к русскому агенту. Скорее всего это его помощник…

– Я тоже так думаю и обещаю, что через день мы будем знать имя предателя.

Неожиданный ночной звонок разбудил Николаи. Не открывая глаз, он нащупал трубку телефона.

– Срочный звонок из Вены. Будете говорить? – послышался заспанный голос телефонистки.

– Соединяйте, – сказал, окончательно просыпаясь, Николаи и мельком взглянул на часы, которые показывали два с четвертью пополуночи.

– Господин майор, – срывающимся от волнения голосом прокричал Урбанский, – мы знаем имя предателя!

– Поздравляю вас! Но зачем же будить меня посреди ночи, – недовольно проворчал Николаи, – могли бы позвонить и утром.

– Я бы никогда не позволил себе звонить вам в такой поздний час, если бы не экстраординарная новость. Дело в том, господин майор, что получатель письма наконец-то признался, что выполнял поручение моего бывшего заместителя, полковника Редля… Подробности этого дела я отправляю вам с курьером. Спокойной ночи, господин майор!

– Какая теперь спокойная ночь, – пробурчал Николаи, положив трубку на место, – разве после такой вести заснешь.


2


Ворочаясь в постели, Николаи вдруг вспомнил свою первую встречу с Редлем в Вене, куда прибыл после окончания Берлинской академии для изучения опыта австрийских спецслужб. О незабываемом походе в Венскую оперу. Об обворожительной русской балерине Кшесинской, которая гастролировала тогда в Вене. О знакомстве с прелестными балеринами, которые, увидев Редля, кинулись его обнимать как самого завзятого театрала. Он и познакомил его с одной из девиц, по имени Зи-Зи, с которой обер-лейтенант Николаи и проводил потом вечера после изнурительной и нудной работы с документами в архиве Эвиденцбюро. Никто, даже жена не знала об этом его легком увлечении. А Редль многозначительно молчал, тем самым давая понять, что личные дела коллег его не касаются. Наверное, поэтому Вальтер всегда был ему чем-то симпатичен. Не только из-за своей лощеной, великосветской внешности, но и за то, что с особым усердием выполнял некоторые служебные просьбы своего германского коллеги еще до того, как между Эвиденцбюро и германской разведкой установились тесные рабочие связи и постоянный обмен разведывательной информацией.

После того как Редль возглавил агентурный отдел Эвиденцбюро, Николаи не переставал удивляться его успехам в этой сложной и кропотливой работе. Только благодаря его стараниям и удаче были раскрыты несколько шпионских организаций, работающих главным образом на Италию и Францию, агентурным путем получены планы развертывания русских войск в приграничных районах российской империи. Все это не могло быть не замечено руководством Эвиденцбюро, и вскоре Редль стал подполковником, был награжден орденом Железной короны III степени. Несмотря на то что он все выше и выше взлетал по служебной лестнице, Николаи не завидовал ему. Он знал, что рано или поздно он тоже добьется своего и станет во главе германской разведки. А еще он знал, что в Вене у него есть верный товарищ, который всегда поможет в решении сложных и запутанных задач разведки…

Так и не сомкнув глаз, Николаи, стараясь не разбудить супругу, тихонько направился в столовую. Хотел открыть буфет, где у него стояло несколько бутылок шустовского коньяка, который полюбился ему еще в Петербурге и который теперь ему поставлял знакомый лавочник. Но дверца не поддавалась.

«Опять Мария хочет уберечь мое здоровье, – с теплотой в душе подумал Николаи о супруге, – благо, что она до сих пор не догадывается о том, что вскрывать с помощью подручных средств самые сложные замки разведчиков учат еще в самом начале их секретной карьеры».

Достав из шкафа вилку для устриц и ловко поддев язычок замочка, открыл буфет. Достав начатую бутылку, он налил коньяк в серебряную рюмочку и сразу же опрокинул в рот. По телу разлилась теплая волна, заставив чаще биться сердце и функционировать мозг.

«Может быть, все это просто роковая случайность? – задал он себе вопрос. – Ну, конечно, и охотничьи собаки ошибаются, когда идут по следу зверя, а человеку и подавно свойственно ошибаться».

Но это умозаключение не удовлетворило Николаи, и он, верный своему принципу во что бы то ни стало докапываться до сути, еще раз прокрутил в голове свой разговор с Редлем в ресторане отеля «Кломзер», то, как подполковник явно смутился, услышав вопрос о происхождении его богатства. Сопоставил этот факт с необычными для разведчика удачами, тем, как Редль в ходе их периодических встреч и служебных разговоров незаметно подводил разговор к русской теме. Все это раньше не вызывало в голове германского разведчика никаких подозрений. Только теперь, сопоставив известные ему факты из жизни подполковника Редля, Николаи допустил, что австрийский офицер, возможно, был завербован русской разведкой.

«Что же могло стать причиной падения Редля, – напряженно думал он, опрокинув в рот, не закусывая, третью рюмку коньяку, – неужели деньги? Или, может быть, что-то другое». Николаи вдруг вспомнил, что докладывал ему однажды берлинский полисмен о проделках этого австрийского офицера в притоне гомосексуалистов. Было это год назад, когда Редль приезжал в Берлин, чтобы ознакомиться с материалами подозреваемого в шпионаже французского отставного капитана Ларгье, которым занималось и Эвиденцбюро. Тогда он не придал этому довольно щекотливому делу никакого значения, посчитав, что его давний товарищ просто пошел на поводу у своих новых немецких друзей и собутыльников, в то время как он, обремененный семьей и службой, просто не имел возможности скрасить долгие и тоскливые берлинские вечера.

«А может быть, все это серьезно? – неожиданно подумал Николаи. – Ведь русские, наверное, знали о его наклонностях еще в то время, как он совершенствовал свои военные навыки в Казанском военном училище. Видимо, еще оттуда за ним тянется ниточка». Эта мысль вызвала у Николаи почему-то не ярую ненависть к предателю, как у его сослуживцев, а непонятную скорбь, как о рано ушедшем в мир иной близком человеке.

Раздался звонок в дверь.

«Кто бы это мог быть? – подумал он, направляясь к двери. – А появись на пороге сейчас опальный Редль, я бы непременно помог бы ему бежать! Хотя бы и для того, чтобы оставить с носом этих чопорных, самодовольных австрияков…»

– Господин майор, вам срочный пакет из Вены, – доложил курьер, подавая Николаи пакет.

– Спасибо, Шульц. Пришли машину на час раньше, – приказал он.

– Яволь, господин майор, – отчеканил солдат.

Прежде чем ехать на службу, Николаи решил заехать на Унтер-ден-Линден, чтобы еще раз переговорить с шуцманом, заставшим Редля в притоне гомосексуалистов. Он видел его там накануне вечером и знал, что дежурство полицейских заканчивалось в восемь часов утра.

Сделав распоряжение горничной о своем раннем завтраке, Николаи направился в свой кабинет, на ходу вытаскивая из кожаного чехольчика перочинный ножичек для вскрытия пакета. Плотно закрыв двери, он торопливо распечатал пакет и вытащил лист, на котором торопливой рукой был составлен отчет о задержании помощника Редля, который признался об этом только после применения к нему, как писал Урбанский, мер устрашения.

«…На первом допросе задержанный при получении письма на имя Никона Ницетаса назвался Бераном и сказал, что является помощником важного господина, который за услуги платит ему большие деньги. Поэтому он не вправе назвать его имя…

На втором допросе Беран уверял, что он ни в чем не виноват, и объяснял свое знакомство с важным господином развратными привычками последнего, для удовлетворения которых тот искал знакомства с одним офицером, а Беран ему в этом помогал. Этот господин хорошо ему платит, и поэтому он не вправе назвать его имя…

На третьем допросе под угрозой применения мер устрашения Беран признался, что его господина зовут Вальтер Редль и что он периодически приезжает развлечься в Вену. А несколько дней назад попросил его об услуге – «забрать на почтамте письмо, адресованное Никону Ницетасу, за что обещал целых пять крон…»

В пакете также оказалась записка с рассуждениями и планом задержания полковника Редля следующего содержания:

«…Как нам стало известно от Берана, он не имел практической возможности напрямую информировать Редля, находящегося в Праге, обо всех подробностях того, что с ним могло происходить. Но о возможных болезнях или несчастных случаях, о возможных подозрениях и опасностях, о неожиданном аресте, о вынужденной затем работе под контролем арестовавших его и обо всех других предусмотренных и, главное, непредусмотренных неожиданностях. Но для профессионала такого уровня, как Редль, на самые шаблонные случаи должны были быть предусмотрены особые сигналы-предупреждения, состоящие из каких-либо заранее согласованных слов, выражений или фраз, которые должны были вызывать у него определенные меры безопасности и ответные действия. Находясь под постоянным прессингом, Беран рассказал, что в случае острой необходимости он может с «хозяином» связаться путем телефонного звонка по определенному номеру и обязательно сказать абоненту набор ничего не значащих для обывателя слов. В этом случае через день или два Редль должен непременно приехать в Вену, чтобы на месте разобраться, что к чему. Не сразу, но мы уговорили Берана позвонить полковнику Редлю и произнести обусловленный для экстренного случая этот набор слов. Мы проконтролировали звонок помощника, который повторил в трубку слова, которые заучил наизусть. Ронге только попросил его дополнительно передать хозяину, что якобы он неизлечимо болен. Будем надеяться, что после этого звонка полковник Редль обязательно появится у Венского почтамта в четверг или в пятницу. За письмами теперь некому идти, кроме него…»

«Вот болваны, – возмутился про себя Николаи, – лишние слова могут навести профессионала, каким Николаи считал Редля, на подозрение. В таком случае он может и не приехать, и тогда вся операция непременно провалится. Ведь даже если Редля задержат при получении письма-ловушки, Урбанскому и его верному заместителю, Ронге, нелегко будет доказать его виновность. А в случае если он не явится за письмами, и вообще нечего говорить о его вине. Уж тогда-то он непременно выйдет сухим из воды. Ну что же, как говорят русские: «Поживем – увидим».


3


Прошло несколько дней. Безвыездно проработав всю неделю в управлении, майор Николаи в понедельник решил отдохнуть и всей семьей выехал в поместье ушедшего в отставку тестя. Уйдя на покой, генерал Кольгоф стал ярым сторонником войны с Россией и постоянно упрекал кайзера в нерешительности. Николаи, чтобы лишний раз с ним не спорить, сбежал от назойливого тестя, сославшись на то, что редко видит своих девочек. Он повел их всех в парк. Старшие с удовольствием играли в бадминтон, а малышка Мари-Луиза неотступно следовала за отцом, засыпая его самыми необычными вопросами:

– А почему солнце не падает на землю? – и не дослушав обстоятельного ответа отца, задавала новый вопрос:

– А почему на всех деревьях не растут яблоки? – и тут же, увидев приближающегося кавалерийского унтер-офицера, закричала и захлопала в ладошки:

– Дяденька солдат, дяденька солдат, покатай меня на своей лошадке.

– Господин майор, вам срочный пакет из Вены, – доложил военный, протягивая покрытый сургучовыми печатями плотный коричневый конверт.

– И здесь мне покоя нет, – недовольно проворчал Николаи и, подтолкнув Мари-Луизу к старшим девочкам, поспешил к дому.

Дочь, недовольная тем, что отец не разрешил ей покататься на лошадке, на которой прискакал гонец, захныкала, направляясь к сестрам.

«Так и не увижу, как девочки мои повзрослеют и выйдут замуж. Только и останется, что на старости внуков нянчить», – удрученно подумал Николаи, заходя в дом.

К радости Николаи, Кольгоф после сытного обеда пошел отдыхать. Воспользовавшись его отсутствием, майор зашел в кабинет и, плотно прикрыв дверь, быстро распечатал конверт.

Первая же строчка, написанная твердой рукой Урбанского, ошеломила его так, что он мешком рухнул на стул.

«…Полковник Редль покончил жизнь самоубийством…»

«Как же это могло произойти?» – всплыла в мозгу единственная мысль. Только по истечении какого-то времени Николаи усилием воли заставил себя думать отвлеченно о произошедшем трагическом событии. Он знал много смертей, но все они были вполне предсказуемым результатом человеческой жизнедеятельности, связанной с войнами, несчастными случаями и болезнями. С суицидом же всегда жизнерадостного, находящегося на взлете карьеры человека сталкивался впервые. Ведь даже его бывший руководитель, аристократ до мозга костей, граф Эйленбург, после того как за гомосексуальные склонности от него отвернулись кайзер и все высшее общество, и тот живет себе поживает и, как говорят русские, «в ус не дует». Что же такое могло произойти, чтобы жизнелюб Редль наложил на себя руки? Этот простой вопрос не находил в его голове вразумительного ответа. Ведь даже в случае задержания его при получении письма-ловушки он мог запросто отвертеться. Неужели костоломы Эвиденцбюро заставили его расколоться? Нет, и еще раз нет! Не тот Редль человек, которого могли запугать. Но могли же применить к нему физическую силу. И опять нет! Полковник Редль слишком известный человек, а не какой-то там мелкий чиновник или обыватель. Может быть, под грузом осознанной вины он наложил на себя руки? Тоже нет! Он никогда не был щепетильным в вопросах совести и чести, впрочем, как и большинство офицеров Эвиденцбюро. «Разведка, так же как и политика, не делается чистыми руками», – часто повторял он чьи-то мудрые слова. «Может быть, это неожиданное самоубийство объяснит мне полковник Урбанский?» – Николаи поднял с пола выпавшее письмо и начал внимательно вчитываться в него, стараясь прочитать что-то необычное между строк.

«…Приняв в прошедшую пятницу сообщение о том, что необходимо немедленно выехать в Вену, и, по всей видимости, предупреждение о том, что нужно действовать с предельной осторожностью, полковник Редль в тот же день получил, по его собственной просьбе, разрешение на кратковременный отпуск для улаживания личных дел. Разрешение отдал генерал Гизль – командующий 8-м армейским корпусом. Затем он выехал на машине из Праги в Вену. Около шести вечера Редль вошел в здание почтамта и, подойдя к окошку, протянул почтовой служащей лист бумаги, на котором было написано: «Никон Ницетас».

В соответствии с полученной инструкцией женщина постаралась привлечь к этому внимание окружающих:

– Никон Ницетас? – переспросила она громко.

Незнакомец ничего в ответ не сказал, явно не желая продолжать диалог. Ей оставалось приступить к поиску требуемой корреспонденции на соответствующих полочках «до востребования». Она занималась этим по возможности долго, но в конце концов протянула получателю найденные письма. Клиент расписался на формуляре о получении и покинул почтамт. К нашему стыду, в это время оставленные для наблюдения агенты где-то расслаблялись. В целях конспирации Ронге при инструктаже не указал, что они должны вести слежку именно за полковником Редлем, которого они хорошо знали в лицо…»

«Прибыть перед закрытием почтамта! До этого мог додуматься только профессионал экстра-класса», – удовлетворенно подумал Николаи и продолжил чтение.

«…Приблизительно час спустя или более того так и не нашедшие след получателя писем сыщики по команде майора Ронге выехали на такси в отель «Кломзер». И тут им безмерно повезло. В ходе разговора с таксистом выяснилось, что он подвозил солидного господина, который обронил кожаный футляр от перочинного ножичка. Когда агенты стали выяснять, откуда ехал этот господин, выяснилось, что от почтамта и что он довез его до кафе «Кайзерхоф». По прибытии в гостиницу «Кломзер» преследователи начали опрос обслуживающего персонала. Первым делом они поинтересовались, кто за последний час приехал в отель. Портье, глянув на ячейки с ключами, ответил, что за указанное время в отель проследовали человек двадцать пять. Потом они показали потерянный футляр и поинтересовались, не спрашивал ли кто-нибудь из постояльцев о нем. Портье ответил отрицательно. Увидев, что по мраморной лестнице спускается высокий модно одетый господин в мягкой шляпе, наполовину скрывающей лицо, один из сыщиков на всякий случай обратился к служащему отеля с просьбой:

– Спросите, не его ли это футляр.

Подойдя к полковнику Редлю, явно собравшемуся на вечернюю прогулку, портье вежливо спросил его, не терял ли он футляр от перочинного ножичка. Полковник уверенно заявил, что футляр принадлежит ему, поблагодарил швейцара и, положив находку в карман, вышел из отеля.

Сыщики, сразу узнав в высоком шикарно одетом господине полковника Редля, неуверенно последовали за ним. Опытный разведчик сразу заметил это, и, чтобы окончательно убедиться в том, что после опознания им своего футляра за ним установлено наблюдение, он порвал какую-то бумагу, оказавшуюся в кармане и веерообразным движением руки разбросал клочки по тротуару. Сыщики кинулись собирать клочки бумаги, думая, что это какие-то важные документы, а Редль в это время поймал такси и умчался в неизвестном направлении. Зная о предпочтениях Редля, Ронге направил агентов в места, которые он мог непременно посетить. Только через несколько часов они обнаружили его у дома, где проживал Беран. Не застав помощника дома, Редль направился в «Кломзер». Где он еще был, с кем встречался в этот вечер, нам неизвестно. Возвратившись под наблюдением сыщиков в отель, полковник сразу же направился в свои апартаменты.

В это время Ронге, которому доставили бумажки, разорванные Редлем на улице, потратил немало времени на их разборку, но это оказался лишь какой-то никому не нужный денежный счет.

Прекрасно понимая, что у нас на руках нет никаких доказательств вины полковника Редля, мы с Ронге решили доложить обо всем начальнику Генштаба, генералу Конраду фон Хётцендорфу, который в это время обычно ужинал в «Гранд-отеле». Узнав о предательстве полковника Редля, генерал был крайне потрясен, начал метать громы и молнии. Но вскоре, немного успокоившись, сказал:

– Мы должны узнать всю меру его падения и избавить вооруженные силы от этого потрясения! Предатель должен быть арестован, он не имеет права жить! Если нет причин против этого, то предатель должен предстать перед небесным судьей!

– Но господин генерал, – возразил я, – у нас нет никаких реальных доказательств его вины, которые мы могли бы предъявить начальнику полиции или прокурору для получения санкции на арест! Ничего, кроме показаний его помощника Берана, у нас нет.

– Тогда мы должны от него самого услышать, насколько далеко зашло его предательство, – воскликнул генерал, – потом он должен умереть… Причину его смерти не должен знать никто. Полковник Урбанский, возьмите еще троих офицеров – Ронге, Хофера и Венцеля Форличека. Все должно быть закончено еще сегодня ночью. Во времена моей молодости, если какой-нибудь офицер уличался в заведомо неблаговидном поступке, то его коллеги клали у изголовья его кровати записку с разоблачением и заряженный револьвер, после чего все однозначно решалось во имя чести и справедливости! – Эти слова прозвучали для нас как руководство к действию…

В полночь я, генерал-майор Хофер, майоры Ронге и Форличек направились в апартаменты полковника Редля. Он сидел за столом и писал, но при нашем появлении встал и вежливо поклонился.

– Я слушаю вас, господа, – бодро произнес он.

Генерал Хофер высказал все свои подозрения.

– Я буду говорить с майором Ронге, – твердо сказал полковник, – только он может понять меня как разведчик разведчика.

Оставшись наедине с майором, Редль спросил:

– Вы арестовали Берана?

– Да! – ответил Ронге.

– А что было в конверте, который получил мой помощник?

– Три тысячи рублей!

– Теперь мне все ясно, – глухо промолвил Редль и попросил выполнить его единственную просьбу, дать пистолет.

Направляясь в апартаменты Редля, мы, несмотря на прямое указание генерала Конрада о необходимости его ликвидации, хотели просто побеседовать с ним, и поэтому у нас с собой никакого оружия не было. Я сразу же послал майора Ронге за пистолетом в его служебный кабинет! Получив оружие, Редль сразу стреляться не стал, но пообещал застрелиться позже.

Мы тщетно прождали в холле отеля обещанного самоубийства. В четыре часа пополуночи послали в номер к Редлю гонца, в ответ он пригрозил, что в случае появления на пороге незваных гостей будет стрелять без предупреждения.

Утром, поняв из доклада генерала Хофера, что Редль не собирается стреляться, Конрад предложил произвести негласный обыск пражской квартиры полковника Редля. Для этого он выделил свой спецпоезд. Ронге остался караулить Редля, а я вместе с генерал-майором Хофером и майором Форличеком в полдень был уже в Праге. Сразу же с вокзала мы выехали на такси в штаб 8-го армейского корпуса, в котором находилась и квартира Редля. Чтобы проникнуть туда, пришлось вызвать слесаря. Обыск мало чего дал, несмотря на то что мы обнаружили там оборудование целой фотолаборатории. Фотоаппараты фирмы Цейсса, наборы фотообъективов фирмы Теззара, копировальный аппарат, штативы, рефлекторы и лампы специального освещения, кассеты с фотопленками, но и для всего этого в штабе, как оказалось, не было специального помещения, а свою служебную фотоработу Редль производил прямо в комнате, плотно завешивая окно и действуя при искусственном освещении. Найденные нами нечеткие фотоснимки некоторых служебных документов, скорее говорили о том, что Редль тренировался, набивал себе руку, готовясь к какой-то важной фотосессии. Единственными компрометирующими личность полковника Редля документами была масса порнографических фотоматериалов, воспроизводящих сексуальные сцены между гомосексуалистами. Обо всем этом я доложил генералу Конраду.

В полдень по докладу оставленных в «Кломзере» агентов полковник Редль спустился в холл отеля, где встретился со своим давним другом, доктором Поллаком, главным прокурором генеральной прокуратуры верховного кассационного суда Австро-Венгрии. Они, горячо обнявшись при встрече, направились в ресторан «Ридхоф», который находится в Йозефштадте – старинной части Вены, несколько отстоящей от центра. Для этого друзья воспользовались машиной Поллака с шофером. По информации нашего постоянного агента в «Ридхофе», который, к счастью, работал в этой смене официантов, застолье происходило в отдельном кабинете. По его показаниям, разговор шел о щекотливой ситуации, в которую попал Редль, а также о том, что он собирается вернуться в Прагу и предстать перед своим командиром, генералом Гизлем. Это довольно нелегкое для обоих выяснение отношений завершилось телефонными переговорами с начальником венской полиции Гайером, которого Поллак попросил обеспечить полковника Редля автомобилем с шофером для поездки в Прагу, на что полицейский, сославшись на позднее время, попросил перенести решение вопроса на утро. Они договорились о том, что в понедельник Гайер примет полковника Редля. После этого разговора Поллак постарался поскорее закончить ужин и, холодно попрощавшись с Редлем, укатил на своем авто домой. Полковник Редль прибыл в отель вечером и сразу же направился в свои апартаменты.

Вечером, узнав обо всем этом, генерал Конрад вновь не на шутку разбушевался, призывая на голову предателя, который хочет всячески вызвать скандал и увильнуть от возмездия, кары небесные. Будущий вселенский скандал казался неизбежным. Ведь для того, чтобы такой скандал разразился, было достаточно, чтобы Редль официально предстал перед начальством, готовым его благосклонно выслушать.

– Что будем делать, если предатель рискнет откровенно высказаться перед начальником венской полиции Гайером и тот даст ему сопровождающих для поездки в Прагу, на суд генерала Гизля? – спросил генерал Конрад, и тут же сам ответил: – Надо сегодня же во что бы то ни стало покончить с ним. Если он не хочет стреляться, значит, ему должен помочь кто-то другой.

– Необходимо действовать немедленно, – поддержал его Ронге.

Ронге, прекрасно понимая, что при попытке проникновения в апартаменты Редля может получить пулю в лоб, решил, прежде чем вламываться в номер, разузнать у персонала отеля, давал ли полковник Редль им какие-либо указания.

В результате опроса портье майор Ронге узнал о том, что Редль ничего себе не заказывал, но позвонил сразу же после полуночи и попросил, чтобы в случае поступления на его имя телеграммы немедленно доставить ее к нему в номер. Чтобы его разбудили, даже если он будет спать.

– Позвоните полковнику Редлю и передайте, что пришла телеграмма, которую через несколько минут принесет посыльный, – приказал майор Ронге.

Перепуганный портье сейчас же исполнил приказание.

Майор Ронге послал своего сотрудника, которого Редль по прежней работе не знал, чтобы тот, вручив ему фальшивую телеграмму, на месте оценил обстановку. Посыльный поднялся по лестнице и постучал в дверь номера первого. Не получив ответа, он нажал на ручку двери, которая оказалась незапертой. В ярко освещенной комнате он увидел Редля, лежавшего под зеркалом, в которое, видимо, смотрелся, когда целился себе в голову. Сотрудник сразу же вышел из номера, стараясь никому не попадаться на глаза, он незаметно прошмыгнул мимо дремлющего портье, вышел из отеля и сразу же доложил майору Ронге о происшедшем.

После доклада Ронге генерал Конрад сразу же собрал комиссию в прежнем составе, к тому времени я уже прибыл из Праги.

Чтобы не вызвать подозрения, мы решили, чтобы о происшедшем первыми узнали работники отеля. Майор Ронге набрал номер портье и попросил пригласить к телефону полковника Редля. Таким образом и был обнаружен труп.

О случившемся сразу же оповестили полицию. Начальник полиции Гайер примчался в «Кломзер» вместе с врачом. Нашего вмешательства в этот момент не предполагалось. Однако денщик Редля, чех по имени Иосиф Сладек, который утром приехал из Праги к своему полковнику, и вместе с Гайером оказавшийся в апартаментах, сразу же показал, что валяющийся возле тела полковника Редля браунинг не был собственностью его господина. А еще он утверждал, что узнал от портье, что в номер первый нанесли полночный визит четверо офицеров, как они сказали, его верных друзей. Начальник полиции, которому мы рекомендовали версию о самоубийстве полковника Редля, порекомендовал денщику молчать. Об этом же был предупрежден и персонал «Кломзера»

Тем же утром генерал Конрад фон Хётцендорф составил краткую докладную записку в военную канцелярию императора такого содержания: «…В соответствии со служебным регламентом, часть первая, сообщаю вам, что проведенное непосредственно после смерти полковника Альфреда Редля расследование показало с полной достоверностью следующие причины его самоубийства: 1) гомосексуальные связи, которые привели к финансовым затруднениям, и 2) продал агентам иностранной державы служебные документы секретного характера. Самое вероятное и простое объяснение мотивов: Редлю нужно было много денег, и русские их ему предложили…»

Отложив в сторону исписанные нервным, торопливым почерком листки бумаги, майор Николаи задумался. Описанные полковником Урбанским события больше походили на занимательный детектив, если бы не страшный, трагический конец, которым закончилась наполненная опасными приключениями и шиком жизнь человека, которого он считал своим хорошим товарищем.

«Это было страшное и ничем не оправданное убийство, которое санкционировал лично генерал Конрад, а майор Ронге и его подручные хладнокровно его совершили, – подумал Николаи, – и все шито-крыто. Свидетелей убийства практически нет. Почти не оказалось и тех, кто всерьез мог заподозрить убийство в контексте происшедших событий. Даже офицеры, что ездили в Прагу, включая Урбанского, могли просто узнать, что после их отъезда произошло самоубийство Редля – и ничего неожиданного и удивительного в этом для них не было. Узнав об этом, они, наверное, лишь вздохнули с облегчением и удовлетворением! Что и говорить, австрийцы умело замели все следы этого необычного и – страшного дела. Что же из всего этого трагического дела мне следует извлечь?» – задумался Николаи.

«Надо провести полную реорганизацию военной разведки. И в самом деле, ведь кайзер дал мне карт-бланш! Другой такой возможности у меня уже никогда больше не будет!»


ГЛАВА III Санкт-Петербург. Май 1914 г

1


Юнкер Аристарх Баташов, среднего роста, стройный юноша с яркими голубыми глазами, настойчиво пробивающимися рыжими усиками и светло-русой шевелюрой, всегда с огромным удовольствием облачался в свой парадный мундир. Но сегодня он одевался особенно тщательно, потому что предстояла встреча с таинственной незнакомкой – подругой сестры Лизоньки, с которой та училась в Смольном институте благородных девиц. Парадная форма юнкеров Николаевского кавалерийского училища, или, как любовно называли свою альма-матер николаевцы – Славной школы, была чрезвычайно нарядна и красочна. Надевая парадный мундир, который состоял из кивера драгунов наполеоновского времени, черного мундира с красными лацканами, красно-черного пояса и длинных брюк с красными лампасами при ботинках, Аристарх с замиранием сердца представлял себе, как будет купаться в восхищенных взглядах петербургских красавиц и как обязательно поразит в самое сердце прекрасную подругу Лизоньки. По тому, как он тщательно подгонял обмундирование, доводил до блеска обувь, к месту и не к месту щелкал каблуками, чтобы еще и еще раз услышать малиновый звон шпор, можно было догадаться, что юнкер собирается на свое первое и самое волнующее свидание.

Выйдя из ворот училища, Аристарх, прежде чем нанять извозчика, прошел несколько кварталов пешком, ловя на себе восхищенные взгляды изредка попадающихся на пути прохожих.

К Смоленскому собору, где договорился встретиться с сестрой и ее подругой, он подлетел на извозчике без четверти одиннадцать, немного пораньше, с тем чтобы заранее оценить обстановку и занять наиболее выгодную позицию. К его огорчению, у знаменитого храма уже околачивались юнкера других столичных военных училищ – два павловца и три михайловца.

Заметив юнкера Николаевского училища, все они поспешно отвернулись, с умным видом обсуждая достоинства и недостатки собора при организации круговой обороны. Больше всего усердствовали артиллеристы, которые утверждали, что пехота без пушек не продержится и часа. До Аристарха изредка долетали утверждения тех и других юнкеров, казалось, вот-вот готовых в споре схватиться друг с другом. Но неожиданно из храма вышел штаб-офицер, и юнкера, все как один став во фрунт, четко, каждый со своим училищным шиком, приветствовали его. Тем самым тема спора была исчерпана. Теперь военные, сплоченные нелюбовью к николаевцам, искоса поглядывали на Баташова, который, находясь на площади, оказался не только в центре внимания, но и в объятиях только что выглянувшего из-за туч не по-весеннему жаркого солнца. Видя, что наиболее удобные для свидания тенистые места у собора заняты явно агрессивно настроенными военными, ему ничего не оставалось делать, как со стойкостью оловянного солдатика стоять в ожидании девушек на самом солнцепеке. Пот градом выступил на лбу, заструился по спине, доставляя юнкеру, тщательно застегнутому на все пуговицы, неимоверные страдания.

Сестра с подругой явно запаздывали, и Аристарх, изнывая от жары, терпеливо стоял на одном месте, словно Симеон-столпник. Откровенно говоря, ему не позволяла гордость воспитанника Славной школы взять и расстегнуть ворот кителя, удавкой сжимающий горло, так, как это уже давно сделали «павлоны», или подозвать расторопного разносчика сельтерской и вдосталь напиться холодной, ледяной воды, так, как это делали михайловцы. Традиции Николаевского кавалерийского училища, являющегося в столице государства Российского одним из самых престижных учебных заведений, заставляла каждого юнкера, унтер-офицера и офицера держать свою марку достаточно высоко.

Аристарх даже не пытался вытереть обильно струящийся пот, стоически ловя исподтишка брошенные на него недоуменные и изумленные взгляды военных, которые, казалось, только и ждали, когда он, не выдержав испытания, позорно оставит «поле битвы».

Со стороны Петропавловской крепости донесся хлесткий пушечный выстрел, извещающий о наступлении полудня. Баташов, простояв на площади уже более часа, на чем свет корил необязательных девиц и намеревался уже покинуть свой пост, когда со стороны Смольного института показалась стайка одинаково одетых в белые платья и шляпки девушек.

– Это моя подруга Лара. Прошу любить и жаловать, – виновато пряча глаза, сказала Лиза, подталкивая вперед смущенную, вспыхнувшую алым маком девушку.

– Лара, – прозвучал ее тихий и настороженный голосок. Девушка чуть присела, изящно наклонив свою курчавую головку. С большим достоинством, непринужденно выполнив официальные экзерсисы, она протянула вперед свою маленькую ручку.

Аристарх, позабыв обо всем на свете, нежно взяв ее пышущие жаром пальцы, самозабвенно поцеловал их один за другим, чем вызвал у девушки еще большее смятение чувств.

Отступив на шаг, он лихо отрапортовал:

– Честь имею представиться, Аристарх Баташов, юнкер Славной школы гвардейских подпрапорщиков, – сделав ударение на слове «гвардейских».

В томных темно-голубых глазах Лары затеплился огонек искреннего любопытства.

Молодые люди, несколько минут не замечая никого вокруг, стояли и удивленно и в то же время восторженно рассматривали друг друга.

Под пристальным взглядом юнкера девушка неожиданно смутилась и опустила глаза долу.

Аристарх, пораженный стрелой амура в самое сердце, не зная, с чего начать разговор, напряженно топтался на месте.

– Я предлагаю прогуляться до Исаакия, – спасая брата, предложила Лиза.

Лара, мельком взглянув на юнкера, сразу же согласилась.

Провожаемый восхищенными взглядами институток и юнкеров, Аристарх в душе искренне ликовал. Все его мучения на площади не прошли даром. Он выдержал испытание солнечным огнем и в награду за это теперь купался в лучах обожания и славы дорогих ему женщин – сестры и, конечно же, новой своей знакомой – Лары.

Воздушная и вместе с тем неторопливая походка, спокойные и робкие движения новой знакомой, ее умные и добрые глаза, курносый носик и пухлые губки – все это вызвало в его сердце настоящий пожар. Как говорил на занятиях артиллерийский поручик Лиходеев, говоря о знакомстве со своей будущей супругой: «Ее трехдюймовые глазки путем меткого попадания в мое сердце зажгли в нем незатухаемый пожар, который горит до сих пор». А еще он, инструктируя юнкеров о том, как обращаться с девицами, говорил: «Чтобы добиться любви женщины, необходимо заворожить ее нежными и ласковыми словами о ее внешности. Как неустанно река точит нависший обрыв, так и льстивые слова о ее несравненной красоте пролагают кратчайший путь к сердцу чаровницы. Только не уставай восхвалять лицо ее, волосы, руки, ножки-малютки следок и, конечно же, ее стана тонкий изгиб. Слышать хвалу своей красоте и стыдливая рада, каждая собственный вид ценит превыше всего. Так говорил Овидий, а он был большим знатоком женского пола».

Вспоминая эти наставления, юнкер напряженно думал, какие же слова нужно сказать в первые минуты знакомства с понравившейся ему девушкой, чтобы вызвать у нее ответное чувство, но ничего путного в голову не приходило.

– Мой брат увлекается поэзией. Только самым близким читает стихи своего собственного сочинения, – вновь бросила брату «спасательный круг» Лиза.

– Неужели? – Глаза подруги загорелись. – Не прочтете ли вы нам свои стихи? – заинтересованно спросила она.

– Мои вирши личные уж очень, – смущенно пролепетал Аристарх. – Хотите, я продекламирую стихотворение моего любимого поэта, Михаила Юрьевича Лермонтова? – предложил он.

– Он, по-моему, тоже из военных, – неожиданно выпалила Лара, явно желая показать свою осведомленность, но, заметив на лице своего нового знакомого удивление, покраснела до корней волос.

– Вы правы. Юнкер Лермонтов учился в нашей Славной школе, – тоном знатока пояснил Аристарх, – здесь, в стенах училища и в кавалерии, уже став офицером, Михаил Юрьевич написал свои самые гениальные стихи о гусарах, о любви и еще много чего…

– …скажем так, не предназначенного для нежных женских ушек, – после небольшой паузы добавил он, чем окончательно заинтриговал девушек, которые не сговариваясь, в один голос воскликнули:

– Прочитайте нам про гусар!

Подойдя к Исаакиевскому собору, юнкер, картинно опершись о колоннаду, не замечая ничего вокруг, с чувством продекламировал:


Гусар! ты весел и беспечен,
Надев свой красный доломан;
Но знай – покой души не вечен,
И счастье на земле – обман.
Крутя лениво ус задорный,
Ты вспоминаешь шум пиров;
Но берегися думы черной,
Она черней твоих усов.
Пускай судьба тебя голубит,
И страсть безумная смешит;
Но и тебя никто не любит,
Никто тобой не дорожит.
Когда ты, ментиком блистая,
Торопишь серого коня,
Не мыслит дева молодая:
«Он здесь проехал для меня».
Когда ты вихрем на сраженье
Летишь, бесчувственный герой,
Ничье, ничье благословенье
Не улетает за тобой.
Гусар! ужель душа не слышит
В тебе желания любви?
Скажи мне, где твой ангел дышит?
Где очи милые твои?
Молчишь – и ум твой безнадежней,
Когда полнее твой бокал…
Увы – зачем от жизни прежней
Ты разом сердце оторвал!
Ты не всегда был тем, что ныне,
Ты жил, ты слишком много жил…
И лишь с последнею святыней
Ты пламень сердца схоронил[5].

Осененный гением великого поэта, а особенно восхищенными взглядами Лизы и Лары, Аристарх самозабвенно купался в лучах славы, когда неожиданно раздался высокий резкий голос:

– Юнкер, вы почему не приветствуете господина благородного офицера?

Баташов запоздало вытянулся в струнку и лихо повернулся на голос. Перед ним стоял не кто иной, как его давний недруг по училищу корнет Шварцман.

– Извините, господин корнет, я вас не заметил.

– Чтобы впредь замечали, я вас примерно накажу! Доложите своему командиру, что я сделал вам замечание! – и, не дожидаясь реакции юнкера, неторопливо скрылся за колоннами собора.

У Аристарха, ошарашенного полученной на виду у девушек явно несправедливой выволочкой, на глазах выступили слезы обиды. Но в следующее мгновение он, быстро придя в себя и стараясь выглядеть как можно более спокойным, сказал:

– Прошу прощения, mademoiselle, мне надо отлучиться на несколько минут.

– Я никуда тебя не отпущу! – заявила Лиза, поняв по лицу брата о его намерении. Одновременно она мертвой хваткой вцепилась в рукав мундира. – Ты забыл, что рара тебе перед поступлением в училище говорил?

Эти слова остановили оскорбленного юнкера. Он отчетливо вспомнил разговор с отцом о долге и чести русского офицера, который произошел между старшим и младшим Баташовыми перед выпуском из кадетки, и усилием воли сумел сдержать свой искренний порыв.

Прекрасно поняв, куда и зачем намеревался отлучиться Аристарх, Лара благожелательно окинула его своим лучезарным взглядом и тихим голосом заметила:

– Рара частенько говорил моему старшему брату Николя, погибшему два года назад на дуэли, что в вопросах чести нельзя опускаться до мелочей и при каждом косом взгляде хвататься за оружие. Но он так и не послушался его совета… – На глазах девушки выступили слезы.

– Об этом же мне постоянно напоминал и мой рара, – признался Аристарх, старясь успокоить Лару. Но девушка была безутешна и, извинившись, поспешно направилась к себе, в Смольный.

Проводив Лару в Смольный, Аристарх кликнул извозчика и вместе с сестрой направился домой, где его с нетерпением ждала маменька.

Расцеловав в обе щеки новоявленного юнкера, она первым делом спросила о Ларе, о свидании Аристарха с которой ей уже успела сообщить дочь.

– А кто ее родители? – поинтересовалась Варвара Петровна.

– Отец Лары – действительный статский советник Владислав Герасимович Лыков, предводитель дворянства Пензенской губернии, – словоохотливо доложила Лиза, – она очень рано потеряла свою мать: та умерла вскоре после ее рождения. Первые годы жизни Лара провела в Пензенской губернии, в родительском имении. У нее был старший брат, но он погиб. Первоначальное образование Лара получила дома, а затем была отдана учиться в Петербург, в Смольный институт благородных девиц, – вот и вся ее биография.

– Хотела бы я познакомиться с твоей избранницей поближе, – сказала мадам Баташова, взглянув на явно смутившегося сына, – мне интересно было бы с ней поговорить.

– Я постараюсь пригласить ее к нам после выпускного бала, – обрадовалась Лиза.

– Хорошо! Я с нетерпением буду ждать этой встречи…

– Я тоже, – возбужденно воскликнул Аристарх.

– Но тебе не придется ждать так долго, – загадочно промолвила Лиза, многозначительно взглянув на брата, – через неделю в Смольном состоится весенний бал, на который будут приглашены кавалеры – родственники курсисток. Так что я приглашаю тебя. С собою ты можешь пригласить кого-то из своих лучших друзей.


2


Сразу же после обеда юнкера, назначенные командиром эскадрона полковником Соколовским на бал, быстро облачились в отутюженные училищными лакеями мундиры, начищенные до зеркального блеска сапоги и в ожидании команды бесцельно слонялись по спальному помещению.

– Господа юнкера, «ваньки» поданы, – громко объявил дежурный офицер. – Желаю хорошенько повеселиться!

Надевая на ходу шинели, юнкера шумной толпой устремились к проходной, где их уже ждали заблаговременно созванные услужливым швейцаром лихачи. Где по трое, а где и по четверо запрыгнув в коляски, они, пообещав извозчикам по полтиннику сверх тарифа за скорость, громко выражая свои восторженные чувства, устремились к сказочному женскому царству под названием Смольный институт.

Коляска, в которую успел вскочить Аристарх, обгоняя остальные, уже начала настигать впереди идущий довольно богатый генеральский экипаж с гербами на дверцах.

– Эй, милейший, – тронул за плечо извозчика Аристарх, – не гони так быстро!

– А что, господа юнкера, небось разбиться боитесь? – обернулся словоохотливый «ванька».

– Ничего мы не боимся! – ответил юнкер Казакевич. – Просто существует субординация, согласно которой мы не имеем права обгонять экипаж старшего по званию, – объяснил он. Возница пожал плечами и услужливо придержал свою излишне резвую кобылу.

У входа в здание Смольного института благородных девиц всех прибывающих на бал встречал седовласый швейцар в парадной белоснежной ливрее. Он проверил у юнкеров пригласительные билеты и, окинув их пристальным взглядом, строго сказал:

– Подождите в сторонке, господа юнкера. Сначала пройдут господа офицеры, и только затем я пропущу вас!

Строгий швейцар, как и обещал, пропустил николаевцев в последнюю очередь, к самому открытию бала. Аристарх с товарищами, сдав шинели в гардеробную, только-только привели себя в порядок, когда в коридоре, ведущем в зал, показалась процессия, во главе которой шла директриса. За ней шествовали почетные гости – опекуны и попечители при лентах, орденах и звездах.

– Nous avons l’honneur de vous saluer![6] – дружно приседая классами, восклицали хором институтки, стоящие по обе стороны широкого коридора.

За начальством шли кавалеры: молодые офицеры и ученики лучших военных и гражданских учебных заведений столицы, прибывшие в Смольный по «наряду», в среду которых затесались и припоздавшие юнкера.

Под звуки марша институтки в белоснежных нарядах вошли в просторный, богато убранный зал и предводительствуемые танцмейстером, высоким, стройным и грациозным стариком с тщательно расчесанными бакенбардами, прошлись полонезом.

Директриса шла впереди, сияя радостной улыбкой, в обществе инспектора – маленького, толстенького человечка с лентой и звездой.

Мадам начальница вместе со своим кавалером заняли подобающие их рангу места среди попечителей и гостей.

Проходя мимо начальства, институтки останавливались парами, отвешивали низкий, почтительный поклон и лишь потом занимали предназначенные им места, расположенные по периметру зала.

Вскоре полонез сменился нежными, замирающими звуками ласкающего вальса. Кавалеры торопливо натягивали перчатки и спешили пригласить «дам» – из числа старших институток. Минута-другая – и десятки пар грациозно закружили в вальсе.

Вскоре все – институтки в белоснежных платьях, высокопоставленные чиновники с орденскими лентами, офицеры, пажи и юнкера – перемешались в одну огромную вальсирующую, праздную массу, которая уверенно и неотвратимо охватывала собой все вокруг.

Аристарх, ослепленный ярким светом многочисленных люстр, растерянно озирался по сторонам, горя желанием поскорее увидеть Лизу и, конечно же, ее удивительную и неповторимую подругу – Лару. Пристроившись подальше от вальсирующих, у колонны, он, стремясь унять волнение, в такт очередного исполняемого оркестром вальса, напевал про себя:


Этот юнкерский бал…
Он звенел и сверкал,
Он искрился, как брызги шампанского,
Этот танец полет,
Нас с собою зовет,
В бесконечную юность зовет, —

отбивая при этом такт носком сапога.

– Вот он где спрятался от нас! – донесся до Аристарха радостный голос сестры, стремительно выплывающей из-за колонны под руку со своей неразлучной подругой.

Аристарх, вытянувшись в струнку, сделал почтительный кивок головой и лихо щелкнул каблуками.

Девушки в ответ грациозно присели в глубоком реверансе.

После этого церемонного раскланивания юнкер поочередно коснулся губами нежных ручек сестры и ее раскрасневшейся подруги.

В это время зазвучали волнующие звуки вальса Штрауса «Сказки венского леса». К Лизе тут же подскочили юнкер Михайловского артиллерийского училища и паж, чтобы пригласить ее на танец. Артиллерист лишь на мгновение опередил пажа и, получив согласие Лизы на танец, закружил с ней в вальсе. Видя, что растерявшийся было паж перевел свой взгляд на Лару, Аристарх, переборов смущение, поспешно выпалил:

– Разрешите пригласить вас на тур вальса!

Лара вместо ответа, потупив взор, доверчиво вскинула ему на плечо руку и, обдав нежным ароматом духов, закружила с ним в танце, невесомая и пластичная, словно сказочная фея, неожиданно залетевшая на огонек.

– Merci, monsieur, – еле слышно пролепетала Лара, как только замолчал оркестр.

Аристарх, взяв девушку под руку, хотел отвести ее к креслам, где, часто обмахиваясь веером, стояла, озираясь по сторонам, Лиза, но Лара, смущаясь и краснея, неожиданно заявила:

– Классные дамы запрещают нам на балу ходить под руку с кавалерами и тем паче беседовать!

Она сделала едва заметное движение, чтобы высвободить свою руку, но не тут-то было. Аристарх лишь крепче сжал локоть.

– Вы делаете мне больно, – чуть слышно промолвила девушка.

– Я только провожу вас до Лизоньки, – уверенно сказал он. Лара молча кивнула головкой, и они, медленно пробираясь сквозь толпу возбужденных близостью юношей и девушек, направились к сестре. Неожиданно на их пути оказался Алексей Свиньин. Увидев, что Аристарх направляется куда-то с девушкой, он хотел пройти мимо, но юнкер жестом остановил его:

– Познакомьтесь, Лара, это мой друг Алексис Свиньин.

– Лара, – еще больше смущаясь, промолвила девушка и протянула для поцелуя руку.

Алексей прикоснулся к ее ручке губами и, улыбнувшись, сделал девушке комплимент:

– Вы прекрасно танцуете! Я с восхищением наблюдал за тем, как вы с Аристархом вальсируете. Да и не только я…

– Что вы! Что вы! – запротестовала девушка. – Это кавалер мой так прекрасно ведет! – При слове «мой» Лара неожиданно вспыхнула как маков цвет и, чтобы скрыть свое смущение, спряталась за спину вовремя подошедшей подруги.

– Лизонька, познакомься с моим лучшим другом, Алексеем Свиньиным! Прошу любить и жаловать!

– Это моя сестра Лиза, – добавил он, видя, как загорелись глаза Алексея.

– Очень приятно, – радостно произнес Свиньин, еще вначале бала приметивший тонкую и стройную черноглазую брюнетку, которая в паре с михайловцем несколько раз вихрем пронеслась мимо него.

– Какое счастье, наверное, иметь такую красавицу сестру? – неожиданно спросил он, обращаясь к Аристарху, не спуская взгляда с девушки.

Тут настала очередь вспыхнуть Лизе. Но ей тут же пришла на помощь Лара:

– Господа, вы не забыли о том, что мы на балу? За разговорами такой прекрасной музыки не слышите…

И в самом деле, за представлениями и комплиментами молодые люди и не слышали, что оркестр наигрывает знакомую, волнующую сердца молодежи мелодию. Ловкий, необычайно оживленный старичок-танцмейстер составлял пары для большой и малой кадрили. Пока они наблюдали за предкадрильной суетой, царящей в зале, к Лизоньке неожиданно подскочил юнкер, которому явно понравилось кружить в танце с черноглазой красавицей, на которую все обращали внимание.

– Mademoiselle, – произнес он шепелявя, – puis-je vous inviter à la quadrille?[7]

Лиза, не зная, что ответить, вопросительно взглянула на брата, но Аристарх был так занят Ларой, что больше ни на кого не обращал внимания.

– Merci, monsieur, – покраснев, сказала она, – je promis quadrille à un autre gentleman![8]

Заметив, что настойчивый михайловец не собирается ретироваться, Аристарх, окинув его внимательным взглядом, примирительно промолвил:

– В самом деле, господин юнкер, моя сестра обещала танец Алексею Свиньину, – подтвердил слова Лизоньки Аристарх.

– Везет же вам, юнкер, – добродушно сказал артиллерист, недовольным взором окинув Алексея, и, щелкнув на прощание каблуками, направился к стайке институток, толпящихся у буфета.

– Mademoiselle, – срывающимся от волнения голосом промолвил Алексей, обращаясь к Лизоньке, – я приглашаю вас на кадриль и на все последующие туры.

– Bon, monsieur! – радостно пролепетала девушка и уверенно направилась к суетящемуся в центре зала танцмейстеру. Алексей, Лора и Аристарх немедленно последовали за ней.

За кадрилью последовал вальс, затем мазурка, полька и снова вальс, которые перемежались котильонами. Несмотря на духоту и усталость, ни Алексей, ни Аристарх не пропустили ни одного танцевального тура, чем доставили своим партнершам истинное и незабываемое удовольствие.


ГЛАВА IV Лондон. Июль 1914 г

1


Однажды, туманным лондонским утром на Виктория-стрит, 64, в просторной комнате, меблированной тремя двухтумбовыми столами, тремя креслами и шестью стульями, стоящими у глухой стены, а также массивным сейфом, с трудом уместившимся между высоких и широких окон с плотными серыми шторами, выходящими во двор, собрались три джентльмена. У самого внушительного по размерам стола, стоящего у глухой стены, сидел человек, уже немолодой, с седыми волосами, загорелое и обветренное, безукоризненно выбритое лицо которого выдавало человека, часто бывающего на открытом морском воздухе. Он, вставив в глаз монокль, внимательно рассматривал большой, исчерченный прямыми и округлыми линиями лист. Судя по всему, это был начальник.

Сбоку от него, за столом поменьше, сидел мужчина совсем другого вида. Высокий, худой и смуглый, с орлиными чертами лица, выступающим властным носом и массивным подбородком, глаза его были такими же серыми и холодными, как Северное море. Он представлял собой тот тип бравого вояки, который характерен для офицеров колониальной британской армии.

У себя за столом он молча и сосредоточенно перебирал листы, испещренные мелким почерком.

Третий обитатель комнаты сидел за столом у самого входа и явно не подходил под описание никого из здесь присутствующих. Этот бравого вида джентльмен с приятными чертами шоколадного от загара, полученного явно на Востоке, лица, ежиком седых волос на голове и седыми же усами, по-кавалерийски загнутыми вверх, отличался прежде всего необычайно острым взглядом своих пронзительных и настороженных глаз. Рассматривая лежащие на столе фотографии, он, словно гриф, надолго впивался взглядом в каждую из них, потом резко вскидывал голову и, пробормотав что-то невнятное типа «черт побери», проделывал это же и с другими.

После серии снимков, на которых были изображены генералы и офицеры русского Генерального штаба, а также лица из ближайшего окружения императора Николая II, в его руках оказался портрет мрачного вида старца с продолговатым лицом, крупным носом и большой округлой бородой.

– Ну и страшное же лицо у этого бородатого господина, – нарушил стоящую в комнате деловую тишину человек, рассматривающий снимки.

– О-о, – сразу поняв, о ком идет речь, подал голос господин, изучающий чертеж, – не удивляйтесь, капитан Джилрой, вы еще не все его фотографии видели.

– Уильям, покажите нашему коллеге самые последние, – обратился он к третьему обитателю этой загадочной комнаты.

– Дорогой мой Вернон, вы же видите, что я занят. Сами же просили меня перлюстрировать эти письма до конца рабочего дня, – проворчал подчиненный, но приказ выполнил. Нехотя отложив в сторону конверты, он резко встал из-за стола и, подойдя к капитану, протянул ему пачку еще совсем свежих снимков.

– Вот, только вчера доставили. Прямо из Петербурга, сэр, – сквозь зубы процедил он и, тут же возвратившись на свое место, вновь углубился в изучение своих бумаг.

– Не может быть! – удивленно воскликнул Джилрой, рассматривая несколько групповых портретов, где бородач позировал с самой императрицей и ее дочерьми, и отдельно с самим Николаем II. – Как это волосатое чудовище оказалось в кругу императорской семьи?

– Здесь нет ничего удивительного, – многозначительно промолвил начальник, – это же Григорий Распутин.

– Да, я что-то читал о нем в вечерних газетах, – стараясь не обнаружить своей неосведомленности, сказал капитан, медленно раскуривая сигару и стараясь вспомнить, что же он и в самом деле мог слышать об этом русском.

Ну конечно же, это о нем говорила русская дама, путешествовавшая в одном с ним железнодорожном вагоне до Лондона. Он вдруг отчетливо вспомнил оброненную женщиной фразу по-русски, которую та произнесла, увидев небритого, заросшего черной щетиной носильщика, который не торопясь величественно прошествовал в вагон за ее чемоданами:

– Ну и образина, точно Гришка Распутин! – и, взглянув на попутчика, она зачем-то добавила уже по-английски: – Woe to these porters, it is important to go, like lords, not in Russia. True lately we, as in Europe, commoners come into force, some even familiar terms with the king as Grishka Rasputin[9].

Как это обычно бывает, ему хорошо запомнились именно последние слова русской путешественницы.

– Этот бородач, по-моему, лучший друг российского императора, – растягивая слова, продолжал Джилрой, затянувшись сигарой, – и я должен с ним обязательно подружиться!

– Я правильно понял? – сделав еще одну довольно продолжительную затяжку, спросил он.

– Вы настоящий разведчик, – удовлетворенно произнес Вернон, – и сразу хватаете быка за рога. Именно таких, как вы, людей нам сегодня и не хватает. Видели бы вы, с каким материалом нам приходится работать. Не разведчики, а сплошные дилетанты. Недавно даже один лорд решил проверить на себе, что значит быть «рыцарем плаща и кинжала». Путешествуя на своей яхте по Балтике, он, на свой страх и риск приблизившись к германскому порту, забитому военными кораблями, сразу же нарвался на морской патруль и был водворен в крепость. В ту самую крепость, которую решил обследовать…

– Не пойте мне новеллы, лучше скажите прямо, зачем вызвали меня?

– Работая на Востоке, вы хорошо изучили не только варварский русский язык, но и знаете русские нравы и обычаи, – внимательно присматриваясь к капитану, промолвил Вернон.

– Но, насколько я знаю, мы уже довольно продолжительное время, с тех пор как были разграничены имперские границы на Востоке, не конфликтуем с Россией. Мало того, я, неоднократно бывая у туркестанского генерал-губернатора Самсонова, встречал там самый дружественный прием…

– Вы меня удивляете, сэр, – растягивая слова, сухо произнес Уильям и, вытащив из стола толстую сигару, начал медленно ее раскуривать.

– Англия никогда не дружила с Россией, – раскурив сигару, цедя слова сквозь зубы, промолвил он, – правда мы иногда позволяли думать русским, что с ними дружны. Может быть, вы и хороший разведчик, но, как я вижу, в большой политике мало чего смыслите.

– Просветите же меня, сэр, – насмешливо глядя на него, сказал Джилрой.

– Не смейтесь, сэр, – все так же медленно и сухо произнес Уильям, – в том деле, которое Первый лорд Адмиралтейства по нашей рекомендации намерен вам поручить, необходимо не только добывать нужную Британии информацию, но и разбираться в политических течениях, во множестве существующих в России, с тем чтобы направлять их в нужное русло, способствующее дальнейшему процветанию британской короны.

– Скажет мне здесь кто-нибудь, в чем дело, черт побери, – внезапно взорвался капитан, поняв, что из-за напущенного Уильямом тумана он так и не может сообразить даже о приблизительных очертаниях поручаемого ему дела.

– Уильям, вы снова за свое, – пожурил подчиненного Вернон, – я прошу вас больше не испытывать на людях ваши дипломатические способности.

– Да, сэр, – виновато откликнулся тот и вновь углубился в изучение писем подозрительных личностей.

– Вы, наверное, уже читали о том, что произошло в Сараеве…

– Да, сэр.

– И, наверное, понимаете, что Европа стоит на грани войны. Великобритания, испытывая дружеские чувства к Франции и России, в то же время не горит желанием ввязываться в драку на чьей-то стороне. Мой дом – моя крепость, этот постулат был и остается для нас главным. В то же время вы должны понимать, что если Германия и Австро-Венгрия не направят оружие против Франции, а Россия, являясь ее союзником, обязательно вступит в войну на ее стороне, то тевтоны направят свой довольно окрепший за последние годы флот на нас…

– Значит, необходимо политическими и другими путями заставить Францию, а затем и Россию воевать с Германией и Австро-Венгрией, – понятливо отозвался Джилрой и победоносно взглянул на Уильяма…

– Ну, в общем, верно, – кивнул головой Вернон. – Первый лорд Адмиралтейства попросил нас подыскать знающего и опытного разведчика для выполнения важного государственного задания. Он хочет направить вас в Россию, на помощь к нашему военному агенту в Петербурге, майору Альфреду Ноксу. Майор прекрасно разбирается в политике и дворцовых интригах, а вы, капитан, имеете огромный опыт разведчика, прекрасно знающего русские нравы и обычаи. Я думаю, что из вас выйдет прекрасный тандем!

– Но в чем все-таки государственная важность моего задания? – решил расставить все точки над «i» Джилрой.

– Я, право, не знаю, – откровенно признался Вернон, – но Первый лорд Адмиралтейства намекнул мне, что за успешное выполнение этого задания он не пожалеет ничего, чтобы возвести героя в рыцари Королевского Викторианского ордена, который, как вы знаете, вручается только людям, оказавшим монархам личные услуги…

– Лорд хотел побеседовать с вами, как только вы будете готовы выехать в Россию, – после небольшой паузы добавил Вернон, – так что без спешки изучайте фотографии ваших будущих знакомых и тех, за кем вам надо будет присмотреть. А еще вам рекомендовано посетить Уайтхолл-Корт, там сейчас располагается контрразведка. Наш коллега майор Мэнсфилд Камминг горит желанием проинструктировать вас…

Все, как прежде, молча занялись каждый своим делом. Прошло не меньше получаса, прежде чем деловая тишина была прервана вновь.

– Кстати, капитан, из вашего личного дела явствует, что вы, кроме всего прочего, еще и специалист по крепостям, – промолвил Вернон.

– Да, сэр. Я в свое время не только участвовал в их создании на северных границах Индии, но и в уничтожении, – охотно откликнулся Джилрой, которому явно надоело изучать портреты, на запоминание которых ему достаточно было нескольких секунд. Да и характеристики каждого он уже знал почти наизусть.

– Так вот, как специалист по крепостям, вы не могли бы оценить значение этого документа? Я хочу, чтобы вы взглянули на этот с трудом добытый нами план австрийской крепости, который вы, находясь в России, можете представить русской разведке как свою верительную грамоту.

– Буду рад вам помочь, сэр.

Вернон, шурша большим, с развернутую газету, листом, подошел к столу капитана и осторожно разложил перед капитаном драгоценный чертеж.

– Крепость «Перемышль» построена в 1878–1879 годах, реконструкция крепости закончена 25 июня 1914 года, – прочитал Джилрой заглавие вслух и сразу же углубился в изучение плана крепости и ее описания, делая на клочке бумаги, лежавшем на столе, свои заметки.

Почти через час, усталый, но довольный, он оторвал голову от схемы и удовлетворенно произнес:

– Все! – И, видя, что не только Вернон, но и Уильям с нетерпением ждут его оценки, добавил: – К сожалению, джентльмены, хочу вас огорчить. Это хоть и настоящий документ, но давно устарел и не представляет сегодня никакой ценности.

– Не может быть! – воскликнул Вернон.

– Да мы же за этот чертеж заплатили почти тысячу фунтов, – недоверчиво глядя на Джилроя, произнес Уильям.

– Подходите поближе, джентльмены, я вам докажу, – уверенно произнес капитан.

Разведчики окружили стол и начали внимательно вглядываться в переплетение линий и окружностей, явно не находя подделки.

– Прежде всего меня насторожила дата окончания реконструкции этого объекта, – начал Джилрой, указывая на лист, где черным по белому было написано «25 июня 1914 года». – Неужели ваш агент смог всего лишь за неделю выкрасть этот сверхсекретный документ и доставить его вам? Это маловероятно. Смотрите дальше. Крепость, как сказано выше, только что реконструирована. Это и понятно, ведь с окончания ее строительства прошло 35 лет. За это время многое изменилось, и прежде всего стала мощнее артиллерия, а это значит, должны измениться и сами укрепления. Правильно? – взглянул капитан на Вернона.

– Правильно, правильно! – нетерпеливо выпалил тот.

– Сегодня снаряды способны пробивать 6-метровый слой земли, а также бетонные стены метровой толщины. А здесь, в описании, я нашел данные крепостных стен и перекрытий, которые были заложены еще во время строительства, более тридцати лет назад. Реально я бы на месте австрийцев увеличил толщину стен, усилил бы их бетонными заборами не менее метра толщиной, увеличил бы толщину сводов фортов до 3,5 метра и укрепил бы их дополнительными стальными плитами. Ничего этого здесь нет. Перед вами всего-навсего план и пояснительная записка тридцатилетней давности…

Джилрой победоносно взглянул на вытянутые лица коллег и, не щадя их самолюбия, добавил:

– Кроме того, современная крепость или форт оборудуются уже более мощными орудиями, чем указаны здесь, – 150-мм гаубицами, 53-мм скорострельными орудиями и 210-мм мортирами. В полной мере используются и достижения современной цивилизации – электроснабжение, лифты, вентиляторы и рефлекторы. Ничего этого в вашем документе нет и в помине… Хорош бы я был, джентльмены, если бы представил эту вашу бесценную добычу русским, – после небольшой паузы озабоченно сказал Джилрой.

– Да-а! – задумчиво промолвил Вернон. – Теперь мошенника, всучившего нам этот старый хлам, и днем с огнем не сыщешь.

– Впредь будем осмотрительнее, – философски заметил Уильям.

– Суть не в словах, а в делах, – заметил Вернон, – наши люди словно помешались на германских и австрийских военных разработках, тащат их нам, словно все эти секреты продаются оптом и в розницу на рождественских распродажах. Вот и попробуй тут разберись, – указал он на стопки разнокалиберных по размеру бумаг, с трудом уместившиеся на столе…

Указав на карту, лежащую сверху, Вернон задумчиво сказал:

– Теперь и не знаю, что сказать об этом документе, который мы недавно получили от нашего давнего и довольно результативного агента «М» из Бельгии. Насколько я разбираюсь в морском деле, здесь хоть и малоопытной рукой, но указаны все существенные характеристики Боркума, маленького островка у побережья Фризии, который представляет важную часть стратегической позиции Германии в Северном море. Именно быстрый захват этого острова в случае возникновения конфликта с Германией составлял существенную часть его плана по противодействию немецкой морской угрозе. Схема, начерченная «М», показывает расположение каждой батареи с числом и калибром всех орудий, размещение складов боеприпасов, всех бомбоубежищ, наблюдательных постов и подготовленных в песчаных дюнах позиций для подвижных скорострельных 105-мм пушек, железную дорогу и мощеные дороги, предназначенные для перевозок войск и грузов. Здесь даже подробно обозначены и охарактеризованы радиотелеграфные станции – основная и вспомогательная, секретные телефонные кабели, протянутые от командного пункта гарнизона на континент – и отдельно подводные кабеля, пересекающие Боркум. Одним словом, вся оборонная система острова в полном объеме. К карте прилагается и подробный рапорт о мероприятиях, подготовленных немецкими военными для быстрого усиления гарнизона острова путем переброски из Эмдена войск и военных грузов…

– Что вы на это скажете, сэр? – победоносно взглянул он на Джилроя.

– Я, конечно, не специалист по морским крепостям, но, если позволите, взгляну.

– Прошу вас, сэр.

Капитан подошел к столу начальника и, подробно изучив карту и все нанесенные на ней записи, неожиданно спросил:

– Сколько вы заплатили за нее?

– Нисколько, – сухо сказал Уильям, – это работа нашего платного агента.

– Вот за этот документ я бы, без сомнения, выложил не одну тысячу фунтов, если бы, конечно, эти деньги у меня были.

– Вы правы. У меня есть несколько донесений по этому острову, и они во многом совпадают с информацией «М». Но это, к сожалению, чуть ли не единственный добытый агентурным путем документ, который не стыдно положить на стол Первому лорду Адмиралтейства, – удовлетворенно сказал Вернон и тут же с сожалением добавил: – Я уже неоднократно докладывал сэру Черчиллю о том, что в нынешний сложный период, когда наш маленький остров просто напичкан германскими шпионами и всякого рода авантюристами, мне просто не хватает людей, особенно специалистов. Нам хотя бы с десяток офицеров, разбирающихся не только в кораблях и морских орудиях, но и в фортификационных сооружениях, артиллерийских орудиях…

Об особенностях работы своей службы подробнейшим образом рассказал капитану Джилрою Мэнсфилд Камминг, руководитель британской контрразведывательной службы, который, так же как и Первый лорд Адмиралтейства, снисходительно относился к Вернону и его службе, ставя во главе угла контрразведку.

На вполне резонный вопрос капитана:

– Что делать, если мной заинтересуется российская контрразведка, могу ли я рассчитывать на помощь британского посла?

Уильям откровенно ответил:

– Ни в коем случае. В противном случае мы будем вынуждены от вас отказаться.

– Что же вы мне посоветуете?

– Ну, прежде всего не попадать в поле зрения генерал-квартирмейстерской службы Генерального штаба русских. И еще один совет: старайтесь обделывать все дела не лично, а желательно чужими руками.

Ознакомив капитана с основами контрразведки, Мэнсфилд отметил, что настоящий разведчик должен различать шесть «типов» иностранных агентов: путешествующий, или разъездной агент, работающий под прикрытием коммивояжера, путешественника-яхтсмена или журналиста; стационарный агент, собиравший новости и служивший «почтовым ящиком», в их число входили официанты, фотографы, учителя иностранных языков, парикмахеры и владельцы пабов; агенты-казначеи, финансировавшие агентов; инспекторы или главные резиденты; агенты, занимавшиеся коммерческими вопросами; а также британские предатели.

– О, это особая категория людей, – откровенно признался Мэнсфилд, – которая, прикрываясь патриотизмом, как щитом, зарабатывает свои серебреники, продавая британские секреты. Их труднее всего распознать, вследствие чего они и наносят наибольший вред нашей стране.

– Я несколько раз был в России, – неожиданно признался Мэнсфилд, – и знаете, что меня больше всего там удивляло? Добродушие русских. Они никогда не помнят зла. Поэтому посоветую вам поближе познакомиться со столичными англофилами и почаще бывать на светских приемах. Там любят поболтать. Иногда там можно услышать такое, что не купишь ни за какие деньги. При этом хочу предупредить, особенно остерегайтесь начальника контрразведывательного отделения штаба Петербургского военного округа полковника Ерандакова и еще полковника Баташова, который возглавляет контрразведку штаба Варшавского военного округа и частенько наведывается в столицу. По имеющимся у меня сведениям, это опасные враги не только для разведок Германии и Австро-Венгрии, но и для нашего ведомства. Сегодня русские шпионы, наводнившие Берн и Лозанну, держат под колпаком не только врагов России, но и резидентуру союзников. Агенты Баташова всюду, один из них сумел проникнуть даже в австро-венгерский Генеральный штаб. Вы, наверное, слышали о самоубийстве полковника Редля…

– Да! Я что-то читал об этом в венских газетах…

– Так вот, наш венский военный агент предполагает, что полковник Редль, возглавлявший австрийскую контрразведку, был не кем иным, как русским шпионом. Но в этом деле столько неясного, что сказать что-то определенное довольно трудно. Может быть, вы, находясь в России, сможете прояснить это дело? – с надеждой в голосе произнес Мэнсфилд.

Представив капитану для ознакомления с десяток досье на немецких шпионов, а также на русских разведчиков и контрразведчиков, Мэнсфилд, пожелав удачи, быстро распрощался с ним.

«Окрыленный» советами и рекомендациями британских шефов разведки и контрразведки, Джилрой через две недели доложил Вернону о готовности к выполнению задания государственной важности.


2


Первый лорд Адмиралтейства Великобритании Уинстон Черчилль был явно не в духе. Это было видно по тому, как он, нервно обрезав края толстой гаванской сигары, несколько раз пытался безуспешно ее зажечь, пока ему на помощь не поспешил только что пришедший с докладом майор Вернон Кэлл.

– Спасибо, сэр! – поблагодарил он и, глубоко затянувшись, подошел к высокому и широкому окну, выходящему на Уайтхолл, по которому туда-сюда сновали медлительные кареты и стремительные кэбы, прохаживались укрытые зонтиками вальяжные джентльмены и очаровательные леди.

Сделав несколько довольно продолжительных затяжек, лорд повернулся к стоящему у его стола офицеру и, не вынимая изо рта сигары, раздраженно промолвил:

– Чем вы сегодня можете меня порадовать, сэр?

– Есть хорошие новости, сэр.

– Неужели Германия объявила войну России? – спросил лорд, запечатлев на губах свою загадочную, словно у «Моны Лизы», улыбку.

– О нет, сэр. Но я думаю, объявления войны надо ждать со дня на день!

– А точнее вы не можете сказать? – помрачнел лорд и, вновь повернувшись к окну, глубоко затянулся.

– Государство тратит на ваше бюро большие деньги, а результатов нет. Вы даже не знаете, когда и откуда начнется война! Хотите, я бесплатно раскрою вам главный секрет кайзера Вильгельма?

– ???

– Вы знаете, за какое время Германия может провести полную мобилизацию?

– По имеющейся у меня информации – за две-три недели…

– Ваши сведения неверны. Я вам скажу точно – за семнадцать дней. А Россия?

– Но мы же против России не работаем, сэр, – пытался оправдать свое незнание майор.

– И здесь я вас выручу. России необходимо для полной мобилизации 40 дней. А что это значит? А это значит: а) исходя из того, что в Германии уже неделю полным ходом идет мобилизация, то объявления войны надо ждать где-то в конце июля или в начале августа; б) война начнется с Франции. Здесь вступает в дело простая арифметика: 40–17 = 23. А это значит, что тевтоны планируют за двадцать три дня разделаться с французами, чтобы потом все свои силы бросить на Россию. Вам понятно, сэр?

– Гениально, сэр, – промолвил Вернон и восхищенно добавил: – Вы прирожденный разведчик!

– В свое время, будучи в Индии, я занимался и этим, – многозначительно сказал лорд и снова повернулся к окну.

В кабинете наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов.

– Вы сказали, что у вас есть для меня хорошая новость? – спросил хозяин кабинета.

– Да, сэр. Я принес вам очень важный для королевского военно-морского флота документ, – явно волнуясь, сказал майор и, торопливо развернув карту, положил ее на стол Первого лорда Адмиралтейства.

Черчилль, отложив в сторону сигару, достал из стола лупу в золоченом ободке с костяной ручкой и начал внимательно изучать документ.

– А это не подделка? – подозрительно глянув на Вернона, спросил он.

– Нет, сэр.

– Вы в этом уверены?

– Да, сэр! Большая часть информации о фортификационных сооружениях на острове Боркум проверена по другим источникам. Кроме того, свои положительные заключения дали морские специалисты и военные.

– Оставьте карту у меня, я еще раз проверю указанные там сведения по своим каналам. Этот документ может понадобиться нам при подготовке стратегического плана действий королевского флота на Северном море.

– У вас есть еще какие-то сведения о планах германского военно-морского флота и его оснащении? – спросил лорд.

– Наша информация почти полностью зависит от сообщений, которые Тирпиц разрешает публиковать в немецкой печати. Кроме этого, мы получаем доклады от «М» из Брюсселя и еще от двух агентов, очень подозрительных, работающих в том же городе. Эти два типа уже не раз предлагали нам якобы очень важные военные тайны, касающиеся строительства новых кораблей и их вооружения, но то, что я получал от них, показалось мне весьма подозрительным и не имеющим большого значения…

– Но как мы можем что-то реальное предпринять накануне войны, если над всеми замыслами Тирпица будет по-прежнему висеть густой лондонский туман незнания, – задумчиво сказал лорд, – не слишком ли это опасно? Если немцы действительно захотят нанести по нам неожиданный удар с моря, они могут это сделать так, чтобы мы заранее ничего не заподозрили. Мне кажется, в настоящее время мы двигаемся на ощупь и можем запросто попасть в западню, которую, возможно, готовят нам тевтоны.

– Это точно, сэр, – с сожалением произнес майор, – но у нас слишком ограниченное количество агентов в Германии…

– Но почему же мы до сих пор не можем организовать более широкую разведывательную сеть в Германии? – возмущенно промолвил лорд, пыхтя дымом, словно набирающий скорость пароход.

– Есть некоторые препятствия, сэр, – ответил офицер. – Во-первых, «Форин офис» против, и я вполне понимаю его опасения, что, если мы предпримем определенные действия, это может хоть в какой-то степени подтвердить немецкие обвинения в том, что мы поощряем шпионаж в этой стране. Уже несколько раз немцев захватывала шпиономания, и некоторые абсолютно невиновные английские туристы были арестованы как подозрительные лица. Во-вторых, предоставленные в наше распоряжение фонды слишком скудные, чтобы мы могли создать действительно эффективную разведывательную службу. В-третьих – и это самая большая трудность, – допустим, что у нас будет официальное разрешение на эту деятельность и увеличенное финансирование, нам все равно было бы чертовски трудно найти хороших агентов. Не может быть и речи о кадровых морских офицерах: они попадут «под колпак», как только пересекут немецкую границу. Нам, таким образом, следовало бы использовать гражданских лиц, которые должны были бы обладать не только хорошей репутацией, но и исключительными знаниями морского дела, особенно его технической стороны. Если найти такого человека, его следовало бы хорошо подготовить, дать ему инструкции, чтобы он знал, на что нужно обращать внимание, как оценивать значение увиденного, но все это потребовало бы много времени и средств. И несмотря на все это, в преддверии войны я считаю, что это дело из тех, что не терпит отлагательства. Вам, сэр, необходимо поставить этот вопрос в парламенте.

– Я тоже считаю, что, несмотря ни на что, деятельность вашей службы необходимо расширять, охватывая в первую очередь территории Германии, но не надо забывать и о России. – Уловив недоуменный взгляд Вернона Кэлла при слове «Россия», лорд повторил: – Да, вы не ослышались, и России, потому что с судьбой этих двух стран в этом столетии будут связаны судьбы всего человечества, – сказав эти пророческие слова, лорд задумался. Взял сигару и, глубоко затянувшись, продолжил: – Я прекрасно понимаю стоящие перед вами трудности. Что касается официального разрешения, я готов взять на себя ответственность за то, что вам его дадут. Конечно, мне придется проконсультировался с некоторыми из моих коллег, но я не думаю, что там не будет споров, когда я объясню им серьезность ситуации. Но вы должны быть готовы к тому, что, если кто-то из наших агентов в Германии будет, к несчастью, арестован, от них ваша служба откажется.

– Вы можете быть уверены, сэр, в том, что правительство его величества не будет вовлечено в этот процесс ни при каких обстоятельствах, – подтвердил сухим тоном майор.

– Я рад это от вас слышать, сэр, – удовлетворенно произнес лорд, – и думаю, что следующий ваш доклад будет более оптимистичным, – давая тем самым понять, что разговор окончен.

– Сэр, вы просили представить вам помощника военного атташе в России…

– Да! Пригласите его.

Вернон Кэлл, выйдя в приемную, указал капитану рукой на дверь и, глубоко вздохнув, участливо напутствовал:

– С богом!


3


– Капитан Уинстон Джилрой, сэр, – представился разведчик, твердым, устойчивым, привыкшим к горным походам шагом промаршировав к столу Первого лорда Адмиралтейства Уинстону Черчиллю.

Хозяин кабинета, услышав имя Уинстон, насторожился.

– Я рад приветствовать вас, сэр, на родине, – сказал он и, достав из стола коробку, великодушно предложил: – Сигару, сэр?

– Спасибо, сэр!

– Спасибо, да или спасибо, нет? – спросил лорд, внимательно приглядываясь к офицеру.

– Я с удовольствием попробую вашу «гавану», – с одного взгляда определил капитан сорт сигар.

Джилрой не торопясь обрезал сигару, прикурил ее от своей серебряной, отделанной лазуритом зажигалки. Затянулся и неожиданно закашлялся.

– Простите, сэр, – извинился он, преодолев приступ кашля, – я так давно не курил настоящих сигар, что мне показалось, что по горлу провели наждаком.

Лорд понятливо улыбнулся и пригласил гостя присесть на стоящее у стола кресло.

– Вы когда последний раз были в Малаканде? – неожиданно спросил он.

– Лет двадцать назад, – удивленно глядя на лорда, сказал капитан.

– Вы случайно не были среди защитников читральской крепости?

– Был! А в чем дело? – искренне удивился Джилрой и внимательно взглянул в лицо лорда, будто хотел что-то вспомнить.

– Не морщите лоб. Меня во время осады крепости повстанцами там не было. Я, будучи военным корреспондентом, был командирован в Малаканд и прибыл с войсками в Читрал, когда вы оттуда уже куда-то бесследно исчезли. Мне много порассказал о вашем мужестве и смекалке комендант крепости. Я даже отправил в «Пионер» и «Дейли телеграф» очерки о вашей беспримерной храбрости. Жаль, что фотографии вашей не нашел…

– И слава Всевышнему, – неожиданно перебил лорда капитан.

– ??? – удивленно взглянул на Джилроя Первый лорд Адмиралтейства.

– Не раз видел я эту газетенку под названием «Пионер» в руках горских грамотеев, и если бы в ней был напечатан мой портрет, то я не разговаривал бы сегодня с вами, сэр.

– Но почему?

– Я выполнял важное правительственное задание, – просто и ясно объяснил капитан.

– А, теперь я все понимаю. Вы были одним из действующих лиц знаменитой «Большой игры» на Востоке. Я предварительно просмотрел ваше личное дело, но не нашел там об этом ни строчки. Скажу больше, меня искренне удивило то, что Имперский орден Индийской короны вы получили не за героизм и мужество, проявленное во время осады читральской крепости, а за какие-то гидрографические работы, – с недоумением в голосе произнес лорд.

– Наши гидрографические и подобные им экспедиции по изучению «белых пятен» на Востоке и на Памире в частности и были главными элементами «Большой игры», – сухо, не вдаваясь в подробности, объяснил Джилрой особенности своей работы на границах Индии. – А орден я получил за то, что направил одну русскую военную экспедицию на верную смерть, – с видимым сожалением добавил он.

– Но вы выполняли свой долг! – с пафосом воскликнул лорд.

– Да, я только выполнял свой долг! – согласился, тяжело вздохнув, капитан.

Они помолчали.

Неожиданно лорд резко встал и, неторопливо приблизившись к буфету, предложил:

– Хересу, сэр?

– Не откажусь, – приподнялся с кресла капитан.

– Сидите!

Лорд достал из буфета красного дерева небольшой серебряный поднос с графином, двумя рюмками и тарелочкой с бисквитами и поставил его на стол. Наполнив рюмки, он дружески произнес:

– Прошу!

Джилрой взял рюмку, но прежде чем поднести ее к губам, взглянул на неожиданно посветлевшее лицо Первого лорда Адмиралтейства.

– Выпьем за наше героическое прошлое, – высокопарно предложил тот.

Произнеся еще один тост за процветание Великобритании и ее короля, лорд резко перешел к делу.

– Вы знаете, кто наш главный враг? – ошарашил он капитана неожиданным вопросом.

– Германия и Австро-Венгрия, – предчувствуя в этом простом вопросе какой-то подвох, неуверенно произнес Джилрой.

– Ответ неверный! – словно учитель нерадивому школьнику объявил лорд. – Главный враг нашей многострадальной британской империи не Германия и Австро-Венгрия, а Россия. – Заметив недоуменный взгляд капитана, он с чувством глубокой ненависти повторил: – Нашим главным врагом была и остается Российская империя! Еще со времен царя Ивана IV, прозванного в Европе Грозным, более трех с половиной веков назад предпринимались попытки поставить в зависимость от России земли, лежащие на пути в Индию, путем простого перехода тамошних владык под руку русского царя.

То есть еще в те давние времена интересы развивающейся Российской империи столкнулись с интересами британской короны и с тех пор постоянно находились в жестоком противоречии. Я, чтобы лишить вас любых иллюзий в отношении этого враждебного не только для нас, но и для всей Европы государства, лишь коротко расскажу вам о самых критических моментах британско-российских отношений, чуть было не отразившихся на целостности нашей индийской колонии. Как только эти варвары начали обретать государственность и объединять вокруг себя славянские и неславянские народы, они перебежали дорогу английским купцам. В середине семнадцатого века шведский купец Де-Родес предлагал боярину Милославскому, тестю царя Алексея, организовать компанию, которая во вред британской торговле захватила бы в свои руки всю персидскую торговлю, а кстати и долю торговли с Индией и Китаем. Только неспокойная обстановка в государстве российском не позволила осуществить эти торговые замыслы.

Вплотную к воплощению идеи Де-Родеса российское купечество подошло лишь в период правления Петра I. Только-только провозглашенная империя нуждалась в новых землях и товарах, и тогда взгляд русских вновь обратился на Восток. Только смерть императора не позволила осуществить захват Индии.

В восемнадцатом веке француз де Сент-Жени предложил Екатерине II конкретный план индийского похода, который должен был начаться манифестом императрицы о восстановлении династии Великих Моголов. Поход предполагалось вести из Оренбурга через Бухару и Кабул. Только вмешательство русских вельмож, благоволивших Британии, отсрочили это неминуемое вторжение в пределы Индии.

В 1800 году уже более известный француз – Наполеон предложил императору Павлу совместную экспедицию в Индию. Российский император принял предложение и предложил удар по английским интересам в Индии нанести силами совместного русско-французского корпуса. Причем французы выставляли 35-тысячную группировку войск, которая должна была прибыть в персидский Астрабад, где и предстояло воссоединение с такими же по численности русскими войсками для совместного похода в Индию. По плану Павла I Астрабад должен был стать главной базой экспедиции, куда перебрасывалось оружие из русских арсеналов, а также продовольствие из приволжских губерний. По расчетам царя, от момента отправки французских войск с Рейна до полного завоевания Индии должно было пройти не более пяти месяцев. В конце 1800 года по настоянию императора произошел разрыв дипломатических отношений с Англией, и вскоре атаман донских казаков Орлов получил приказ о вторжении в Индию. Поход на Восток начался в конце февраля 1801 года…

– Я еще в военной школе слышал, сэр, что, когда русские войска двинулись через Среднюю Азию в Индию, послу его величества в Петербурге пришлось составить заговор и убрать императора Павла, – решил показать свою осведомленность капитан.

– Вы правы, – недовольный тем, что его прервали, буркнул лорд, продолжая свое повествование. – И в самом деле только смерть императора не позволила русским осуществить грандиозный план вторжения на территорию нашей благословенной Индии. Весь девятнадцатый век Российская империя упорно продвигалась на восток, колонизируя племена, жившие за Уралом. И уж совсем нетерпимо для нас стало то, что Россия вышла к Тихому океану, провела разграничение с Китаем и вступила в пределы Средней и Центральной Азии! С методическим упорством были покорены Хива, Бухара и Коканд, шло планомерное освоение Памиров. В Генеральном штабе российской армии прекрасно понимали, что дорога через памирские перевалы есть самый удобный путь в Индию…

– Прошу прощения, сэр, я хотел бы добавить, – вновь прервал познавательную речь Первого лорда Адмиралтейства капитан, – во время моих скитаний на севере Индии я повстречал офицера русского Генерального штаба, который, подозревая, кто я, разоткровенничавшись, сказал, что в случае осуществления похода в Индию их главные силы будут выдвинуты через памирские перевалы в Кашмир, что не только вынудило бы нас отказаться от мысли воспользоваться кашмирскими войсками для борьбы с Россией, но в силу недовольства кашмирцев действиями там наших войск заставило бы нас выделить часть войск из Внутренней Индии для наблюдения за Кашмиром. Таким образом, заключил русский офицер, появление даже небольшого отряда со стороны Памира отвлечет достаточно много наших войск и в значительной степени облегчит задачу главного операционного корпуса, которому предстояло бы действовать уже с территории Туркестана…

– Вот видите, эти русские никогда не отказывались от похода на Индию, – удовлетворенно произнес Черчилль, попыхивая сигарой, – и эта идея еще недавно как никогда была близка к осуществлению. Русские промышленники решили построить железную дорогу из Персии в Индию. Вот текст секретной телеграммы нашего посла в Петербурге Джорджа Уильяма Бьюкенена:

«Крупные российские промышленники, возглавляемые бывшим председателем Государственной думы Хомяковым, подали в правительство прошение с просьбой о государственной поддержке проекта строительства железной дороги, проходящей в пределах России через Ростов и Баку и далее следующей на Тегеран и Керман до станции Нушки индийских железных дорог, заверяя председателя правительства Столыпина в том, что теперь русские и британцы – близкие союзники, а потому никаких препятствий для строительства железной дороги в Индию через Персию не предвидится. Премьер-министр склоняется к тому, чтобы поддержать эту идею промышленников. А наш верный друг статс-секретарь Коковцев выступает против. Пользуясь своим влиянием на ряд высокопоставленных чиновников российского правительства, я предпринимаю все возможные шаги для того, чтобы этот проект так и остался на бумаге…»

– Вы прекрасно понимаете, что по такой железной дороге можно перевозить не только товары, но и войска. А это значит, что над самой большой жемчужиной британской короны нависла смертельная опасность. И только благодаря активным и результативным шагам Бьюкенена проект строительства этой железной дороги до сих пор находится под сукном. Но это временная отсрочка. Это видно потому, как широко русские осваивают северную Персию…

– Я слышал, сэр, от российских офицеров, когда был на приеме у генерал-губернатора Туркестана Самсонова, – решил вызвать лорда на откровение Джилрой, – что в деле устранения Столыпина прослеживается и британский след.

Черчилль, изучающе взглянув на капитана, скривил свою толстую губу и неопределенно буркнул:

– Об этом история умалчивает… – И тут же резко перешел на другую тему: – Вы лично знакомы с генералом Самсоновым?

– Да, сэр. В некоторых конфликтных ситуациях, которые периодически возникают на границах, я представлял интересы колониального командования в Туркестане.

– Это хорошо! А вы знаете, что он командует Варшавским военным округом?

– Да, сэр. Я был приглашен на прощальный ужин, который устраивали офицеры Туркестанского военного округа по случаю отъезда генерала Самсонова в Варшаву.

– Вы приобретаете в моих глазах все большую и большую ценность, – хитро прищурил глаза Первый лорд Адмиралтейства, – но возвращаемся к нашей главной теме. Ведь вы понимаете, что я вызвал вас не только затем, чтобы прочитать лекцию по истории взаимоотношений Великобритании и России.

– Да, сэр.

– Я хочу, чтобы вы уяснили главное, то, что на протяжении столетий благодаря влиянию на отдельных сановников и политических деятелей при российском дворе нам без особых затрат и кровопролития удавалось ограждать границы Британской империи от захватнических посягательств русских. Все это мы могли осуществить лишь благодаря хорошему знанию людей, окружающих царствующих особ, противоречий, которые существовали между ними. Благодаря плодотворной деятельности нашего посла и военного агента нам известно, что при дворе российского императора существует несколько антагонистических групп, которые оказывают свое влияние на царя. Вы должны знать, что нам откровенно симпатизируют прежде всего великий князь Николай Михайлович и его окружение, а также министр иностранных дел Сазонов, бывший премьер Коковцев и многие другие. Но особо не обольщайтесь, у русских сегодняшние партнеры зачастую быстро становятся врагами, все зависит от того, кого царь милует в настоящий момент, а кого не жалует. Поэтому всегда и везде, а в России особенно, «держи порох сухим». Только личное расположение царя уберегло однажды нашего Джорджа Бьюкенена от грандиозного скандала, связанного с кражей секретнейших документов русского Генерального штаба. А дело было так, наш морской атташе сумел соблазнить изрядной суммой одного из штабных чиновников и чуть ли не стал обладателем книги морских сигналов русского флота. Операция сорвалась из-за своей излишней самоуверенности морского агента, который, понадеявшись на нерадивость русской контрразведки, не предпринял необходимых мер безопасности и попался в момент передачи денег и документов. Только покровительство царя помогло замять скандал «малой кровью»…

– Я слышал, сэр, что морского агента лишь выслали из России, – показал свою осведомленность капитан, – а вы не знаете, что стало с русским чиновником?

– Его осудили на двенадцать лет каторжных работ!

– Не может быть! – искренне удивился Джилрой. – Значит, если бы не заступничество Бьюкенена, то и нашему моряку грозила бы такая же кара?

– Возможно. Вполне возможно, – выдавил из себя лорд, – а что, это вас пугает?

– Нет, сэр! Я просто должен знать, с чем мне придется столкнуться в случае неудачи.

– Вы правы, сэр. В случае вашей неудачи посол, так же как раньше, уже не сможет прийти к вам на помощь, потому что вы направляетесь в Россию на свой страх и риск. В нынешних, таких непростых для Британии условиях, правительство вынуждено будет отказаться от своих проваленных агентов. Об этом я вас и предупреждаю! – Черчилль налил в рюмки херес и торжественно произнес: – За бойцов невидимого фронта!

Опустошив бокалы, хозяин кабинета и гость помолчали, глядя на язычки пламени, разгорающиеся в камине, после того как Первый лорд Адмиралтейства подкинул туда несколько брикетов спрессованного угля.

– Вот так будет разгораться и война, – многозначительно взглянув на капитана, промолвил лорд, – только топлива побольше подкидывай! Именно поэтому я должен знать, что предпримут наши враги, много раньше, чтобы вовремя подкинуть в прожорливое жерло Ареса очередную порцию. Несмотря ни на что, Россия должна завязнуть в этой войне. А значит, мы должны знать об этой стране все! Для того чтобы можно было свободно ориентироваться в довольно сложном механизме императорского двора, вы должны знать не только наших друзей, но и наших злейших врагов. Это прежде всего бывший премьер Витте, который, как я недавно узнал, пытается установить прочные отношения с «царским другом» Григорием Распутиным. Это они пока что поодиночке всячески пытались склонить императора к миру с Германией. Скажу больше, этот необычайно живучий «старец», чуть оправившись от тяжелого ранения, слал царю телеграмму за телеграммой с призывом к миру. Нами перехвачено несколько таких депеш. Я вам прочту только одну из них: «Грозна туча над Россией: беда, горя много, просвету нет, слез-то море, и меры нет, а крови? Слов нет, а неописуемый ужас. Знаю, все хотят от тебя войны. Ты царь, отец народа, не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ. Григорий». Представляете, подобные телеграммы чуть было не остановили всеобщую мобилизацию в России. И только личное вмешательство министра Сазонова заставило царя подписать указ о всеобщей мобилизации. Этот мужик оказывает на супругу императора, а через нее и на самого Николая II прямо-таки магическое воздействие. И Бьюкенену сегодня с большим трудом удается сдерживать от пацифистских настроений царя и его семью, в которой главенствующее положение занимает отнюдь не император, а его самонадеянная и эксцентричная истеричка-супруга. Именно поэтому, пока эти два «миротворца», Витте и Распутин, не объединили свои усилия, необходимо их во что бы то ни стало остановить!

– Но это будет нелегко сделать, – задумчиво сказал Джилрой, – как я понял из ваших слов, на очередной заговор надежды мало.

– Да! У нас слишком мало времени.

– Может быть, тогда использовать тактику, которую мы с успехом использовали в ходе «Большой игры»?

– Что вы имеете в виду? – заинтересовался лорд.

– Когда какой-нибудь князек горского племени противился британскому влиянию и намеревался стать под руку «Белого царя», наши люди под видом ученых брахманов и дервишей рассказывали на всех перекрестках, базарах и в караван-сараях о таком строптивце разные басни, распространяли нелицеприятные картинки с правителем, которые подрывали устои ислама…

– Ну что же, в этом есть резон, – поддержал капитана лорд, задумчиво глядя на разгоревшийся в камине огонь. – Я попрошу моего лучшего друга редактора журнала «Панч» помочь мне в этом деле. У него наверняка есть карикатуристы, которые за деньги и мать свою в объятиях с любовником нарисуют. Я думаю, неплохо бы было запустить серию листовок, в которых царица была бы представлена в объятиях Распутина, а император освещал бы эту оргию свечой…

– Прекрасный сюжет, сэр, – воскликнул Джилрой, – это же просто гениально! Только необходимо завуалировать эти действия так, чтобы прослеживался не британский, а германский след.

– Вот этим вы и займетесь в Петербурге, – заключил Первый лорд Адмиралтейства.

– Но, сэр, а если нам не удастся скомпрометировать бывшего премьера и «друга» царской семьи до такой степени, что они сгинут с политической арены. Что делать тогда?

– Тогда остается последнее средство, – многозначительно взглянул на офицера Первый лорд Адмиралтейства. – Именно поэтому я и выбрал вас, сэр. И знайте, что Британия ждет от вас самых решительных действий для достижения главной задачи – подвигнуть Россию к войне с Германией и Австро-Венгрией и далее делать все от вас зависящее, чтобы русские из этой войны не вышли победителями…

– Но тогда победят боши, – недоуменно произнес Джилрой.

– За годы войны боши потеряют столько людей и материальных ресурсов, что нам останется только протянуть руку, чтобы схватить их за горло. Ослабленные войной Франция, Австро-Венгрия и Турция, не говоря уже об остальных европейских странах, тоже будут для нас легкой добычей, и тогда над всем миром будет гордо реять один-единственный «Юнион Джек»![10]


ГЛАВА V Берлин. Май 1914 г

В начале ХХ века Берлин был не только самым крупным городом в Германии, но и самым современным, являясь неоспоримым свидетельством прогрессивного духа и энергии германской нации. Кайзер Вильгельм II хотел, чтобы его столица была признана «самым прекрасным городом в мире». Согласно его видению, Берлин должен был стать городом памятников, проспектов, величественных зданий, фонтанов и статуй, возможно, даже статуй его самого. Он страдал от отсутствия в Берлине этих необходимых, по его мнению, элементов прекрасного города. «В Берлине нет ничего, что могло бы привлечь иностранца, за исключением нескольких музеев, замков и солдат», – однажды заметил он. Но кайзер явно лукавил. Знаменитый американский писатель Марк Твен, гостивший у американского посла в Германии за несколько лет до Великой войны, сравнил головокружительный рост Берлина и его жажду всего нового и современного с Чикаго. И в самом деле, перед войной этот город был настоящим генератором инноваций и технологического прогресса, страстно желая обрести статус города мира или «Weltstadt». И для этого были все возможности. Он становился своего рода колыбелью новой на тот момент эры науки, особенно в области физики и медицины. Берлин быстро рос и развивался. Настоящим центром общественной жизни развивающегося Берлина была Унтер-дер-Линден, без преувеличения будет сказать, самая красивая и современная улица города, которая связывала резиденцию кайзера и его ближний дворец. Наверное, поэтому уже во время правления императора Вильгельма здесь были сооружены величественные каменные здания самого различного назначения. Среди них отели «Пиккадилли» и «Эксельсиор». Именно в «Эксельсиоре» кайзер любил устраивать «джентльменские вечера» со своими ближайшими друзьями. А помпезное здание Прусской государственной библиотеки Вильгельм открывал лично. Очередной виток прогресса чувствовался не только на улице, но и в поднебесье. На самых высоких зданиях Унтер-дер-Линден были установлены электрические рекламные щиты, высвечивающие на ночном небе слово «Шоколад». Широкие тротуары были всегда многолюдны, особенно по вечерам. Дамы в роскошных нарядах и в самых немыслимых шляпках прогуливались по улице под руку со знатными и галантными кавалерами. Стайками собирались юные курсистки, с восхищением обсуждая наряды прогуливающихся по бульвару дам. По середине улицы, грохоча, величаво катились трамваи, а между ними неудержимым потоком сновали взад и вперед кареты, скрипучие возки и пароконные пролетки. Распугивая лошадей и пассажиров, с бешеной скоростью, аж до сорока километров в час, проносились авто, обдавая прохожих газолиновым чадом.

Однажды поздним весенним утром по Унтер-дер-Линден проследовал кортеж, состоящий из нескольких «Мерседесов», который возглавлял огромный лакированный «Даймлер» на высоких колесах с тонкими белыми шинами, украшенный миниатюрными императорскими коронами на медных, отполированных до блеска фарах. Снабженный серебряным рожком этот роскошный экипаж то и дело оглашал еще немноголюдную в это время улицу мелодичными звуками «Ти-та-та-те-та!», явно заимствованными из оперы Вагнера «Золото Рейна».

– Наш Великий император спешит из резиденции в свой ближний дворец! – восторженно восклицали лавочники, выбегая из своих магазинов и магазинчиков, и верноподданнически махали руками вслед удаляющемуся кортежу, с удовольствием принюхиваясь к запаху газолинового перегара, оставленного несущимися на огромной скорости авто.

– Да, его величество любит быструю езду, – со знанием дела переговаривались официанты, которые, заслышав клаксон, высыпали из дверей гостиницы «Пиккадилли». Их слова быстро тонули в общем говоре обывателей, которые приурочивали свои утренние прогулки к моменту проезда высочайшего кортежа, по которому можно было сверять время. Кайзер любил точность во всем, кроме своей политики, и выезжал из резиденции не позже девяти тридцати.

– По кайзеру можно проверять время! – вытащив луковицу серебряных карманных часов, провозгласил вышедший из гостиницы добропорядочный бюргер.

– Не пришлось бы в этом кайзеровском времени затягивать ремни, – проворчал угольщик, с ног до головы запорошенный черной пылью, но на него сразу же зашикали со всех сторон лавочники, приказчики, владельцы «гастштедтов», официанты и другие праздношатающиеся по Унтер-дер-Линден, высыпавшие на улицу для того, чтобы еще раз засвидетельствовать личное почтение и восторг своему германскому императору и полубогу.

Неожиданно вслед за высочайшим кортежем в запале верноподданничества рванул посетитель пивного бара, одной рукой придерживая вывалившийся из жилетки пивной животик, другой махая что было сил, стараясь привлечь внимание обожаемого им императора. И ему удалось на какое-то время привлечь внимание кайзера, который, увидев, что его обожатель, неожиданно споткнувшись, растянулся в луже посреди дороги, громко рассмеялся. Что для него падение какого-то там излишне фанатичного немца, ведь он, окрыленный идеей фикс, спешит отдать должное своему новому, страшному и коварному богу – Марсу. И пусть небо, затянутое черными тучами, преподносит берлинцам мрачный, серый весенний день, он безмерно, словно ребенок, радуется и этому дню, и этим восторженным лицам, радостно вскидывающим в приветствии руки и кричащим ему здравицы, и даже распластанному в луже неизвестному почитателю. А все объясняется просто. В середине недели во дворце проходил большой прием, на котором император принимал только соратников по своей пангерманской идее, а также военных и руководителей спецслужб. Никто другой во дворец не допускался, чтобы не дай бог не испортить хорошее настроение императора.

Получив ранним утром от своего адъютанта известие о том, что главный противник и злейший конкурент пангерманистов, владычица морей Великобритания, один за другим потеряла два своих крупнейших корабля, которые сгорели со всеми своими пассажирами и экипажами в открытом океане, кайзер был в особенно приподнятом настроении. И потому, прежде чем оседлать своего любимого конька на долгожданной встрече со своими сподвижниками, чтобы там высказать свои самые свежие мысли и призывы, главные из которых: «…оградить Европейский континент от русских стремлений к мировому господству», «обеспечить культуртрегерскую миссию немцев и австрийцев среди «варварских славянских народов» для последующего сплочения самых черных империалистических сил Европы, Вильгельм решил выслушать сначала доклад начальника разведки Большого Генерального штаба подполковника Вальтера Николаи.

Кайзер вошел в свой кабинет, двери которого как по мановению волшебной палочки бесшумно растворились перед ним. Одновременно в глубине залы часы мелодично начали вызванивать десять.

Вильгельм, позвякивая шпорами, подошел к огромному покрытому зеленым сукном дубовому письменному столу, посреди которого лежала красная папка с бумагами, и с ходу бросил свое тело в мягкую округлость дубового резного кресла с высокой спинкой. Вслед за ним вошел генерал-адъютант и, склонив в полупоклоне голову, приготовился выслушать приказание. Всем своим видом он внушал царедворцам страх и почтение, граничащие с фанатизмом, и потому даже ближайшие к нему генералы старались не пропустить ни одного его слова, ни одного жеста.

Подписав неотложные документы, генерал тут же промокнул их и спешно сунул в руки младшего адъютанта.

– Пригласите ко мне подполковника Николаи, – приказал император и, резко соскочив с кресла, подошел к карте Европы, занимающей половину боковой стены, прикрывающей даже дверцы книжных шкафов, на многочисленных полках которых уместились, наверное, вся мудрость и культура мира. Только так и нетронутые руками Вильгельма искусные переплеты этих книг говорили о том, что ни вся мудрость, ни вся культура мира ему неинтересны. Единственно потрепанными в этих шкафах были книги Бисмарка, Штибера, брошюры теоретиков пангерманизма Хассе, Класса, Ревентлова, Рорбаха и других. Удивляться этому нечего, поскольку традиции Бисмарка и его «короля шпионов» – Штибера упали на благодатную почву в довольно амбициозной натуре германского кайзера. Пристального наблюдателя удивить могло только одно, то, что в ряду востребованных книг оказалось и Евангелие. Можно предположить, что занятый перекройкой мира кайзер иногда заглядывал туда, но лишь за тем, чтобы найти в текстах христианских апостолов оправдания своим будущим, далеко не христианским поступкам и решениям. Но к своему удивлению, постоянно натыкался на предупреждения сподвижников Христа о том, что в конце концов ждет каждого жаждущего мирового господства на этой грешной и суетной земле…

Еще раз окинув ненавистным взглядом страны Южной Европы, преграждающей путь Германии к теплому морю, кайзер перевел взгляд на другую карту, представляющую восточные границы империи, от Балтики на севере до Анатолийского полуострова на юге, и занявшую почти всю противоположную стену. Заложенная им в основу новой политики пангерманская идея планировала отторгнуть от Российской империи Прибалтику, царство Польское, Украину, Белоруссию и установить над ними германский контроль. Для реализации этой ставшей для Вильгельма навязчивой идеи необходимы были огромные средства. И прежде всего на активную подготовку к войне, милитаризацию страны, строительство грандиозного военно-морского флота и перевооружение сухопутных сил…

«Как мне не хватает советов Филиппа Эйленбурга, – неожиданно подумал он, окидывая вожделенным взглядом необъятную территорию Российской империи, – кто как не он, мой самый близкий друг, когда-то советовал отказаться от похода на Францию и всю мощь германской армии направить на Россию, на примере великого Наполеона доказывая возможность победоносной войны. И при этом мой верный друг уверял, что Англия и Франция и пальцем не пошевелят для оказания помощи русским. Интересно, что скажет на этот счет недавно назначенный мной шефом германской разведки подполковник Николаи…

– Ваше величество, подполковник Николаи ждет вашего вызова в приемной, – доложил генерал-адъютант, оторвав Вильгельма от грустных мыслей о некогда преданном друге и военном советнике, графе Эйленбурге, которого после скандала о гомосексуалистах ему пришлось отправить в вечную отставку.

– Просите! – нетерпеливо приказал он, вновь занимая место за столом.

Прежде чем назначить этого смышленого и достаточно дальновидного офицера на ключевой в Большом Генеральном штабе пост, император долго перебирал досье каждого из кандидатов. Большинство из офицеров разведки были достаточно опытными, результативными и исполнительными, но все они страдали одним недостатком, не видели дальше своего носа. А Вильгельм хотел иметь во главе своей спецслужбы офицера, подобного Штиберу, никогда не стеснявшего себя нормами морали и в то же время искреннего и дальновидного, как Эйленбург. Единственный, кто примерно отвечал этим его жестким критериям, был Николаи, который, несмотря ни на что, стремился внести свой достойный вклад в дело дальнейшего развития разведки и для достижения этой цели зачастую попирал моральные нормы. То, что агенты из разведывательного бюро Николаи при штабе первого армейского корпуса были даже при дворе российского императора, было лучшей ему характеристикой. А о его дальновидности говорил очередной его доклад о необходимости реформирования спецслужбы в преддверии надвигающейся войны. Теперь, когда в подчинении шефа германской разведки находились военные атташе, легальные агенты и шпионские группы в европейских и восточных странах, разведывательные отделы армейских и пограничных корпусов, он должен был знать о потенциальном противнике все, и даже немного больше.

Подполковник Николаи бесшумно проскользнул в кабинет и, по-армейски четко щелкнув каблуками, остановил свой холодный, бесстрастный взгляд на челе кайзера.

– Прошу, – сухо промолвил Вильгельм, указав офицеру место у длинного библиотечного стола, украшенного двумя старинными китайскими вазами. Проследив взглядом за тем, как устроится Николаи, он нетерпеливо спросил:

– Как по-вашему, итоги балканских баталий могут быть нам чем-то полезны? С реакцией европейских бирж на окончание войны я уже ознакомился, так что можете сразу приступать к анализу военных действий.

– Ваше величество, анализируя ход военных действий наших врагов и наших союзников, я хотел бы заострить ваше внимание на двух аспектах. Прежде всего необходимо отметить, что, несмотря на победу в этой войне, значительно ослаблен экономический и военный потенциал возможных союзников России – Сербии, Греции, Черногории, Румынии и Болгарии. Турция, потеряв все свои приобретенные ранее территории, сегодня все больше и больше склоняется к союзу с Австро-Венгрией. Плодотворно работающие в Константинополе наши агенты влияния настраивают правящую элиту Турции на союз с Германией. Думаю, что до конца года этот вопрос будет решен…

– Следующим, немаловажным итогом войны, – продолжал свою мысль Николаи, – являются существенные изменения в способах ведения войны, обусловленные развитием военной техники, в первую очередь повышением мощи огня, дальнобойности и скорострельности артиллерийских систем, увеличением количества пулеметов. Так, у бывших союзников по первой Балканской войне было 474 пулемета, у турок – 556. В ходе боевых действий использовались новые виды оружия и военной техники – самолеты, которые помимо воздушной разведки стали применяться для бомбометания, а также бронеавтомобили и радио. Все это привело к переходу в сухопутных войсках к разреженным боевым порядкам, использованию для укрытий складок местности и окопов, появилась необходимость защиты войск от авиации. Армии развертывались по фронту на сотни километров. В то же время стало очевидно стремление сторон группировать основные силы на главных направлениях. Подтвердилось преимущество манёвренных действий и ударов по сходящимся направлениям, обходов и охватов. Возросшие огневые возможности войск усилили оборону, поэтому важным условием успешной атаки стало создание значительного огневого превосходства над противником. Вместе с тем увеличение прочности обороны усложнило ведение маневровых боевых действий. Усилились тенденции перехода к позиционным формам борьбы. Четко определилось, что для достижения успеха в коалиционной войне необходимо хорошо налаженное стратегическое взаимодействие войск союзников, объединенное единым командованием…

– Ну, это вы хватили, – возразил Вильгельм, – Франц-Иосиф ни за что на свете не позволит нашему Большому Генеральному штабу командовать своими армиями…

– Подобное наблюдалось и в Балканской войне, – согласился Николаи, – когда войска Сербии, Греции, Черногории и Болгарии действовали разрозненно, вразнобой, то терпели одно поражение за другим, пока не объединили свои усилия. Я бы хотел добавить к этому еще один немаловажный факт. По данным агентурной разведки, французский Генеральный штаб всячески подталкивал Россию к вступлению в Балканскую войну, только сильно просчитался. Французы не брали в расчет, что русским тоже была невыгодна победа балканских стран, которая могла создать неблагоприятные условия при решении вопроса о черноморских проливах.

– Даст бог, мы сами решим проблему проливов раз и навсегда, закрыв совместно с Турцией проход для российских судов, и тем самым изолируем Россию от Средиземноморья, – высказал еще одну свою идею фикс император.

– Разрешите продолжать, ваше величество? – спросил Николаи, когда кайзер, повернувшись к нему спиной, проследовал к своему столу.

– Да! Продолжайте, – величественно разрешил Вильгельм, поудобней устраиваясь в кресле.

– Нашим агентам удалось заложить на нескольких крупных британских транспортных кораблях мины с часовым механизмом. Две сработали, в результате чего два британских корабля пошли на дно в Атлантическом океане…

– А Рейтер сообщило, что корабли уничтожены в результате пожаров.

– А что другое это агентство могло сообщить? Ведь владельцы судов сами заинтересованы в таком страховом случае. Они прекрасно знают, что при подрыве Ллойд и компания вряд ли что-либо им возместит. Продолжая морскую тему, я хотел бы сообщить, что в России, на Николаевском, Металлическом, Путиловском и Невском заводах, осуществляется строительство 12 быстроходных миноносцев на базе кораблей типа «Новик». Согласно контрактам, заключенным военным ведомством, корабли подлежат окончательной сдаче в казну летом 1914 года. Морское министерство уже выплатило за каждый корабль по два миллиона рублей. Для контроля за постройкой кораблей на Черном море от Морского министерства назначена наблюдательная комиссия под председательством контр-адмирала Данилевского. Корабли будут снабжены самыми современными паротурбинными двигателями и котлами высокого давления, отапливаемыми только жидким топливом, и будут развивать скорость до 35 узлов. Артиллерийское вооружение миноносцев включает три 102-миллиметровых орудия с длиной стволов 60 калибров. Боеприпасы размещаются в трех артиллерийских погребах вместимостью по 150 патронов. Для подачи патронов погреба снабжены элеваторами с электрическим приводом. Торпедное вооружение: 5 двойных торпедных аппаратов и 13 торпед. Кроме того, миноносец будет способен принимать на борт не менее 80 мин заграждения, не теряя своих мореходных качеств. На базе «Новика» создаются эскадренные эсминцы и другие быстроходные боевые корабли…

– Я постараюсь лично ознакомиться с русским эсминцем из этой серии, – доверительно сообщил император, – скоро русский корабль этой серии должен прибыть в Штеттин для установки наших самых современных паровых котлов и турбин фирмы «Вулкан». Я думаю, русские мне в этом не откажут.

– Господин подполковник, а как осуществляется сбор экономических данных, необходимых нашему Большому Генеральному штабу для подготовки наступления на Францию и Россию? – полистав свой гроссбух, осведомился Вильгельм.

– Нашим агентам и помощникам в России доведен циркуляр Генерального штаба № 2348, по которому германским фирмам за границей предлагается зачислить в штат своих служащих лиц, командируемых Большим Генеральным штабом. Правда, следующим циркуляром мы вынуждены были принять на себя большие расходы, указав, что командируемым лицам значительное содержание выплачивается за счет сумм нашей службы. Таким образом…

– Не стойте за расходами, – прервал Николаи кайзер, – каждая марка, выплаченная агентам, возмещается на поле боя сторицей… Вы, как никогда, обрадовали вашего императора своим подробным и обстоятельным докладом, – после небольшой паузы торжественно промолвил кайзер, – я благодарен вам за хорошую и плодотворную деятельность по обеспечению безопасности Отечества и хотел бы знать, кто эти беззаветные герои, которые, рискуя жизнью, информируют нас о военных приготовлениях противника?

– Ваше величество! Таких героев много, это все ваши верноподданные. Но особо я хотел бы отметить директоров Путиловской верфи – Орбановского, Бауэра, Поля, а также начальника отдела военного судостроения Шилленга и начальника отдела эллингов Летчера, и господ инженеров, и почти всех чертежников, то есть свыше ста работников. Правда, я стараюсь пользоваться их услугами только в крайнем случае. Для получения информации о военных заказах русского военного ведомства мы пользуемся данными русских и германских страховых обществ, с которыми поддерживаем самые тесные деловые связи. Германские общества и банки – по нашей рекомендации, разумеется, – берут на себя риск перестрахования военных кораблей в процессе их строительства. Русская перестраховочная контора «Шварц, Бранд и К°», общество «Фейгин и Тотин» и другие компании по страховке судов сообщают нам все данные о классе судна, тоннаже, назначении, месте постройки, вооружении и машинах, управлении и тому подобном. И так – до самого спуска на воду, когда страховка прекращается…

– Все это прекрасно, но с началом войны русские скорее всего прекратят сотрудничество с этими страховыми компаниями. Так что на всякий случай продумайте, как сохранить эту систему в ходе войны через нейтральные страны, – порекомендовал кайзер.

– Всенепременно, – услужливо отозвался Николаи, – я уже привлек к этому делу опытных юристов.

– Отменно, отменно, господин подполковник, – благожелательно промолвил император, – представьте мне список особо отличившихся ваших помощников и компании, внесшие большой вклад в добывании вражеских секретов, – добавил он, вставая из-за стола, давая тем самым понять, что аудиенция окончена.


ГЛАВА VI Белгородский уезд. Имение Баташовых. Июнь – июль 1914 г

1


Денис, сын Афанасия – управляющего имением Генерального штаба полковника Баташова, рос не по годам рослым, крепким, любознательным и настойчивым парнем и потому окончил первый курс Белгородского уездного училища с похвальной грамотой. Глянув на гербовую благодарственную бумагу, отец, ласково потрепав сына по голове, задумчиво произнес:

– Помощник мне надобен грамотный, не управляюсь я один с хозяйством-то.

– Я готов помочь, чем смогу, – предложил Денис.

– Мне не временный работник нужен, а постоянный, – строго сказал Афанасий.

– Но, батя, ведь ты же видишь, что выпала мне стезя учиться. Дается мне учение-то. Интересно читать ученые книги, которые дают мне учителя. Да и пользы от дальнейшей учебы будет больше…

– Ладно, там видно будет, – сказал неопределенно отец и больше ни о чем не заговаривал с сыном за всю дальнюю дорогу.

У крыльца Кульневых встретил дворецкий, названный еще отцом барина Евгения Евграфовича в честь бога Аполлона Аполлинарием. С причудами был барин, называя своих крепостных именами главных греческих богов. Выйдя из армии в отставку, он, уподобясь великому Зевсу, управлял своим имением с помощью громов и молний. Эту его манеру в обращении с дворовыми людьми перенял и Афанасий, прислуживавший «громовержцу» в юности.

– Я тут маненько за хозяйством в ваше отсутствие присматривал, – поклонился в пояс дворецкий.

– Небось мужиков-бездельников привечал, вместо того чтобы работы работать. Только и знают, дармоеды, как поменьше потрудиться, да побольше поспать. Да еще к тому же норовят объесть барина-то. Никакой от тебя помощи, – заключил управляющий. Заметив, что явно обиженный Аполлинарий вот-вот рухнет ему в ноги, прося прощения, Афанасий милостливо произнес:

– Ладно уж, прощаю твою нерадивость. Занимайся домом, а хозяйством я сам распоряжусь.

– Вишь, помощничек у меня подрастает. Похвальную грамотку от инспектора народных училищ получил, – с гордостью добавил он, глядя на явно засмущавшегося сына.

– Я хочу поручить твоей заботе контору, – сказал отец, когда они остались одни. – Будешь вести список рабочих да отмечать их рабочие дни, иногда выполнять поручения на почте. Сможешь?

– Да как не смочь! Знамо дело. Я по поручению самого попечителя заполнял классный журнал! Ничего, справился. Однажды он похвалил меня даже.

Потекли длинные, ничем не примечательные дни. Свободного времени у Дениски было много, и он временами скучал по училищной вольнице. Чтобы не терять время даром, ночи напролет запоем читал книги из хозяйской библиотеки. Читал все, что попадалось под руку. О далеких путешествиях, о великих открытиях и, конечно же, о божественной, овеянной сладострастной тайной любви. После встречи с прекрасным, сказочным миром литературы ему особенно трудно было привыкать к обыденной, зачастую жестокой действительности. Особенно тяжелые впечатления производили на него частенько происходящие в конторе сцены. Отец его был человек не злой, но вспыльчивый, гневливый и часто выходил из себя иногда из-за пустяков или из-за неудачного ответа работника. Тогда он, как истинный громовержец, гремел на весь дом, и всё притихало. Денис мало понимал причины его вспышек. Иногда ему казалось, что рано или поздно и он может попасть под его горячую руку за какой-нибудь пустяк. А этого бы он уже перенести не смог. Хотя еще год назад он мужественно, без звука переносил все отцовские «ременные» наставления. Но если бы тот поднял на него руку сейчас, то еще неизвестно, чем бы все это кончилось. Парень не знал, что бы он в этом случае сделал, но прекрасно понимал, что и морально, и физически он готов дать отцу достойный отпор. Афанасий, в свою очередь, явно чувствуя, что сын его уже не тот мальчишка для битья, на котором можно было сорвать плохое настроение или очередную неудачу, уже не покрикивал на него, как бывало раньше, и тем более не поднимал на него руку.

Однажды отец поручил Денису ответственное, как он сказал, задание – привести в порядок густо заросший травой и осокой сад.

– Со старостой сам договоришься насчет работников, – сказал он в заключение, – скажи, что заплачу каждому по гривеннику в день. Я думаю, что при хорошей работе сад за два-три дня можно в полный ажур привести. Если, конечно, спуску работникам давать не будешь…

Староста направил на работы молодок. Девки, поступившие под командование Дениса, вооружившись тяпками и серпами, перебрасываясь шутками и прибаутками, без всякого понукания принялись за знакомую работу. Видя, что молодухи управляются и без его распоряжений, он сбегал за косой и начал обкашивать центральную дорожку, ведущую к дому. Дело явно спорилось. К вечерне, о которой оповестил колокол на ближайшей церквушке, большая часть сада была очищена от густых зарослей осоки и прилипчивых репейников. А на главной аллее остался лишь невысокий травяной ворс, нежно облегающий задубевшие подошвы босых ног.

– А что, приказной, не пора ли нам до хаты? Темно на двори уже, – подошла к Денису полнотелая девка, оттирая на ходу пот со лба. За ней несмело выходили из сада товарки.

– Скажи-ка, красавица, как звать-то тебя, да подруг своих назови. Мне для ведомости надобно.

– Кличут Хвеклой. Тильки кажу я тэбэ, что у нас билше по вуличному кличат. Вин Катька – курчатка, з ней Варвара – танцорка, а там Стешка – гарбуз, та Галка – хохлушка. Вит и вси мийи товарки.

– Вы неплохо поработали, – похвалил он работниц. – Теперь можно и отдохнуть.

– Неча нам отдыхать-то, в хлевах коровы недойяные, – полоснула парня насмешливым взглядом дебелая, – мы, чать, не дворовы девки.

– А когда же вы отдыхаете?

– В страдну пору неколи отдыхать. Бураки поспевают та картохи. Се год урожа на йаблука. Аграфена-Купальница прийдет, вид тогда трошки и погуляйимо!

– Аграфена-Купальница? – удивленно произнес Денис. – Что-то я о такой слыхом не слыхивал.

– У нас это заместо Ивана-Купалы. Прийиходи к берегу Оскола обривисти, девку там тоби красиву та ладну сосватаем.


Да Иваны, да Купалы,
Пот горамы да скакалы,
Да он девок шукалы,
Да и кашу варилы,
Да и девок скликалы, —

пропела она приятным бархатистым голосом и искренне, зазывно рассмеялась.

– Прийиходи, приказной, уж больно гарны та голосисты у нас в деревне девки. Глядишь, и прийсмотришь себе какую. Мы и на роаботи и на гулайунки, падки! Все молоди, та гладки – шукай любую. – Она широким жестом указала на подошедших к ним краснощеких девок, которые с интересом прислушивались к разговору, то и дело бросая смущенные взгляды на рослого, ладного парня, одетого по-городскому.

– А что, и вправду, вот возьму да и приду! – подмигнул он молодкам, чем ввел их в еще больший конфуз.

– А хлопцев наших не забоишься? – игриво стрельнула взглядом в глаза молодца, разбитная бабенка.

– Волков бояться – в лес не ходить, – смело парировал Денис, пытаясь обхватить необъятную талию игривой толстушки. Та для порядка испуганно ойкнула и бегом припустила к деревне. За ней табунком испуганных пташек упорхнули остальные. Только пятки засверкали.

Через неделю, когда Денис обратился к отцу с просьбой отпустить его в деревню на празднование Ивана-Купалы, тот удивленно на него взглянул:

– Самая страда наступила, сенокос на носу, а ты на языческие игрища собрался…

– Насколько я знаю, это древний народный обычай, который перешел к нам от пращуров. В нем нет ничего противного нашей вере…

– Грамотей какой нашелся. Вот мой сказ – неча по гулянкам шастать! – твердо сказал отец. – Займись лучше «лобогрейками», с прошлой жатвы без присмотра стоят. А любая механизма требует ласки, чистоты и смазки…

– Я все ко времени сделаю, батя! Отпусти только. – В хриплом от волнения голосе сына Афанасий почувствовал незнакомый ему ранее металл.

«Возмужал сынок за этот год, ох как возмужал!» – подумал он, окинув удивленным взглядом его упрямый, широкий лоб, немигающие угольки глаз, играющие под кожей желваки и плотно сжатые губы, готовые в случае отказа выплеснуть ему в лицо горячечные, скоропалительные и обидные слова.

– Хорошо! – сдался Афанасий. – Как управишься с косилками, скажи. Я проверю!

– Спаси Христос, батя! – обрадованно воскликнул Денис, сделав невольное движение, чтобы, как это было раньше, по-детски прижаться к груди родного человека.

– Будя! Будя! Не люблю телячьих нежностей, – сделал шаг назад отец, – только смотри, чтобы тебе там деревенские не накостыляли.

Управившись по хозяйству, Денис, смыв в ручье пот и усталость, надел алую атласную рубаху, новые брюки и мягкие сафьяновые сапожки. Подпоясавшись широким ремнем с медной, надраенной до блеска бляхой, которая в нужный момент могла стать довольно увесистым аргументом в любом, самом нетерпимом деревенском споре, он, весело посвистывая, вышел из ворот имения. До деревни петляла неширокая пыльная дорога, и, чтобы не запачкать свои вычищенные до блеска сапоги, Денис пошел напрямки, через лес. Тропинка, вытоптанная ногами мальчишек, облюбовавшими пологий, усеянный мелкой галькой и песком берег Оскола для купания, вела к броду и далее к околице села.

Немного не доходя до деревенского пляжа, Денис вдруг услышал звонкие девичьи голоса, задорно выводящие:


На нашей горке калына,
На нашей горке калына.
Да там девчонка ходила,
Да там девчонка ходила.
Да цвет малину сбирала,
Да цвет малину ломала…

Он прибавил шагу, и вскоре впереди, сквозь заросли сосняка, заметил проблески огня.

Вскоре в ярком зареве костра Денис увидел необычное дерево, возвышающееся посреди поляны, сплошь разукрашенное гирляндами полевых цветов, разноцветными лоскутками и ленточками, вокруг которого водили хороводы парни и молодки. Девичий смех и визг слышались вокруг, волнуя мужские сердца, наполняя их сладострастной истомой, ожиданием чего-то сказочного, неведомо прекрасного, которое обязательно должно произойти в эту таинственную, колдовскую ночь.

– Калына-малына, где найти мне милова! – кричали девки.

– Калына-малына, кого спымаю, то и она! – отвечали парубки, и хоровод распался. Молодки припустили в лес, хлопцы за ними.

Денис только выступил из лесной тени на поляну, как на него кто-то неожиданно налетел.

– Ой! – воскликнул высокий женский голос. – Царица небесна, кто это здесь шалит?

– Я, Дениска, – ошарашенно произнес парень, не сразу поняв, что невольно стал участником праздничного действа.

– Хто енто там к тоби пристает? – неожиданно раздался ломающийся мужской басок.

– Так ось, приблудився, хто тут, – весело ответила девушка, прячась за спину своего ухажера.

– Ты пошто наших девок хапаешь? – набычившись двинулся вперед парень, но узнав при свете костра в незнакомце сына управляющего имением, нерешительно остановился.

– А я к вам с миром пришел, – нашелся Денис, – меня ваши девки на праздник пригласили.

– А-а-а, ну раз с миром, то смотри и радуйися вместе со всеми, – миролюбиво пробасил паренек, – тильки к нашим зазнобушкам не приставай.

– А що це ти за мене говориш? – неожиданно огрызнулась молодка, – а мобыть «калына-малына» мне другую судьбинушку заказала, – добавила она внимательней разглядывая незнакомца. Девушка повернулась к нему вполоборота, и Денис сразу же узнал в ней Дуняшу – дочь сельского кузнеца, которую когда-то, во время репетиций в церковном хоре, дергал за косички. С тех пор прошло лишь несколько лет. За это время она из худой, голенастой девчонки вдруг превратилась в стройную, круглолицую чаровницу, которая, стрельнув в него угольками светящихся в пламени костра колдовских глазищ, насмешливо бросила:

– Хто мене першим дотроне, того и приголублю, – и тут же исчезла под покровом непроглядной лесной темени.

Денис, краем уха уловив движение беглянки сквозь кусты и густые заросли папоротника и, не разбирая дороги, кинулся следом. Несколько минут он, словно гончая по горячему следу, несся вперед, интуитивно угадывая в темноте каждое движение Дуняши. Казалось, что вот-вот и схватит он молодуху в охапку, прижмет ее к себе насколько хватит сил, но нет, руки хватали воздух, а желанная чаровница, словно тень, вновь и вновь исчезала в колдовском лесу. И только ее звонкий, будоражащий кровь смех раздавался где-то далеко впереди.

Не раздумывая, Денис снова и снова кидался на звук ее голоса, раздирая о сучья атласную рубаху и брюки. От быстрого бега казалось, что сердце вот-вот готово было выскочить из груди, но он, не обращая ни на что внимания, одержимый единственной целью – во что бы то ни стало догнать неуловимую беглянку, летел сломя голову на ее зов. Вскоре перекликающиеся голоса парней и девчат, которые он периодически слышал то справа, то слева от себя, растворились в лесной глуши, и ощущался ему лишь заразительный смех Дуняши.

Сквозь густую крону деревьев внезапно проглянула полнотелая луна, залив млечным светом небольшую прогалину, сплошь заросшую папоротником. Еще колыхались многолистные стебли колдовской травы, указывая путь беглянки. Вскинув взгляд, Денис наконец-то увидел девушку, которая замерла, спрятавшись за развесистой березой, белолицей красавицей, возвышающейся почти на середине поляны.

– Дуня! Дуняша! – позвал он.

В ответ – тишина.

Делая вид, что осматривает в полчеловеческого роста вытянувшиеся к ночному светилу заросли папоротника, Денис все ближе и ближе подходил к заветному месту, где спряталась девушка.

– Огнецвет кабыть шукаешь? – неожиданно вышла из тени Дуняша.

– Уже нашел!

– Багатим стати хочеш? – спросила она.

– Ты мой огнецвет! Ты мой жар-цветок! – несколько выспренно, но искренне воскликнул Денис, приближаясь к ней.

– Много балакаешь ти, як я подивлюся! – охладила пыл его молодка, но, увидев, что парень в нерешительности остановился, топнула ножкой, воскликнув:

– Бери обийцяне, раз догнав!

Приблизившись к девушке вплотную, он почувствовал жар и аромат разгоряченного бегом женского тела, увидел раскрывшийся бутон алых губ. Денис, словно путник, прошедший через безводную пустыню, приник к ее губам, как к неиссякаемому источнику, ощущая свою неимоверную силу и трепет ее ладного женского тела.

– Пусти, охальник, – уперлась она кулачками в его грудь, – получил, что обийцяне, и поди прочь!

– Нежели ты меня не узнала? – отступил на шаг ошарашенный Денис.

– А що ж не дизнатися, дизналася! Дениско ти, управлящего панським маєтком, синку. Доси помятую, як ти мене за коси на церковних хорах тягав…

– Так это же так давно было, – сконфузился Денис.

Девушка звонко рассмеялась.

– Бабы кажут, что косицы с детства привораживают. Мабуть правду кажуть, не брешут, – примирительно сказала она, но, заметив, что Денис пытается ее обнять, строго добавила:

– Тильки ти особливо руки-то не розпускай!

– Нравишься ты мне, Дуняша. С тех пор еще. Ведь не зря же я тебя за косы тягал. Еще тогда хотел, чтобы ты обратила на меня внимание…

– Пийшли до вогнища, скаженный. Мабуть, зачекалися нас там.

Но прежде чем направиться к костру, откуда в глубь леса изредка долетали слова хороводных песен, девушка принялась под млечным лунным светом собирать цветы, рясно усыпавшие поляну. Через несколько минут она сплела венок и ловко накинула его на голову Дениса.

– Здается мэни, что тепер все по правилам, – задумчиво сказала она и уверенно направилась в сторону доносящихся издалека голосов.


Як пишли девочки в лес по ягодочки.
Калына моя, малына моя ягода червон.
Як у тому дворе, дай волки завыли.
Калына моя, малына моя ягода червон.
Як купався Иван, дай у воду упав.
Калына моя, малына моя ягода червон…

Услышав эту песню, Дуняша заволновалась.

– Пийшли швидче. Сичас станут «калыну-малыну» топити на ричке, а потим стрибати через огнище.

Когда Денис да Дуня вышли на луг, там уже во всю шла потеха. Разобравшись по парам, парни и девчата очищались огнем. Слышался мужской смех и повизгивание девок, которые, задрав юбки, смело преодолевали пламя, тем отгоняя от себя нечистую силу.

Кто-то из мужиков пытался перепрыгнуть костер с зазнобой на руках. Редко у кого это получалось, и потому большинство парней от этой затеи скоро отказались.

– Що ж ви, хлопци, зовсим знесилили, – подперев руки в бока, задорно прокричала Фекла, молодка, пригласившая Дениса на игрища, – невже не знайдеться смиливця мене через вогонь перенесть.

– На твою стать, Хвекла, еще мужик не народился, – крикнул кто-то из парней, вызвав среди участников забавы безудержный смех.

– Ось так завжди, як робити, так Марфа – в перших, а як на руках пронести, та приголубити, так серед останних. Мало того, виявляється, за мойими статями мужик ще не родився, – беззлобно рассмеялась Фекла.

– А что, – сказал решительно Денис, – попытка не пытка!

Подхватив на руки Дуняшу, он стремглав бросился к костру и, резко оттолкнувшись ногами от земли, взмыл вверх, оставив пламя костра далеко внизу.

Все и ахнуть не успели, как смельчак со своей прекрасной ношей в руках приземлился почти у самой кромки воды, почти по щиколотки войдя в песок своими сапожками.

– Ой, – только и успела пискнуть Дуняша, крепко-накрепко прижавшись к груди своего избранника…


ГЛАВА VII Киль – Берлин. Июль 1914 г

1


Бело-золотая яхта кайзера Вильгельма II «Гогенцоллерн» водоизмещением 4000 тонн величаво качалась на волнах, поднятых свежим нордом, у входа в Кильскую бухту. От того что плуг форштевня яхты выступал вперед, а две ее трубы и мачты были чуть склоненные назад, казалось, что она, даже стоя на якоре, несется по волнам, наперегонки с многочисленными яхтами, прибывшими со всех концов света для участия в международных гонках парусников, посвященных традиционному празднику германских мореходов – Кильской неделе. За последние несколько лет кайзер не пропустил еще ни одного состязания, во время которых не только удовлетворял свой спортивный интерес, но и запросто встречался с иностранными государственными и политическими деятелями. Вот и на этот раз его приглашения были направлены французскому премьеру Бриану и британскому лорду адмиралтейства Черчиллю. Накануне император узнал, что Бриана среди почетных гостей Кильской недели нет. Это испортило ему настроение, и теперь он искал, на ком бы сорвать свое недовольство. Под руку подвернулся подполковник Николаи, который только что прибыл на паровом катере к утреннему докладу.

– Ваше величество, в Сербии уже в ближайшее время может произойти непоправимое… – с ходу огорошил кайзера шеф германской разведки.

– Что вы имеете в виду? – недовольно проворчал кайзер. – Что такое могло произойти в Европе, пока я путешествую?

– Ваше величество, Балканы вновь сотрясают Европу, – невозмутимо продолжал Николаи, – аннексия Боснии и Герцеговины провоцирует резкий рост радикально-националистических настроений среди местных сербов и части мусульман, которые создали националистическую организацию «Млада Босна», стоящую на радикальных националистических позициях. Боснийских радикалов поддерживали и поддерживают ультранационалистические круги в самом Белграде. Центром и движущей силой этих кругов являлась тайная организация сербских офицеров «Черная рука» во главе с руководителем сербских спецслужб полковником Драгутином Дмитриевичем. Главной целью этой организации является объединение всех сербов в рамках единого государства и создание Великой Сербии. «Черная рука», или другое ее название – «Объединение или смерть», является тайным обществом и очень хорошо законспирирована. Ее члены придерживаются террора по отношению к «противникам сербской идеи», к которым они относят высокопоставленных представителей австро-венгерской монархии. С момента создания этой организации по сегодняшний день руководителями «Черной руки» было организовано шесть покушений на видных сановников Австро-Венгрии…

– Но почему же Франц-Иосиф бездействует? – удивленно воскликнул император. – У меня они уже давно в назидание другим болтались бы на виселице!

– Насколько мне известно от моего коллеги, шефа австро-венгерской разведки полковника Урбанского, они прекрасно осведомлены о террористических делах и планах «Черной руки» и ведают немало «секретов» сербских националистов. Урбанский только мне лично по секрету сообщил, что против эрцгерцога замышляется покушение. В июне австро-венгерским Генеральным штабом запланированы крупномасштабные учения двух армейских корпусов в Боснии, на которых обязательно будет присутствовать наследник. Зная об этом, националисты из «Млада Босны», не без основания решив, что эти маневры явятся подготовкой к нападению на Сербию, вынесли эрцгерцогу Францу-Фердинанду смертный приговор как главному врагу славянства…

– Опять эти славяне жаждут крови, – негодующе произнес кайзер, – и что же Вена на это ответила?

– Когда об этом сообщили императору Францу-Иосифу, он просто не поверил в возможность покушения на наследника престола. Приказал истерии не раздувать и не лезть в «это славянское осиное гнездо» до его особого распоряжения. Единственное, что предпринял император в ответ на это предупреждение, – перенес учения на июль…

– Вы считаете, что покушение на Франца-Фердинанда при попустительстве сербского правительства возможно? – спросил озабоченно Вильгельм.

– Вполне! Вы же знаете, как сербы в 1903 году жестоко расправились со своим собственным монархом – король Александр Обренович и королева были выброшены из окна своего дворца. По имеющимся у меня сведениям, сербские власти прекрасно знают о решении националистов и не одобряют их действий. Сербский посланник в Вене предупредил австрийского министра Билинского, в ведении которого находились территории Боснии и Герцеговины, о готовящемся заговоре, но и это предостережение было оставлено без внимания.

– Значит, вполне возможно, что casus belli мы будем иметь уже в ближайшее время, – задумчиво произнес кайзер.

– Повод к войне? – ошарашенный неожиданным предвидением императора, воскликнул Николаи. – Теперь я понимаю, почему император не стал реагировать на предупреждения о возможном покушении на Франца-Фердинанда…

– Если покушение произойдет, то престарелый император убивает сразу двух зайцев, – хитро улыбнулся кайзер, – устраняет единственного наследника, назначение которого было ему навязано, и получает повод для нападения на Сербию!

– Но, насколько я знаю, ваше величество, – сказал Николаи, – австрийский канцлер Берхтольд против конфронтации с Сербией, больше того, он выступает за союз с Россией…

– Да, я знаю об этом, – отозвался император, – недавно на охоте в поместье Франца-Фердинанда, Конопиште, у нас зашел разговор об этом. Берхтольд сказал, что он за возрождение Тройственного союза Германии, Австрии и России и считает разумным привлечь к нему англичан. В ответ на это я был вынужден признать, что после смерти Александра III перед ними уже другая Россия, ею правят совсем другие люди, а окружение моего друга Ники спит и видит, как бы напасть на Германию и нанести нам поражение. Поэтому меня ныне не столь уж волнует проблема, что станется с монархическими принципами, которые мне всегда были дороги. И мне все равно, что случится с Россией, раз она отдалилась от Германии. Эти мои слова поддержали Мольтке и даже мой новый канцлер Бетман, ревниво оберегающий европейский мир. Мне кажется, что Франц-Иосиф рекомендовал своему главе правительства узнать мою позицию по Балканам и России, в частности. Я прямо сказал Бертхольду, что Австрия просто потеряет свой престиж мировой державы, если не предпримет жесткую акцию против выходящих из повиновения сербов. Если обстановка ухудшится и мирным путем Сербию утихомирить не удастся, то надо применить свою силу. Конечно, я не призывал наших союзников к войне, но всему есть предел. В конце концов, может возникнуть такая ситуация, при которой великая держава не может ограничиться ролью наблюдателя, а должна взяться за меч. Думаю, что Бертхольд довел мою мысль до Франца-Иосифа.

– Но если Вена направит свои войска на Белград, тогда за своих славянских братьев, обязательно заступится Россия, – воскликнул Николаи, – не останутся в стороне Франция и Англия!

– Англии и Франции только того и надо, чтобы любым путем ослабить Россию, втянуть ее в локальную или общеевропейскую войну! – уверенно промолвил кайзер. – Я уже раскусил большой политес этого Тройственного союза. И прекрасно знаю, что если мы в случае нападения русских на Австро-Венгрию заступимся за нашего союзника, то европейское общественное мнение, конечно же, будет на нашей стороне.

– Но, ваше величество, это же полное отступление от плана Шлиффена, – удивленно промолвил Николаи…

– Я уже заранее дал указание Мольтке разработать план на случай войны только с Россией, – многозначительно взглянув на разведчика, как уже о решенном деле промолвил император.

Только теперь Николаи понял, для чего начальнику Большого Генерального штаба месяц назад так срочно понадобились все последние разведывательные данные по России.

– Пока мы не нападем на Францию, британский лев будет сидеть на своем острове и ждать, пока мы вместе с Австро-Венгрией не загоним русского медведя в его сибирскую берлогу. Потом, пополнив за счет русских свои ресурсы, мы поочередно разделаемся сначала с Францией, а затем и с Англией, и тогда на всем континенте наконец-то восторжествует наш прусский орел. Так что, господин подполковник, для вас наступают особенно напряженные дни…

– И ночи, – добавил Николаи и возбужденно взмахнул головой, словно застоявшийся в яслях кавалерийский конь, заслышав тревожный сигнал горниста. – В течение месяца я подготовлю план широкой политической операции на Восточном фронте. Чтобы не только немцы, но и вся Европа знала о том, что больше всех в будущей войне заинтересованы русские, а мы всего лишь намерены выполнять союзнические соглашения…

– Но обладает ли Россия ресурсами, необходимыми для нападения на Австро-Венгрию в нынешнем году? – неожиданно спросил император. – На недавнем совещании Мольтке доложил мне, что русские не только готовы к войне, но и планируют на нас напасть!

– Нет! – уверенно заявил Николаи, почувствовав в голосе кайзера сомнение, которое навело его на мысль сделать последнюю попытку и хотя бы оттянуть начало неминуемой войны. – Российская программа вооружения и железнодорожного строительства рассчитана до 1916 года и не выполнена даже наполовину…

– Да-а, у нас тоже слишком мало железных дорог на Западном фронте, у границ с Францией, – сделал свой неожиданный вывод кайзер и, немного подумав, категорически заявил: – Как солдат, я придерживаюсь того взгляда, который находит подтверждение у всех моих военных советников, сходящихся в одном, что не может быть ни малейшего сомнения в том, что Россия ведет систематическую подготовку к войне против нас. С этого момента с российско-прусской дружбой покончено раз и навсегда! Мы стали врагами. И теперь, чем ждать нападения русских, не лучше ли ударить первыми?

Зациклившись на мысли, что рейху грозит упадок и гибель, если он не одержит победу в тотальной войне, кайзер и его Большой Генеральный штаб фанатично вели Германию к войне. Николаи не оставалось ничего, кроме как с сожалением согласиться с его воинственными словами. И потому выходил он из кабинета императора с низко опущенной головой, ничего не замечая вокруг. Не обращая внимания на легкие суденышки, которые, распустив свои белоснежные паруса, бесшумно скользили по взволнованной нордом глади залива, Николаи поспешил к дожидавшемуся его у выстрела[11] императорской яхты катеру. Он уже хотел перешагнуть через борт, когда его остановил вахтенный офицер.

– Господин подполковник, его величество император приглашает вас на обед, – торжественно объявил он.

Несмотря на всю напряженность внешнеполитической обстановки, которую шеф германской разведки ощущал, можно сказать, физически (у него с утра в предчувствии чего-то страшного, непоправимого щемило сердце), и огромного потока информации, которую необходимо было срочно проанализировать, он не мог отказаться от приглашения кайзера.

Небольшая облачность предвещала жаркий и солнечный день, и потому экипаж судна заранее растянул над креслом, больше похожим на трон, парусиновый полог. И вовремя, потому что вскоре на палубу в сопровождении флаг-офицера вышел сам император. Черный адмиральский мундир плотно облегал его полное тело, правая, здоровая, рука в белоснежной лайковой перчатке твердо сжимала цейсовский бинокль, левая, сухая, была заложена за спину. Удобно устроившись в кресле, Вильгельм с явным удовольствием стал наблюдать за гонками. Флаг-офицер, стоя рядом, со знанием дела что-то объяснял ему, указывая на вырвавшиеся вперед яхты.

Заметив стоявшего на самом солнцепеке Николаи, кайзер жестом указал ему место около себя. Флаг-офицер, предвидя интерес подполковника к регате, протянул ему бинокль. Но к его удивлению, тот, вместо того чтобы любоваться легкими и быстроходными судами, спешащими к финишу, начал тщательно и скрупулезно осматривать окрестности, словно там могли затаиться потенциальные враги кайзера и империи. И вскоре нашел их. В виде двух британских дредноутов, которые грозно чернели мористее, в северной части залива. Николаи знал, что среди почетных гостей кайзера на регате присутствовал Первый лорд британского Адмиралтейства Уинстон Черчилль, и потому, не задерживаясь на военных кораблях, перевел бинокль поближе к берегу. Ему на глаза сразу же попали десятки парусных судов и суденышек, которые летели по волнам наперегонки. Напротив Фридрихсортенского маяка яхты делали поворот и устремлялись к финишу, обозначенному оранжевым буем, болтавшимся на волнах между «Гогенцоллерном» и причалом у входа в канал.

Впереди на всех парусах неслись две британские яхты. Это вызвало у кайзера явное недовольство.

– Ферфлюхте хуре! – проворчал он. – Вновь эти несносные англичане хотят отобрать у нас главный приз! – и, негодуя, добавил: – Проклятый лорд, сначала выражал желание быть приглашенным на Кильскую неделю, а теперь хочет увильнуть от встречи со мной. Но, ничего я достану его и на дредноутах, – грозно промолвил он.

Склянки отбили три часа пополудни. Николаи, не обращая внимания на ворчание императора, оторвав взгляд от регаты, продолжал осматривать прибрежную акваторию. Его сразу же заинтересовал паровой катер, который бесстрашно пересек курс приближающихся к финишу яхт и вскоре подошел к выстрелу «Гогенцоллерна». Какой-то офицер, явно генштабист, чтобы привлечь к себе внимание и получить разрешение на швартовку, отчаянно махал над головой руками.

Флаг-офицер сразу же доложил об этом кайзеру и увидел, как тот недовольно шевельнул левой рукой, давая знать, чтобы его оставили в покое.

Но настойчивый офицер, несмотря на полученный отказ в швартовке, начал махать над головой какой-то бумажкой, но видя, что и это не вызывает у приближенных императора особого интереса, он вложил бумагу в свой портсигар и метнул его на палубу прямо к ногам кайзера. Император запоздало дернулся, словно это был фугас. Но флаг-офицер успел закрыть портсигар своим телом.

Николаи, на глазах у которого все это произошло, подошел к морскому офицеру и помог ему подняться, а заодно и поднял злополучный портсигар.

– Какая неслыханная дерзость! – возмутился император и собрался было уже наказать назойливого генштабиста, посмевшего оторвать его от регаты, но Николаи, раскрыв портсигар, вытащил оттуда бланк срочной правительственной телеграммы, на которой было всего лишь несколько слов, которые на долгие годы взорвали европейский мир:

«Три часа тому назад в Сараеве убиты эрцгерцог и его жена».

Шеф германской разведки, несмотря на то что сам только что предупреждал императора о возможном террористическом акте по отношению к эрцгерцогу Францу-Фердинанду, побледнел и, протягивая телеграмму кайзеру, глухо произнес:

– Свершилось…

Прочитав телеграмму, кайзер сначала побледнел, а затем побагровел, но, не теряя самообладания, чуть слышно промолвил:

– Казус белли! – И уже громче, окинув своим проницательным взглядом Николаи, добавил: – Теперь все придется начинать с начала!


2


Июль 1914 года выдался необычно жарким, и Европа, чуть погоревав о трагическом происшествии в Сараеве, теперь самозабвенно нежилась под лучами солнца на морских курортах и на загородных виллах, весело проводила время в парках и ресторанах, выезжала по выходным на природу и отдавала должное синематографу и кафешантанам. Только европейские политики, дипломаты и военные, проявляя невиданный энтузиазм, днем и ночью корпели над новыми мобилизационными планами, потому что прежние не соответствовали настоящим реалиям и в большинстве своем из-за продажности чиновников и результативной работы тайных агентов находились в руках врагов. Довольно заметная суета на Вильгельмштрассе, Кэ д’Орсе, Даунинг-стрит и Певческом мосту вызывала у обывателей лишь недоумение и страх, который постоянно подогревали средства массовой информации. Руководители внешнеполитических ведомств Германии, Франции, Англии и России, не поспевая за слишком часто меняющимся настроением глав государств, лихорадочно обменивались телеграммами с коллегами и своими послами, то ратуя за мир, то резко обостряя отношения между странами.

Германский статс-секретарь по иностранным делам Ягов стал теперь в Потсдамском дворце чуть ли не каждодневным спутником кайзера. С раннего утра, когда император делал гимнастику, Ягов докладывал ему последние политические новости, а во время его прогулки в Тиргартене, чтобы развеселить монарха, рассказывал ему анекдоты о чопорных англичанах, мужиковатых русских и распутных французах. В 11 часов уже с полным правом он представлял доклад по полной форме, с анализом внешнеполитической обстановки и своими предложениями, с которыми кайзер соглашался довольно редко. Но перед тем как уделить должное внимание советам и рекомендациям своего статс-секретаря, он обязательно консультировался с шефом разведки Николаи.

Вот и вначале июля, когда большинство дипломатов и генералов, за исключением военного министра Фалькенгайна, который не верил в победу, всячески подталкивали императора к реализации плана Шлиффена, он вызвал к себе Николаи и с ходу огорошил его вопросом:

– Вы можете сказать мне однозначно: вступит в войну Англия в случае реализации нами плана Шлиффена? Перед запланированным мной Коронным советом, на котором будет принято окончательное решение, я бы хотел выслушать ваше мнение на этот счет.

– Наш лондонский военный агент утверждает, что король Георг V не желает войны…

– Да! Об этом же меня уверяет и Лахновский, – нетерпеливо перебил разведчика кайзер, – я всегда считал, что противоречия между Великобританией, с одной стороны, и Россией и Францией – с другой, гораздо значительнее, чем противоречия между Германией и Россией и даже Францией…

– Но, ваше величество, это уже давно не так. На самом деле экономические противоречия между нашими странами стали сильнее, чем некогда наше общее стремление воспрепятствовать русской экспансии в Азии и на Балканах. Сегодня немецкие товары успешно вытесняют английские не только на Востоке, но и на рынках России, Австро-Венгрии, Дании, Швеции, Румынии, Турции и других стран. В настоящее время особенно обострилась конкуренция английских и немецких банков за сферы вложения капиталов в странах Латинской Америки и Дальнего Востока. Все это не может не сказываться на внешней политике этой страны. Поэтому я бы не особо доверял высказываниям британских политиков. Даже тот факт, что в ответ на ваше дружественное приглашение принять участие в парусной регате Первый лорд Адмиралтейства Черчилль прибыл отнюдь не на яхте, говорит о многом…

– Вы правы! Он явно хотел продемонстрировать своими дредноутами силу британского флота. А это уже явно не дружественный жест, а скорее наоборот.

– Если Англия задумает принять участие в войне на стороне Франции, – после небольшого раздумья решительно воскликнул император, – я зажгу мировую войну, которая потрясет весь свет. Я подниму весь ислам против Англии, и султан мне обещал свою поддержку. Англия может уничтожить наш флот, но у нее кровь будет сочиться из тысяч ран.

«Для кого он это говорит? – подумал Николаи. – Ведь рядом никого, кроме меня и генерал-адъютанта». Но заметив, что тот что-то старательно записывает, все понял. Кайзер так бескомпромиссно и грозно говорил не для него, а для истории.

После слов, сказанных в высоком запале, с лихорадочным блеском в глазах, взор императора вдруг померк. Медленно и тяжело ступая, он подошел к Николаи и, доверительно глядя ему в глаза, неожиданно заметил:

– Но не могу же я упустить случай, который ниспослало благожелательное к германской нации провидение. Что же делать?

– Если Англия вопреки всем своим заверениям все-таки захочет принять участие в схватке, то большую войну придется отложить на другой раз, – попытался еще раз отсрочить начало войны Николаи, – к тому времени, когда мы создадим более мощный флот и сумеем поссорить Альбион со своими нынешними союзниками.

– Фалькенгайн тоже не верит в победу, – обреченно произнес кайзер, – разбить Францию за шесть недель – за пределами возможного, даже нашей, лучшей в мире армии, и поэтому он считает, что самое большее, чего можно добиться на западном театре военных действий, это лишь избежать поражения. Может быть, начать сначала поход на Восток? – неуверенно произнес кайзер, ни к кому не обращаясь.

Николаи понял, откуда у императора такая нерешительность. Перед поездкой в Потсдам он навестил военного министра Фалькенгайна. В откровенной беседе с ним генерал, говоря о неизбежности войны, сказал, что предложил императору программу наступления на западном театре военных действий. Фалькенгайн предупредил его, что старые вояки, генералы Гинденбург и Людендорф, на счету которых были самые громкие победы германского оружия, предложили свой план военной кампании, намереваясь реализовать план Шлиффена «наоборот»: вначале разгромить русских, а затем приняться за французов.

Именно поэтому, еще ничего для себя не решив, кайзер метался между двумя враждебными лагерями, невольно возникшими в Большом Генеральном штабе, не зная, к какому из них примкнуть.

– Ваше величество, существует третий вариант решения европейского вопроса, который может ограничиться локальным конфликтом, – предложил Николаи.

– Что вы имеете в виду?

– Надо подтолкнуть нерешительных австрийцев, чтобы они сделали первый шаг, оккупировали Сербию и остальные Балканы, не ожидая ответа сербов на свой ультиматум…

– В этом есть рациональное зерно, – прервал кайзер размышления шефа разведки, – сейчас или никогда… с сербами надо покончить, и побыстрее. Судя по нынешнему состоянию дел, русские никоим образом не готовы к войне и должны будут дважды подумать, прежде чем призвать свой народ к оружию, для того чтобы оказать помощь славянским государствам. Мы же, для того чтобы подтолкнуть Австро-Венгрию к решительным действиям, должны продемонстрировать своим союзникам «верность нибелунгов. Надо дать понять Францу-Иосифу, что германские интересы требуют сохранения сильной Австрии, и Германия ни за что и никогда не покинет Австро-Венгрию в эти тяжелые времена. Все это я выскажу на Коронном совете, – посветлел лик кайзера, ненадолго вышедшего из своего обычного состояния испуганной нерешительности.

– Но, ваше величество, по-моему, еще рано принимать какие-то определенные решения. Не лучше ли ограничиться простым совещанием в кругу императорской семьи, а также ваших ближайших советников и военных, без оформления протоколов. Ничто не должно раньше времени раскрывать ваши великие намерения. Ведь кардинальные изменения как в политике, так и в экономике могут произойти каждый божий день. И история не простит вам скоропалительных решений.

Кайзер с некоторой долей скептицизма слушал возражение своего главного шпиона, но последние его слова попали на благодатную почву, и он, величественно пожав плечами, высокопарно изрек:

– В истории остаются только великие дела! – И после небольшой паузы добавил: – Я подумаю над вашими словами.

Через несколько дней Николаи, получив официальное приглашение в Потсдамскую резиденцию кайзера, направился на очередную аудиенцию, прихватив на всякий случай с собой самые последние аналитические заключения и прогнозы. Встретив авто шефа разведки перед дворцом, флигель-адъютант сразу же сопроводил его не в приемную кайзера, как обычно, а в довольно прохладную, несмотря на жару, Мраморную галерею своего нового дворца. Выходившие в парк огромные окна были распахнуты настежь, пропуская внутрь прохладный воздух, смешанный с тонким ароматом деревьев и цветов. Недалеко от галереи с самым равнодушным видом прохаживались офицеры из личной гвардии императора. Вокруг царили тишина и мрачная торжественность.

К полудню в галерее собрались самые близкие родственники и советники императора. Принц Генрих Прусский и кронпринц Вильгельм с величественным видом прогуливались по галерее, о чем-то вполголоса разговаривая. У окна что-то шепотом обсуждали канцлер фон Бетман-Гольвег и статс-секретарь по иностранным делам фон Ягов. Статс-секретарь по военно-морским делам адмирал фон Тирпиц что-то решительно доказывал начальнику Большого Генерального штаба фон Мольтке, а тот, в свою очередь, апеллировал к главе военного ведомства фон Фалькенгайну, яростно доказывая военному министру, что армия по вине правительства еще не готова к ведению войны на западном театре военных действий и тем более на Востоке. Эти упреки Мольтке Николаи слышал уже не раз, прекрасно понимая, что генерал заранее пытается отвести от себя ответственность за будущие поражения германской армии, стараясь свалить все на нерасторопность правительства и военное министерство, в частности.

– Господа, – негромко произнес генерал Фолькенгайн, чтобы слышали только офицеры Генштаба, окружающие его, – сегодня нам предстоит решить кардинальный вопрос, где начинать войну, на западе или на востоке, так что не будем забивать свои головы текущими проблемами, которые можно решить и в рабочем порядке…

Услышав знакомый, серебристо-малиновый звон шпор императора, появившегося с последним ударом напольных часов, отбивших полдень, в Мраморной галерее в полной полевой кавалерийской форме, с боевым палашом, Фолькенгайн повернулся лицом к монарху и замер в положении смирно. Его маневру тут же последовали остальные офицеры и члены императорской фамилии.

Кайзер Вильгельм II Гогенцоллерн, величественно кивнув головой, занял место во главе стола, в кресле, украшенном резным золоченым гербом империи. Только после этого все участники совета заняли подобающие рангу места.

– Статс-секретарь фон Ягов! – обратился кайзер к министру иностранных дел. – Прошу высказать ваше мнение о теме сегодняшнего совета!

– Ваше величество! Ваши высочества! Ваши высокопревосходительства! Господа! – обратился фон Ягов к присутствующим. – Сегодня мы должны решить определенно, готова ли Германия к войне, и окончательно определиться, куда направить наши железные дивизии, на восток или на запад? Прошу высказывать свои мнения.

Первым взял слово начальник Большого генерального штаба фон Мольтке:

– Ваше величество, господа, война неизбежна! – с ходу возбужденно заявил он. – Больше того, война просто необходима. Латинская раса уже давно миновала пору своего расцвета, а англичан и галлов интересуют лишь корысть и распутство, только германская раса способна влить свежую кровь в дряхлеющее тело Европы, и будущее европейской культуры теперь во многом зависит от Германии…

– Ближе к теме и покороче, – подал недовольный голос кайзер.

– Сегодня Генштаб больше всего озабочен расширением российских железных дорог на запад, – уже менее пылко продолжал фон Мольтке, – одновременно русские наращивают свой военный потенциал на наших восточных границах. Российская программа вооружения и железнодорожного строительства представляет собой не что иное, как подготовку к большой войне, которая, по прогнозам российского Генштаба, должна разразиться в 1916 году. Русские не готовы к войне. При таком стратегическом раскладе через год-два мы не просто сможем дать достойный отпор русским. Поэтому я предлагаю осуществить упреждающий удар на Востоке…

Предложение начальника Генштаба было встречено напряженным молчанием, все смотрели на императора, который, подперев подбородок здоровой рукой, отрешенно глядел в окно.

– А что скажет на это наш военный министр? – перевел он свой взгляд на фон Фалькенгайна.

– Ваше величество, господа, сейчас в Европе нет противной нам силы, готовой к войне. Поэтому я придерживаюсь программы, которая состоит из трех элементов: массированного наступления на Западном фронте, подводной войны с целью подрыва английской торговли и сепаратного мира на Востоке…

– Да, я знаком с вашей программой и в основном поддерживаю ее как глава Великой германской империи, – удовлетворенно промолвил кайзер, – но как солдат я придерживаюсь того взгляда, который находит подтверждение во всех поступающих ко мне донесениях и который сводится к тому, что не может быть ни малейшего сомнения в том, что распутные французы с их богопротивной республиканской системой, при которой у них никогда не будет обученной армии и хорошего флота, долго не продержатся, а русский медведь, если он полезет на защиту своих склочных братьев-славян, будет очень долго запрягать, и мы сможем повернуть против него наши железные корпуса, освободившиеся после разгрома Франции…

Николаи ужаснулся. Он прекрасно понимал, что за шесть недель, которые, согласно плану Шлиффена, отводились для полного уничтожения французской армии, никакая, даже самая сильная армия в мире, просто не сможет поставить французов на колени и заставить капитулировать. А раз так, то Россия будет иметь достаточно времени, чтобы отмобилизовать свою армию, и, верная союзническому долгу, двинет свои войска на Запад. И тогда Германия будет вынуждена воевать на два фронта.

Он уловил искреннее недоумение на лице генерала Фалькенгайна и думал, что тот возразит, объяснит императору опасность войны на два фронта. Но военный министр промолчал. Остальные радостно приветствовали мудрое решение императора, мнившего себя вторым Наполеоном.

Здесь же канцлер и ближайшие советники рекомендовали кайзеру не отменять свою обычную «северную экспедицию» на яхте «Гогенцоллерн» по норвежским шхерам, иначе в Европе могут подумать, что война на пороге.

После окончания совещания Вильгельм II пригласил всех на обед.

Кроме участников совещания, на обеде присутствовал и австрийский посол Сегени.

Перед тем как провозгласить тост за императора Австро-Венгрии, кайзер, заверив дипломата в том, что Германия поддержит австрийского императора в самых решительных действиях по отношению к Сербии, отметив при этом:

– Судя по нынешнему состоянию дел, русские никоим образом не готовы к войне и поддержать оружием своих братьев-славян просто не смогут. Вы можете передать мои слова императору Францу-Иосифу о том, что Германия не покинет ее в эти тяжелые времена. Европе нужна сильная Австрия, а Германии нужен сильный союзник.

– За нашего союзника, австрийского императора Франца-Иосифа! Прозит!

Зазвенел богемский хрусталь, и польщенный вниманием кайзера посол, подождав, пока лакеи вновь наполнят бокалы шампанским, восторженно произнес:

– Позвольте мне от имени народа Австро-Венгрии и императора Франца-Иосифа выразить вам, ваше величество, искреннюю благодарность за заботу о нашей многострадальной стране и поднять бокал за истинного последователя нибелунгов, который никогда не оставит своих друзей и союзников в беде. За вас, ваше величество!

Перед отъездом в Киль, где стояла яхта «Гогенцоллерн», Вильгельм провел совещание с военными, чтобы выяснить степень готовности вооруженных сил. Услышав бодрые отзывы своих генералов, кайзер с легкой душой выехал на побережье. Наступил сезон отпусков, и вслед за кайзером по курортам и своим летним поместьям разъехались его приближенные. Тирпиц отправился на швейцарский курорт Тарасп, получив указание не возвращаться досрочно, чтобы не возбуждать нежелательных слухов. Мольтке был на водах в Карлсбаде, Бетман-Гольвег в своем Гогенфинове. Ягов проводил медовый месяц в Люцерне, генерал-квартирмейстер Генштаба отправился хоронить тетушку. Только Вальтер Николаи, верный своему долгу, остался в Берлине, для того чтобы успеть до начала неминуемой войны спешно насадить свою тайную агентуру не только на Востоке, но и на Западе.

3


– Во что бы то ни стало необходимо всеми имеющимися информационными средствами создавать стойкое общественное мнение, не только оправдывающее будущую войну, но и призывающее с оружием в руках ополчиться против извечных германских врагов, – расставлял все точки над «i» Николаи на совещании офицеров идеологического отдела германской разведки, – при этом можно вопреки исторической истине замалчивать времена сотрудничества с этими странами и постоянно выпячивать любые их агрессивные намерения, направленные против Германии…

Накануне семейного совета в Потсдаме кайзер вполне благосклонно выслушал идею фикс подполковника Николаи по информационно-идеологическому обеспечению внешней политики Германии, категорически при этом заметив:

– Несмотря ни на что, в этом важном для нас деле германская пресса должна выглядеть в глазах мировой общественности предельно миролюбивой.

– Но, ваше величество, ваши соратники по пангерманскому движению уже анонсировали в ряде периодических изданий свои публикации в великогерманском духе…

– Впредь без одобрения ваших цензоров ни одна статья политического и военного содержания не должна просочиться в германскую прессу! – еще более категорично объявил император. – Наши газеты должны избрать направление не объективно мыслящих информаторов, а незаметных для глаза подстрекателей. – Сказав это, Вильгельм хитро усмехнулся: – Газеты посредством управления общественным вниманием должны определять приоритет международных тем, а также то, над какими темами население и политики должны размышлять в первую очередь.

– Я прекрасно вас понял, ваше величество, – ухватил на лету мысль кайзера подполковник Николаи, – я уже рекомендовал газетчикам почаще подавать материалы по странам-союзникам. Чтобы немцы видели реальные военные успехи Тройственного союза и понимали, что рано или поздно, но нам придется от них защищаться. В частности, в «Военном еженедельнике» значительно увеличилась публикация статей, посвященных вооруженным силам Англии, России и Франции, а также их реорганизации. В издании по нашей рекомендации создана новая рубрика под названием «Армейское обозрение», которая будет знакомить офицеров германской армии и других интересующихся военной тематикой читателей с нововведениями в армиях европейских государств и в России. В наборе находятся статьи: «Французская армия; ее численность и организация», «Русская авиация», о преобразованиях английского пехотного батальона. В процессе подготовки очередные материалы о России: «Военная опасность, исходящая от России» и статья «Русская пресса о германской военной миссии», в которой наши военные эксперты будут обсуждать публикацию русского «Голоса Москвы» под названием «Враждебная позиция Турции по отношению к России»…

– Я ознакомился с этой статьей, – нетерпеливо прервал Николаи кайзер, листая лежащий перед ним перевод русского издания, представленный ему накануне руководителем департамента иностранной печати подполковником Гервартом, – и думаю, что при ее обсуждении основной акцент необходимо сделать на утверждении «Голоса Москвы» о том, что с момента вступления германской военной миссии в Константинополь началась новая эпоха, «эпоха вражды против России». Я, конечно, нисколько не одобряю слова представителя турецкой армии, заявившего в беседе с русским корреспондентом о том, что «…в случае беспорядков в стране генерал фон Сандерс лишь в ситуации крайней необходимости поддержит жандармерию, однако не упустит возможности взяться за Босфор и Дарданеллы». Вы же прекрасно знаете, что черноморские проливы для русских словно красная тряпка для разъяренного быка. Поэтому в этих словах турецкого офицера русский корреспондент видит причину «вызывающего тона в адрес России» во «влиянии сияющих доспехов и бряцании германского оружия».

– Я обязательно проинформирую наших военных экспертов, на чем заострить внимание читателей. Ибо считаю, что вопрос о германской военной миссии в Турции для нашей прессы достаточно щепетильный. Об этом, как вы знаете, пишут и в лодзинской газете. В статье «Разрядка в германо-русских отношениях» со ссылкой на вышеупомянутое «Русское слово» газета утверждает о натянутых отношениях между Россией и Германией. В ответ на это в военном еженедельнике запланирована серия статей о реформах и перевооружении русской армии. В частности, готовится к публикации статья «Численность русской армии в мирное время», в которой автор, ссылаясь на французское издание «Die France militaire», проинформирует наших читателей об усилении воинского контингента на западе и юго-западе российской империи…

– И о какой численности говорят французы? – вновь перебил подполковника император.

– В настоящее время численность русской армии составляет 1 843 295 человек, из них 1 323 248 – в европейской части России, – мельком глянув в свой блокнот, доложил Николаи.

– И это соответствует действительности?

– На апрель нынешнего года соответствует. Но с апреля военное ведомство России осуществляет планомерное сокращение. В настоящее время в русской армии 1 418 000 человек, из них 1 020 000 человек – в европейской части России.

– О сокращении, я думаю, сейчас писать не обязательно. Статья должна убедить не только представителей германских вооруженных сил, но и простой народ в том, что Россия является нашим серьезным противником, требующим постоянной готовности германской армии, с тем чтобы дать достойный отпор российскому милитаризму. Но мы слишком много уделяем внимания русским, забывая о наших западных, не менее враждебных соседях.

– Один из ближайших выпусков газет мы планируем посвятить франко-германским отношениям, – уверенно заявил Николаи, – запланированы статьи, которые не оставляют сомнений относительно намерений Франции в отношении Германии: «Замечания по карте германо-французских пограничных областей», «Как можно усовершенствовать французское развертывание на германской границе?», «Недостатки французского военного дела». Основная цель этих материалов, которые готовят наши дипломаты, военные эксперты и профессионалы пера, состоит в том, чтобы поставить в известность широкую общественность, равно как и военных, о мобилизации во Франции, агрессивном настрое ее генералов по отношению к Германии. Таким образом, благодаря стараниям «Военного еженедельника» немцы будут не только знать своих настоящих союзников и противников, преимущества и недостатки их вооруженных сил, но и то, что враги всячески готовятся к нападению на Германию. Все это непременно послужит тому, что в нужное время они будут морально и психологически настроены на оборону собственного государства…

– Я одобряю ваши предложения по информационному обеспечению нашей политики, – удовлетворенно сказал кайзер, – и прекрасно понимаю, что склонить сознание общества в сторону признания необходимости начала военных действий возможно только при том условии, что эта война будет носить справедливый и оборонительный характер. Этого направления мы и будем придерживаться. А свои идеи в отношении объединения Европы под нашим флагом и уничтожения тех, кто выступит против этого объединения, мы придержим до лучших времен. Во всяком случае, не будем затрагивать эту тему прилюдно, чтобы иностранные журналисты не вынесли их в свои сенсационные заголовки. С нами бог!

– Яволь, ваше величество, – резко склонил голову Николаи и, четко развернувшись на месте, строевым прусским шагом вышел из кабинета императора.

В управлении его ждали неотложные дела, разрешить которые мог лишь он один. Привыкший постоянно ощущать на себе всю полноту власти и ответственности, Николаи никогда не перекладывал дела, которые мог решить сам, на плечи подчиненных, которым еще не в полной мере доверял вследствие их неопытности. В отличие от уже известных в Генштабе отделов военной разведки, Военное ведомство печати, которое он создал, было в новинку не только в Германии, но и, наверное, во всех европейских странах. Это был, по сути дела, последний бастион на пути к универсальному и всеобъемлющему военному разведывательному органу, который Николаи пришлось с трудом преодолеть не без помощи генерала Фолькенгайна и моральной поддержки кайзера. Прежде чем создавать свою новую структуру, Николаи порядком проштудировал архивы и документы своего коллеги, великого шпиона Бисмарка – Штибера, который создал не только военную контрразведку, но и организовал Центральное информационное бюро. Это бюро для поднятия духа армии и населения в ежедневных сводках сообщало о тяжелых потерях врага, о панике, царящей в его рядах, о болезнях, недостатке боеприпасов, о раздорах. Этой тенденциозной информацией Штибер наводнял не только Германию, но и другие европейские страны. А чтобы противодействовать информационным усилиям противника, он организовал в Берлине полуофициальное агентство доктора Вольфа, которое, в отличие от Рейтера и других иностранных агентств, снабжалось первоочередной правительственной информацией, скоординированной в нужном направлении Генеральным штабом. Все это Николаи непременно хотел применить и в своем новом ведомстве, но в более расширенном виде. В своей информационно-пропагандистской структуре он основал три основных департамента: по делам отечественной печати, который возглавлял руководитель ведомства, майор Дойтельмозер. Этого опытного и дотошного во всем корпусного разведчика Николаи знал по совместной службе и не раз убеждался в его добросовестности и работоспособности.

Особое внимание Николаи уделял обработке иностранной прессы. Именно поэтому департамент по делам иностранной печати возглавил знаток многих европейских языков, подполковник Герварт, который вместе со своими аналитиками тщательно просеивал все материалы иностранной печати, постоянно обогащая и пополняя картотеку ведомства. Под его руководством выпускались объемистые бюллетени «Сообщения иностранной прессы», которые рассылались военным и гражданским властям, а также крупным монополиям – для сведения и органам печати – для организации контрпропагандистских выступлений в печати. Довольно кропотливую и ответственную работу по перлюстрации почты и контролю за прессой он поручил майору фон Ольбергу, который возглавил департамент цензуры. Таким образом, разбор почты, разведывательная обработка материалов иностранной печати, цензура газетной информации и пропаганда за границей были сконцентрированы в Военном ведомстве печати разведывательного управления Большого Генерального штаба III-b. И теперь, чтобы подготовить исчерпывающую информацию для доклада кайзеру, подполковнику Николаи не надо было выходить из стен управления. Все необходимые данные у него всегда были под рукой. Вскоре к этому быстро привыкли и в Большом Генеральном штабе, удивляясь, как это они работали раньше. Ведь еще совсем недавно, чтобы получить необходимую разведывательную информацию, офицерам Генштаба приходилось обращаться в самые разные инстанции, в том числе и чисто гражданские, которые не всегда добросовестно относились к запросам военных.

– Если Штибер считается родоначальником немецкой разведки в ее успешном практическом применении, – откровенно признался Николаи руководитель военного министерства Германии генерал Фолькенгайн, – то отцом организационной структуры немецкой военной разведки можно по праву называть вас. И неудивительно, что теперь вам подвластна вся система разведывательных органов в армии и стране. Все это стало возможным благодаря тому, что вы сумели сформулировать не только новую теорию разведки применительно к современной действительности, но и создали нечто большее – идеологию разведки. С чем я вас от всей души и поздравляю. Я всегда верил в вас и не ошибся!

Эти слова человека, который за многие годы совместной службы стал для Николаи, наверное, роднее отца, были для него высшей похвалой, затмевающей даже награды и похвалы кайзера. И прежде всего потому, что и он, и фон Фолькенгайн стремились по карьерной лестнице вверх не для удовлетворения своих амбиций, а для принесения наибольшей пользы своему Отечеству, какое бы оно ни было.

Реализуя обещанный кайзеру широкомасштабный план политической операции против заклятых врагов Германии, Николаи в период июльского кризиса все свои информационно-идеологические силы бросил на оболванивание своих соотечественников.

Перед самым началом войны в центре внимания германской прессы находились два события: убийство в Сараеве 28 июня и 48-часовой ультиматум Австро-Венгрии, предъявленный Сербии 23 июля. После убийства австрийского престолонаследника и его жены число статей многократно увеличилось. Так, «Берлинские ведомости» («Berliner Lokalanzeiger») напечатали ряд статей, в которых выразили общее впечатление от австро-венгерской ноты следующими словами: «резко, но справедливо. <…> Сербия исполнит австрийские требования или же погибнет», и т. п.

Хемницкий «Голос народа» задавался вопросом: «…Хотим ли мы победы? <…> Прежде всего мы сознаем свой долг бороться против русского кнутодержавия. Немецкие женщины не должны стать жертвами озверевших русских. Ибо если тройственное соглашение победит, то над Германией будет властвовать не английский губернатор или французский республиканец, а русский царь…»

Общее же настроение немецкого общества выразила «Военная газета»: «После того как наш кайзер перепробовал все средства для сохранения мира, для того чтобы уберечь немецкий народ от ужасов ожидаемой кровавой войны, благодаря хитрости и подлости наших врагов на Востоке и Западе… настало величайшее время, когда мы заставим почувствовать наш острый меч, время, которое осыпало нас ненавистью и завистью и которое мы должны встретить с божьей помощью и в гордом осознании справедливого дела…»

Таким образом, массовую эйфорию, переросшую непосредственно перед началом войны в массовый психоз, поддерживало не только германское руководство, тесно связанное с военными кругами и ведущими монополиями, но и пресса – основной источник получения обществом информации. Благодаря всеобъемлющей деятельности информационного бюро Николаи получить достоверную информацию в Германии было практически невозможно, так как, согласно его плану, основополагающий принцип деятельности печатных органов заключался в том, чтобы предоставлять читателям правду, но не в полном объеме. Используя соответствующие приемы, как, например, повторение одной и той же информации, свободная интерпретация сообщений иностранной прессы, публикации сообщений из сомнительных источников. Сообщения в печати создавали агрессивные образы стран Согласия, готовящихся в подходящий момент напасть на Германию.

Если война была вызвана гонкой вооружений, которая захватила не только Европу, но и Америку, то ее развязывание провоцировала пресса, усиливая существующее недоверие между странами. Органы печати Германии, Британии, России или Франции подстрекали свои народы к войне, манипулируя понятиями чести и славы. К этим манипуляциям приложил свою руку и Николаи. Много позже он в свое оправдание заявит: «…германская пресса сыграла провокационную, но не решающую роль в развязывании мирового конфликта…»

Информационное оболванивание не только немцев, но и их союзников и в большей мере врагов продолжалась до самого критического момента. Последними эпистолярными обманками, усыпляющими бдительность враждебных монархий, были телеграммы кайзера своим кузенам, Николаю и Георгу, направленные по рекомендации Вальтера Николаи 31 июля 1914 года. В депеше, адресованной русскому «другу Ники», германский «друг Вили» писал:

«Ответственность за бедствие, угрожающее всему цивилизованному миру, падет не на меня. В настоящий момент все еще в твоей власти предотвратить его. Никто не угрожает могуществу и чести России… Моя дружба к тебе и твоему государству, завещанная мне дедом на смертном одре, всегда была для меня священна… Европейский мир все еще может быть сохранен тобой, если Россия согласится приостановить военные мероприятия, угрожающие Германии и Австро-Венгрии».

В телеграмме королю Георгу говорилось, в частности, следующее:

«По техническим причинам моя мобилизация, объявленная уже сегодня днем, должна продолжаться на два фронта – Восточный и Западный, согласно плану. Это невозможно отменить, поэтому я сожалею, что твоя телеграмма пришла поздно. Но если Франция предлагает мне нейтралитет, который должен быть гарантирован флотом и армией Великобритании, я, конечно, воздержусь от нападения на Францию и употреблю мои войска в другом месте. Я надеюсь, что Франция не будет нервничать. Войска на моей границе будут удержаны по телеграфу и телефону от вступления во Францию. Вильгельм».

Приказ о мобилизации, которая должна была начаться на следующий день, 1 августа, был подписан в 5 часов пополудни 31 июля, когда телеграммы еще не успели дойти до адресатов. Кайзеру, который долго не решался подписать этот приказ, его ближайшие советники буквально вложили перо в руку. В это время из Лондона пришла депеша с сообщением о британских гарантиях Бельгии. Вырисовывалась перспектива общеевропейской войны, и вести ее Германии пришлось бы на два фронта. Вильгельм не на шутку испугался. Он приказал Мольтке остановить удар на запад, заявив: «Мы лучше бросим все силы на восток». Мольтке категорически ответил, что в этом случае Германия будет беззащитна перед вероломным нападением Франции. Это слова стали последним аргументом, определившим начало Великой войны со стороны Германии.


ГЛАВА VIII Петербург – Красное Село. Июль 1914 г

1


– Ставьте ноль! Ставьте ноль! Сейчас едем к церкви Преображения, где вы, господа юнкера, будете произведены в офицеры, – вскричал полковник Соколовский, неожиданно влетая в барак и видя, как Казакевич вывешивает на стене так называемое дежурство – небольшой плакат, на котором четким штабным шрифтом выведено: «Сегодня дежурит 24-й Драгунский приморский полк» (это значило, что до долгожданного производства в офицеры, которое должно было произойти в день Преображения Господня, осталось 24 дня). Эта традиция, символически означавшая преображение нижнего чина, юнкера, в офицеры, соблюдалась в российской императорской армии вот уже которое десятилетие, и потому команда полковника вызвала у юнкеров искреннее недоумение.

– Господа, вы прекрасно знаете об угрозе, нависшей над Россией. В связи с чем его величество император и самодержец всея Руси приказал произвести церемонию производства вас в офицеры сегодня, – пояснил командир эскадрона.

– Ур-р-а! – закричали юнкера, подбрасывая в потолок бескозырки.

– Господин полковник, – обратился к Соколовскому портупей-юнкер Баташов, дождавшись пока курсанты вдосталь накричатся, – а на параде по случаю производства в офицеры государь император будет присутствовать?

– А как же! Неужели вы могли подумать, что батюшка-царь, несмотря на всю свою занятость, пропустит такое важное в жизни армии событие? Производство, как и в прежние времена, будет проходить в присутствии его императорского величества и высочайшего двора! Итак, господа, поспешайте, – добавил он, видя, что накричавшиеся до хрипоты юнкера, вместо того чтобы готовиться к параду, о чем-то возбужденно переговариваются, – его величество прибудет в Красное Село с минуты на минуту.

– Господа! Прошу вас поскорее надеть полное походное снаряжение, – приказал портупей-юнкер Баташов, – через пять минут построение на линейке.

Через десять минут на центральной линейке лагеря Николаевского кавалерийского училища выстроились кавалерийский эскадрон и казацкая сотня.

Увидев приближающегося на породистом кауром жеребце начальника училища генерала Родимцева, командир эскадрона Соколовский скомандовал:

– Смирно, глаза направо! Ваше превосходительство, юнкера старшего курса Славной школы для парада построены!

– Здравствуйте, юнкера!

– Здравия желаем, ваше превосходительство!

Окинув орлиным взором своих питомцев, генерал привстал на стременах и хриплым от волнения голосом, доходящим до сердца каждого юнкера, прокричал:

– Господа офицеры! Великая честь идти на Царский смотр, но не забудьте, что и эту честь надо оправдать и заслужить. Мы не можем быть хуже других, а должны сделать все для того, чтобы постараться быть, если только это возможно, лучше всех. Помните это твердо. Не посрамим же нашу Славную школу!

– Не посрамим! Не посрамим! – раздался многоголосый шепот из задних рядов, который был услышан всеми.

Генерал чуть заметно сделал глазами знак командиру эскадрона. Тот, придерживая своего норовистого Буцефала, выехал вперед:

– За мной, повзводно, ма-а-ар-рш!

Под звуки марша «Под двуглавым орлом» серебристотрубного училищного оркестра кавалерия поскакала к передней линейкой, где после долгих эволюции и заездов наконец наступил желанный момент церемониального марша. Конники Славной школы отменно прошли перед Царским валиком, заслужив похвалу его величества.

После прохождения всего гарнизона царский штаб-трубач конвоя подал сигнал «Труби отбой». По этой команде кавалерийский эскадрон и сотня построились развернутым фронтом.

Полковник Соколовский скомандовал:

– Господа юнкера старшего курса… слезать… отдать коней младшему курсу!

Баташов, ловко спрыгнув с коня, ласково потрепал его по загривку и, по привычке, выудив из кармана несколько кусочков сахара, поднес лакомство к морде своего любимца.

– Кушай, мой славный товарищ, – грустно произнес он, – больше не скакать нам по полям и долинам, не глотать дым у походного костра…

Поцеловав коня в морду, Баташов передал поводья своему крестнику, юнкеру младшего курса Пафнутьеву.

– Держи моего Мрамора и помни, с сегодняшнего дня это твой верный друг. Люби его, как я, и он ответит тебе тем же…

Не дожидаясь, пока кавалеристы распрощаются со своими верными четвероногими друзьями, полковник Соколовский скомандовал:

– Строиться! К центральной линии, шагом марш!

Вскоре выпускные пажи и юнкера Николаевского кавалерийского, Павловского и Владимирского военных, Михайловского и Константиновского артиллерийских училищ были построены тремя фасами у большой Красносельской палатки.

После команды «смирно» фронт обошли флигель-адъютанты, раздавая каждому из выпускников царский приказ о производстве, напечатанный в виде брошюрки в несколько страниц, где каждый паж и юнкер могли найти свое имя и полк, в который вышли.

После этого в сопровождении Свитского дежурства к фронту юнкеров от Царского валика спустился улыбающийся государь император. Не спеша он начал обходить ряды, пристально вглядываясь в лица своих будущих офицеров. Проходя мимо строя николаевцев, он остановился против Аристарха.

– Портупей-юнкер Баташов, – представился тот, вытянувшись в струнку, поедая глазами высочайшее начальство.

– В какой полк изволили выйти?

– В Н-ский гусарский генерала Дениса Давыдова, Ея Императорского Высочества великой княгини Ольги Александровны полк, ваше императорское величество, – внутренне собравшись словно перед кавалерийской атакой, без запинки отрапортовал Аристарх.

– Это не ваш отец служит в Варшавском военном округе?

– Так точно, ваше императорское величество! Генерального штаба полковник Баташов – мой отец.

– А не хотели бы вы служить под его началом?

– Никак нет, ваше императорское величество!

– Но почему? – искренне удивился император.

– Я хочу быть на первой линии, а не в штабе, видя, какая опасность нависла над нашим Отечеством, – твердо сказал Аристарх.

– Ну что же, похвально, очень даже похвально. Другого ответа от корнета из славной офицерской династии Баташовых я не ожидал. За богом молитва, а за царем служба – не пропадет. Скажу по секрету, намедни я подписал приказ о производстве вашего отца в чин генерал-майора генерал-квартирмейстерской службы. Я думаю, у вас есть с кого брать пример. Знаменательно и то, что вы начинаете службу в полку, в котором начинал службу ваш дед, собутыльник и верный товарищ Дениса Давыдова! Удачи вам, корнет!

– Буду стараться, ваше императорское величество!

Чести удостоиться короткой беседы с самим царем получили не многие, один-два курсанта каждого училища, и тем значимее было это событие для каждого из удостоенных этой высочайшей милости. В стройном ряду юнкеров Владимирского училища стоял тогда и 21-летний петербуржец Аполлон Яковлевич Крузе, российский военачальник, который дослужится до генеральского чина сначала в Белой, а затем и в Красной армии. При этом он не будет репрессирован, благополучно доживет до 1967 года и будет торжественно похоронен в Ленинграде, на Богословском кладбище.

Закончив обход, государь император вышел на середину фронта и, окинув взглядом пажей и юнкеров, благожелательно произнес:

– Благодарю вас, господа, за прекрасный смотр!..

– Рады стараться, ваше императорское величество! – громко и радостно прозвучало в ответ.

Государь сделал два шага вперед и громким голосом торжественно произнес:

– Я пожелал сказать вам несколько слов перед предстоящей для вас службой. Помните мой завет: веруйте в Бога, а также в величие и славу нашей Родины. Старайтесь служить ей и мне изо всех сил и исполнять, в каком бы положении вы ни были и какое бы место ни занимали, свой долг. Относитесь с уважением к вашим начальникам и дружески друг к другу, к какой бы части вы ни принадлежали, памятуя, что каждый из вас, составляя частицу нашей великой армии, служит одной Родине и своему государю. Относитесь строго, но справедливо к подчиненным вам нижним чинам и старайтесь во всем служить им примером как на службе, так и вне ее. Желаю вам от души во всем успеха и уверен, что при всякой обстановке каждый из вас окажется достойным потомком наших предков и честно послужит мне и России. Поздравляю вас с производством в офицеры.

Оглушительное «ура» начало перекатами греметь по всей округе, тревожа, поднимая с насиженных мест в приозерных камышах Дудергофского озера стаи воронья. Испуганно каркая, огромная черная туча вдруг заслонила собой солнце, наложив на лица воинов легкую тень, словно предупреждая новоявленных офицеров о грядущем черном лихолетье. Но продолжалось это всего лишь одно мгновение. Вскоре ласковое светило вновь засияло во всей своей красе. Солнечные лучики, отражаясь всеми цветами радуги от алмазной россыпи на орденах, драгоценностей и золотых позументов императорской свиты, сверкая на остро отточенных штыках и серебряных шпорах, возвратили в ряды парадного расчета праздничное настроение, вселили в душу каждого офицера тот извечный, до сих пор не понятный иностранцам русский дух, который в сражениях за Бога, Царя и Отечество окрылял воинской славой целые полки.

Строй сломался, как только император поднялся на валик.

– Господа офицеры – к вашим коням! – впервые услышали долгожданную команду от своих офицеров-наставников бывшие юнкера, а теперь корнеты. Вскочив на коней, которых держали в поводу юнкера младшего курса, они понеслись сумасшедшим карьером в лагерные бараки вне всякого строя, что являлось также старым обычаем. На кроватях бараков их уже ожидала приготовленная лакеями новая парадная форма, в которую все спешно переодевались и один за другим выходили к уже ожидавшим у передней линейки кем-то заблаговременно извещенным извозчикам, готовым доставить новоявленных корнетов и подпоручиков хоть в Питер, хоть на край света.


2


Аристарх прискакал к бараку одним из первых. Спешно надевая свою гусарскую форму, он то и дело ловил на себе восхищенные взгляды товарищей. Окончив училище по первому разряду, он имел право поступить в лейб-гвардию, но предпочел служить в прославленном гусарском полку. И вот теперь, надев коричневый доломан с золотистыми шнурами и краповые чакчиры, он с гордостью возложил на голову черную барашковую шапку с коричневым шлыком, белым султаном и двуглавым орлом.

– Ну как? – неожиданно обратился он к Казакевичу, который, облачившись в серый уланский наряд, с восхищением глядел на преобразившегося на глазах у всех Баташова.

– Да тебя хоть сейчас в бой! – с нескрываемой завистью промолвил Казакевич. – Недаром праотец всех гусар Денис Васильевич Давыдов говорил: «Гусар! Ты весел и беспечен… пиров и битвы гражданин!» Так вот, ты самый, что ни на есть «пиров и битвы гражданин».

Корнеты, удовлетворенно цокая языками и негромко переговариваясь, обступили Баташова. Одни с удивлением рассматривали необычный гусарский зигзаг офицерского погона, другие вертели в руках шапку, любуясь султаном, третьи рассматривали золоченую ленту с надписью «За отличия 14 августа 1813 г.», положенную по форме одежды.

– А ты знаешь, за что гусарский полк получил эту ленту? – стремясь отвлечь всеобщее внимание от молодцеватого красавца-гусара, спросил кто-то из новоиспеченных лейб-гвардейцев.

– Мне ли, внуку гусара, прошедшего Бородино, об этом не знать, – с вызовом ответил Баташов. – 14 августа 1813 года при реке Кацубах завязался упорный бой союзной армии с войсками Наполеона. После того как французские кирасиры из дивизии Себастиани обратили в бегство прусскую конницу, на помощь союзникам пришли гусары Мариупольского и Александрийского полков. Завершили же этот бой полным разгромом французов гусары Ахтырского и Белорусского полков. Пользуясь успехом этого боя, отряд, в который входили гусары Ахтырского и Белорусского полков, под командованием Дениса Васильевича Давыдова превосходным маневром вышел к Дрездену и занял половину города, защищаемого корпусом Даву, – словно заученный урок, с чувством, с толком, с расстановкой гордо продекламировал он…

– Вот это да!

– Вот это настоящий полководец!

– Настоящий герой, – послышались отовсюду возгласы офицеров.

– А вы знаете, что этот ваш герой после захвата Дрездена попал в опалу и был отлучен от войск? А все потому, что не выполнил предписания вышестоящего командования не брать город, а только подготовить торжественное его взятие генерал-адъютантом Винценгероде, любимцем императора…

– Все это правда, господа, – откровенно признался Баташов, – но император вскоре простил его, и Денис Васильевич потом еще не раз показал свои полководческие таланты…

– И не только полководческие, – добавил Казакевич.

– Ну что, удовлетворен таким ответом? – повернулся к гвардейцу корнет Сорокин. – А вот скажи-ка нам, братец, чем может похвастаться твой лейб-гвардейский полк?

Не найдя, что на это ответить, гвардеец заторопился к выходу.

Проводив его долгим, пристальным взглядом, Баташов, обернувшись к окружившим его офицерам и указывая на лежащую на кровати газету, пестрящую жирными призывными заголовками, доверительно сказал:

– Я сегодня, откровенно признаться, думал, что выпуск наш пройдет буднично, без фанфар и парада. Ведь что ни говори, а на Отечество наше война надвигается. Страшная война… И знаете, я был искренне удивлен не тому, что наше производство в офицеры будет ускоренным. Это было ясно как божий день. Я был искренне удивлен тому, что император, несмотря ни на что, не манкировал вековую традицию лично приветствовать офицерское пополнение. Все происходило так торжественно и величаво, словно в былые времена, что я вдруг всей душой и сердцем понял, что с сегодняшнего дня для меня Бог, Царь и Отечество – единое целое, словно божественная Троица. Я понял, главное, что с таким императором нас никогда и никто не победит…

– Да здравствует император!

– Да здравствует Россия!

Неожиданно офицеры в едином порыве торжественно и величаво запели гимн:


Боже, царя храни, Сильный, державный, Царствуй на славу нам, Царствуй на страх врагам, Царь православный. Боже, царя храни!


Боже, царя храни! Славному долги дни Дай на земли! Гордых смирителю: Слабых хранителю, Всех утешителю – Всё ниспошли!


Перводержавную Русь Православную Боже, храни! Царство ей стройное, В силе спокойное, – Все ж недостойное, Прочь отжени!


О, провидение, Благословение Нам ниспошли! К благу стремление, В счастье смирение, В скорби терпение Дай на земли!


С последними словами гимна в бараке наступила звенящая тишина. Офицеры продолжали стоять по стойке смирно, готовые в едином порыве тотчас же рубить, крушить в хузары всех, кто посягнет на любимое Отечество. У многих корнетов на глаза набежали слезы, и они, чтобы скрыть эту свою слабость и сентиментальность, быстро-быстро заморгали глазами, зашмыгали носами. Но никто не обращал на это внимания. Все смотрели на Баташова. Все ждали от своего любимца и курсантского командира тех необходимых слов, которые не говорят на парадах и высочайших смотрах.

– Господа, товарищи и друзья мои! В этот долгожданный и незабываемый для всех нас час производства в офицеры я хочу сказать, что сегодня у меня нет роднее и ближе вас, моих юнкерских товарищей. Мы стоим сегодня на пороге войны. Кого-то она призовет сегодня, кого-то завтра, через неделю или месяц. Но мы все как один должны понимать, что никто из нас не останется в стороне от предстоящей схватки. Пусть газетные заголовки кричат о том, что мы шапками закидаем германцев, что война с тевтонами продлится не больше месяца, но мы-то знаем, какой серьезный враг стоит у наших западных границ. И потому должны ясно осознавать, что наше место не в глубоком тылу, а на фронте. Я верю, что все вы, мои дорогие корнеты, не станете искать обходных дорог, а предпочтете прямой путь доблести и чести. А раз так, то мы еще не раз встретимся на этом трудном, но достойном пути!..

– Господин корнет, – неожиданно прервал горячую речь Баташова дежурный юнкер, – к вам вестовой.

– Извините, господа, – виновато промолвил Аристарх и поспешил вслед за юнкером.

На линейке его ждал посыльный в гусарском мундире, с двумя лычками на погонах. Увидев офицера, гусар лихо спрыгнул с коня и, вытянувшись во фрунт, доложил:

– Ваше благородие господин корнет! Вам срочный пакет! – и, вынув из сумки конверт, протянул его Баташову.

– Спасибо, братец, – поблагодарил гусара Аристарх и тут же, сломав печать, вскрыл письмо.

На узкой полоске бумаги было всего лишь две строчки:

«Приказываю в 20.00 явиться в часть.

Командир полка, полковник Нелюдов».

– Как же братец, я за пять часов смогу добраться за тысячу верст отсюда? – обратился он за разъяснениями к гусару.

Тот многозначительно ухмыльнулся в усы.

– Вы не журытесь, ваше благородие. Полк наш вот уже вторые сутки квартирует в Красном Селе. Сейчас их высочество, шеф полка, и его высочество великий князь проводят высочайший смотр.

– А к чему тогда такая спешка?

– Слышал я от господ-офицеров, что ввечеру полк будет грузиться в эшелон и тю-тю, на запад, – многозначительно произнес гусар.

Аристарх огляделся кругом, ища взглядом своего коня, на котором час назад прискакал к бараку, но ни одной лошади вокруг уже не было. Юнкера увели их в конюшню, приближалось время кормления.

Заметив беспомощно брошенный взгляд офицера, гусар лихо крякнув, вспрыгнул на своего буланого и, ни слова не говоря, скрылся за бараком. Через несколько минут он выехал на центральную аллею, ведя за собой коня такой же буланой масти.

– Ваше благородие, этот, я думаю, вам подойдет!

– Скажи-ка мне, братец, как тебя звать?

– Петр Кузьмин я, ваше благородие.

– Еще раз спасибо тебе, Петр Кузьмин!

– Рад стараться, ваше благородие.

– Подожди-ка меня здесь немного. Надо с товарищами попрощаться, – объяснил Аристарх.

– Знамо дело. Надолго расстаетесь вить, – понятливо произнес вестовой.

А в бараке полным ходом шло веселье. Новоиспеченные офицеры по давней училищной традиции спешили увековечить свои имена и кавалерийские части, где им предстояло служить, на стенах и потолке лагерного «дортуара».

– Аристарх, – вскричал, увидев друга, Сорокин, – мы здесь и тебе место оставили. – Он подал небольшой флакон с красной краской и кистью.

– Вот здесь, – подсказал Казакевич, – как раз над твой кроватью.

Со штабной тщательностью Баташов вывел на стене: «Корнет Аристарх Баташов. Н-ский гусарский полк. 1914 год».

Закончив свой нелегкий литературный труд, Аристарх, громко, стараясь перекричать веселый говор, стоящий в бараке, крикнул:

– Господа! Я должен покинуть вас, потому что получил свой первый приказ – в 20.00 прибыть в часть, которая сегодня ночью направляется на запад!

– А как же отпуск? – удивился Казакевич.

– А как же наша первая офицерская пирушка? – растерянно произнес корнет Алексеев.

– А как же твоя будущая свадьба? Ведь мы все приглашены и уже подарки приготовили, – разочарованно произнес Сорокин.

– Свадьба будет после победы! – как о уже решенном деле твердо сказал Баташов. – Если, конечно, останемся живы, – глухо добавил он. – На прощание я хочу привести вам слова великого гусара, Дениса Васильевича Давыдова:

Мы оба в дальний путь летим, товарищ мой, Туда, где бой кипит, где русский штык бушует…[12]


– Прощайте господа, даст бог еще свидимся!

Офицеры гурьбой вышли провожать своего любимца до порога. Казакевич с Сорокиным, держась за стремена, проводили друга до конца аллеи.

– Прощайте братцы. Не поминайте лихом! – Аристарх поочередно обнял верных друзей и, сдавив шпорами бока своего буланого, поскакал вслед за Кузьминым.

Догнав вестового, Аристарх осадил коня.

– Скажи-ка братец, а кто экзаменует полк?

– Главнокомандующий войсками Гвардии и Петербургского военного округа великий князь Николай Николаевич, – четко, без запинки, словно заученный урок отрапортовал гусар.

«О-о, это серьезно, – подумал про себя Аристарх, чувствуя себя уже полноправным членом этого большого и славного воинского коллектива. – Если простой гусар, так четко и без запинки величает великого князя, то, я думаю, и остальные не подкачают».

Эта внутренняя надежда на то, что его полк с честью выдержит все испытания, не покидало юного корнета до тех пор, пока он мчался, оставив далеко позади вестового, к заветному полю, где показывали свое строевое и боевое искусство его однополчане.

И это чувство еще более окрепло, как только он увидел, как эскадроны по сигналу трубы четко и слаженно атаковали сомкнутую пехоту и конницу, как неожиданно размыкались и складывались в гармошку, чтобы опять мгновенно развернуться. Опытный взгляд кавалериста сразу же оценил, что все перестроения производились на самых широких аллюрах, что за все время смотра ни разу не произошло ни ломок фронта, ни малейшего замешательства.

Спешившись недалеко от деревянной трибуны, окруженной со всех сторон казаками Императорского конвоя, Аристарх невольно прислушивался к высокому голосу проверяющего. К своей радости, он слышал из уст великого князя, наблюдающего за маневрами, только слова восхищения. По окончании учений великий князь Николай Николаевич, собрав всех офицеров гусарского полка, который он экзаменовал, искренне похвалил их:

– Спасибо, господа офицеры, за ваш ратный труд! Я уже давно не испытывал такой радости, которую вы доставили мне сегодня. Полк действительно оказался лучшим среди лучших кавалерийских частей. Я твердо уверен, что полк, если понадобится, покроет новой славой свой старый штандарт!

Аристарх с замиранием сердца слушал слова похвалы в адрес своего полка, словно сам только что принимал участие в высочайшем смотре.

Дождавшись, пока свитская кавалькада великого князя покинет поле, где проходил смотр, Аристарх, оставив коня вестовому, направился к разгоряченным офицерам, которые шумно и весело обсуждали маневры и лестную для всех похвалу великого князя.

Корнет с замиранием сердца подошел к полковому командиру Нелюдову, человеку небольшого роста, довольно тучному, которому на вид можно было дать не больше сорока лет. Громким командирским голосом он доложил:

– Господин полковник, корнет Баташов, представляюсь по случаю прибытия в полк для дальнейшего прохождения службы.

– Не так громко, корнет! Оглушили меня совсем, – сказал полковник и, внимательно присмотревшись к юному офицеру, спросил: – Кого-то вы мне напоминаете. Не служил ли в полку кто из ваших родственников?

– Так точно, ваше высокоблагородие. Здесь мой дед служил. Подполковник Евграф Аркадьевич Баташов.

– А-а, помню, конечно, помню. Будучи корнетом, служил под его началом. Славный был командир.

– Господа офицеры! – обратился полковой командир к своим подчиненным. – Рекомендую вам корнета Баташова. Прошу любить и жаловать.

Офицеры окружили молодого офицера со всех сторон, задавая обычные при знакомстве вопросы.

– Какое училище и по какому разряду окончили?

– Кто отец?

– Не женат ли?

Аристарх не успевал отвечать.

– Господа офицеры, довольно мучить корнета, у него от сегодняшнего дня, наверное, и так голова кругом идет…

– А теперь внимание, господа офицеры! – Полковник, вытащив из командирской сумки бумагу и окинув подчиненных сочувствующим взглядом, объявил: – Пока вы здесь экзерсисами занимались, я получил приказ: «Немедленно выступить к новому месту дислокации. Посадка первого эшелона в Гатчине в 12 часов 40 минут ночи сего числа».

– А как же праздничный ужин у ее высочества, шефа полка? – разочарованно произнес кто-то из офицеров. – Ведь великая княгиня будет ждать нас.

– Подполковник Высоцкий, подготовьте, пожалуйста, извинительную телеграмму ее высочеству и отправьте ее немедленно.

– Будет исполнено!

– Вот видите, голубчик, и вам за праздничным столом посидеть не удалось. С родителями-то простились?

– Нет. Не успел.

– Сколько вам надо времени, чтобы проститься?

– Суток трое хватит.

– Что так долго?

– Да у меня maman с сестрой в поместье на лето уехали.

– Далеко ли поместье ваше?

– В Белгородском уезде. За Осколищем-селом.

– Даю вам четверо суток отпуска, по окончании которого вы должны прибыть на место дислокации полка. Мне кажется, вы должны знать наш адрес.

– Как не знать, ваше высокоблагородие, – обиженно промолвил Аристарх, – адрес известный: Межибужье, Летичевский уезд, Подольская губерния.

– Не обижайтесь, корнет, – благодушно промолвил полковой командир. – Не забудьте только на радостях, что через четыре дня вы должны непременно прибыть на место дислокации полка.

– Не забуду, ваше высокоблагородие!

– Ну тогда, корнет, аллюр три креста!


3


Телеграмма о прибытии в имение Аристарха Евгеньевича не на шутку всполошила всех дворовых. Еще бы, молодой барин не очень-то жаловал родительское гнездо, чаще проводя отпуск в Санкт-Петербурге. Больше всех волновался престарелый дворецкий. С бумагой в трясущейся руке Аполлинарий остановил спешащего по своим делам управляющего и с ходу выпалил:

– Батюшка наш, Афанасий Денисыч, радость-то какая. Барин молодой второго дня приезжает, Аристарх Евгеньевич!

– Вот это радость так радость, – искренне обрадовался Кульнев. – Ну что ж, у нас еще есть время подготовиться к этому важному событию, – озабоченно сказал он и, строго взглянув на дворецкого, добавил: – Два дня даю тебе, и чтобы дом сиял, как ясно солнышко!

– Дык, Афанасий Денисыч, дворовых маловато. Девок сенных надобно, да поваренков, да баб и мужиков для прочей хозяйской надобности.

– Дам! Не журись. Сегодня же обяжу старосту выделить сколь надобно людей. Сам подберешь сенных девок. Да смотри мне, чтобы одна другой краше были, – строго наказал Кульнев.

– Дык где мне старому девок отбирать, в дому-то забот полон рот. Так что не обессудь, Афанасий Денисыч, не для меня это дело – девок по деревне шукать.

– И впрямь, ты к этому делу явно не подходишь, – согласился управляющий, – для этого я отряжу кого помоложе.

Денис выслушал распоряжение отца отобрать деревенских красавиц в горничные барину без особого энтузиазма. Единственное, что его вдохновляло, – это возможность повлиять на дальнейшую судьбу Дуняши, определить ее в господский дом и тем самым оградить от тяжелой черновой крестьянской работы. Его зазнобушка будет непременно рада его предложению, ведь это позволит им видеться каждодневно. О большем счастье он и не мечтал.

Ранним утром Денис вместе со старостой прошелся по хатам, где его с нетерпением ждали наряженные кто во что горазд молодки, явно наслышанные о цели его визита. В доме Егора-кузнеца, к вящему его удивлению, на предложение пойти в служанки, Дуняша неожиданно для всех ответила категорическим отказом.

– Якая з мини служница? – сквозь слезы обратилась она к отцу. – Я бильше звикла в кузгице помагати, ниж комусь прислуговати.

Кузнец, взглянув на дочь, грустно покачал головой:

– Так, що ти дочка, так все життя, як и я будеш робить у кузни. Ну вже немає. Краще йди в двирню. Там и одягаються чистише. И корматся краще. Ось моє останнє батькивське слово!

– Але у мене нимае ничого краше ентого сарафана, – как последний аргумент невозможности идти в служанки она указала на свой повседневный наряд, лучше которого у нее не было, и вопросительно взглянула на отца.

Прокопий-кузнец развел руками.

– Грошей на красную материю немае, – откровенно признался он, виновато глядя на старосту.

– Ничо! Мы енту хвигуру облачим подобающе, – оценивающе взглянув на зардевшееся от чужих взглядов лицо молодухи, сказал староста, – кабыть крестный я тоби али кто? Пийшли до дому.

Крестная, Никаноровна, дородная супруга старосты, узнав о трудностях крестницы, сразу же полезла в сундук, стоящий под образами.

– Копила донечке мойой, в приданное, да не понадобилось. Богатого жениха бог послал. А тебе Дунюшка, в пору будет, – нараспев говорила она, вытаскивая на свет божий сарафан. Встряхнула как следует и раскинула перед девушкой.

– Хорош?

У Дуняши аж дух перехватило. Такого сарафана она в жизни еще не видела. Ну просто глаз невозможно от него отвести. Подол красной китайкой обшит. А спереди от самого верха до самого низа – пуговки блестят. Круглые, будто ягодки золотые. А чуть стукнутся одна об другую – звенят.

– Ох, Царица небесная, – всплеснула руками Дуняша, – краше сарафана я не видала, мамка моя, крестненькая…

Эти слова вызвали у старостихи скупую слезу, и она вновь начала рыться в сундуке. Вытащив оттуда атласную лазоревую ленту, поднесла ее к девичьей косе.

– Здесь ладно будет, – сказала она, вешая на плечо молодки ленту. Да прежде чем одеваться, сбегала бы ты, девка, до речицы. Лицо да руки получше отмой, – добавила она и подала Дуне рушник, желтыми петухами вышитый.

– Вот теперь ты, голубка моя, стала еще краше, – сказала Никаноровна, пытливо взглянув на раскрасневшуюся от бега и лобзания с холодной речной водой девушку. Чуть приметно улыбнувшись, она строго стала крестницу уму-разуму учить.

Бывалый человек старостиха. Девкой она была взята в дворню. Начинала поваренком, потом дослужилась до горничной при старой барыне, матери Евгения Евграфовича. Все знает наперечет. И что делать надобно. И чего делать нельзя. И как при господах ходить следует. И какой им поклон надобно отдать. И чтобы глаза без толку не пялить. Много всего наговорила она своей крестнице.

Дуня понятливо кивала головой, но думала о своем. Подойдет ли ей по фигуре сарафан, а самое главное – понравится ли она в этом наряде своему голубку сизокрылому – Денисушке.

Сарафан пришелся в самый раз. Денис, взглянув на нее, разодетую по-городскому, смутился, покраснел, смотрел во все глаза, не отрываясь, словно боясь упустить ее взгляд.

Никаноровна самолично заплела Дуняше косу, в которой радугой переливалась атласная лента, и, отойдя на шаг, удовлетворенно произнесла:

– Вот теперь почти что порядок. Только ноги босы.

Она сняла с печи еще новые лапти и протянула их смущенной от такого внимания девушке.

Поклонилась Дуня крестной в пояс, из избы на улицу вышла. Павой ступает, то и дело охорашивается и ног под собой от радости не чует. Ей уже мало было того, что рядом идет, удовлетворенно пощипывая бородку, отец и явно плененный ее красотой Дениска. Велико желание, чтобы кто-нибудь из деревенских на нее глянул – на такую разряженную. И, как бог послал, навстречу – Фекла. Увидела Дуню, головой покрутила, всплеснула руками:

– Фу-ты, ну-ты! Кака ты красива та ладна. Кто это тоби стилько цацок накупил?

– Дак мене в служницы староста посылайе…

– Ой, глядий, молодица, кабы младый барин на тоби око не положил, – сочувственно покачала головой она.

Ранним утром под предводительством старосты у крыльца господского дома собралась стайка деревенских молодок. Все ждали выхода старика Аполлинария, который должен был самолично назначить кого в верхние покои, кого в людскую, а кого и на хозяйский двор. Конечно же, всем девкам хотелось попасть в палаты, где их ждала легкая, непыльная работа. Для такого случая они надели свои самые праздничные наряды. У одних были цветастые платки на головах, у других – девичьи повязки, вышитые шелками, а у Феклы – высокий венец, бисером разукрашенный, который она, по всей видимости, достала из бабкиного сундука.

Несмотря ни на что, Дуне казалось, что краше ее ни одна девушка не наряжена. Атласная лента в косе, да золотые пуговки-то на сарафане – разве не загляденье? И вместе с тем ее жуть брала при одной мысли о том, что скоро, очень скоро она сменит стены отчего дома на белокаменный дворец, возвышающийся над Осколом-рекой в окружении тенистых парков и садов. А в самом деле, разве могут ее, такую хорошенькую, наряженную во все самое красивое, не заметить и не определить в горничные, а отослать в помощь господскому повару или, хуже того, на задний двор. Нет и еще раз нет. Она и мысли об этом не допускала.

Молодки тихо переговаривались, то и дело бросая любопытные взгляды на высокое крыльцо, в ожидании дворецкого. Вскоре двери дома распахнулись, и на крыльцо вышел сам управляющий имением Кульнев.

– Афанасию Денисычу мой нижайший поклон, – склонил голову староста. Девки, завидев грозного управляющего, испуганно замолчали.

Оценивающе оглядев молодок, Афанасий удовлетворенно промолвил:

– Хороши! – Видя, что девушки внезапно замолчали, он, масленно глядя ни них, добавил: – Что ж вы затихли, красавицы, ведь не ворог я вам. Каждой из вас найду работу по душе. Не обижу…

– А ми не з боязливых, – ответствовала Фекла, приосанившись и бросив на Кульнева озорной взгляд, – сами пришли, щоб молодому панови зробити послугу. Говорять красень барин – то?

– Аристрах Евгеньевич-то? Весь в отца, а тот дюжим да гарным хлопцем в его годы был. Молодец-молодцом, молодой барин! Охвицером на следующий год, дай бог, станет.

Дуняшу вместе с Феклой и еще двумя молодками, Кульнев определил в сенные девки. Дворецкий в тот же день показал новоиспеченным горничным барский гардероб, затем отвел в прачечную, рассказал, каким должно быть белье, потом в спальне показал, как стелить постель.

Поселились девки в людской, в которой сразу же стало шумно и тесно. Прислуга, которая просторно жила при дворе уже не один год, ворчала. Мол, от молоди только грех один да суета, на что Фекла, уперев в бока руки, заявила как отрезала:

– Молодой барин пожелав, чобы йому зробили послугу тильки червони дивки, а не жирни гуски.

Денис, узнав, что Дуняша, как он и думал, определена в горничные, сначала обрадовался, но потом, представив, что ее могут направить и в покои молодого барина, задумался.

В памяти воскресли почему-то времена беззаботного детства, когда вместе с барчуком они играли в казаки-разбойники, делали набеги на поповский сад и удили в Осколе неуловимого рыбца.

Дениска в глубине души, конечно, не всегда поддерживал проказы барчука, но старался не показать виду, что не все его шалости ему по вкусу. Он слишком дорожил дружбой с ним. Когда умерла мать, ему не было еще и семи лет. Зная об этом, барыня начала привечать сиротку, позволяя ему водиться с сыном, который был почти на год старше его. Они вместе проводили время не только в играх и шалостях, но и совместно трудились на уроках естествознания, под руководством жившего в имении городского учителя, которого мальчишки окрестили меж собой Анафемой за его постоянно, к месту и не к месту, вставляемое в разговоре слово «анафема». В зависимости от тона, каким это слово произносилось учителем, оно означало похвалу, укор или полное презрение.

Однажды мальчики, никого не замечая, с увлечением копались на своих «огородиках» – маленьких кусочках земли, где надо было посадить всего понемножку: несколько клубней картофеля, три-четыре кустика рассады капусты, посеять свеклу, морковь, редиску, горох, кукурузу, подсолнух и немного цветов… Дениска был одет в темные длинные штанишки с выпирающими пузырями коленками и в синюю с белыми крапинками косоворотку из ситца. На голове – видавший виды, потрепанный отцовский картуз. Аристарх был одет в белую с открытым воротничком и короткими, выше локтя, рукавами рубашечку, белые трусики и пикейную накрахмаленную, хорошо отглаженную панамку. Барыня, видя, как Дениска, проворно закончив работы на своем участке, усердно, со знанием дела помогает Аристарху, сказала управляющему:

– Ты, Афанасий, закажи такой же белый костюмчик и панамку своему сыну. Он тогда ничем не будет отличаться от Аристарха, и пусть они вместе играют и занимаются.

– Премного благодарствую, барыня! Большое вам спасибо за эту доброту. Бог вас не забудет.

Отец был на седьмом небе от счастья. О такой милости он не смел и помышлять. Об этом своем разговоре с барыней Афанасий в восторженных тонах рассказал Дениске и для острастки, дав ему легкий подзатыльник, отправил к портному.

Все дни были расписаны. Вставали дети рано, умывались холодной водой или шли с учителем купаться в Осколе, закалялись и загорали. Завтракали, обедали и ужинали в определенные часы. Дениска обедал с отцом, но ел почти то же, что подавали на барский стол. Больше всего он не любил есть всякую зелень, а отец упорно заставлял:

– Баре едят, знать, это полезно для организма, – говаривал он, видя, с какой неохотой сын поглощает мелко нарезанные листочки салата или петрушки.

Осенью вся семья Баташовых уезжала в свой столичный дом, проводя зиму в Санкт-Петербурге, а весной опять приезжала на летний сезон в имение. Иногда барин Евгений Евграфович появлялся и зимой, подкатывая ко дворцу со станции Рай на богатых розвальнях, и проводил в имении несколько дней. Тогда жизнь в доме несколько дней била ключом, чтобы вскоре, после его отъезда, вновь погрузиться в зимнюю спячку.

Последний раз Денис видел своего товарища детских игр года два назад, когда тот приезжал на летние вакации уже будучи кадетом.

Выйдя из коляски, Аристарх, облаченный в военный мундир, гордо, ничего и никого не замечая, направился к дому. Дениска с нетерпением ждал его приближения, с интересом разглядывая невиданную им ранее кадетскую форму. По своему простосердечию он хотел тепло поздороваться с товарищем детских игр. Но не тут-то было. Барчук остановился на почтительном расстоянии от дворовых в недоступной, гордой позе и, только чуть склонив голову, процедил:

– Здравствуйте.

При этом он обращался как бы ко всем собравшимся во дворе, совершенно не выделив из толпы Дениску, словно не заметив его, потом вообще отвернулся в сторону управляющего Кульнева, который ждал в сторонке хозяйских указаний.

«Ах ты, шкура!» – вскипела тогда в Дениске обида. Он сразу помрачнел и забыл даже поклониться барчуку, пока отец не толкнул его в шею и не заставил оказать должное почтение их благородию. И тогда он понял, что и его, и отца, несмотря на кажущуюся близость к господам, отделяет настоящая бездна. Аристарх, по всей видимости, понял это раньше. Видимо, в кадетском корпусе его, кроме всего прочего, научили и ценить свое беспредельное превосходство над мужиками.


4


Весть о прибытии молодого барина застала дворню врасплох. О его приезде первыми сообщили вездесущие деревенские мальчишки, угнездившиеся на самых высоких деревьях, обрамлявших усадьбу. При виде господской коляски они наперебой закричали:

– Барин приехал!

– На тройке!

– Охвицер!

– С саблей!

При этих криках мужики и бабы заметались по господскому двору. Как это обычно бывает, полдня не хватило для того, чтобы привести все в порядок. Дворовые где-то не домели, где-то не домыли, а где-то и вовсе еще не притрагивались к заданной управляющим работе. Только вездесущий Кульнев, казалось, был, как всегда, спокоен и ровным голосом давал четкие и ясные указания дворецкому, поварне и остальной прислуге.

К тому моменту, когда тройка лихо подкатила к крыльцу, к встрече барина все уже было готово.

Молодой человек в новенькой, с иголочки, гусарской форме, с шашкой и звонкими шпорами вызвал в толпе встречающих искреннее восхищение.

– С приездом, ваше благородие, Аристарх Евгеньевич, – со слезой радости в голосе встретил молодого барина управляющий, низко кланяясь.

– Спасибо, Афанасий! – ломающимся, высоким голосом произнес Аристарх и, по-свойски похлопав его по плечу, спросил: – Как хозяйствуешь?

– Да бог миловал. Урожай в поле дюже хороший будет! Да и в саду яблоков поболе, чем обычно.

– Ну и слава богу!

Аристарх оглядел собравшуюся для встречи дворню и сухо произнес:

– Здравствуйте!

– Здраве буде, барин! – торжественно произнес за всех староста и низко-низко поклонился. Вслед за ним поклонились в пояс и дворовые.

– Как живете, мужики?

– Да бог миловал, – снова ответил за всех староста. – Божьей да вашей милостью и прозябаем на белом свете.

– Ну и слава богу! – перекрестился Аристарх и, придерживая шашку, бодро взлетел по лестнице в дом. Сзади него чуть ли не бегом семенил дворецкий, боясь хоть на шаг от него отстать. Пока шли через залу, он уже успел получить замечание. Виной тому была криво висевшая картина, изображающая псовую охоту. Тотчас восстановив порядок, Аполлинарий всеми фибрами души желал реабилитации в глазах молодого господина.

Зайдя в свою комнату, в которой все блистало и накрахмаленно хрустело, Аристарх неожиданно спросил у дворецкого:

– Маменька с Лизой небось в саду прохлаждаются?

– Что вы, что вы, ваше благородие, барыни Варвара Петровна и Лизавета Евгеньевна второго дня, как выехали в стольный город.

– Вот досада, – с сожалением промолвил Аристарх, – а я так хотел перед отъездом в армию повидаться с maman и Лизонькой.

– Может быть, вы еще успеете в Петербург, ваше благородие? – сочувственно посоветовал Аполлинарий…

– Нет, старик, я теперь на военной службе и собой больше не располагаю. Второго дня я должен быть в Подольской губернии. Так что приготовь мне все к завтрашнему отъезду. А сейчас пришли-ка сюда Агафью, няньку мою дорогую.

– Никак невозможно, ваше благородие, Аристарх Евгеньевич, – испуганно произнес Аполлинарий. – Агафья больна.

– Что с ней? – равнодушно спросил Аристарх.

– Да бабья болезнь, – не стал объяснять дворецкий, – хворь к бабам так и липнет, так и липнет…

– А кто же мне теперь прислуживать будет? – прервал старика барчук, нахмурившись. – Я к Агафье привык.

– А мы вам, ваше благородие, другую служанку подыщем, помоложе да порасторопнее.

– Прелестно, – повеселел юнкер, – но выбирать я буду сам, – твердо добавил он.

– Как прикажете, ваше благородие, Аристарх Евгеньевич.

После ужина всем дворовым девкам велено было идти в сад, как объяснил дворецкий – песни петь да хороводы водить, чтобы молодого барина развеселить. Дуняша следом за всеми полетела вприпрыжку. Ох и жутко же ей было! Но еще более того – брало ее любопытство: да как? да что? да чего?

Молодой барин сидел на террасе за длинным столом, покрытым белой скатертью, посреди которого пыхтел начищенный до блеска ведерный самовар. Вокруг него аппетитными горками возвышались свежевыпеченные пышки и медовые пряники. С террасы доносился неземной аромат чая и всевозможных варений. Услужливый лакей то и дело подливал в чашку господина чай, и тот лениво потягивал ароматный нектар, закусывая печатными пряниками. На лице молодого человека угнездились непомерная скука и усталость.

При виде неулыбчивого молодого господина девушек взяла оторопь. Чего им сейчас делать? Петь или плясать? Может, хоровод затеять? Они топтались перед крыльцом, переглядывались, перешептывались, друг друга подталкивали и потихоньку хихикали, прикрываясь широкими рукавами рубах.

Дуняшу, стоявшую позади всех, так и подмывало показать свой наряд, свои таланты этому неприступному на вид барчуку. Глаза у нее горели, а ноги, переступая от нетерпения, вот-вот готовы были пуститься в пляс.

Да что ж это такое? Почему девушки-то молчат? Почему песен не заводят? Но выскочить раньше других – этого девушке и в голову не приходило.

Первой осмелела Фекла. Подбоченившись, она задорно произнесла:

– Що ж це ми, девоньки, занимили хиба? – И, выступив вперед, она затянула высоким сильным голосом:

На нашей горке калына, На нашей горке калына…
Девки тотчас подхватили:
Да там девчонка ходила, Да там девчонка ходила…
Но запели они как-то недружно, вразброд, без охоты. Фекла недовольно оглянулась через плечо и повела дальше:
Да цвет малыну сбирала, Да цвет малыну ломала…

Хор подхватил уже дружнее. У Дуни от переполнявшего ее вдохновения сердечко забилось, словно пташка в клетке. Что ж это такое? Разве это пение? Неужто осрамятся девушки, и она вместе с ними? Неужто никто, а особливо молодой барин, так и не услышит ее голосочка, не увидит ее таких расчудесных нарядов?

Взглянув на терраску, она увидела, что молодой барин все так же скучающе смотрит в сад, прихорашивая щеточкой ногти на руке.

У дворецкого, услужливо стоящего за спиной господина, нахмурились брови, рот задергался, видно, что вот-вот он готов был разгневаться.

Не то чтобы Дуне захотелось перед молодым барином выставиться – нет! – просто совестно ей стало за своих товарок. Сейчас она покажет, что умеет!

И Дуня запела звонко и весело, словно жаворонок, приветствующий утреннюю зарю:


Не всходи ты, месяц ясный,
Не свети ты, день красной…

Голос ее звонкий, как горный ручеек, и чистый, как родничок в лесу, заполонил весь сад, выведя из дремоты все живое. Заслышав его, где-то в глубине парка, раньше времени зацвиркал курский соловей. Встрепенулись словно от забытья подружки и, приободрившись, дружно и весело подхватили:


Калына ль, калына моя…

Фекла без спора, словно так оно и быть должно, посторонилась, уступая первое Дуне место. И она оказалась впереди, сияя блеском своих бездонных голубых глаз, белозубой улыбкой и ярким своим румянцем.

И пошло, и пошло, и поехало у них развеселое веселье! Молодки спели и «Во лузях», и «Ах вы, сени, мои сени», и еще много разных песен. Уж чего-чего, а песен у козловских девок – торба целая. За день все не спеть.

На террасе сразу же все переменилось. Молодой барин, вдруг и про щеточку и про ногти словно позабыв, поднял глаза и увидел Дуню. А потом встал с кресла и начал медленно спускаться с терраски в сад. Когда девки закончили песню, он уже стоял перед ними и, улыбаясь, восторженно восклицал:

– Прелестно! Как прелестно! Славно поете, девушки, – похвалил он певуний. – А вот мне Аполлинарий говаривал, что и плясать вы горазды. Так ли это?

– А як же, панове, – воскликнула словоохотливая Фекла, – ми не тильки пьеть, но и сплясать могем! Тильки нам гармоника нуйжна.

Аристарх бросил вопрошающий взгляд на дворецкого.

– Сейчас, батюшка барин, сейчас, – засуетился Аполлинарий. Эй, кто там, кликните Степку-гармониста.

Степка-гармонист, ничем не примечательный коротышка, сморщенное лицо которого было сплошь испещрено оспой и в первый момент вызывало неприязнь, неторопливо настроил свою трехрядку и, вопросительно взглянув на застывших в ожидании музыки девок, меланхолично произнес:

– Ну!

– Заведи-ка нам, Степушка, карагод!

Гармонист приосанился, растянул на всю ширину своей узкой груди меха своей трехрядки и лихо забегал пальцами по клавишам. Черты лица его сразу же разгладились, на щеках выступил живой румянец, в глазах появился шаловливый блеск.

А девки, выстроившись в круг, под эту музыку начали выделывать самые сложные коленца, то и дело подбадривая друг друга и гармониста восклицаниями и хлопками:

– Наподдай, Степушка!

– Не ленись, девки!

– Позабавим паныча!

Вслед за карагодом на одном дыхании молодухи исполнили «Барыню», «Калинку», «Страдания», «Светит месяц», «Выйду я на реченьку», и везде своей природной пластикой и задором выделялась Дуняша.

По возбужденному лицу молодого барина было видно, что нравится ему и пение, и пляски, а больше всех Дуня с атласной лазоревой лентой в темной косе.

Видя, что раскрасневшиеся плясуньи устали, Аристарх предложил им отдохнуть и пригласил за барский стол.

– Угощайтесь, чем бог послал! – радушно предложил он.

Лакеи тут же притащили из людской лавки и, подождав, пока все девки рассядутся, поставили перед каждой по фарфоровой чашке с золотым ободком. Дворецкий самолично налил каждой плясунье чаю, положил на блюдечко по медовому прянику и ватрушке.

Еще разгоряченные танцами молодки тихо переговаривались, боясь бросить даже случайный взгляд на барина. Не привычные к господским этикетам девки, быстро опустошив блюдца, вылили туда чай и, смущенно потупив глаза, по чуть-чуть, впустую прихлебывали горьковатый на вкус ароматный кипяток.

Дуняше досталось место напротив молодого хозяина, и она, словно перепуганный воробышек, сидела, напряженно сжавшись, не притрагиваясь к угощениям.

– Славно поете и пляшете, красавицы! – похвалил Аристарх танцорок, вперив свой взгляд в Дуняшу.

– Кто тебя только обучил так петь и танцевать, прелестница? – спросил он ее, как только она осмелилась поднять на него глаза.

Дуня еще больше смутилась, зардев как маков цвет. Ну что на это можно ответить-то? Разве можно спрашивать снежинку, почему она то плавно и неторопливо кружится, устилая своим узорчатым невесомым белым полотном землю, то мчится в дикой пляске вихря, опережая самых ретивых коней. Разве можно рассказать, почему курский соловей величаво и благозвучно заливается на вечерней заре, да так, что сердце заходится от его звонких трелей.

– Не знаю, барин, – только и смогла она чуть слышно пролепетать, опустив глаза.

Встав из-за стола, Аристарх поманил к себе дворецкого и, отойдя в сторонку, сказал:

– Порадовал ты меня Аполлинарий, ох как порадовал…

– Рад стараться, ваше благородие, – по-военному вытянулся во фрунт дворецкий.

– А кто есть та певунья, что напротив меня сидит? – неожиданно спросил Аристарх.

– Энта девка – Егория, кузнеца, дочка. Дунькой звать.

– Понравилась она мне… – восторженно произнес барин, – как мне с ней еще раз тет-а-тет повидаться?

– А нет ничего проще, – хитро подмигнул Аполлинарий, – управляющий, Афонька Кульнев приставил ее к услужению вашей милости. Ввечор я пошлю Дуньку постель вам приготовить…

В отсутствие барина за столом стало шумно и весело.

– Пусть повеселятся, заработали, – благодушно произнес Аристарх. – Не забудь одарить их, – добавил он и, насвистывая веселую мелодию из «Сивильского цирюльника», бодро прошествовал в свои покои.

Отправляя молодок кого в деревню, а кого и к господскому двору, Аполлинарий одарил танцорок сладостями. Кому досталась рябиновая пастила, кому – покрытые сахарной глазурью орехи, кому – пироги. Дуне же дворецкий сверх того дал два медовых пряника. За всю свою короткую жизнь она не только не пробовала таких, но и не видывала.

«Один съем сама, а другим угощу отца, – подумала она, направляясь в людскую. – Или нет! – передумала Дашенька. – Один съем вместе с Дениской!» От воспоминания о нем по душе ее прошла теплая волна нежности. Сердечко часто-часто забилось, словно стремясь вырваться из стянутой богатым сарафаном груди.

Поужинав, дворня начала понемногу укладываться спать, когда в людскую зашел Аполлинарий. Подозвав к себе Дуняшу, он бесцветным, будничным голосом распорядился:

– Иди-ка, девка, молодому барину постель приготовь. Да поживей!

– Смотри, Дунька! Одна девка тоже ушла стелить барскую постель, а наутро бабой вернулась, – раздался из дальнего угла людской чей-то приглушенный женский голосок.

– Не балуй, Фроська, – строго прикрикнул дворецкий, – а то я быстро укорочу твой длинный язык!

– А я чо! Я ничо! Тильки сказку сказываю…

Подождав за дверью, пока горничная оденется, Аполлинарий повел ее в господскую спальню.

– Смотри, девка! Молодой барин уж больно горяч, – предупредил он Дуняшу. – Скажу больше. По нраву ты ему пришлась, – добавил он, подходя к спальне, – так что и веди себя соответствнно…

Постучав в дверь и получив разрешение войти, дворецкий подтолкнул девушку к входу, сказав на прощание:

– С богом, девонька!


5


Дуня, перекрестившись, неуверенно шагнула за дверь.

– Не бойся, девонька! Не бойся, красная! – вкрадчивым голосом встретил смущенную горничную Аристарх, одетый в расшитый китайскими драконами шелковый халат. Подойдя к столику, уставленному графинчиками с разноцветными наливками и закусками, он вальяжно расположился в кресле, придвинутом к столику, и, радушным жестом пригласив присесть на другое, стоящее напротив, добавил: – Присаживайся рядком, да поговорим ладком, – игриво, с явным удовольствием произнес он поговорку, бытующую в простонародье. Ему почему-то казалось, что именно так надо разговаривать с деревенскими, ласково и заумно.

– Мени пислали до вас, постельку постелити, – сказала Дуня, решительно направляясь к кровати.

– Не торопись, красавица, дай мне слово сказать, – промолвил барин и, вынув из бокового кармана халата маленькую красную коробочку, достал оттуда рубиновый браслет. – Ты прекрасно пела и еще лучше всех плясала сегодня в саду. В награду за доставленное мне удовольствие я решил подарить тебе эту безделицу. – Аристарх резко встал и, подойдя вплотную, надел на руку опешившей от неожиданности Дуняше браслет.

– Ой, – только и успела воскликнуть девушка, отдергивая руку, к которой неожиданно припал губами молодой барин.

«Что ж это такое, – пронеслось у нее в голове, – неужели господам мало своих барышень, что они к деревенским пристают?»

Не ожидавший от девки такой реакции Аристарх обиженно воскликнул:

– Ведь я же от чистого сердца решил тебя поблагодарить! А ты привередничаешь.

– Я, панове, простая дивка, и неча мене руки целовати да цацки дарити, – сказала девушка и, сняв браслет, положила его на столик.

– Никак не привыкну к вашему местному говору, – неожиданно признался Аристарх, – ты можешь говорить без этих хохлятских выкрутасов?

– Можу! – озорно блеснула глазами Дуня и, подойдя к кровати, спросила: – Ну что, барин, стелить постель аль нет?

– Стели, – равнодушно промолвил Аристарх и, налив себе полный бокал наливки, в один присест, по-гусарски, опрокинул содержимое в рот.

Денис, узнав от Феклы о том, что Аполлинарий отправил Дуняшу в господскую опочивальню, схватился за голову и, еле сдерживая вот-вот готовые вырваться наружу горечь и досаду, вызванные этим известием, мысленно возопил: «Что же делать? Что же предпринять, чтобы защитить Дуняшу?»

«А может быть, ей моя защита и не требуется, – остановил его холодный внутренний голос, – может быть, и пела, и танцевала она задорней всех лишь для того, чтобы понравиться этому напыщенному барчуку, а со мной она лишь только забавлялась?»

– Нет! Нет! И еще раз нет! – произнес Денис, прогоняя от себя дурные мысли. – Ведь она любит меня. А я души в ней не чаю! – Уверив себя в этом, он крадучась, сторонясь сторожей, пробрался к единственно светящемуся на втором этаже окну, выходящему в сад, и, вскарабкавшись на яблоню, заглянул в комнату Аристарха как раз в тот момент, когда барин, надев на руку девушки браслет, в исступлении целовал ее пальцы.

От увиденной картины у Дениса помутнело в глазах, и он чуть было не свалился с дерева. Сдерживая бурлящую в груди злость и ненависть к этому уверенному в своей превосходности и вседозволенности барчуку, покусившемуся на все самое дорогое, что у него было, парень соскочил на землю и, движимый чувством попранной справедливости и мести, кинулся сломя голову в господский дом. Он не знал, что будет делать дальше, но был уверен в том, что в полной мере выразит барчуку все, что он о нем думает, а там хоть трава не расти, и пусть будет, что будет.

На одном дыхании Денис преодолел пустующий зал, взлетел по знакомой лестнице и вскоре оказался возле комнаты Аристарха. За дверью было тихо.

«Неужели я опоздал?» – в отчаянии подумал он и, усмиряя готовое вырваться из груди сердце, резко отворил дверь.

Увидев стол, явно накрытый для двоих, стоящего у кровати барчука в распахнутом цветастом халате с наполовину опустошенным бокалом в руке и стелющую постель Дашеньку, Денис решил, что самое страшное уже произошло. Кровь бросилась ему в голову, и он, ничего не соображая, кинулся к Аристарху.

Тот, выронив от неожиданности бокал, растерянно произнес:

– А-а-а, это ты Дениска! Ну раз ты здесь, то давай выпьем за мой приезд…

Услышав звон разбитого стекла, девушка обернулась и, увидев расширенные, налитые кровью глаза Дениса, виновато потупилась.

Аристарх направился было к столу, но на его пути стал Денис. Поняв по его виду, что товарищ его детских и юношеских лет пришел не поздравлять его с прибытием в родные пенаты, а готов вот-вот разорвать его на части, вызывающе произнес:

– Пропусти, или я сейчас кликну сторожей, они быстро тебе вправят мозги на деревянной кобыле…

Эти слова прибавили Денису злости, и он решительно шагнув к Аристарху, процедил сквозь зубы:

– Я давно тебе хотел сказать, что ты большая похотливая сволочь.

– Ты… ты забываешься, – сорвался на крик не привыкший к такому обращению корнет.

– Я намерен защитить честь этой девушки…

– О какой чести ты можешь говорить, хамское отродье? – перебил его Аристарх.

– Ну конечно – честь, ведь это привилегия господ, – констатировал Денис, – но я тоже кое-что слышал о чести и готов за нее постоять!

– Попробуй! Уж я-то за себя постою! – уже спокойным, уравновешенным голосом произнес Аристарх, принимая боксерскую стойку.

Два некогда близких человека стояли, сверля друг друга ненавидящими взглядами. Никогда ранее такой разговор не мог состояться, ибо между ними всегда зияла непреодолимая сословная пропасть. Но сам факт, что Аристарх не стал вызывать сторожей, а решил отстаивать свою, как он искренне думал, попранную хамом честь самостоятельно, говорило о том, что барин этот еще и не был по-европейски цивилизованным человеком, но и не был он в полной мере и сторонником сословных привилегий, дающих ему полное право защищать свою честь чужими руками. Вместо того чтобы отправить обнаглевшего простолюдина для порки на конюшню, как это всегда делал с нерадивыми холопами его дед, он решил преподать ему урок посредством довольно модного среди военной аристократии английского бокса.

Помня из истории военного искусства, что лучший способ обороны – это нападение, Аристарх резко ударил Дениса кулаком в живот.

– О-о-ох! – простонал Денис и мешком свалился на пол. И неудивительно, учитывая то, что получил точный удар в самое солнечное сплетение. Корнет победоносно смотрел на поверженного противника.

Из-за боли Денис не сразу смог подняться.

«Вероятно, именно такое чувство испытываешь после удара копытом в грудь, – неожиданно подумал он. – Ну ничего, я тоже могу взбрыкнуть так, что барчуку мало не покажется», – пронеслась в мозгу отчаянная мысль, которая заставила его, несмотря на жгучую боль, вскочить на ноги. Как учил его Кирилл, нужно было принять боксерскую стойку и резким сильным ударом в грудь повергнуть врага на землю, что он в следующее мгновение и сделал.

Аристарх пошатнулся, но выстоял.

– А-а, ты так, – процедил он сквозь зубы и тут же повторил свой сокрушающий удар, но не тут-то было. Денис, быстро скрестив руки на животе, отразил атаку противника и в следующее мгновение нанес сильный удар ему в грудь.

Аристарх со стоном упал, ударившись головой о край стола.

– Что вы делаете? – испуганно закричала Дуняша и, раскинув в стороны руки, стала между ними.

Перепуганное лицо ее, залитое алым румянцем, было необычайно прекрасным.

– Не по охвицерски это, хрестьянскую душу в распыл пускать. Он парень дюжий, кабыть в хозяйстве вам еще сгодится. А вы его калечить…

– Дак не я его, а он меня чуть было не покалечил, – уже без злости, с деланой обидой в голосе промолвил Аристарх, вставая на ноги.

Увидев кровоточащую ссадину на виске барина, Дашенька побледнела.

– Да вы никак поранены! – воскликнула она. Плеснув на салфетку из стоящей на столе бутылки, она умело приложила ее к ране.

– Ой, больно-то как, – воскликнул Аристарх, бледнея.

Дуняша испуганно отдернула руку, но офицер уже опомнился и, краснея от смущения, что дал перед девушкой слабину, не выдержал резкой боли, взял из ее рук салфетку и без каких-либо эмоций приложил к ссадине.

– Спасибо, Дуня, – промолвил он, бросив благодарный взгляд на девушку.

Все это время Денис стоял на прежнем месте, набычившись, готовый в любой момент пустить в дело кулаки. Но при виде поверженного противника, из ссадины которого капала кровь, он вдруг почувствовал, что руки опускаются сами помимо его воли. Весь запал ненависти и злобы, который и привел-то его в покои барчука, куда-то исчез. Вместо этого у Дениса появилось какое-то чувство неловкости за свой такой необдуманный поступок, которое вскоре переросло в страх за содеянное. По всем законам Российской империи за кровь дворянина взималась самая высокая плата. И не важно, кто начал первым. Эти мысли окончательно парализовали его волю. И он, готовый ко всему, стоял, виновато понурив голову.

– Где ты всему этому научился? – спросил миролюбиво Аристарх.

– Дак, знамо дело, друзья-товарищи в городе показали. А я и запомнил, – равнодушно произнес Денис.

– Ну что же, теперь можно сказать, что за прошедший год ты не только… – Аристарх осекся, увидев внезапно влетевшего в двери спальни Кульнева.

Красный как рак, вращая налившимися кровью глазами, управляющий кинулся к сыну.

– Как ты, поганец, такой, посмел руку на своего господина поднять? – вскричал возбужденно он. Увидев кровь на челе барчука, Афанасий рассвирепел еще больше и, не говоря больше ни слова, со всего маху ударил Дениса по лицу.

Тот устоял на месте, только теплая струйка крови потекла из носа. Пытаясь остановить кровотечение, Денис, видя как от ужаса расширились глаза Дашеньки, готовой вот-вот упасть в обморок, повернулся к ней спиной.

– Что, стыдно отцу в глаза смотреть?! – прорычал Афанасий, замахиваясь на сына. – Сейчас я преподам тебе урок на всю жизнь. Теперь будешь знать, как руку на господ поднимать! Чему вас только учат в уездном училище? Родителев не слушаться да за девками ухлестывать…

Аристарх, видя, что Афанасий за его довольно пустяковую рану готов убить родного сына, стал на его защиту.

– Афанасий! Ничего же страшного не произошло. Мы только повздорили немножко, – попытался урезонить разъяренного управляющего он.

– Из-за нее небось? – указал Кульнев на перепуганную девушку, готовую вот-вот расплакаться.

– Да! – твердо сказал Денис.

– И из-за этой деревенской дуры ты посмел поднять руку на своего барина? Что я теперь отпишу батюшке нашему Евгению Евграфовичу? Как оправдаюсь перед ним? – отчаянно кричал Афанасий.

– Не надо никому об этом писать, – твердо сказал Аристарх, – я тоже не без греха.

Но управляющий, не обращая внимания на миролюбивые слова барина, решил-таки показать сыну, «где раки зимуют». Денис равнодушно слушал отца, не обращая никакого внимания на его ругань. Видя этакое неуважение к своей особе, Кульнев, разъярившись, ударил Дениса со всего размаха, но не рассчитал, и затрещина прошла вскользь, по затылку. Но это была уже последняя капля, которая переполнила чашу терпения сына, и он поднял руку на отца.

Удар пришелся в грудь. Но был такой силы, что Кульнев-старший пошатнулся. Несколько мгновений он стоял, держась за стол. Большие круглые глаза его выражали не злость и не боль, а искреннее недоумение. В следующее мгновение он пошатнулся и вдруг начал валиться навзничь, увлекая за собой скатерть и все, что на ней было выставлено.

Сквозь грохот бьющейся посуды и упавшего тела послышался глухой и решительный голос Дениса:

– Прощай, Дуняша! Не поминай меня лихом.

Громко хлопнув на прощание дверью, он не спеша вышел из дома и знакомой дорогой направился на пустынный в это время большак. Только его и видели.


ГЛАВА IX Варшава – С.-Петербург. Июль – август 1914 г

1


Операция, связанная с ликвидацией дела очередного германского шпиона, подходила к своей завершающей стадии, когда в кабинет к Генерального штаба полковнику Баташову заглянул генерал-квартирмейстер Варшавского военного округа генерал-майор Постовский. Он обычно не баловал своим посещением подчиненных и старался пореже отрывать их от дел, и поэтому каждое пришествие начальства разведчики воспринимали как событие из ряда вон выходящее.

– Здравствуйте, Евгений Евграфович, дорогой! – радушно поздоровался генерал, направляясь к столу Баташова.

– И я рад видеть вас, уважаемый Петр Иванович, в добром здравии, – озадаченно взглянув на начальника, ответил Баташов.

Видя, что при его приближении офицер накрыл газетой лежащие на столе документы, Постовский озабоченно произнес:

– Я вижу, вы уже читали в сегодняшней газете об ультиматуме, который послала Австро-Венгрия Сербии?

– Да! – Баташов, занятый срочным делом, был немногословен.

– И что вы на это скажете?

– Для меня ясно одно, то, что венское правительство горит желанием развязать войну с Сербией. И на это, по моему мнению, австрияков толкает кайзер Вильгельм.

– И у вас есть конкретные доказательства?

– Есть! Перед вашим приходом я, как раз разбирал поступившие от агентов, находящихся на сопредельной территории, отчеты. Анализируя их, можно сделать неутешительный вывод: Австрия и Германия скрытно проводят мобилизацию…

– Не может быть! – воскликнул удивленно генерал. – Я второго дня получил из Генерального штаба ориентировку, в которой прямо говорится, что между царем и кайзером ведется интенсивный обмен телеграммами. Оба монарха ищут пути мирного урегулирования конфликта, вызванного сараевским убийством.

– И все-таки я утверждаю, что именно Германия толкает мир к войне! – уверенно произнес Баташов.

– Видимо, об этом догадываются и в Генеральном штабе. В своей депеше обер-квартирмейстер Монкевиц проинформировал меня, что управление не покладая рук работает над двумя документами – приказами на частичную и полную мобилизацию. Он просил меня также быть готовым к объявлению мобилизации в царстве Польском.

– К частичной или полной?

– Он ничего на этот счет не пишет.

– Я подумаю о вопросах оперативного прикрытия плана полной мобилизации, – предваряя приказ начальника, сказал Баташов.

– Конечно-конечно, я об этом и хотел вас попросить, – удовлетворенно произнес генерал, довольный тем, что подчиненный понял его с полуслова и ему не пришлось брать на себя ответственность за принятие окончательного решения.

Баташов нетерпеливо заглянул под газету, ненавязчиво намекая тем самым на срочность работы, полагая, что не только подчиненные, но и начальники должны быть более догадливыми и не должны отвлекать его от срочных дел.

– Да, Евгений Евграфович, – спохватился вдруг генерал-квартирмейстер, – только что поступила телеграмма немедленно откомандировать вас в распоряжение обер-квартирмейстера Генерального штаба! – виновато промолвил Постовский.

– Зачем я там понадобился? – искренне удивился Баташов.

– Не знаю, что и сказать, – откровенно признался генерал, – я пытался дозвониться до генерала Монкевица, но не смог. Линия постоянно была занята или командующим, или начальником штаба. Так что, уважаемый Евгений Евграфович, собирайтесь, и в путь. Передадите привет славному городу Петербургу. Откровенно говоря, я порядком соскучился по его площадям и проспектам, – с ностальгическими нотками в голосе произнес генерал.

– Но я не могу вот так все бросить! – раздраженно воскликнул Баташов. – У меня на завершающем этапе одно архисложное дело. Я не могу его никому доверить. А кроме того, необходимо продумать вопросы оперативного прикрытия мобилизации…

– Сколько вам нужно времени, чтобы его завершить?

– Сорок восемь часов!

– Хорошо! Я постараюсь уладить этот вопрос.

Перед отъездом генерал сообщил Баташову по секрету, что его ждет высочайшая аудиенция.

И теперь почти всю дорогу до самой столицы Генерального штаба полковника Баташова мучил вопрос: «Зачем я понадобился царю?»

По рассказам знакомых по работе в Генеральном штабе царедворцев, он знал, что обычно на аудиенцию к императору в Зимний дворец вызывали с тем, чтобы наградить или отправить в отставку. «Награждать меня пока что не за что, – думал он, – значит, в отставку? Но за что?»

«Может быть, это козни жандармского полковника Ежова? Ведь Иван Спиридонович последнее время все чаще и чаще намекал ему о том, что между агентами германской разведки, обделывающими свои грязные делишки в Варшаве, и российскими социал-демократами существует прямая связь. Что в это неспокойное время социалисты делают все, чтобы опорочить правительство и царскую семью. Что к борьбе с этим злом призывает не только министр внутренних дел, но и император всея Руси. На это он резко, по-солдатски ответил, что дело офицеров Генерального штаба – ловить шпионов, а не заниматься политикой. Больше Ежов с ним на эту тему разговоров не заводил, видимо, кровно обиделся. И вот результат. Ну что же, чему быть, того не миновать!» С этой мыслью он под стук колес курьерского поезда и заснул…

Едучи с Варшавского вокзала по набережной Обводного канала, Баташов озабоченно всматривался в лица людей, попадающихся на пути, пытаясь по ним определить настроение петербуржцев накануне неминуемой (а это он, как офицер Генерального штаба, знал наверняка) войны. Но к своему удивлению, ни мрачных лиц, ни избыточного патриотического настроя у многочисленных прохожих он не замечал. Петербуржцы выглядели довольно буднично.

Неожиданно сзади раздались крики:

– Поди! Поди! – И мимо пронеслась тройка с загулявшими купчиками. Увидев в коляске офицера, развеселая компания разразилась криками:

– Да здравствует император!

– Слава русской армии!

– Долой немцев и австрийцев!

– Покажем Вильгельму, где раки зимуют…

Ура-патриотические вопли захмелевших лавочников слышались до тех пор, пока их пролетка не свернула на Лиговскую улицу.

«Вот тебе и частичный ответ на вопрос, – подумал Баташов, – для торгашей и откупщиков война – что мать родная. Они, уже предвкушая немалые барыши, веселятся в полную меру». Эта грустная мысль стала еще горше, когда он вспомнил о том, что на провиантских складах Варшавского военного округа огромная недостача и подозрение падает на окружное интендантское ведомство.

«А за этим обязательно стоит предательство… – успел подумать полковник, когда мысли его были неожиданно прерваны громкими молодыми голосами, весело распевавшими:


Vita nostra brevis est, Brevi finietur; Venit mors velociter, Rapit nos atrociter, Nemini parcetur Nemini parcetur…[13]


По тротуару, во всю глотку горланя свой гимн и размахивая трехцветными флажками, шли гурьбой студенты. Они так звонко, весело и беззаботно повторяли две последние строчки своей корпоративной песни, что это вызывало на лицах куда-то спешащих по своим делам петербуржцев невольные улыбки.

– Nemini parcetur, Nemini parcetur, – повторил про себя Баташов, – никому пощады не будет, никому пощады не будет…

«Юнцы, они и не понимают, что в этих словах заложена вся суть предстоящей войны. И ни для кого уже не секрет, что познанные ими идеи рыцарства и благородства, с трудом дотянув до конца прошлого века, в начале нынешнего канули в Лету. А это значит, что предстоит страшная, кровавая, взрослая, беспощадная война. По своей молодости и недомыслию они думают, что война будет недолгой, похожей на веселую вылазку в Петергоф…» – с сожалением думал он, подъезжая к мосту Обводного канала.

В виду возвышающегося на набережной храма Покрова Пресвятой Богородицы на Боровой Баташов истово перекрестился.

«Слава тебе, Господи, что не оскудела еще в России вера в Бога, Царя и Отечество, – размышлял Баташов, провожая взглядом удаляющуюся молодежь. – Сила нынешней России сегодня не только в оружии и технике, но и в руках людей, которые смогут всеми этими убийственными достижениями цивилизации управлять. И здесь даже недоучившийся, но технически подкованный курсист будет незаменимым помощником офицеру. Вольноопределяющиеся из студентов до получения офицерского чина смогут управлять и обслуживать авто и аэропланы, могут рассчитывать артиллерийские углы и служить в качестве военных чиновников. Да мало ли где понадобятся молодые руки и светлые головы в предстоящей войне…» – Обо всем этом Баташов предавался размышлениям уже не как простой созерцатель или обыватель, а как Генерального штаба полковник. Думая о молодых петербуржцах, он вдруг с щемящей тоской в сердце вспомнил о сыне.

«Вот и Аристарх так и не смог как следует прочувствовать всю прелесть настоящей офицерской юности, не успел насладиться теплом родного дома и ласками любимой девушки, как по звуку кавалерийской трубы уже скачет куда-то во главе своих гусар. Что ждет его, сына моего?» – задумался полковник.

Зная о предстоящей командировке в Санкт-Петербург, он заранее радовался предстоящей встрече с Аристархом и даже заготовил для этого случая поучительную речь, предварительно проштудировав «Советы молодому офицеру» ротмистра Кульчицкого, но перед отъездом неожиданно получил от жены, Варвары Петровны, телеграмму:

«Аристарх произведен в офицеры и, наскоро распрощавшись с нами, выехал в свой полк. Я очень тревожусь. Мы с Лизонькой ждем тебя, непременно!»

По прибытии в столицу Баташов хотел сразу же ехать домой, чтобы успокоить супругу, повидать дочь, а уже после этого являться в Генеральный штаб, но не тут-то было. На Варшавском вокзале у дверей вагона первого класса его уже ждал офицер Генерального штаба, который передал распоряжение обер-квартирмейстера, где ему в приказном порядке предписывалось для присутствия на высочайшем приеме явиться во дворец тотчас…

Выезжая на Невский проспект, Генерального штаба полковник Баташов услышал истошные крики мальчишек, юрко снующих между экипажами и каретами:

– Австро-Венгрия объявила войну Сербии!

– Начался артиллерийский обстрел Белграда!

– Подай-ка мне, братец, несколько газет, – обратился он к мальчугану с толстой пачкой печатных изданий в руках.

Развернув еще пахнущую типографской краской «Петербургскую газету», Баташов прочел на первой полосе набранное жирным шрифтом заглавие статьи:

«Австро-Венгрия объявила войну Сербии! Начался артиллерийский обстрел Белграда!»

Ниже был опубликован Высочайший указ о мобилизации Киевского, Московского, Казанского, Одесского и Варшавского военных округов.

«Может, в этом указе и кроется главная причина моей спешной командировки?» – подумал он. Занимаясь военной разведкой и контрразведкой, Баташов, анализируя военно-политическую обстановку в приграничных с царством Польским странах, всегда старался предвидеть события на два шага вперед. И потому, когда закончилась первая Балканская война, в результате которой Болгария, Греция, Сербия и Черногория вдрызг разнесли турецкую армию и та трусливо бежала, оставив европейские территории, захваченные ранее Македонию и Албанию, и внезапно началась вторая, где уже Сербия, Греция, Черногория и Румыния и вскоре примкнувшая к ним Турция скопом набросились на Болгарию, то еще тогда Баташов сделал главный для себя вывод, что еще одна, более страшная и непредсказуемая война за передел Европы просто неминуема. Ибо победителей и удовлетворенных стран в этих войнах не было. Австрия потеряла надежду выйти к греческим Салоникам и нацелилась на захват Албании, а кайзеровская Германия с тревогой наблюдала за тем, что теряет контроль над Босфором, являющимся яблоком раздора вот уже не одну сотню лет. Кровоточащая рана на теле Франции – присоединенные к Германии Бисмарком в результате Версальского договора Эльзас и Лотарингия. Все это создавало такую гремучую смесь, что достаточно было одной-единственной искры, чтобы Европа взорвалась. Огонь, выплеснувшийся из пистолета сербского студента Гаврилы Принципа и направленный в грудь австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда, и стал тем запалом, который взорвал мир на долгие годы. И теперь, глядя на разворачивающиеся события, он понимал, что ошибался лишь в одном, в том, что война будет не европейская, а мировая, в которой России отводилось одно из ведущих мест. Это и понятно, ведь не вечно же ей, родимой, ради тушения постоянно то там, то здесь возникающих в Европе «пожаров» поступаться своим достоинством, делать дипломатические и политические уступки исконным врагам, Австрии и Германии, как это было в 1909-м, в 1912-м и, наконец, в 1913 годах. Нет! И еще раз нет! Пора и честь знать!

Все эти мрачные мысли забивали все остальные, более насущные в тот момент, стараясь отделаться от них, он, словно включателем, переключил мозг на реальную действительность. На то, что необходимо было обдумать сегодня, сейчас.

«Меня ждет высочайшая аудиенция, связанная скорее всего с последними событиями, происходящими в Европе и, в частности, в сопредельных с царством Польским государствах. Значит, я должен быть готовым а) доложить его величеству об имеющихся у меня сведениях о негласной, тайной мобилизации, происходящей в Австрии и Германии; б) представить царю предложения по оперативному прикрытию предстоящей всеобщей мобилизации в царстве Польском. А для этого прежде всего необходимо, насколько это возможно в приграничном округе, дезавуировать мобилизационную деятельность, плотнее перекрыть границу и ограничить доступ иностранцев в Варшаву. Неплохо бы поскорее подготовить дезинформацию для двойных агентов и тех, кто находится под наблюдением…» Мысли текли спокойно и уравновешенно, формируя в голове прочную и надежную программу его дальнейших действий в новых условиях.

«Теперь мне будет что предложить его величеству, – удовлетворенно подумал Баташов, – теперь царь меня врасплох не застанет!» И он, воспрянув духом, отдался любимому занятию – созерцанию обступившей его со всех сторон прекрасной действительности.

Любил ли он Петербург? Если просто ответить «да», то этим просто ничего не будет сказано, потому что этот город был как бы частью его, плотью его. И если он подолгу отсутствовал в Северной Пальмире, то где-то в глубине души начинал ощущать боль, словно инвалид, которому отрезали руку, но он ощущает ее словно живую. Больше всего Баташов любил гулять по Невскому проспекту, особенно по вечерам, когда проспект оживлялся голосами гуляющих пар и подвыпивших гуляк, истошными криками возниц и грохотом колес многочисленных экипажей и карет по каменной мостовой. Тогда белые и розоватые стены домов, подсвеченные фонарями, казались ему загадочными замками и фортами, в которых жили сказочные феи и злодеи. Все здесь удивительно менялось, как только наступал день. То, что в свете фонарей казалось замком, при солнечном свете превращалось в серый, ничем не примечательный доходный дом, феи – в спешащих по своим делам безликих девиц, а злодеи – в добродушных чиновников, вымаранных чернилами. В этом – весь Невский проспект, разный в разное время, словно двуликий Янус, которому сердце хочет верить, а разум этому постоянно противился.

«Невский как хороший разведчик, и в душу войдет, за собой поведет, а потом все выведает и бросит», – подумал Баташов, продолжая любоваться всегда свежим, отмытым частыми дождями проспектом. Неожиданно коляска резко остановилась, отрывая его от пришедших в голову мыслей.

– Что там случилось, любезный? – спросил он недовольно возницу и, вытащив серебряные карманные часы с подарочной надписью «За службу», полученные недавно от генерал-квартирмейстера Варшавского военного округа, взглянул на циферблат. Стрелка неумолимо приближалась к полудню.

– Люди там с флагами по самому прошпекту гуляют, ваше высокоблагородие.

– Городовой, поди-ка сюда! – подозвал Баташов полицейского, который стоял на тротуаре и безучастно смотрел на шествие.

– Слушаю, ваше высокоблагородие!

– Что там деется? Надолго ли?

– С соизволения градоначальника шествие проходит в поддержку Сербии. А как долго будет продолжаться, ваше высокоблагородие, не знаю. Может быть, час, а может, и час с четвертью…

В пестрой многотысячной толпе петербуржцев, медленно двигающейся по проспекту, слышалось пение: «Боже, Царя храни…», «Спаси Господи». Агитаторы во все горло кричали: «Да здравствует русское войско!», «Да здравствует государь император!» Им многоголосо вторили патриотически настроенные манифестанты.

– Сворачивай на Фонтанку, – посоветовал вознице городовой, и тот, дождавшись пока пройдет хвост колонны, повернул на набережную Фонтанки. Поплутав по узким улочкам и переулкам, коляска вскоре вновь оказалась на Невском проспекте, намного опередив медленно двигающуюся с хоругвями, флагами и транспарантами голову манифестации.

– Ну а теперь гони, да побыстрей, до самого дворца, – приказал Баташов вознице, – если доедем быстро, получишь полтинник!

Коляска только-только выехала на Александровскую площадь, когда со стены Нарышкина бастиона Петропавловской крепости прозвучал артиллерийский выстрел, означающий, что наступил полдень.

Рассчитавшись с извозчиком, Баташов направился к центральному входу в Зимний дворец.

Проходя мимо Александровского столпа, он, испытывая сложное чувство гордости и внутреннего подъема, остановился. Обошел кругом, еще и еще раз всматриваясь в покрытые тонким налетом патины барельефы, воспевающие русское оружие и героев войны 1812 года. Бывая в Генеральном штабе по делам службы, Баташов как бы ни торопился, всегда старался совершить этот круг почета, а в заключение, задрав голову, старался разглядеть вознесенного гением автора на вершину гранитной колоны золотого ангела, попирающего крестом змея. И если, несмотря на погоду, ему удавалось разглядеть его лицо, то он верил, что все у него в ближайшее время будет хорошо. Вот и сегодня яркие солнечные лучи, отражаясь от ангельских крыльев, создавали что-то похожее на ореол, осеняющий не только голову ангела, но и площадь, и Зимний дворец.

«Это хорошее предзнаменование, – подумал Баташов, – и не только для меня, но и для всей России…»

Манифестации, славящие императора и русскую армию, броские передовицы газет, призывающие к защите братьев-славян, видимая готовность петербуржцев к справедливой войне, все это вкупе с золотым ореолом над головой ангела словно теплое шампанское вскружило голову Генерального штаба полковнику Баташову. И он, направляясь на аудиенцию к императору всея Руси, казалось, готов был, как и встреченные им ранее столичные жители, кричать здравицы своему царю-освободителю, царю-защитнику обиженных народов. И чем ближе он подходил к Зимнему дворцу, тем более ширилась в его душе и сердце надежда на своего императора как на верховного вождя и полководца, который стоя у кормила огромного корабля под названием Российская империя, сможет не только вывести судно из самых страшных штормов, но и смело поведет его дальше, навстречу прекрасному и достойному будущему.


2


Подойдя к Комендантскому подъезду Зимнего дворца, Генерального штаба полковник Баташов доложил дежурному флигель-адъютанту о своем прибытии и сразу же поинтересовался, как скоро его сможет принять император.

– Я сейчас же доложу о вашем прибытии генерал-адъютанту Фридериксу, – уклончиво ответил офицер.

– Ну хоть несколько минут у меня есть, чтобы привести себя в порядок? – спросил Баташов. – Я прямо с поезда и не могу предстать в таком виде перед его величеством.

– Конечно-конечно, ваше высокоблагородие, здесь в комнате есть все, что вам может понадобиться, – откликнулся флигель-адъютант, указав на дверь, ведущую в комнату дежурных офицеров.

– Церемониймейстер зайдет за вами через четверть часа, – торжественно объявил свитский офицер, заглянув в комнату.

Вскоре Генерального штаба полковник Баташов в начищенных до блеска сапогах и в видавшей виды полевой форме бодро вышагивал вслед за рослым гвардейцем по пустынным, гулким залам дворца. Вот уже более девяти лет Зимний дворец пустовал. Только в преддверии каких-либо важных событий он открывал свои двери для высшего света и офицерства, чтобы вскоре вновь закрыть их на многие месяцы, а то и годы. После трагических событий января 1905 года император в искреннем желании быть подальше от народного возмущения перенес свою резиденцию в Царское Село, чтобы там, подальше от взрывоопасного Петербурга, укрыться за штыками верных ему гвардейцев, казаков и жандармов. Только самые неотложные дела заставляли царя работать в Зимнем дворце. Быстро меняющаяся международная обстановка июля 1914 года просто не давала ему возможности эффективно управлять империей из Александровского дворца Царского Села. Слишком много конфиденциальных решений необходимо было ему принимать и передавать в военные округа и губернии…

По просторной мраморной лестнице, украшенной античными статуями и позолоченными шандалами, под пронзительными взглядами венценосных особ, запечатленных в своих парадных одеждах великими живописцами своего времени, Баташов проследовал на второй этаж. Прошагав еще с полсотни шагов по широкому коридору, гвардеец остановился. Высокомерно взглянув на полковника, он торжественно произнес:

– Император Всероссийский, Царь Польский и Великий Князь Финляндский! – При последних словах он подал знак двум ливрейным лакеям, и те величественно раскрыли створки дверей, ведущих в кабинет императора.

Кабинет царя благодаря широким и высоким окнам, выходящим на Адмиралтейство и в собственный дворцовый садик, был сплошь залит дневным светом. Двухтумбовый красного дерева Г-образный письменный стол с лампой под сверкающим позолотой матерчатым абажуром стоял в углу, образуя своеобразную крепость, за которой возвышалось резное, тоже красного дерева кресло. Внутреннюю сторону арочных дверей кабинета украшали кованые прорезные петли. Еще один стол стоял у окна, выходящего в сторону Адмиралтейства, вокруг него и у стены стояли стулья с высокими спинками. На стенах, оклеенных светлыми шелковыми обоями, висели портреты императоров, Екатерины Великой, а также портрет Николая II в тужурке.

Невысокого роста курносый человек в походной форме полковника лейб-гвардии Конного полка резко встал из-за стола и, прищуриваясь, словно от острой головной боли, направился навстречу полковнику.

Глядя на прикрытый волосами чуть заметный шрам на виске царя, Баташов сразу же вспомнил разговоры, ходившие в среде штабных офицеров Варшавского военного округа о малоизвестном покушении на Николая Александровича еще в бытность его цесаревичем. По рассказам одних выходило, что знатного гостя, японского императора, вдруг ни с того ни с сего попытался рубануть саблей по голове какой-то японский фанатик. Другие утверждали, что это сделал японский камикадзе, подкупленный российскими революционерами. И только на одном из совещаний в Генеральном штабе от генерал-квартирмейстера Иванова по большому секрету Баташов узнал, что же произошло на самом деле. Оказывается, цесаревич Николай и его спутник принц Георг Греческий, изрядно подвыпив, случайно забрели в синтоистский храм и там, идиотски хихикая, начали колотить тросточками по священным для синтоистов храмовым колоколам. Естественно, что японцы искренне возмутились такому кощунству, вызвали полицейского, и тот всего-навсего попытался выполнить свой самурайский долг. Только чудо оставило «великовозрастному шалуну» жизнь. Все это промелькнуло в голове Баташова в одно мгновение. Приблизившись к царю на расстояние двух шагов, он четко, по-уставному, доложил:

– Ваше величество, Генерального штаба полковник Баташов!

– А почему, полковник, вы не в форме артиллерийского офицера, в которой, как я знаю, вы поступали в Академию Генерального штаба? Вам она, по-моему, гораздо больше к лицу, – недовольным голосом произнес царь, вяло пожав руку офицера, и, не дожидаясь ответа, поинтересовался: – Где вы начинали службу?

– После окончания Михайловского артиллерийского училища был распределен в отдельную артиллерийскую бригаду Туркестанского военного округа, – четко ответил Баташов.

– Наверное, набедокурили в училище, – пронзил его недоверчивым взглядом царь, – знаю, сам не раз отправлял туда проштрафившихся офицеров.

– Нет, ваше величество, – возразил Баташов, – я окончил училище по первому разряду!

– Так почему же не пожелали служить в гвардии? – искренне удивился царь. – Небось, денежные затруднения? А может быть, от настойчивой пассии ретировались?

– Нет, ваше величество, – твердо ответил полковник, – я избрал место службы по первоочередному праву выбора. И горд тем, что начинал свою службу в Туркестане.

– Ну что же, похвально, очень даже похвально, – равнодушно произнес его величество. – А начинали вы свою службу не под началом ли Станислава Петровича Иванова, которого я недавно наградил за службу в Туркестане орденом Святого Владимира с мечами? – вновь решил показать свою проницательность царь.

– Да! – впервые с начала аудиенции согласился Баташов с царем. – Я начинал свою службу под началом Станислава Петровича, еще тогда, когда он командовал экспедиционным отрядом в Памирах. – Но царь, не дослушав его, резко повернулся и, нервно поправив давящий шею погон, широко, не по-военному размахивая руками, поспешил к столу, стоящему у окна.

– Прошу вас… э-э… – Он достал из кармана шпаргалку и, мельком взглянув в нее, продолжал: – Евгений Евграфович, подойти к столу.

На залитом ярким солнечным светом столе лежала оперативная карта Варшавского военного округа, Баташов понял это с первого взгляда и уже приготовился высказать свои соображения по оперативному прикрытию плана всеобщей мобилизации в царстве Польском, но, услышав неожиданный вопрос царя, был попросту сбит с толку.

– Подскажите-ка мне, милейший, зубры в нашем польском имении «Спала» еще водятся?

– Не могу знать, ваше величество, не до охоты было.

– А мне главный лесничий докладывает, что зубры и другая живность в лесах перевелись почему-то. Не знаете, что там случилось? – продолжал допрос царь.

– Нет, ваше величество!

– Ну что вы заладили – нет да нет! Лучше скажите мне, будучи на Памирах, охотились небось? – хитро прищурился царь.

– Охотился, ваше величество.

– На кого?

– На архаров.

– Это что такое?

– Это горный козел с огромными рогами.

– А-а, видел я голову этого рогатого чудовища в охотничьем павильоне моего двоюродного дяди, великого князя Николая Михайловича. Кстати, он очень хорошо отзывался не только о вашей службе, но и о ваших памирских походах и научных трудах, увенчанных золотой медалью Императорского Русского географического общества, – торжественно произнес последние слова царь и, одернув зачем-то в обтяжку сшитый китель, направился к столу, стоящему в глубине кабинета. Раскрыв красную папку с золотым обрезом, он торжественно объявил: – Вы произведены мной в генерал-майоры и назначаетесь заместителем генерал-квартирмейстера Варшавского военного округа! Поздравляю!

– Премного благодарен, ваше величество! Постараюсь оправдать доверие вашего величества, – растерянно пролепетал Баташов, еще не до конца осознавая всю величину благодеяния императора.

– Не благодарите. Вы заслужили это высокое звание. О ваших успехах пишет в своей аттестации и генерал-квартирмейстер управления Генерального штаба Монкевиц.

Царь взял со стола листок и с запинками и большими перерывами зачитал аттестацию:

– «Умный, серьезный, безупречно нравственный. Строг во взглядах на дела чести, всегда правдив, чрезвычайно самолюбив. Настойчив до упорства в проведении того, что считает полезным для горячо любимой им армии. Не допускает компромиссов с совестью ни в себе, ни в товарищах, ни в подчиненных. Всею душой отдается выполнению трудных обязанностей старшего адъютанта разведывательного отделения. Работает очень много, заставляя усердно работать и своих подчиненных. Всегда самостоятелен во взглядах, вполне способен к личной инициативе и принятию на себя ответственных решений. Вполне здоров. Вынослив. Будет отличным начальником штаба дивизии и командиром кавалерийского полка. Способен стать во главе ответственного отдела в одном из высших военных учреждений. Выдающийся».

– Такие генералы мне и Отечеству нашему надобны, – величественно произнес он и, вперив взор в содержимое красной папки, начал что-то там перелистывать. – А, вот, нашел, – обрадованно произнес царь и, вытащив из кипы листов нужную бумагу, близоруко поднес ее поближе к глазам.

– Недавно мне случайно попался ваш проект по реформированию контрразведывательных отделов в Варшавском военном округе на случай войны. Вы предлагали задолго до объявления мобилизации увеличить штат существующих отделов либо прикомандировывать к ним необходимое число сотрудников для заблаговременного изучения ими обстановки на территории предстоящих военных действий. Это так?

– Да, ваше величество, эта мера позволила бы в случае войны быстро создать костяк новых контрразведывательных структур – армейского и фронтового звена…

– А зачем нам все это? Ведь Генеральный штаб в лице генерала Янушкевича заверил меня, что война будет достаточно маневренной и скоротечной. Полный разгром немцев произойдет в ходе нескольких крупных сражений уже в 1914 году. И поэтому, по его словам, роль контрразведки сводится в этот период в основном к защите секретных мобилизационных планов, стратегических и тактических замыслов проведения боевых действий, особенно на начальном, решающем этапе войны. А раз так, то к чему и огород городить? Зачем зря тратить казенные деньги на создание ваших отделов в корпусных и армейских штабах?

Прекрасно понимая, что царя ему не переубедить, Баташов все-таки предпринял еще одну попытку, представив, казалось бы, самые веские свои доводы:

– Ваше величество! За последние месяцы германская и австрийская разведки активизировали свои действия в царстве Польском. Мы даже не успеваем регистрировать вражеских агентов. Уже сегодня нам остро не хватает людей…

– Ну, это ничего. Я пошлю телеграмму своему другу Вилли, чтобы он попридержал своих вояк. Только и вы постарайтесь не обижать наших германских соседей. А о вашем прожекте я больше и слышать не хочу!

Царь вышел из-за стола и, пройдя мимо Баташова, остановился у окна. Поправил китель.

– По приезде в Варшаву, если вас не затруднит, проинспектируйте мои охотничьи угодья под Скерневице. Я отправлю управляющему телеграмму… Хочу поохотиться там с Николаем Михайловичем. Кстати, вы знаете, что мой двоюродный дядя собирает материалы для своей новой книги «Наблюдения по охоте на диких гусей», в которую должны войти и фотографии с нашей предстоящей охоты? – Царь цедил слова, словно через ситечко, выжимая их из себя всем корпусом, головой, плечами и особенно руками – то и дело крутя ими пуговицу или засовывая их под ремень.

– Я знаю, что великий князь Николай Михайлович заядлый охотник и известный ученый и литератор, – решил Баташов польстить одному из неординарных Романовых, но его слова вызвали у царя неприкрытое раздражение.

– Во время охоты в нашем имении «Спала» весной 1912 года я настрелял больше тысячи уток и другой живности, а он всего-то сотню. Да к тому же идею написать про утиную охоту тоже подал я.

«Теперь мне понятно, – подумал про себя Баташов, – почему Королевский лес опустел. Теперь уж точно, никакой лесничий не загонит обратно распуганных опустошительной царской охотой зверей».

Царь, рывком поправив ремень и остановившись у окна, задумчиво глядел на шпиль Адмиралтейства.

О чем он думал в этот непростой для России день? О предрекаемой «старцем» страшной и кровавой бойне, в которой Россия, даже победив, ничего не выиграет? О миллионах человеческих судеб, которые исковеркает война? О дальнейшей судьбе царской фамилии, которой тот же Георгий Новых сулил бесславный конец? Нет! И еще раз нет! В этот момент самодержец всея Руси думал о предстоящей вечером игре в кости, во время которой надеялся взять реванш у своего генерал-адъютанта Фредерикса, опустошившего накануне царскую казну на сотню золотых.

Оторвавшись от окна, царь отсутствующим взглядом взглянул на вытянувшегося в струнку офицера и, быстрым шагом прошагав к столу, взлетел в свое императорское кресло. Что-то прочитав на листке, лежащем под рукой, он устало взглянул на Баташова и, резко поднявшись, произнес:

– Я думаю, что осенью мы с вами еще обязательно встретимся в «Спале». Непременно встретимся…

В это время дверь приоткрылась, из-за нее выглянуло остроносое личико генерал-адъютанта.

– Ваше величество, – виноватым голосом произнес он, – разрешите?

– А-а! Это ты! – удовлетворенно произнес император. – Скажи откровенно, на чьей стороне сегодня будет фортуна, на твоей или моей?

– На вашей, конечно, на вашей! – сконфузился Фредерикс. – Сегодня у меня невезучий день, ваше величество… Наверное, так же, как и у всех нас, – после небольшой паузы добавил он.

– Не говори загадками.

– Ваше величество, в приемной пренепременно ждет вашей аудиенции министр иностранных дел Сазонов, он вам все и объяснит…

– Зови! – приказал царь, а сам, выйдя из-за стола, мелко семеня ногами, направился вслед за генерал-адъютантом.

– Что случилось, многоуважаемый Сергей Дмитриевич? – задал вопрос царь, как только порог кабинета переступил человек небольшого роста, с солидной лысиной, темной бородкой клинышком и огромным семитический носом, упакованный в элегантный сюртук.

– Ваше величество, в германском посольстве готовится очередная пакость, – спокойным, приятным голосом мягкого баритонального тембра ответил министр.

– С чего вы это заключили? – насторожился царь.

– Вот уже второй день из посольства никто не выходит. Даже дипкурьеры, а их прибыло больше, чем обычно, остаются при представительстве.

– Ну, мало ли что… – с сомнением в голосе промолвил царь.

– Ваше величество, разрешите мне удалиться, – вклинился в разговор Баташов, прекрасно понимая, что ожидается разговор о большой политике, и даже ему, офицеру Генерального штаба, здесь явно не место.

Царь снова сморщился словно от резкой головной боли и, отрешенно взглянув на новоиспеченного генерала, махнул рукой в сторону двери, мол, не мешай мне творить великие дела и поскорее удаляйся.


3


Получив разрешение удалиться, Баташов направился было к выходу, но на полпути был остановлен неожиданным царским окриком:

– Стойте! Куда же вы, генерал? Мне кажется, вам как разведчику будет полезно знать, что нами деется накануне очередного европейского кризиса…

– И я думаю, что вам будет полезно узнать о том, какая огромная работа проводилась и проводится государем императором по сдерживанию германской военной машины, – вкрадчивым голосом поддержал царя Сазонов, обращаясь к Баташову.

– Значит, вы полагаете, что в германском посольстве кипит круглосуточная работа над каким-то сверхсекретным документом, правильно я понял? – возвращаясь к прерванному разговору, спросил царь.

– Я уверен в этом.

– А что предпринимает министерство иностранных дел?

– Для прессы мы подготовили документ о мерах, которые были предприняты Россией по недопущению войны с Австро-Венгрией и Германией. Я хочу, чтобы вы его просмотрели. – Министр вытащил из портфеля лист, исписанный мелким округлым почерком, и протянул его царю.

Тот, прочитав заглавие, протянул бумагу генерал-адъютанту.

– Читай с чувством, толком и расстановкой. А мы послушаем, – приказал царь и, стремглав выдвинувшись к столу, присел на краешек своего императорского кресла. – Прошу, господа, присаживайтесь, – радушно предложил он.

Прочистив горло, Фредерикс приступил к чтению:

– Сообщение министерства иностранных дел о событиях последних дней, – торжественным голосом провозгласил он и, глянув на царя, остановился.

– Продолжай! – великодушно разрешил тот.

– Вследствие того что в иностранной печати появилось искаженное изложение событий последних дней, министерство иностранных дел считает долгом дать следующий краткий обзор дипломатических сношений за указанное время…

– Та-ак! – прервал генерала царь. – Какие конкретно газеты искажали нашу миротворческую миссию? – обратился он к Сазонову.

– Вот, ваше величество, специально подобранные мной венские и берлинские газеты с пасквилями. – Министр указал на стопку газет, сиротливо лежащую на самом краю стола.

– А-а, до них у меня еще руки не дошли, – с сожалением промолвил царь и сделал знак рукой генералу продолжать.

– …10 июля сего года австро-венгерский посланник в Белграде вручил сербскому министру-президенту ноту, заключающую в себе обвинение сербского правительства в поощрении великосербского движения, приведшего к убийству наследника австро-венгерского престола. Ввиду сего Австро-Венгрия требовала от сербского правительства не только осуждения в торжественной форме означенной пропаганды, но также принятия под контролем Австро-Венгрии ряда мер к раскрытию заговора, наказанию участвовавших в нем сербских подданных и пресечению в будущем всяких посягательств на территории королевства. Для ответа на означенную ноту сербскому правительству предоставлялось 48 часов.

Имперское правительство, осведомившись из сообщенного ему австро-венгерским послом в С.-Петербурге по истечении уже 17 часов текста врученной в Белграде ноты о сущности заключавшихся в ней требований, не могло не усмотреть, что некоторые из таковых, по существу своему, являлись невыполнимыми, некоторые же были предъявлены в форме, не совместимой с достоинством независимого государства. Считая недопустимым заключающееся в таких требованиях умаление достоинства Сербии и проявленное этим самым Австро-Венгрией стремление утвердить свое преобладание на Балканах, Российское правительство в самой дружеской форме указало Австро-Венгрии на желательность подвергнуть новому обсуждению содержащиеся в австро-венгерской ноте пункты. Австро-венгерское правительство не сочло возможным согласиться на обсуждение ноты. Равным образом умеряющее действие других держав в Вене не увенчалось успехом.

Несмотря на осуждение Сербией преступного злодеяния и на выказанную Сербией готовность дать удовлетворение Австрии в мере, которая превзошла ожидания не только России, но и других держав, австро-венгерский посланник в Белграде признал сербский ответ неудовлетворительным и выехал из Белграда.

Еще ранее, сознавая чрезмерность предъявленных Австрией требований, Россия заявила о невозможности остаться равнодушной, не отказываясь в то же время приложить все усилия к изысканию мирного выхода, приемлемого для Австро-Венгрии и не затрагивающего ее самолюбия как великой державы. При этом Россия твердо установила, что мирное разрешение вопроса она допускает, лишь поскольку оно не вызовет умаления достоинства Сербии как независимого государства. К сожалению, однако, все приложенные императорским правительством в этом направлении усилия оказались тщетными. Австро-венгерское правительство, уклонившись от всякого примирительного вмешательства держав в его ссору с Сербией, приступило к мобилизации, официально объявило Сербии войну, и на следующий день Белград подвергся бомбардировке. В манифесте, сопровождающем объявление войны, Сербия открыто обвиняется в подготовке и выполнении сараевского злодеяния. Подобное обвинение целого народа и государства в уголовном преступлении своей явной несостоятельностью вызвало по отношению к Сербии широкие симпатии европейских общественных кругов.

Вследствие такого образа действий австро-венгерского правительства, вопреки заявлению России, что она не может остаться равнодушной к участи Сербии, императорское правительство сочло необходимым объявить мобилизацию Киевского, Одесского, Московского и Казанского военных округов.

Такое решение представлялось необходимым ввиду того, что со дня вручения австро-венгерской ноты сербскому правительству и первых шагов России прошло пять дней, а между тем со стороны венского кабинета не было сделано никаких шагов навстречу нашим мирным попыткам и, наоборот, была, объявлена мобилизация половины австро-венгерской армии.

О принимаемых Россией мерах было доведено до сведения германского правительства с объяснением, что они являются последствием австрийских вооружений и отнюдь не направлены против Германии. Вместе с тем императорское правительство заявило о готовности России, путем непосредственных сношений с венским кабинетом или же, согласно предложению Великобритании, путем конференции четырех незаинтересованных непосредственно великих держав – Англии, Франции, Германии и Италии, – продолжать переговоры о мирном уложении спора.

Однако и эта попытка России не увенчалась успехом. Австро-Венгрия отклонила дальнейший обмен мнений с нами, а берлинский кабинет уклонился от участия в предположенной конференции держав.

Тем не менее Россия и здесь продолжала свои усилия в пользу мира. На вопрос германского посла указать, на каких условиях мы еще согласились бы приостановить наши вооружения, министр иностранных дел заявил, что таковым условием является признание Австро-Венгрией, что австро-сербский вопрос принял характер европейского вопроса, и заявления ее, что она согласна не настаивать на требованиях, не совместимых с суверенными правами Сербии. Предложение России было признано Германией неприемлемым для Австро-Венгрии. Вместе с тем в Петербурге было получено известие об объявлении Австро-Венгрией общей мобилизации.

В то же время продолжались военные действия на сербской территории, и Белград подвергся новой бомбардировке.

Последствием такого неуспеха наших мирных предложений явилась необходимость расширения военных мер предосторожности.

На запрос по этому поводу берлинского кабинета было отвечено, что Россия вынуждена была начать вооружение, дабы предохранить себя от всяких случайностей.

Принимая такую меру предосторожности, Россия вместе с тем продолжала всеми силами изыскивать исход из создавшегося положения и выразила готовность согласиться на всякий способ разрешения спора, при коем были бы соблюдены поставленные нами условия.

Несмотря на такое миролюбивое сообщение, германское правительство 18 июля обратилось к российскому правительству с требованием к 12 часам 19 июля приостановить военные меры, угрожая в противном случае приступить к всеобщей мобилизации…

– Мобилизационная машина запущена, и ее теперь ничем не остановить, – с сожалением промолвил царь, дослушав документ до конца.

– Значит, отвечать на этот ультиматум германского правительства мы не будем? – спросил Сазонов.

– Я телеграммой сообщу кайзеру Вильгельму, что по техническим условиям невозможно приостановить наши военные приготовления и что, пока будут длиться переговоры, мобилизованная русская армия никаких вызывающих действий принимать не будет. Может быть, мы еще найдем всеми приемлемый вариант урегулирования назревающей угрозы, – туманно ответил Николай.

– Дай-то бог! Дай-то бог! – умиротворенно произнес министр, перекрестившись.

– Каково твое мнение? Будет война или нет? – спросил Николай у своего генерал-адъютанта.

– Я думаю, ваше величество, война неизбежна, так же как и наша скорая победа. Все офицерство, весь народ горят желанием помочь братьям-славянам. Вот, господа, взгляните, по набережной шествует очередная манифестация патриотов России, готовых разорвать германцев в клочья, – указал Фредерикс в окно, выходящее на Дворцовый проезд, откуда была видна очередная манифестация с хоругвями, флагами и транспарантами, призывающими к войне в защиту Сербии.

– Вот это ответ истинного патриота России, – удовлетворенно заключил царь. – А что скажет мне министр иностранных дел?

– Всеобщую мобилизацию не остановить, поэтому война неизбежна, – коротко и ясно доложил Сазонов, всегда и во всем старавшийся угодить своему императору.

– Не солидно для министра так быстро менять свои взгляды. Не прошло и недели, как ты в противовес военным, которые советовали мне провести всеобщую мобилизацию, с пеной у рта доказывал мне о необходимости ограничиться частичной? Значит, хорошо, что я тебя не послушался и своевременно подписал приказ о всеобщей мобилизации.

– Но тогда еще можно было договориться с Австро-Венгрией и Германией. Поэтому я не хотел дать немцам предлога для обвинения России в агрессии, – виновато оправдывался Сазонов.

– Ну ты и лиса, – удовлетворенно произнес царь, – а впрочем, министр иностранных дел и должен быть таким, как ты – хитромудрым.

– Конечно, ваше величество, – обрадованно, словно получил высокую награду, согласился министр. Немного приободрившись, он, хитровато взглянув на царя, проворковал: – Но и вы, ваше величество, тоже не сразу объявили о всеобщей мобилизации…

– Да! Скажу откровенно, бессонной ночи и многих седых волос стоило мне это решение. Я уже подписал приказ и отправил его в Генеральный штаб, когда получил мирную телеграмму от кайзера Вильгельма. Пришлось приказ отозвать. Вот эта злосчастная депеша. – Царь сунул руку в папку черного цвета и сразу же вытащил оттуда нужный документ. Развернув вдвое сложенный листок, он, то и дело запинаясь от волнения, прочитал:

– «Если Россия мобилизуется против Австро-Венгрии, миссия посредника, которую я принял по твоей настоятельной просьбе, будет чрезвычайно затруднена, если не совсем невозможна. Вся тяжесть решения ложится на твои плечи, которые должны будут нести ответственность за войну или за мир». Я не мог не поверить моему давнему другу и придержал приказ о всеобщей мобилизации, – неумело оправдывал свою нерешительность государь, – но когда на следующее утро я узнал от военного министра и от вас об истинном положении дел, то сразу же направил уже подписанный мной приказ о всеобщей мобилизации по назначению.

– А что вы, Евгений Евграфович, думаете об этом ультимативном заявлении? – неожиданно обратился царь к Баташову.

– Я считаю, что ультиматум немцев – это всего-навсего очередная уловка с целью заставить нас остановить мобилизацию и сделать нашу армию небоеспособной к началу наступления германских войск. Я имею совершенно точные сведения о том, что в это время германский Генеральный штаб уже запустил машину мобилизации на полный ход. Перед отъездом в столицу мною получено несколько срочных донесений от агентов, находящихся в Германии, которые сообщают, что немцы уже несколько дней открыто проводят мобилизацию и готовят военные коммуникации. Германская армия пришла в движение, наблюдается передислокация воинских частей к границе, на вокзалах удлиняются платформы, количество воинских эшелонов превышает пассажирские. Все это говорит об одном… Надо готовиться к самому худшему. К затяжной и долгой войне! – после небольшой паузы уверенно сказал Баташов.

– Откуда у вас такой пессимистический взгляд? – удивленно воскликнул царь. – А-а, понятно, вы только что прибыли из провинции и, наверное, еще не в полной мере прочувствовали патриотический порыв народа и армии. И посему делаете явно поспешные выводы, – раздраженно добавил он. – Я же доверяю своему Генеральному штабу и верю, что в случае войны с тевтонами российская армия, как и сотню лет назад, пройдет по улицам и площадям Берлина торжественным, победным маршем уже через три-четыре месяца, в худшем случае на Рождество!

Видя, как побледнел Баташов, и полагая, что тот переживает за необдуманно сказанные слова, противоречащие его высочайшему мнению, Николай смягчился:

– Ничего, Евгений Евграфович, поживете с недельку в столице, посмотрите, что вокруг деется, вот взгляды ваши, я надеюсь, и изменятся.

– Как прикажете, ваше величество, – глухо ответил явно обескураженный увиденным и услышанным в кабинете царя Баташов.

Генерал-майор Баташов выходил из Зимнего дворца в более прозаическом настроении, чем входил.

«Боже мой, как я верил в величие этого человека и как безмерно в нем ошибся», – подавленно думал он, отрешенно бредя по площади. Много разных разговоров ходило в среде офицеров о странностях царя, но Баташов не хотел им верить, мало того, одергивал отдельных балагуров, которые «для красного словца не пожалеют и отца», за что сослуживцы считали его не только ярым монархистом, но и некомпанейским человеком. Он, конечно же, знал о существовании Георгия Новых, но в отличие от многих, считая его злым гением императорской семьи, он никогда и мысли не допускал о том, что тот может реально влиять на дела и поступки царя. Но сейчас, познакомившись с императором поближе, он понял, что вся напыщенность его чисто внешняя. Это видно любому нормальному человеку по его непонятной суетливости, постоянным скачкам от стола к столу, чем он скорее всего хотел прикрыть свою постоянно выпирающую самовлюбленность и значимость. А резкие переходы от одной темы к другой, туманность и сбивчивость речи говорили прежде всего о его ограниченности и некомпетентности, мало того, нежелании углубляться в суть происходящих в стране и за рубежом процессов. А для чего? Для этих целей у него всегда под рукой были карманные министры и военачальники, которые в любой момент готовы были поддакнуть своему кумиру. В армейской среде ходила расхожая фраза о бездарных полководцах-шаркунах, которая била не в бровь, а в глаз: «обладает средним образованием гвардейского полковника хорошего семейства». Так вот это можно было с полной уверенностью сказать и о царе, которому бог даровал право управлять крупнейшим в мире государством и сотнями миллионов человеческих душ. Теперь Баташов не доверил бы этому российскому кормчему даже ботик Петра Великого. Это и понятно, ведь Петр Великий, в отличие от своего ординарного потомка, не только великолепно управлял империей, но и помощников себе подобрал под стать, окружая себя людьми умными и высокообразованными, готовыми и поспорить с царем, а если надо, то и головы положить за Отечество свое. Кто же окружает Николая II? Это в большинстве своем серые, неприметные личности, имеющие всего одно важное качество – личную преданность императору. Притчей во языцех в армии и на флоте стал до мозга костей преданный царю морской министр Бирюлев, о котором ходили байки как о самой большой бездарности во флоте. Одна из них повторялась в кулуарах чаще всего: «Однажды, прочтя рапорт одного из своих подчиненных, просившего выписать из Франции для подводных лодок некоторое количество свечей зажигания, министр недрогнувшей рукой вывел резолюцию: «Достаточно будет пары фунтов обычных стеариновых». И подобные ему люди управляют Государством Российским…»

Обо всем этом Баташов думал, медленно бредя в сторону Невского проспекта. Несмотря на высочайшую милость царя, произведшего его в генералы и назначившего на вышестоящую должность, он не ощущал от всего этого ни духовного подъема, ни особой радости. Мысли его были заняты призраком неминуемой страшной и долгой войны, нависшей над Отечеством, войны, которая при таком правителе, если только не вмешается Провидение, не может привести Россию к победе, а только ввергнет страну в хаос и разруху…

– Барин, поберегись, задавлю! – услышал Баташов испуганный крик извозчика. Очнувшись от грустных мыслей, он вдруг увидел, что идет чуть ли не посредине Невского проспекта.

Поспешно выйдя на тротуар, Баташов махнул рукой «ваньке», пролетавшему по проспекту налегке.

– Свободен? – спросил он возницу.

– А как же, конечно свободен, вашбродь!

– Ну тогда вези! – вдохнув полной грудью насыщенный конским потом и дегтем воздух своего любимого проспекта, махнул Баташов рукой вперед.


4


Несмотря на раннее утро, над Петербургом висело темное, полупрозрачное марево, предвещая жаркий и душный воскресный день. Подняв голову с влажной от пота подушки, Баташов услышал приглушенные голоса супруги и стряпухи, которые совещались на кухне, что приготовить на завтрак. Этот безмятежный выходной они с Варюшей решили полностью посветить дочери и ее близкой подруге Ларе, которая обещала прибыть к обеду. Накануне вечером, Варвара Петровна рассказала ему, что на другой день, после отъезда Аристарха в армию, она застала Лизу и Лару в слезах. Девушки никак не могли взять в толк, почему Аристарх уехал, так и не попрощавшись с ними. Особенно горестно рыдала невеста, которая посчитала себя брошенной на произвол судьбы. Варвара Петровна, как могла, успокоила ее, и вот теперь роль успокоителя она решила переложить на него. Понимая важность предстоящего разговора, он долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок, думая над тем, что такое важное нужно сказать, чтобы уверить девушку в порядочности сына. В голову приходили самые веские доводы, могущие хоть как-то оправдать его торопливый отъезд. Но как объяснить девице то, что за неделю Аристарх так и не подал ей весточки, не объяснился с ней, в конце концов. Этого он чисто по-отцовски и по-человечески понять не мог. В голову приходили самые мрачные мысли. Вспомнил письмо управляющего имением, Кульнева, в котором тот писал о столкновении, возникшем между Аристархом и его сыном, Денисом, из-за какой-то деревенской красавицы. Раньше он не придавал этому факту никакого значения. Ну, повздорил и повздорил, с кем не бывает. Мало ли что между девицей этой и сыном было. Он тоже, будучи юнкером, до встречи с Варюшей с деревенскими парубками из-за девок цапался. Но это прошло и быстро забылось. Неужели у Аристарха с той девушкой что-то серьезное? Эта мысль не покидала его до тех пор, пока сон не сморил окончательно. Так ничего определенного и не решив, он заснул тяжелым, тревожным сном.

И вот теперь, представив, как будет оправдываться за Аристарха перед брошенной невестой, Баташов внутренне содрогнулся. Только усилием воли отбросив навязчивые, докучливые мысли, связанные с предстоящей девичьей экзекуцией, он решил полностью отдаться привычному для опытного разведчика в экстремальных условиях состоянию – экспромту. По раз и навсегда заведенной офицерской привычке он быстро привел себя в порядок и уже намеревался не спеша позавтракать, когда в прихожей настойчиво затрезвонил звонок.

– Варюша, душа моя, посмотри, пожалуйста, кто там пришел? – попросил он супругу, которая в это время помогала горничной накрывать на стол.

– Сейчас, душа моя, поспешаю! – отозвалась Варвара Петровна.

– Это к тебе! – разочарованно крикнула она из прихожей.

Баташов, накинув шелковый, с китайским драконом на спине халат, торопливо направился к входной двери.

– Ваше превосходительство, вам приказано срочно прибыть в Генеральный штаб, – доложил офицер, который накануне встречал его на Варшавском вокзале.

– А что случилось? – спросил Баташов.

– Не могу знать, ваше превосходительство.

– Ну, что вы заладили: ваше превосходительство да ваше превосходительство. Какое училище оканчивали?

– Николаевское кавалерийское!

– А помните девиз училища?

– «И были дружною семьею солдат, корнет и генерал!» – удивленно произнес штабс-капитан. – Но насколько я знаю, вы оканчивали Михайловское артиллерийское…

– Да, вы правы. Оканчивал я, как вы изволили сказать, Михайловское артиллерийское, но и Николаевское кавалерийское стало для меня родным, потому что в этом году его окончил мой сын Аристарх…

– Весьма рад, весьма рад, – смущенно промолвил офицер и, вытянувшись в струнку, громким голосом отрапортовал: – Честь имею представиться, штабс-капитан Воеводин, Иван Константинович!

– Так вот, Иван Константинович, вы, наверное, еще не успели позавтракать?

– Извините, но я должен немедленно сопроводить вас в Генеральный штаб! Авто ждет у входа в дом. Я подожду, пока вы соберетесь, на улице. Разрешите идти? – Офицер вопросительно посмотрел на генерала, готовый исполнить любую его команду.

– Как старший по званию, приказываю вам проследовать за мной в столовую, – приказал Баташов.

– Слушаюсь, Евгений Евграфович, и повинуюсь. – Штабс-капитан улыбнулся, на глазах превратившись из «оловянного солдатика», упакованного в форму пехотного офицера, в обаятельного молодого человека, атлетически сложенного, светловолосого, с длинными кавалерийскими усами на утонченном, обветренном и загоревшем на солнце лице.

– Варвара Петровна, душенька! Разреши представить тебе штабс-капитана Воеводина. Прошу любить и жаловать.

Офицер, уважительно склонив голову, поцеловал протянутую ручку.

– Представляешь, Варюша, Иван Константинович окончил Николаевское кавалерийское, как и наш Аристаша, и теперь служит в Генеральном штабе.

– Я очень рада, молодой человек. Мой Гений в ваши годы служил далече от столицы, на самом краю российской империи… Небось маман рада тому, что вы при штабе? – после небольшой паузы добавила радушная хозяйка, широким жестом приглашая мужчин к столу.

– Маман-то рада, очень рада. Это она, пользуясь заслугами отца, погибшего при обороне Порт-Артура, написала прошение императору, чтобы после окончания академии Генерального штаба меня оставили в столице, – смущенно, словно оправдываясь, ответил штабс-капитан.

– Ну ты, матушка, совсем нашего гостя своими расспросами растревожила. Он и к чаю даже не притронулся.

– Кушайте, Иван Константинович, не побрезгуйте стряпней моей. – Варвара Петровна подвинула поближе к офицеру вазу с румяными пирожками и ароматными пряниками.

Упакованный с ног до головы в кожу шофер, увидев офицеров, выходящих из дома, почтительно склонив голову, привычным жестом открыл дверцу авто.

– Подпоручик Шахматов, личный водитель и порученец генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба, – торжественно произнес он.

– Очень приятно, – сухо произнес Баташов. – Как быстро мы доедем до штаба? – полюбопытствовал он, с сомнением осматривая новенький «Форд».

– Если на манифестацию не наткнемся, то через полчаса будем на Александровской площади.

– А что, и сегодня на улицах ожидается столпотворение? – искренне удивился Баташов.

– Не могу знать, ваше высокоблагородие…

– Подпоручик, к вашему сведению, в авто генерал-майор, заместитель генерал-квартирмейстера штаба Варшавского военного округа, – поспешил уточнить штабс-капитан Воеводин.

– Прошу прощения, ваше превосходительство! – быстро исправился офицер. – Я слышал от своего начальника, что Германия объявила нам войну!

– Ну, тогда ясно, к чему такая спешка. Вот досада, я даже не успел заказать себе новый мундир, – с сожалением произнес Баташов, объясняя тем самым, почему он по-прежнему в форме Генерального штаба полковника.

Автомобиль остановился рядом с аркой величественного здания Генерального штаба. Из проходной навстречу шествующему в сопровождении штабс-капитана Воеводина Баташову выбежал лощеного вида дежурный офицер.

– Ваше превосходительство, генерал-квартирмейстер управления Генерального штаба Монкевиц с нетерпением ждет вас в своем кабинете. Я, если позволите, провожу вас, – угодливо предложил поручик.

– Не стоит, – отказался Баташов, – я прекрасно здесь ориентируюсь. Если что, то мне штабс-капитан подскажет.

Обескураженный неожиданным отказом поручик нерешительно потоптался на месте, провожая взглядом неблагодарных офицеров, а затем начал накручивать ручку телефона, чтобы лично доложить о прибытии заместителя генерал-квартирмейстера Варшавского военного округа.

Баташов торопливо взбежал по мраморной лестнице до площадки, где стоял бюст Петра Великого, а на стене, на двух мраморных досках по обе стороны от него, были золотом выписаны названия славных побед российской армии, начиная с Полтавской битвы и заканчивая победами в войне 1812 года. Задержавшись на минуту у героических скрижалей, Баташов, грустно покачав головой, сказал:

– Боюсь, что еще не скоро здесь появятся новые записи!

– Как это не прискорбно, но вы правы, – тяжело вздохнул Воеводин, – непростительная задержка со всеобщей мобилизацией еще не раз горько откликнется в армии, – добавил он решительно взглянув в глаза Баташову.

– Евгений Евграфович, пока мы вдвоем, разрешите задать вам очень личный вопрос?

Баташов хотел уже шествовать дальше, но, услышав неожиданную просьбу штабс-капитана, повернулся к нему.

– Конечно, – доброжелательно произнес он.

– Скажите мне откровенно, вы не презираете меня за то, что я в такое тревожное для нашего Отечества время отсиживаюсь в Генеральном штабе?

– Ну что вы, Иван Константинович! Я считаю, что и в мирное время и особенно на войне каждый из нас должен отдавать все свои силы и знания, на своем месте, правда, если он и в самом деле на своем месте…

– Вот сейчас вы сказали «если и в самом деле на своем месте», и это самые точные слова, услышанные мной. Я хочу вам откровенно признаться, что, работая в группе офицерских кадров генерал-квартирмейстерского управления, я прекрасно вижу, что сегодня у высшего начальства в почете не офицеры и генералы, прошедшие через войны и лишения, преданные своему офицерскому долгу, а паркетные шаркуны, до мозга костей преданные своим влиятельным покровителям и больше всего помышляющие о своей карьере, а не об Отечестве своем…

– Ну, батенька, ты этим своим заключением Америку мне не открыл, – грустно улыбнулся Баташов, – этого добра в русской армии всегда хватало. Только я не рекомендую тебе об этом больше никому не говорить… Ходят слухи, что в стенах Генерального штаба и стены имеют уши, – пошутил Баташов, озираясь по сторонам, словно и вправду отыскивая замаскированные там «уши».

– Я все это прекрасно понимаю и потому прошу вас взять меня с собой в армию. Здесь мне службы не будет.

– А что случилось?

– Понимаете, я привык служить, а не выслуживаться, и поэтому, когда задерживаюсь, на меня постоянно косятся мои сослуживцы, которых где-то уже ждут девицы, развеселые компании. Наутро только и слышишь от них об их «гусарских» похождениях и попойках. А я хочу просто честно и добросовестно служить своему Отечеству! Возьмите меня с собой, – чуть ли не со слезами промолвил Воеводин, словно нашкодивший мальчишка просит отца взять его с собой на летнюю дачу.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещал Баташов, прекрасно понимая, что сделать это будет нелегко. В Генеральном штабе вовсю кипела мобилизационная деятельность, и каждый человек был на счету. Но осознавал он и то, что настоящему офицеру в этом военно-бюрократическом болоте не место. А штабс-капитан Воеводин был той военной косточкой, на которой и держалась вся русская армия. Он знал это наверняка. Уж кто-кто, а разведчик не имеет права ошибаться в людях, потому что такая ошибка может стоить многих жизней. Размышляя об этом, Баташов поднялся на третий этаж и направился к кабинету обер-квартирмейстера главного управления Генерального штаба генерал-майора Николая Августовича Монкевица.

– Евгений Евграфович, разрешите от имени офицеров Генерального штаба и от себя лично поздравить вас с производством в генерал-майоры и назначением на должность заместителя генерал-квартирмейстера Варшавского военного округа, – торжественно объявил Монкевиц, как только Баташов переступил порог его кабинета.

– Прежде всего я хотел бы поблагодарить вас, Николай Августович, за вашу лестную аттестацию, – сказал он Монкевицу. – Я буду рад видеть вас и офицеров Генерального штаба в зале ресторана «Астория» в семь часов пополудни…

– Боюсь, Евгений Евграфович, что мы не сможем по независящей от нас причине принять ваше приглашение, – вежливо отказался генерал Монкевиц.

– ???

– Германия объявила нам войну! Накануне вечером Германский посол Пурталес вручил Сазонову ноту. Вот копия, доставленная сегодня утром из Министерства иностранных дел, – он передал Баташову лист, исписанный мелким, убористым почерком: «Нота, врученная Германским Послом в С.-Петербурге Министру Иностранных Дел 19 июля 1914 года в 7 часов 10 минут вечера. Императорское Правительство старалось с начала кризиса привести его к мирному разрешению. Идя навстречу пожеланию, выраженному его величеством Императором Всероссийским, его величество Император Германский в согласии с Англией прилагал старания к осуществлению роли посредника между Венским и Петербургским Кабинетами, когда Россия, не дожидаясь их результата, приступила к мобилизации всей совокупности своих сухопутных и морских сил. Вследствие этой угрожающей меры, не вызванной никакими военными приготовлениями Германии, Германская Империя оказалась перед серьезной и непосредственной опасностью. Если бы Императорское Правительство не приняло мер к предотвращению этой опасности, оно подорвало бы безопасность и самое существование Германии. Германское Правительство поэтому нашло себя вынужденным обратиться к Правительству Его Величества Императора Всероссийского, настаивая на прекращении помянутых военных мер. Ввиду того, что Россия отказалась (не нашла нужным ответить на) удовлетворить это пожелание и выказала этим отказом (принятым положением), что ее выступление направлено против Германии, я имею честь, по приказанию моего Правительства, сообщить Вашему Превосходительству нижеследующее: его величество Император мой Августейший Повелитель от имени Империи, принимая вызов, считает себя в состоянии войны с Россией.

С.-Петербург, 19 июля 1914 года.

Ф. Пурталес».

Дождавшись, пока Баташов полностью ознакомится с документом, Монкевиц не без умысла спросил:

– Что вы имеете сказать?

– То же, что третьего дня я уже сказал его величеству…

– И что же вы ему сказали? – поинтересовался Монкевиц.

– Что нам надо готовиться к худшему. К долгой и затяжной войне!

– Вы так прямо и сказали?

– Да, я так прямо и сказал.

– И какова же была реакция его величества? – с неподдельным любопытством спросил генерал-квартирмейстер.

– Его величество был несколько другого мнения. Он твердо заявил, что наши войска войдут в Берлин через два-три месяца, в худшем случае к Рождеству, и даже пожурил меня за незнании нынешней обстановки, – откровенно признался Баташов.

– Неужели никто вас так и не уведомил о нашей новой наступательной доктрине? – удивленно спросил Монкевиц.

– Что вы имеете в виду? – в свою очередь, сделал удивленное лицо Баташов.

– Да о той, что озвучил вам его величество, – начал втолковывать Баташову Монкевиц, словно нерадивому юнкеру, не выучившему урок. – Эта доктрина скоротечной войны – результат огромной и кропотливой работы, проделанной Генеральным штабом, в том числе и управлением, которым я руковожу.

– Я нисколько не сомневаюсь в той огромной работе, которую за последнее время проделал Генеральный штаб, – согласился Баташов, – но вы, ваше превосходительство, прекрасно знаете, что по плану всеобщей мобилизации лишь через 26 дней после рассылки приказа в военные округа мы сможем собрать все необходимые силы, причем без корпусов с юго-восточных и восточных окраин империи. Полностью же отмобилизовать и подтянуть войска к линии фронта мы сможем лишь на 41-й день. А прошло всего лишь три дня. В то время как наши враги уже почти закончили мобилизацию и выдвигают свои войска к границам Российской империи…

– Вы хотите сказать, что на день объявления войны Германией Россия к войне не готова? – раздраженно спросил Монкевиц.

– Нет! Отчего же, готова. Только не к кратковременной, как вы утверждаете, а к тяжелой и продолжительной войне. Кстати, по имеющимся у меня сведениям, немцы тоже не надеются на блицкриг. И поэтому уже дискутируют в Рейхстаге вопрос о принятии правительственной программы «затягивания поясов».

– Но у меня здесь куча телеграмм по ходу мобилизации, – указал Монкевиц на заваленный бумагами стол, словно желая заслониться стопкой депеш от въедливого генерала. – Я как раз второго дня и сегодня анализировал ход формирования частей и могу с полной ответственность сказать, что приведение на военное положение первоочередных войск идет полным ходом. Означенные нами части в полных составах и с положенным имуществом своевременно заканчивают свою мобилизацию и выступают в районы их стратегического развертывания. Все было организовано четко и аккуратно, не выявлено ни одной существенной задержки. Хочу особо отметить, что наплыв запасных у воинских начальников иногда даже превышал предполагаемую норму. С каждым днем растет и число охотников. В разговоре со мной военный министр Сухомлинов сказал, что мобилизация осуществляется полным ходом во многом благодаря тому, что железные дороги работают выше всякой похвалы.

– Посмотрите, – подозвал Монкевиц Баташова к окну, выходящему на Дворцовую площадь, по которой двигались маршевые колонны, направляясь, по всей видимости, на Варшавский вокзал. – Столичный обыватель может ежедневно любоваться на улицах, ведущих к вокзалам, стройными и бодрыми рядами войсковых частей, направляющихся в блестящем порядке для посадки на железную дорогу, – прокомментировал увиденное генерал-квартирмейстер, повернув лицо к гостю, но глядя куда-то в сторону.

«Один глаз глядит на вас, а другой в Арзамас», – усмехнулся про себя Баташов, наблюдая за маневрами самовлюбленного генерала.

– Пусть столичный обыватель радуется стройным маршевым колоннам, я не против, только нам-то радоваться рано, – удрученно покачал головой Баташов.

– Ну что же, может быть, вы в чем-то и правы, – нехотя согласился Монкевиц. – Скажу вам откровенно, что сегодня плохо, очень плохо обстоит дело с второочередными частями, которые представляют довольно пеструю картину. Как вы знаете, основу таких частей должен был образовать тот небольшой кадр офицеров и нижних чинов, который заблаговременно, еще в мирное время, предназначался для выделения при мобилизации из состава соответственных первоочередных частей. Однако, как мне докладывают генерал-квартирмейстеры военных округов, численность этих кадров недостаточна. Имеют место случаи, когда при самой мобилизации вследствие преступного непонимания всплывают факты подмены этого кадра более слабыми элементами или отправления из его состава людей, находящихся в продолжительных командировках. Прибывающие на укомплектование второочередных частей люди, по преимуществу старших сроков службы, оказывались вследствие недостаточного внимания, уделявшегося учебным сборам, без всяких знаний и отвыкшими от воинской дисциплины. Среди них попадаются и такие, кто в мирное время проходил службу не в том роде оружия, в который поступил при мобилизации. Как докладывал мне второго дня ваш начальник, генерал-квартирмейстер Варшавского военного округа генерал-лейтенант Бронеславский, в формируемые там пехотные части попало слишком много крепостных артиллеристов, которых так недостает здесь, на фортах и крепостях, обороняющих Петербург. Есть по вашему округу недочеты в вооружении и имуществе второочередных частей. Слышал я, что проворовались ваши интенданты. – Монкевец укоризненно взглянул на Баташова, мол, у себя не можешь порядок навести, а меня поучаешь.

Вот вам, Евгений Евграфович, и карты в руки, – сказал он, – наведите образцовый порядок в своем округе.

– Но у меня несколько другие задачи, в большей мере связанные с контрразведкой…

– У нас всех теперь одна задача – победить коварного и вероломного врага! – сказал словно отрубил Монкевиц.

Баташов промолчал. Да и что он мог сказать этому самовлюбленному генералу, пользующемуся покровительством самого великого князя Николая Николаевича. Периодически пересекаясь с Монкевицем по делам службы, он составил о нем свое личное и довольно нелицеприятное представление. Стараясь быть объективным, он считал генерал-квартирмейстера Генерального штаба, безусловно, умным и грамотным человеком, способным, но безынициативным штабистом, постоянно заглядывающим в рот начальству. В то же время это был человек крайне властный, самолюбивый, с очень большим о себе мнением, который всегда держался обособленно от остальных коллег, совершенно не считался с их мнением и своим обращением с ними ясно давал понять, что он, и только он, является хотя и косвенным, но единственным непосредственным начальником военных агентов. Кроме всего этого, он любил приписывать успехи и достижения своего отдела, а затем и генерал-квартирмейстерского управления Генерального штаба себе лично, изображая иногда из себя великого полководца.

Вот и теперь, говоря о первых успехах всеобщей мобилизации, генерал Монкевиц то и дело надувал щеки, закладывал за борт кителя руку, изображая из себя чуть ли не Наполеона. Он, наверное, этого не замечал, но Баташов, глядя на него со стороны, то и дело ловил себя на мысли, что тот своей суетой и величественными жестами чем-то напоминает царя, такого же напыщенного и верхоглядного, как и он сам.

Попрощавшись с Монкевицем, Баташов собрался покинуть кабинет, когда в дверь кто-то просительно поскребся.

– Заходи! – резко и раздражительно воскликнул Монкевиц, присаживаясь к столу и принимая позу мыслителя, занятого разбором срочных бумаг.

В кабинет осторожно прокрался офицер, который встречал Баташова у входа в Генеральный штаб.

– Ну, что там, Павлуша? – по-домашнему обратился генерал-квартирмейстер к поручику.

– Ваше превосходительство, – радостным, звонким голосом возвестил офицер, – его величество назначил верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича, а начальником его штаба утвержден генерал-лейтенант Янушкевич Николай Николаевич!

– Слава богу! Слава богу! – истово перекрестился Монкевиц и, победоносно взглянув на Баташова, восторженно добавил: – Теперь русская армия в надежных руках!

Баташов был несколько иного, менее восторженного мнения о высочайшем назначении, но спорить с начальством не стал. Если великий князь Николай Николаевич, участник Русско-турецкой войны, знал и любил военное дело, вникал в солдатские и офицерские нужды, за что и пользовался заслуженным авторитетом в войсках, то начальник штаба генерал Янушкевич ни в одной битве (если не считать учений) участия не принимал и к началу войны в должности начальника Генерального штаба состоял всего три месяца. Это был довольно приветливый человек сорока четырех лет с черными усами и вьющимися волосами. Был он скорее придворным, чем солдатом. По мнению прошедших не одну войну генералов, Янушкевич был и довольно посредственным стратегом.

– Ну, братец, хорошую весть ты мне принес. Я перед тобой в долгу не останусь, можешь прокалывать дырку.

– Премного благодарен, ваше превосходительство, – улыбаясь от счастья до ушей, ответил поручик. – Ваше превосходительство… – озабоченно промолвил он.

– Ну что еще там?

– В три часа пополудни в Николаевском зале Зимнего дворца состоится торжественный молебен и акт объявления императором Всероссийским войны Германии. Приказано явиться офицерам и генералам в походной форме, государственным деятелям – в парадных мундирах.

– Евгений Евграфович, прошу вас без четверти три пополудни быть в Николаевском зале, – объявил генерал Монкевиц, повернув сияющее от счастья лицо к Баташову и глядя куда-то в сторону.

Баташов кивнул головой и, сказав на прощание: «Честь имею», – торопливо вышел из кабинета.


5


Кареты и чадящие дымом авто нескончаемой вереницей подъезжали ко всем четырем подъездам Зимнего дворца. Существовал неписаный порядок, согласно которому каждый из приглашенных во дворец должен был знать, к какому из подъездов явиться. Для великих князей был открыт подъезд «Салтыковский», придворные лица входили через подъезд «Их величеств», гражданские чины являлись к «Иорданскому», а военные – к «Комендантскому», и поэтому толчеи там никогда не было.

В отличие от прежних торжественных приемов, когда великосветская знать старалась показать себя во всем блеске, нынешнее собрание то ли от непомерной жары, то ли от страшной угрозы, нависшей над страной и столицей в частности, не блистало ни золотом офицерских погон, ни серебром придворных мундиров, ни сиянием звезд высокопоставленных гражданских чинов. Только иностранные послы да военные агенты, несмотря ни на что, были по самое горло упакованы в свои парадные мундиры. И теперь, с трудом взбираясь по широкой беломраморной лестнице на второй этаж, они усиленно пыхтели и отдувались, явно завидуя облегченной форме остальных. Среди посольских Баташов неожиданно увидел недавно прибывшего в Петербург сотрудника британского военного атташе – капитана Уинстона Джилроя. Затянутый в ярко-красный мундир королевской гвардии, он то и дело обтирал платком свое покрасневшее от жары и духоты лицо. Седые усы поджарого британского офицера от обилия на лице влаги опустились вниз. Весь его явно не джентльменский вид говорил о том, что он, в конце концов, смирился с условиями жизни в варварской стране и на лучшее больше не претендует. Помахивая газетой, словно веером, англичанин с безразличным видом прохаживался у раскрытых окон Николаевского зала, постепенно заполняемого приглашенными лицами.

Перед отъездом в столицу генерал-квартирмейстер Постовский показал Баташову фотографию Джилроя и предупредил, что он прошел большую школу нелегальной разведки не только в Индии, но и на Балканах и, вполне вероятно, был замешан в событиях, произошедших недавно в Сараево. Пожелтевшее фото запечатлело опирающегося на трость бравого вида офицера с приятными чертами лица, с ежиком седых волос на голове и седыми же усами, по-джентльменски загнутыми вверх, с незабываемым взглядом пронзительных и настороженных глаз. Еще тогда ему показалось, что он где-то видел этого человека, эти необычайно пронзительные глаза. Но сколько не напрягал память, так и не вспомнил.

И вот теперь, скрытно наблюдая за британским разведчиком, он заметил еще одну его особенность. Тот смотрел на интересующих его людей словно гриф, долго и пронзительно, резко, всей шеей переводя взгляд, успевая в то же время незаметно стрельнуть внимательным взором и вокруг себя. И все-таки он уже где-то видел этого «грифа», как он окрестил англичанина, с точно такими повадками. По своему опыту он знал, что единственно, что у человека не меняется с годами, так это голос, глаза и повадки. «На моем пути попадалось не так уж и много британцев, – думал он, – неужели это тот попавшийся ему в горах Памиров купец, который указал ему неверную дорогу? Из-за чего чуть было не погибла экспедиция, которую он возглавлял. Правда, тот выглядел много моложе. Но это и понятно, ведь прошло более двадцати лет. Тот точно так же резко поворачивал голову и зыркал по сторонам своими явно не восточными глазами. Так это был не купец, а скорее всего один из организаторов британской «Большой игры» на Востоке, которую отнюдь не благородными методами вела Великобритания, постоянно вставляя палки в колеса разрастающейся Российской империи, тоже имеющей там свои интересы». Эти мысли заставили Баташова еще внимательнее присмотреться к британскому офицеру.

Опытным взглядом разведчика он уловил подозрительное движение уже знакомого ему по Генеральному штабу поручика Павлуши, который накручивал концентрические круги, центром которых был капитан Джилрой. Баташов заметил, как тот, приблизившись к англичанину, подавал ему какие-то знаки. Занятый обтиранием обильно струящегося по лицу пота, Джилрой, казалось, не замечал ничего вокруг. Но это казалось только на первый взгляд. Баташов, не выходя из-за своего укрытия – разлапистой пальмы, стоявшей в бочке у окна, неожиданно поймал на себе мимолетный, настороженный взгляд британца и понял, почему тот не стал замечать настойчивого поручика, несколько раз «случайно» задевшего его локтем.

«Достойный противник», – подумал о британском разведчике Баташов.

«А за этим хлыщом, – глядя вслед поручику, спешащему навстречу только что прибывшему генерал-квартирмейстеру Монкевицу, – надо понаблюдать. Что-то здесь не чисто».

Увидев Баташова, генерал Монкевиц поманил его к себе рукой, а когда тот подошел, торжественно объявил:

– Евгений Евграфович, сейчас должен подойти главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич. Он хотел познакомиться с вами поближе.

– Буду рад ему представиться, – ничем не выдавая своих чувств, промолвил Баташов.

Вскоре из коридора донесся непонятный шум, словно зашуршали поднятые внезапным порывом ветра пересохшие листья. И чем ближе к Николаевскому залу приближался шум, тем яснее и понятнее становился его источник – поздравительные возгласы офицеров, придворных и чиновников, которые спешили поздравить великого князя с назначением. Вскоре послышались и его тяжелые и широкие шаги. Окруженный свитой и шумной толпой поклонников, он величественно вошел в зал и, увидев офицеров Генерального штаба, окруживших Монкевица, направился к ним.

Баташов впервые видел так близко великого князя, который в окружении своей гвардейской свиты выглядел еще представительнее. Чрезвычайно высокого роста, стройный и гибкий, он шествовал с горделиво поднятой головой. Одетый в китель защитного цвета с золотым генерал-адъютантским аксельбантом и узкие рейтузы с ярко-красными лампасами, великий князь выглядел довольно моложаво. Загорелое лицо его с небольшой бородкой было властным, строгим и решительным, таким, каким и должно быть чело начальника-вождя. Его хищный, пронзительно-пристальный взгляд как бы говорил, что он видит все и ничего не прощает. Движения были уверенными и непринужденными, разговаривал он с сопровождавшими его офицерами резким, громким, немного гортанным голосом, привыкшим повелевать с какой-то полупрезрительной небрежностью. Это и понятно, ведь он был гвардейцем с ног до головы и вместе с тем человеком неподражаемым. Обо всем этом генерал Баташов успел подумать, пока великий князь величественно шествовал в центр зала.

– Господа офицеры! – подал команду генерал-квартирмейстер. Генштабисты, все как один, четко повернулись лицом к великому князю, преданно поедая высшее начальство глазами. Стал по стойке «смирно» и Баташов.

– Господа офицеры! – добродушно произнес главнокомандующий, великодушно поприветствовав всех кивком головы.

В это время в зал шумно вошел военный министр Сухомлинов, о чем-то громко споря с председателем Государственной думы Родзянко.

Великий князь, мельком взглянув на них, поморщился словно от зубной боли и демонстративно отвернулся.

Сухомлинов, направивший было свои стопы к Николаю Николаевичу, чтобы скрепя сердце поздравить его с назначением, к которому всеми фибрами души стремился сам, но, видя его пренебрежение к нему, резко развернулся и потянул удивленного непонятными маневрами думца к окну. Несмотря на общий подъем, царящий в столице на пороге великой войны, когда партия войны объединила людей самых противоположных взглядов – и военных, и национал-патриотов, и либералов, когда между собой заключали мир не только партии и думские фракции, но и самые непримиримые враги, «черная кошка», когда-то пробежавшая между этими двумя военачальниками, так и не была забыта, оставляя их по-прежнему недругами.

Выбрав минутку, когда великий князь закончит разговор с генералом Монкевицем, Баташов, уловив его приглашающий жест рукой, подошел и, став по стойке смирно, доложил:

– Ваше высочество, Генерального штаба генерал-майор Баташов, представляюсь по случаю производства в генерал-майоры и назначения на должность заместителя генерал-квартирмейстера Варшавского военного округа…

– С сегодняшнего дня в царстве Польском идет формирование Северо-Западного фронта, так что у вас будет новая, более ответственная должность, – торжественно объявил великий князь с высоты своего немалого роста, внимательно к нему присматриваясь. – Это вы третьего дня изволили докучать его величеству своими невыполнимыми прожектами? – неожиданно задал он вопрос, ничем не связанный с началом разговора.

– Отчего же невыполнимыми? – сухо промолвил Баташов. – Я готов доказать жизнеспособность каждого пункта моего проекта.

– Вижу, обиделся на меня. Значит, болеешь за дело, – удовлетворенно произнес великий князь, – только здесь не место для таких разговоров, слишком много чужих ушей, – добавил он, указав взглядом на приближающегося британского офицера, который вместе с другим российским союзником, французским военным агентом, маркизом де Ля Гишем стремительно приближался к ним, – даст бог, еще поговорим на эту тему в Ставке!

Выслушав поздравление союзных офицеров, главнокомандующий их искренне поблагодарил.

– Как поживает президент Пуанкаре? – по-солдатски прямо, без дипломатических экивоков задал он вопрос маркизу.

– Президент вместе со всем французским народом горит желанием встретиться с вами в поверженном Берлине, – так же прямо ответил Ля Гиш.

– Хэлло, капитан, – обратился он к англичанину, – как поживает его величество Георг?

– У нас все о’кей, – с небольшим акцентом ответил капитан, отдуваясь, – какая страшная у вас жара.

– Я думаю, у нас не жарче, чем в Индии, – многозначительно взглянув на британца, сказал великий князь. Капитан Джилрой сморщил в кислой улыбке губы, обдумывая достойный ответ, но не успел.

В противоположном конце зала громко хлопнули отворяющиеся двери, послышался стук жезлов церемониймейстеров о паркет. Обер-церемониймейстер важно проследовал в центр зала и торжественно объявил:

– Его Величество Император Всероссийский! Ее Величество Императрица Всероссийская!

Царь в полевой форме пехотного полковника вышел под руку с Александрой Федоровной, за ними шли их дочери, великие княжны – все в простых белых платьях. Не было только цесаревича Алексея, он, по слухам, был болен и остался в Петергофе.

Ликование охватило всех собравшихся в зале. Долго не смолкало бесконечное «ура», которое продолжало перекатами звучать по залу до тех пор, пока царская семья, торжественно прошествовав в центр зала, не заняла место у алтаря. На столе, покрытом алым бархатом, – корона, скипетр и держава. Там же и великие святыни: образ Спасителя из домика Петра Великого и икона Казанской Божьей Матери.

Когда царю водрузили на голову корону, солнечный луч, коснувшись огромной красной шпинели, венчающей усыпанный бриллиантами головной убор, тысячекратно преломился, и во все стороны брызнули кроваво-красные потоки, словно кровью окатившие всех и каждого.

«Какое страшное предзнаменование, – подумал Баташов, на мгновение ослепленный кроваво-красным лучом. – Начинал Николай кровью, кровью, наверное, и закончит! Видно, судьба у него такая», – внезапно закралась ему в голову крамольная мысль. Он пытался ее отогнать, когда хор певчих Казанского собора во всю силу своих легких грянул:

– Тебе Бога хвалим!..

Все присутствующие подхватили напевную молитву, почти у всех на глазах заблистали слезы. Огромный зал зашелестел, когда православное воинство начало креститься. Царь вместе со всеми истово творил крестное знамение, устремив глаза, полные слез благости, на чудотворную икону Казанской Божьей Матери.

Неподвижно, словно соляной столп, стояла среди зала лишь императрица. Ее небольшая головка была высоко поднята, глаза смотрели в потолок, а бледные ее губы беззвучно шевелились, словно она разговаривала с Богом. От жары и напряжения вскоре все ее лицо покрылось багровыми пятнами. Казалось, что она вот-вот сорвется и забьется в истерике, как это уже не раз с ней бывало в кругу семьи и царедворцев. Только важность момента и присутствие европейских послов сдерживало ее от истерики.

Отслужив молебен, протопресвитер Александр Васильев зачитал Высочайший манифест по случаю объявления Германией войны России. Вслед за этим царь, приблизившись к престолу, поднял правую руку над Евангелием, которое ему поднесли священники. Николай был так серьезен и сосредоточен, как если бы собирался приобщиться Святых Тайн.

Уверенно и с необыкновенным подъемом, подчеркивая каждое слово, начал он свою речь:

– Со спокойствием и достоинством встретила наша великая матушка Русь известие об объявлении войны. Убежден, что с таким же чувством спокойствия мы доведем войну, какая бы она ни была, до конца. Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей. И к вам, собранным здесь представителям дорогих мне войск гвардии и Петербургского военного округа, и в вашем лице обращаюсь ко всей единородной, единодушной, крепкой, как стена гранитная, армии моей и благословляю ее на путь ратный.

Голос государя звучал необычайно твердо, в глазах горела решимость. А еще утром, просматривая свою речь, предварительно составленную графом Фредериксом, явно на основе выступления Александра I в 1812 году, Николай находился в самом подавленном настроении. Никак не мог сосредоточиться на злополучном тексте. Слова не лезли в голову. Только перед прибытием на борт яхты «Александрия», которая должна была доставить царскую семью из Петергофа к Зимнему дворцу, он получил срочную телеграмму от Григория Распутина с уверенностью в победе русского оружия: «Всяко зло и коварство получат злоумышленники сторицей… Сильна благодать Господня, под его покровом останемся в величии». Все это вселило в него уверенность в себе и веру в победу русского оружия. Именно поэтому, чуть скорректировав на борту яхты свое выступление, он всей своей бравурной речью как бы стремился показать, что не искал войны и что поэтому война является чисто оборонительной. Но вместе с тем он дал всем понять, что он не остановится на полдороге и доведет войну до почетного конца.

После слов благословения армии, произнесенных царем в заключение, офицеры, все как один, встали на одно колено словно перед полковым знаменем. Вслед за этим прозвучало громогласное, перекатывающееся под сводами зала восторженное «Ура!», которого никто никогда здесь раньше не слышал. В этом несмолкаемом звуке как будто звучал ответ Создателю на Его призыв стать всем на защиту Родины, Царя и попранных прав России.

Офицеры гвардии, обступив царя, со слезами на глазах целовали ему в экстазе руки, края одежд царевен и царицы…

Торжественно прозвучали в зале слова молитвы «Спаси, Господи, люди Твоя», сменившейся затем гимном…

Внезапно с обычной стремительностью великий князь Николай Николаевич, главнокомандующий русских армий, бросился целовать французского посла Палеолога, почти задавив его всей своей массой. Офицеры из его свиты, воодушевленные этим порывом, восторженно возопили:

– Да здравствует Франция… Да здравствует Франция… – Эти патриотические здравицы сразу же подхватили многие участники этого пьянящего и захватывающего действа.

На Александровской площади теснилась бесчисленная толпа с флагами, знаменами, иконами и портретами царя. Еще больше народу собралось поглазеть на царя и послушать его речь на Дворцовой набережной. Кого там только не было! Лабазники и приказные, отставные офицеры и чиновники, домохозяева и мелкие предприниматели, рабочая аристократия и зажиточное крестьянство из окрестных сел – все они собрались у Зимнего дворца, чтобы выразить верноподданнические чувства, излить свой патриотический угар, которые обуяли их при первых звуках военных труб. Все они кричали «Ура!», провозглашали здравицы государю императору и славному русскому оружию. Крики эти в открытые настежь окна доносились и в Николаевский зал.

Только по настойчивому настоянию императрицы Николай вышел на балкон, подозрительно косясь на бастионы Петропавловской крепости, помня, как оттуда на Крещение в 1905 году орудие, находящееся на Стрелке Васильевского острова, выстрелило по нему и свите не фейерверком, а шрапнелью, ранив полицейского, стоящего в оцеплении. С тех пор он не любил выходить на люди.

Завидев царя, весь люд, находящийся на Дворцовой набережной, мгновенно бухнулся на колени, и разноголосый хор грянул: «Боже, царя храни…» Казалось, что в эту минуту для тысяч людей, которые беззаветно, искренне верили своему батюшке-царю, как своему верховному заступнику, как великому самодержцу, отмеченному Богом, настало время искреннего выражения своих патриотических чувств.

Звонкие крики «Ура!» перемежались со здравицами в адрес императоров России и Франции, православного воинства и всего русского народа.

Воодушевленный торжественным действом, произошедшим в Николаевском зале Зимнего дворца, Баташов уже несколько по-другому, чем накануне, смотрел на разворачивающиеся вокруг него события. Глядя на искренний, непоказной восторг толпы, он, невольно поддавшись ее влиянию, вместе со всеми кричал «ура», приветствуя императора, неожиданно поверив в его силу и ум, способный привести страну к победе. Задумавшись о новых, необычных чувствах, всколыхнувших его душу, он неожиданно для себя вышел к гулкой арке Генерального штаба.

«Как работягу-мерина неведомая сила тащит к рабочему хомуту, так и меня тянет к месту службы, – подумал он. – Зайти или не зайти? Все-таки надо зайти, попрощаться перед отъездом с офицерами, объясниться, почему не удался офицерский ужин в «Англетере».

Поднимаясь по лестнице, Баташов увидел штабс-капитана Воеводина и сразу же вспомнил о его просьбе.

«О господи, – с сожалением подумал он, – я же так и не успел поговорить с Монкевицем о Воеводине. Хотя этот вопрос сейчас явно был бы не к месту».

– Иван Константинович, я так и не смог ничего для тебя сделать, – честно ответил он на вопрошающий взгляд офицера.

– Как же мне теперь быть? – спросил тот с сожалением.

– Ты не отчаивайся, – успокоил штабс-капитана Баташов, – по прибытии в армию я попытаюсь что-нибудь для тебя сделать. А у меня к тебе встречная просьба, – вспомнив о подозрительном поведении поручика «Пашеньки», сказал после некоторого раздумья Баташов.

– Я готов выполнить любую просьбу.

– Но этот наш разговор должен остаться между нами, – предупредил генерал.

– Ваше превосходительство, – не выдержал Воеводин, – что вы со мной разговариваете как с еврейским школяром, которого батька, прежде чем послать за чем-нибудь, сек как сидорову козу.

– Иван Константинович, ты же профессионал, а раз так, то умей сдерживать свои эмоции. И, кроме всего прочего, мы договорились обращаться друг к другу на «ты»!

– Прошу прощения, Евгений Евграфович, – виновато промолвил офицер, – я внимательно слушаю, – все еще не решаясь перейти на «ты», добавил он.

– Ты хорошо знаешь поручика Пашу?

– Вы имеете в виду поручика Станиславского Павла Сергеевича – помощника Николая Августовича?

– Да!

– Откровенное говоря, я о нем ничего, ни хорошего ни плохого, сказать не могу.

– Отчего же?

– Непонятен он мне. Вроде из хорошей семьи. Окончил Павловское пехотное училище по первому разряду. Служил в гвардейском полку. Вот и все хорошее, что я могу сказать.

– А что в нем тебе непонятно?

– Во-первых, скоропостижный уход из гвардии…

– Но может быть, он видит себя прирожденным разведчиком? – предположил Баташов.

– Ну какой из него разведчик, если он однажды секретный пакет потерял.

– И что, его не отдали под суд военного трибунала? – удивился Баташов.

– Насколько я знаю, за него заступился сам начальник Генерального штаба. В общем, темная история.

– Ты сказал «а», так говори «б», – нетерпеливо произнес Баташов, но заметив краем глаза, что к их разговору прислушивается поручик Станиславский, прогуливающийся по коридору первого этажа, молча увлек штабс-капитана за собой к выходу. Только пройдя через арку Генерального штаба на Александровскую площадь, Баташов сказал многозначительно:

– Там слишком много ушей.

– Во-вторых, – продолжал прерванный разговор Воеводин, – офицеры делопроизводства по Австро-Венгрии, где он в настоящее время служит, почему-то его недолюбливают…

– Зато начальник в нем души не чает, – усмехнулся Баташов, вспомнив об обещании Монкевица наградить всезнающего офицера за приятную для него весть. – В общем, темная лошадка, – резюмировал Баташов.

– Я бы с ним в разведку не пошел, – поддержал генерала Воеводин.

– Теперь слушай меня внимательно, – таинственным голосом промолвил Баташов, – я видел сегодня этого поручика в Николаевском зале…

– Тут нет ничего удивительного, – уверенно произнес штабс-капитан, – генерал-квартирмейстер постоянно таскает его по всем совещаниям и заседаниям как своего личного секретаря.

– Это тоже немаловажный факт, – задумчиво промолвил Баташов, – но я хотел сказать другое. Этот фрукт настойчиво крутился вокруг заместителя английского военного агента, капитана Джилроя. И отстал от него только по его незаметному сигналу. Англичанин явно заметил, что я за ним наблюдаю. Видать, с годами квалификацию теряю, – с сожалением добавил он.

– Да-а! Дела… – только и смог ответить Воеводин.

– У нас наблюдению за союзниками отводится второстепенное значение. Я это прекрасно знаю по службе в Варшавском военном округе. Мне не раз приходилось сталкиваться с тем, что, несмотря на самые дружественные заверения, британские и французские агенты частенько работают против нас. Казалось бы, зачем им наши секретные карты, планы и данные новых видов оружия, с которыми я неоднократно задерживал наших союзников? Оказывается, этим они оказывают нам неоценимую помощь, разоблачая предателей, которые были готовы передать все это немцам и австриякам. Вас удовлетворяет это объяснение? – неожиданно спросил у штабс-капитана Баташов.

– Это же прямая угроза нашим военным коммуникациям, – возмутился Воеводин, – судить их за это надо.

– А у начальства на этот счет свой взгляд. Из десятка задержанных нами англо-французских агентов до суда не дошел никто. Всех после распоряжения Монковица мне пришлось отпустить. Он в своих указивках постоянно ссылается на русско-французский договор и на благорасположение его величества к английскому королю. Именно поэтому я прошу тебя установить наблюдение за поручиком Станиславским. Потому что боюсь, как бы этот фрукт не навредил нашему общему делу. Лично для меня это долг чести. Но я не могу этим заняться по причине отбытия в действующую армию. А ты остаешься здесь…

– С сегодняшнего дня это и мой долг чести, – торжественно, словно клятву, произнес Воеводин.

– Я верил, что ты меня не подведешь, – удовлетворенно произнес Баташов, – прошу тебя держать меня в курсе дела, где бы я ни был, – добавил он.

– А что мне делать, если дело дойдет до явного предательства? – спросил Воеводин.

– Если у тебя в руках будут веские доказательства связи этого поручика с английским военным агентом, то постарайся взять его во время передачи документов. Такой финал может послужить хорошим предостережением начальству…

– И тогда меня за самовольство обязательно отправят в действующую армию, – удовлетворенно воскликнул штабс-капитан.

– Я не исключаю и такого исхода, – откровенно признался Баташов.

– Как говорится, «семь бед – один ответ», – махнул в сердцах рукой Воеводин, – только вы не забудьте за меня похлопотать.

– За этим дело не станет, – твердо пообещал Баташов и на прощание крепко, по-дружески пожал руку штабс-капитана.

Вскоре пути их разошлись. Штабс-капитан покатил на извозчике в сторону Обводного канала, где снимал квартиру, а Баташов, поймав «ваньку», направился домой, где его ждали к ужину супруга, дочь и будущая невестка.

«Что же мне ей сказать?» – думал он всю дорогу, но ничего не мог придумать.

– У тебя есть невестка? – спросил Баташов у извозчика.

– А как же, вашбродь! Ажно две, – обернулся тот.

– А сыновья дома?

– Нет, барин. Сынки-то в армии служат.

– И часто пишут?

– Да в год по письму.

– И что же бабы?

– А что бабы, ревуть иногда.

– И как же ты их успокаиваешь?

– Цыц, говорю!

– И все?

– Ну, бывает, и побью маненько. Но потом подарки накуплю, и они рады-радешеньки. А чтобы совсем их угомонить, рассказываю басни о том, что у служивых нет времени для писем, а какие и напишут, то, бывает, затеряются где. Вот так, барин, и воюем, – усмехнулся он.

«Мудрые слова», – подумал Баташов, одаривая извозчика рублевой ассигнацией.


ГЛАВА X Белгород – Петроград. Август – сентябрь 1914 г

1


Распрощавшись с родительским домом, пешком, кормясь лишь своей грамотностью, составляя для селян кому письмецо, кому прошение, от села к селу Денис добрался до Белгорода. Направляясь к вокзалу, он невольно прошел мимо пустующего летом училища, а оттуда ноги сами привели его к дому, где жил его однокашник и друг Кирилл.

Дениса так и подмывало зайти в знакомую хату, расспросить хозяев о житье-бытье, поговорить по душам с Кириллом. Но он не мог и не хотел предстать перед хорошими людьми таким, как был. В рваной рубахе и протертых на коленках почти до дыр штанах. Он боялся, что, увидев его таким, друг станет над ним насмехаться, бросаться камнями, что они уже не раз делали, встретив на улице побирушек.

– Вот тебе на! Дениска! А я смотрю в окно и гадаю, ты это или не ты! – воскликнул Кирилл, выбегая из дома. Раскинув в стороны руки, он кинулся обниматься.

– Да постой, ты, очумел, что ли? – с трудом вырвался из его крепких объятий Денис.

– Ты что, не рад встрече-то? – промолвил Кирилл обиженно, но, увидев, что тот стоит перед ним в самом жалком виде, в рваном платье да еще и на босу ногу, понял, что друг просто стесняется своего чуть ли не нищенского вида.

– Да ты не журись, – дружески полуобнял он Дениса, – ты же знаешь, что для меня внешний вид не самое главное. Да и одежонку кой-какую мы сейчас подыщем, – загадочно промолвил он и потянул друга за собой.

– Куда ты меня тащишь?

– Сейчас узнаешь.

Кирилл втолкнул Дениса в дверь. Развязав стоящий у порога мешок, он вынул из него ношенную, но еще приличную на вид рубашку, штаны, холщовый пиджак и раздолбанные, но целые еще башмаки.

– Вот, надевай! – приказал он.

– Тебя же отец за такое самовольство измордует, да и мне несдобровать, – испуганно промолвил Денис.

– Ничего, не впервой, – махнул он рукой, – слушай, а почему ты в таком неприглядном виде?

– Знаешь, а я из дома сбежал, – сразу помрачнев, ответил Денис и рассказал ему всю предысторию своего побега из дома. О том, как влюбился в деревенскую красавицу Дуню. Как дворецкий послал Дуняшу в услужение барчуку. Как барчук хотел позабавиться с ней. Как он вступился за честь девушки и одним ударом свалил обидчика на пол. Как в дело вмешался отец и надавал ему затрещин, которые он уже никак не мог перенести, и вот он здесь.

Увлеченные романтическим повествованием, ребята не заметили, как тихонько открылась дверь и в дом вошел отец Кирилла, Иван Спиридонович.

– Это кто тут из дома сбежал? – грозно промолвил он.

Мальчишки прыснули в разные стороны. Дениска к двери, а Кирилл в другую комнату и, открыв окно, сбежал на улицу.

Хозяин дома схватил пытающегося проскочить в дверь Дениску за ухо.

– От меня еще никто не уходил, – хвастливо промолвил он, – а ты еще вернешься домой, и тогда, ты меня знаешь, всыплю тебе по первое число, – пригрозил сыну.

– О-о! Да это наш старый знакомый, – удивился Иван Спиридонович, приглядевшись к нежданному гостю.

– Значит, сбежать от родителев решил? – грозно спросил он и, осмотрев Денискину одежонку, с сочувствием добавил: – Да, брат, нелегко-то без отцова присмотра.

От боли и несказанной обиды на отца у Дениски выступили на глазах слезы.

– Вижу, что осознал свою вину перед батькой, – благодушно промолвил хозяин и отпустил покрасневшее ухо.

– Ничего я не осознал, – глухо промолвил Денис, – я никогда его не прощу за то, что он поднял на меня руку.

– Ну, паря, рано тебе еще отца осуждать. Дал подзатыльник, знать, за дело.

– Пустите, я пойду, – попросил Денис, видя, что Иван Спиридонович специально заслонил собою дверь, чтобы не дать ему сбежать.

– Нет, паря! Я лучше запру тебя в чулане, а затем доложу околоточному, чтобы он до приезда твоего отца подержал тебя у себя в околотке. – Взглянув на разбросанные в беспорядке вещи, он понятливо хмыкнул. – Снимай-ка, паря, свои обноски и одевай это, – указал на вещи, вытащенные Кириллом из мешка, – не брезгуй, – добавил он, – я Кирилке, неслуху моему, обновки купил, так велики оказались. А тебе одежонка-то в самый раз будет.

Подождав, пока парень переоденется, хозяин спросил:

– Небось еще маковой росинки во рту не было? – И, увидев, как тот судорожно сглотнул слюну, добавил: – Садись за стол, счас что-нибудь сварганим.

Вскоре на столе появилась вареная, еще теплая, картошка, квашеная капуста, лук и огромный ломоть ржаного хлеба.

Пока хозяин ходил в чулан за молоком, на столе уже ничего не осталось.

– Ну ты, паря, даешь! – воскликнул удивленный хозяин и, поставив крынку с молоком на стол, отрезал кусочек ситного.

– Спаси боже, – промолвил, перекрестив рот, Денис и неожиданно так сладко зевнул.

– Иди в чулан, поспи, – видя, что у нежданного гостя от усталости смыкаются глаза, предложил Иван Спиридонович, – а я пока в участок схожу.

Денис, понурившись, поплелся вслед за гостеприимным хозяином. Тот, расстелив посреди чулана тулуп, вышел, закрыв дверь на замок.

– Ну вот и кончилось мое путешествие, – с сожалением подумал он и, плюхнувшись на роскошную постель, смежил глаза.

Вскоре хлопнула входная дверь, и в доме стало тихо-тихо.

Денис, перебирая в памяти все происшедшее с ним в этот суматошный день, задремал. Ему приснилась Дуняша в своем белом-белом сарафане и алой косынке, которую он для нее купил, но так и не подарил. Она, такая красивая и родная, раскрыв свои горячие, нежные губы, все громче и громче звала: «Денис! Денис! Ну, Дениска!» Сквозь сон Денис услышал, как кто-то забарабанил в дверь, он быстро стряхнул дремоту и вскоре сообразил, что в чулан кто-то ломится. Вслед за этим послышался громкий шепот:

– Дениска! Дениска! Ну, Дениска! Ты здесь?

– Кто это?

– Это я, Кирилл!

– Выпусти меня отсюда.

– Сейчас, только ключ найду.

Он ушел, оставив Дениса наедине с самыми мрачными мыслями.

– Я ключа так и не нашел, – через некоторое время послышался виноватый голос Кирилла, – наверное, отец с собой взял. А зачем он тебя запер?

– Хочет в полицию о моем побеге сообщить.

– Да-а! Если он обещал, то сделает, – уверенно сказал Кирилл. – Давай-ка навались на дверь, попробуем ее вышибить вместе.

– Так отец тебе потом вдвойне всыплет!

– А-а, двум бедам не бывать, а одной не миновать, – с деланым равнодушием произнес друг.

– А ну-ка, давай, поднажми! – скомандовал он.

Денис подпер плечом дверь и что было сил надавил на нее, слыша в то же время, как с другой стороны, пыхтя, точно паровоз, тянул неподдающуюся дверь за ручку Кирилл. Только через несколько минут совместными усилиями они наконец-то вывернули пробой, и дверь, к вящей радости обоих, отворилась.

Денис, обрадованный неожиданным освобождением, бросился на шею своему спасителю.

– Ты настоящий друг, – со слезой в голосе промолвил он.

– Ну, что нюни распустил, как баба. Теперь ты на свободе! А нам с тобой уже нет времени разговоры разговаривать, – строго сказал он, отстраняясь, – теперь надо драпать во все лопатки, пока отец не пришел. – Он потянул Дениса за собой. Выбравшись на улицу и осмотревшись по сторонам, Кирилл участливо спросил: – Куда ты теперь пойдешь?

– Не знаю, – опустил голову Денис, – но к отцу я не пойду ни за что на свете!

– А может быть, тебе податься к моему дядьке, Афанасию Петровичу? Он добрый, приезжая в гости из Петрограда, мне всегда гостинцы привозит. И если видит, что батька меня за что-нибудь драть собирается, то завсегда заступается, бить не дает. У него тоже сын, мой двоюродный брат, Петька, так вот дядя Афанасий его еще ни разу и рукой не тронул. Если хочешь, я ему напишу! Ну как, поедешь в Петербург?

– Поеду! – недолго думая согласился Денис. – Только у меня денег нет на поезд.

– Сейчас что-нибудь придумаем. – Кирилл заговорщицки оглянулся по сторонам. – Стой здесь и жди. Я скоро! – Толкнув друга в чей-то двор, густо заросший яблонями, он стремглав кинулся к дому. Не прошло и десяти минут, как он с конвертом в руке прибежал обратно.

– Здесь письмо и деньги, – запыхавшись, промолвил он, – на дорогу и на харчи хватит. Не боись, деньги не ворованные, я их на велосипед собирал. А теперь на вокзал. Дядька всегда уезжал от нас после обеда, может быть, успеем еще.

Когда запыхавшиеся друзья прибежали на вокзал, петербургский поезд уже скрылся за поворотом.

Об этом известил их носильщик, предварительно бросив на них подозрительный взгляд.

– Дяденька, а когда следующий поезд в Петербург будет? – спросил Кирилл.

– Поезд будет только завтра, только приходите пораньше на полчаса, – ответил он и, увидев на лицах путешественников неприкрытое отчаяние, посоветовал: – Через час будет московский, а там уже и до Петербурга недалеко.

Друзья бросилась к кассе, а носильщик, доставив чемоданы по назначению, подошел к полицейскому, вальяжно расхаживающему по перрону, и что-то ему сказал. Полицейский сразу же встрепенулся, словно сонный, жирный кот, увидевший легкую добычу.

Пока Денис стоял в очереди за билетом, Кирилл, обливаясь потом от духоты, царящей в помещении вокзала, решил выйти на перрон, который хоть немного, но продувался свежим ветерком. Заметив маневр носильщика, он, сообразив, чем это им грозит, кинулся к очереди. Увидев, к своей радости, что Денис уже купил билет, Кирилл схватил его за локоть и, ничего не говоря, потащил его к противоположному выходу. Только когда они добежали до пристанционного парка, он, переведя дух, сообщил другу дурную весть:

– Я видел, как носильщик что-то городовому сообщил после того, как мы зашли на вокзал. Явно, он нас в чем-то заподозрил.

– Вот гад, – с отчаянием в голосе промолвил Денис, – что же теперь мне делать? Скоро твой отец весь город на ноги поднимет!

– Не журись, друг, – успокоил его Кирилл, – что-нибудь придумаем.

Они сели на скамейку подальше от людских глаз и несколько минут сидели молча, понурив головы.

– А знаешь, – вдруг встрепенулся Кирилл, – во время посадки в вагон я подойду к полицейскому и пошлю его к черту. Городовой, естественно, погонится за мной, а ты в это время, затерявшись в толпе, и сядешь на поезд!

– А если он тебя поймает? – озабоченно спросил Денис.

– Ну и что! Не на каторгу же он меня отправит.

На перроне все произошло так, как и предполагал Кирилл. По прибытии поезда толпа хлынула на перрон. Увидев городового, Денис смешался с толпой, а Кирилл, дернув полицейского за ножны и что-то громко прокричав, кинулся вдоль перрона. Рассерженный полицейский за ним. Спрыгнув с платформы на путь, Кирилл припустил с еще большей прытью, только городовой его и видел.

Денис со всеми удобствами, какие присущи третьему классу, расположился на нижней полке. Рядом с ним оказались толстопузый поп с попадьей, а напротив – два крестьянина, молодой, чуть постарше Дениса, и белобородый дед.

За окнами проплывали дремучие леса и бескрайние поля колосящейся пшеницы.

– Необычайно урожайный год, – сказал, теребя редкую седую бороденку, дед, – говорят, что это к войне. Что вы, батюшка, на это скажете? – обратился он к попу. – Правду сказывают аль врут?

Святой отец, нехотя оторвав взгляд от окна, вопросительно взглянул на попадью и, уловив видимый только ему кивок, разгладил свою аккуратную черную бороду и только потом, подняв очи горе, нравоучительно промолвил:

– Все в руках Божьих.

– Знамо дело, что в руках Божьих, а все-таки, – не отставал старик, – вам-то что, вы в тылу отсидитесь, а мне его, – указал он на молодого парня, – моего единственного кормильца, в рекруты отдавать?

Поп хотел что-то сказать, но, получив под столиком удар женской ножкой, затих, вновь вперив взгляд в необъятные российские просторы.

Словоохотливый старик не сдавался.

– Вот ты, паря, – обратился он к Денису, – небось из деревни в город бежишь? Эх, скольких людей город-греховодник сгубил, – не дожидаясь ответа, тяжело вздохнул белобородый и тут же засыпал его другими вопросами: – А кто матушку-землюшку обрабатывать будет, кто хлеб растить и убирать будет?

– Что вы, дедушка, пристали ко мне, – вспыхнул как маков цвет Денис, – я еду в город, чтобы продолжить учебу, – сказал он первое, что пришло ему на ум.

– Ну что же, ученым быть, это дело хорошее. Значит, ты и грамоте обучен?

– Кумекаю маненько, – гордо ответил Денис.

– А грамотку-то ты можешь составить?

– Смотря какую.

– Такую, чтобы мого внучка от рекрутчины освободить. Ведь ежели он на войне свою буйну голову сложит, кто кормить-то меня, старого, станет?

– Насколько я знаю, по таким вопросам надо обращаться в волостное присутственное место…

– Да обращался я, обращался, только никто меня и слушать, старого, не стал, – с несказанной горечью в голосе промолвил старик. На сморщенное, морщинистое лицо его с трудом выкатила скупая слеза. Он смахнул ее рукавом и, глядя в окно, задумался.

Парень на протяжении всего разговора сидел молча, прислушиваясь к разговору умных людей. По взгляду его можно было без труда прочесть, что ему жалко деда и в то же время охота повидать мир, о многообразии и необычности которого ему не раз рассказывали вернувшиеся после службы в армии земляки. Правда, были среди них и калеки перехожие, но таких возвращалось в деревни не так много. Много больше он видел таких в городах и на вокзалах, просящих милостыню и потом в стельку пьяных, валяющихся под заборами. Все это он понимал, но верил в то, что именное ему, а не кому-то другому повезет и через многие годы службы он вернется к своей Марфутке весь в орденах и с кучей добра на телеге. И тогда заживут они, как говаривал его отец, «кум королю, сват министру», пока не умер, надорвавшись на барщине…

– Вот еду в Москву за справедливостью, – оторвал дед взгляд от окна, – чай найду там правду, – с надеждой в голосе сказал он.

– Москва слезам не верит, – внезапно вмешался в разговор кондуктор, подкравшийся незаметно, и тут же строго добавил: – Билетики, господа хорошие-с. Покажите ваши билетики-с!

Все полезли в мешки и туеса за кусочками картона. Полез в карман и Денис. Не нащупав там билета, он похолодел от отчаяния и страха. На лице его обозначился неописуемый ужас.

– Ну-с, молодой человек, а где ваш билет? – приставил, словно нож к горлу, свой вопрос кондуктор.

– Только что был, и нету, – только и смог пролепетать Денис.

– Нет билета, платите-с! – предложил кондуктор.

– И денег нет!

– Как же это вы-с без денег в дорогу собрались?

– Был у меня билет, истинный крест, был, – перекрестился обескураженный Денис.

– Был у вас билет или не был, я не знаю-с. И потому еще раз прошу вас показать билет, – строго сказал железнодорожный чиновник.

Денис еще раз перерыл все свои карманы, но ни билета, ни денег так и не нашел. Только выписка из церковной книги, завернутая в чистую тряпицу, да конверт с Кирилкиным письмом спокойно лежали за пазухой, больше у него ничего не было. Он вдруг вспомнил, что деньги неосмотрительно положил в боковой карман пиджака.

– Нет у меня билета, господин кондуктор. Наверное, вытащили в толпе, когда я в вагон садился.

– Я помню этого малого, – встрял в разговор дед, – и видел, как он брал билет на вокзале…

– Не вмешивайтесь в разговор-с, – недовольно зыркнул на старика кондуктор и, сделав каменное лицо, обратился к Денису: – Если не заплатите-с, то я на следующей же станции передам вас в руки полиции.

– Ну, парень, ты попал, – с сожалением промолвил дед и, глянув на поповское семейство, добавил: – Надо помочь.

Батюшка сунул было руку в свою кошелку, но попадья, придвинувшись к нему, словно невзначай задела его своим острым локотком так, что у него то ли от боли, то ли от обиды на глазах выступили слезы, и он, чтобы никто этого не заметил, резко отвернулся к окну. Видя, что батюшка помогать не собирается, старик потянулся к своему мешку и, вытащив оттуда несколько медных монет, спросил, глядя в раскрасневшееся лицо чинуши:

– Энтого хватит до следующей станции?

– Хватит, – сказал кондуктор и торопливо сгреб себе в карман деньги, даже не пересчитав.

– Спаси тебя Боже, дедушка, – искренне поблагодарил старика Денис и, забившись в угол, предался грустному размышлению о том, как ему теперь без денег добраться до Москвы, а оттуда до Петербурга.

– А ты особо не благодари меня, старого, – подал голос белобородый, – я ить за тебя деньгу заплатил не просто так, а с выгодой.

– Какая с меня выгода? – удивился Денис. – Вот если пиджак возьмете, правда, он сильно поношенный, но ничего, в нем еще можно ходить.

– Что ты, паря, неужто я крохобор непонятливый, – замахал дед руками, – я ить хотел, чтобы ты мне бумаженцию в Сенат составил. Мне сказали, что только в Сенате все жалобы по справедливости рассматривают.

– Хорошо, дедушка, – обрадовался он, – но у меня нет ни бумаги, ни пера, ни чернил…

– Все это есть у меня. Люди всему научат, – сказал он и, покопавшись в мешке, достал оттуда белую бумагу, свернутую в трубочку, чернильницу, заткнутую пробкой, и ручку с совсем еще новым пером.

– Бери, пользуйся, – сказал он и, уступив парню место на лавке, принялся с интересом наблюдать за тем, как из букв складываются слова, а из слов образуются строчки. Аккуратно, каллиграфическим почерком Денис вывел: «В первый Департамент Сената. Жалоба», взглянув на старика, он спросил:

– Как звать-то вас, дедушка?

– Холмогоровы мы. Я Иван, сын Кузьмин, а он Кузьма, сын Павла. Мы из села Валоконовка Белгородского уезда Курской губернии.

– На кого жалуетесь?

– На уездное начальство.

Перо заскрипело дальше, и скоро в руках деда оказался по всем канонам состряпанный документ, с которым не грех было ехать и в саму столицу. Денис, трудясь в имении Баташовых, поднаторел в этом кляузном деле, настрочил по просьбе крестьян не одну такую бумагу. И теперь, поставив в конце жирную точку, он с удовольствием отдал жалобу деду.

– Ну вот, милок, мы и квиты, – радостно воскликнул белобородый, пряча документ подальше в свой безразмерный мешок.

Пока суть да дело, поезд остановился на станции.

– Прощевай, парень, – сказал дед и, достав из мешка шмат сала, отрезал от него кусок с ладонь и вместе с ломтем ржаного хлеба протянул Денису.

– Кушай на здоровье! – сказал он и, отвернувшись к окну, принялся с интересом рассматривать пассажиров, в спешке снующих по перрону.

Батюшка, оторвавшись от окна, ободряюще промолвил:

– Да поможет тебе Господь, – и перекрестил Дениса.


2


Станция Прохоровка встретила Дениса жарким степным ветром, провинциальной суетой и гудками многочисленных военных эшелонов, держащих курс на северо-запад Российской империи.

Ополовинив свою ссобойку, выданную ему хлебосольным дедом, Денис, намереваясь заработать на дорогу хоть немного денег, двинулся на грузовую станцию. У ворот он увидел многочисленную толпу.

– Дяденька, – обратился парень к стоящему с краю бородатому мужику с мешком на плече, – здесь работу дают?

– Дают, милой, – подозрительно глянув на Дениса, промолвил мужик, – да только в день по щепотке. Вишь, сколько народу собралось, все заработать хотят. Так что шел бы отсюда подальше, пока тебе не накостыляли, – с нескрываемой угрозой в голосе добавил он.

В это время за ворота вышел тщедушный, невысокого роста служащий в форме железнодорожника и, поправив пенсне, необычайно зычным голосом объявил:

– На сегодня для разгрузки вагонов требуется двадцать человек.

Что тут началось! Вся толпа, матерясь и ругая на чем свет стоит железнодорожное начальство, ринулась в ворота, чуть было не растоптав чиновника. Только когда из-за его спины перед толпой неожиданно вырос городовой и, бешено вращая глазами, гаркнул: «Осадись! Осадись, окаянные!» – люди остановились.

Отсчитав нужное количество работяг, железнодорожный служащий закрыл ворота.

– Вот и все на сегодня, – крякнул недовольно бородатый мужик и, зло зыркнув на Дениса, промолвил: – Ты еще здесь? А ну геть отседова, титька тараканья!

Денис сразу сообразил, что единственное, что здесь он может получить, это одни подзатыльники, и решил уйти от греха подальше. Обиженный на себя, такого непрактичного, да к тому же и невезучего, на весь мир, такой жестокий и нечеловеколюбивый, он, глотая слезы, поплелся словно побитая собака на вокзал…

– А что, браток, где здесь кипяток можно раздобыть? – вывел Дениса из мрачного состояния солдат с пустым огромным чайником в руке.

– По-моему, рядом с вокзалом, – сказал он, вдруг вспомнив, что еще час назад сам набирал там кипяток и, приправив его богато растущей в парке дикой мятой, запил свой простенький и в то же время довольно сытный обед, – вон там, – указал он рукой по направлению к водонапорной башне.

– Спаси Христос, браток, – поблагодарил его солдат и бегом припустил к общественному бойлеру.

Пока Денис, понурив голову, брел до вокзала, военный, наполнив чайник, уже возвращался обратно. Заметив неприкрытое горе, черной тенью окутавшее лицо парня, солдат остановился.

– Что случилось с тобой, малец? – участливо поинтересовался он.

– Да вот, дядя… – И Денис, сдерживая слезы, рассказал ему о своем горестном положении.

– Ну что же. Это дело поправимое, – уверенно сказал военный, – я переговорю с фельдфебелем, он мужик у нас душевный, авось разрешит тебе вместе с нами в вагоне разместиться. А ты, парень, как я погляжу, грамотный, – неожиданно сказал он, – наверное, много интересного знаешь. Вот и позабавишь солдатушек, браво-ребятушек, а то ехать далече. А в пути солдату что надо? От пуза поесть да умных людей послушать – так и время быстро пройдет. Шагом марш за мной, – скомандовал он.

Обрадованный таким поворотом событий, Денис, сбросив с себя хандру, поспешил за бывалым солдатом.

У воинского эшелона Дениса остановил часовой.

– Постой здесь маненько, я доложу фельдфебелю, – сказал военный и торопливо, стараясь не расплескать кипяток, направился вдоль состава к своему вагону.

Через несколько минут он вернулся обратно и что-то сказал часовому.

– Ну, так бы и доложил, – улыбнулся тот, – я не против!

– Пошли, да побыстрее, – схватил Дениса за рукав солдат и потянул его за собой. На площадке вагона их уже ждал фельдфебель.

– Вот, господин фельдфебель, доставил парня, – радостно доложил солдат.

– Проходи, милок, – сухо сказал тот, внимательно присматриваясь к Денису, – Анохин сказал мне, что ты всякие интересности знаешь. Правда ли?

– Знаю, маненько, господин фельдфебель, – сконфуженный пристальным взглядом унтер-офицера, неуверенно ответил Денис.

– Так покажи, что умеешь, – подзадорил парня он, сопровождая в вагон, который представлял собой обычный деревянный товарняк, в который были врезаны окна, а повдоль оборудованы пассажирские и багажные полки. Солдаты размещались кто на полках, а, кто, как баре, на соломе, застилавшей пол.

– Господин фельдфебель, покормить бы мальца надо, – вступил в разговор солдат Анохин.

– Что ж, надо так надо, – благодушно сказал унтер-офицер.

– Садись, сынок, сюда, – пригласил сердобольный военный Дениса, указав на пустующую лавку, – здесь у меня кулешок еще горяченький. – Он развернул шинель и, словно фокусник, вытащил пышущий жаром котелок, от которого по вагону начал распространяться манящий сытный запах.

– Ешь, не торопись, – добавил Анохин и, вытащив из-за голенища деревянную ложку, протянул ее парню.

Тщательно подкрепившись, Денис откинулся спиной на стенку вагона и под перестук колес неожиданно задремал.

Во сне он увидел Кирилла, который, показывая рукой куда-то в небо, твердил под стук колес:

– По-спеши! По-спеши! По-спеши!

Куда спешить и зачем, думал во сне Денис, но так ничего и не надумав, вдруг провалился в глубокий сон.

– Подъем! – услышал он вдруг сквозь сон грозный голос фельдфебеля и, как заправский солдат, быстро соскочил с лавки.

– Я вот прикорнул маненько… – начал было оправдываться Денис, но его невнятный лепет был прерван дружным хохотом солдат, которые чему-то потешались, указывая на него пальцами.

Парень удивленно оглядел себя и обомлел.

Спросонья он второпях вместо своего серенького, видавшего виды пиджака надел чьи-то серенькие же кальсоны.

– Простите, я, кажется, перепутал одежду, – сконфуженно улыбаясь, сказал он и попытался снять с себя нижнее белье, чем вызвал среди солдат еще больший хохот, переходящий в дикое ржание.

– Ну ты, паря, и даешь, – задыхаясь от смеха, промолвил унтер-офицер, – ну прямо шут гороховый. Может быть, еще что-нибудь смешное нам покажешь?

– Нет, господин фельдфебель, я вовсе не шут гороховый, как вы изволили сказать, – обиженно сказал Денис.

– Ну, не журись, малец, – стараясь ободрить парня, похлопал его по плечу Анохин, – у солдата не так много случаев посмеяться, все служба да служба. Так что ты не обижайся на нас.

– А я и не обижаюсь, – улыбнулся Денис, – хотите, я вам расскажу несколько моих любимых стихотворений Михаила Юрьевича Лермонтова?

– А это не крамольные вирши? – подозрительно глянув на Дениса, промолвил унтер-офицер.

– Нет. Лермонтов – геройский офицер, поручик…

– Тогда читай. Сделайте тихо, да так, чтобы муху слышно было, – приказал грозно унтер-офицер, и в вагоне сразу же наступила тишина. Слышен был лишь перестук колес да похрапывание солдата в дальнем углу вагона.

– Поручик Михаил Юрьевич Лермонтов, стихотворение «Бородино», – объявил Денис и, заложив руки за спину, покачиваясь из стороны в сторону, как это делал однажды в Белгороде какой-то заезжий артист, начал декламировать:


Скажи-ка, дядя, ведь не даром
Москва, спаленная пожаром,
Французу отдана?
Ведь были ж схватки боевые?
Да, говорят, еще какие!
Недаром помнит вся Россия
Про день Бородина!
– Да, были люди в наше время,
Не то, что нынешнее племя:
Богатыри – не вы!
Плохая им досталась доля:
Не многие вернулись с поля…
Не будь на то господня воля,
Не отдали б Москвы!
Мы долго молча отступали,
Досадно было, боя ждали,
Ворчали старики:
«Что ж мы? на зимние квартиры?
Не смеют, что ли, командиры
Чужие изорвать мундиры
О русские штыки?»…

Если бы не перестук колес, можно было сказать, что в вагоне стояла мертвая тишина. Даже спящий в дальнем углу, пришедший со службы часовой проснулся и, встав с лавки, слушал поэму, раскрыв рот. У многих солдат на глазах выступили слезы, и они, чтобы не заметили товарищи, незаметно смахивали их рукавами, то и дело шмыгали носами. Видя все это, Денис, и сам с трудом сдерживая набегавшую с каждой строчкой слезу, декламировал уже всей душой, всем сердцем. Произнося последние строки поэмы, он вскинул вверх свою правую руку и с пафосом, достойным великих трагиков, заключил:


Да, были люди в наше время, Могучее, лихое племя: Богатыри – не вы. Плохая им досталась доля: Не многие вернулись с поля. Когда б на то не божья воля, Не отдали б Москвы!

В вагоне несколько минут все сидели обездвиженно, словно в оцепенении. Первым вскочил унтер-офицер и, обняв опешившего от неожиданности Дениса, трижды его расцеловал.

– От всей нашей полуроты спасибо тебе, сынок, – со слезой в голосе промолвил он.

Кто-то нерешительно захлопал в ладоши, и в следующее мгновение разразился шквал долго не прерывающихся аплодисментов.

Денис впервые до глубины души прочувствовал, что он, оказывается, кому-то нужен и что его знания могут приносить кому-то не только радость и смех, но и глубокие переживания. Он вглядывался в такие разные и такие искренне благодарные лица солдат, и душа его пела, а чувство самоудовлетворения перехлестывало через край. Он готов был на все, лишь бы хоть еще разочек прочувствовать то, что он ощущал сей момент, сейчас. Но к его вящему сожалению, унтер-офицер объявил «отбой», и солдаты начали укладываться.

Долго еще в вагоне слышался шепот возбужденных героической поэмой солдат. Это и понятно, ведь и им так же, как и ветеранам Бородинской битвы, не сегодня, так завтра, а может быть, через месяц или год предстояло такое же сражение, а может быть, и не одно, и они готовили свои бессмертные души к подвигу, так же как когда-то готовились к великим сражениям во славу Отечества их отцы и деды. С этими мыслями Денис и заснул крепким сном немало потрудившегося праведника.

Проснулся он ранним утром от скрипа тормозов, криков часовых и постукиваний путейцев, проверяющих своими молоточками целостность колесных пар. В вагоне все уже были на ногах.

– Ага, вот и артист наш проснулся, – радостно объявил солдат Анохин, – и вовремя. Как раз кипяточку принесли.

Он протянул Денису ломоть ржаного хлеба и кружку, из которой еще поднимался парок.

– Кушай. Пища солдатская проста, но полезна, – добавил бывалый солдат и принялся с аппетитом жевать хлеб, запивая его пустым кипятком.

В вагон шумно ввалился фельдфебель и, оглядев солдат, озабоченно сказал:

– На этой богом забытой станции неделю будем стоять, пока из Москвы орудия и снаряды не подвезут.

– А что, мы разве не в Москву едем? – удивился Денис.

– Начальство решило не загружать славный город воинскими эшелонами, – объяснил унтер-офицер, – поэтому ночью мы проехали Орел и свернули в сторону Брянска.

– А на какой станции мы сейчас находимся?

– На станции Соханская, что в пятнадцати верстах от Орла, – ответил унтер-офицер и, обратившись к солдатам, добавил: – Я даю в вспомоществование студентику полтинник. Кому еще не жалко? – сурово сдвинув брови, спросил он. – Надо спроводить парня в дорогу как следует.

Анохин снял с головы барашковую шапку и, приговаривая на ходу:

– Я жертвую гривенник, а с тебя пятачок, – пошел с ней по вагону. На полтинник, брошенный фельдфебелем, со всех сторон потоком посыпалась медь. Солдаты, не ахти как разбогатевшие за годы царевой службы, верные православной традиции по возможности помогать ближнему своему, жертвовали, кто сколько мог. И то, что это глубоко русская традиция еще не угасла в успевших уже огрубеть на службе сердцах этих людей, говорило о многом.

– Вот тебе. – Анохин высыпал содержимое шапки в холщовый платочек, свернул его и отдал Денису. Тот, пораженный до глубины души готовностью солдат отдать ближнему своему, может быть, последние свои гроши, вдруг покраснел как маков цвет и неожиданно напрочь потерял дар речи. От подкатившего к горлу комка перехватило дыхание. Если бы он мог, то с самой горячей любовью и признательностью обнял бы всех этих людей и расцеловал. Но вместо этого Денис, преодолев застрявший в горле комок, лишь пробормотал что-то нечленораздельное и, обняв Анохина, бросился из вагона вон, чтобы никто не заметил его слез.

До Орла Денис добрался на попутной телеге. Крестьянин уж больно торопился на рынок и согласился его подвезти лишь за гривенник. И когда по приезду в город он выложил на широкую ладонь мужика десять монет по копейке, тот, не считая, сгреб их в карман, презрительно заметив:

– С паперти, небось, копейки эти? – И, стеганув по хребту невинной лошади хлыстом, он злобно выругался. Его телега, грохоча колесами по каменной мостовой, быстро скрылась за углом.

У Дениса, конечно, были и серебряные гривенники, но он решил их попридержать. А сейчас, видя реакцию крестьянина на медь, подумал, что поступил довольно осмотрительно.

Пока он добрался до вокзала, московский поезд укатил за горизонт. Следующий прибывал только на следующий день, после обеда. Казалось, что все складывается прекрасно. Он нашел простенькую гостиницу и, заплатив за сутки двугривенный, направился в номер. Дальше решил не шиковать и пообедал оставшимся даром деда Холмогорова. Потом неторопливо пересчитал деньги. По его разумению, их должно было хватить не только до Москвы, но и до самого Санкт-Петербурга.

Прибыв через несколько дней в столицу, Денис, первым делом, направился к родным Кирилла. Его дядька жил за Нарвской заставой в обшарпанном трехэтажном доходном доме.

Денис долго стучал в дверь, пока на площадке второго этажа не появился худой, длинноногий гимназист с портфелем в руках.

– Тебе что здесь надо? – вызывающе спросил он.

– А твое какое дело? – с не меньшим вызовом в голосе спросил Денис.

– Это моя квартира, – уже более миролюбиво ответил гимназист.

– Ты, наверное, Петька! – обрадовался Денис, вспомнив, что двоюродного брата Кирилла зовут Петром.

– Для кого Петька, а для кого и Петр Афанасьевич, – сказал тот удивленно, – а откуда ты меня знаешь?

– Да мне Кирилл, мой лучший друг, о тебе рассказывал. Я вот и письмо от него привез.

– Когда ты видел Кирилку? – обрадованно спросил Петр.

– Да еще недели не прошло!

– Как он там поживает?

– Да ничего, живет, хлеб жует. Мы с ним целый год в уездном училище штаны просиживали.

– И как?

– Что ты имеешь в виду?

– Не скучно было?

– С ним-то? Нет! С ним не соскучишься. Мы однажды… – хотел было Денис рассказать о своих похождениях, но его нетерпеливо прервал Петр:

– А что мы здесь стоим как чужие, заходи.

Он вытащил из кармана ключ и, отперев дверь, широко ее распахнул.

– Милости прошу!

– А где отец?

– Отец с матерью в саду. У нас в Петергофе садик небольшой есть с дачкой. Он сегодня приедет, завтра ему на работу.

– Вот письмо. – Денис протянул Петру конверт.

Тот, вытащив письмо, написанное на листе, выдранном из ученической тетради, сразу же начал его читать.

– Приветы семейству нашему шлет, зовет к себе на рыбалку. Дальше для отца. Просит, чтобы батя пристроил тебя на завод.

– Ну, это как получится, – неопределенно сказал Денис. – А в гости к Кириллу обязательно поезжай. На Северском Донце нынче отличная рыбалка, – уверенно добавил он, вспомнив о разговоре двух пассажиров, стоявших рядом с ним у касс Белгородского вокзала. Один рыбак хвалился другому в том, что этим летом у него был невиданный ранее улов…

– Нет, – с сожалением промолвил Петр, – в этом году уже ничего не получится, скоро начнутся занятия в гимназии.

– А жаль. Он тебя так ждет.

– В самом деле? – чему-то обрадовался гимназист.

– Конечно! Вот те крест, – перекрестился Денис.

– На следующий год обязательно упрошу отца, чтобы отпустил меня к брату, – словно клятву громко произнес слова Петр. – А ты раздевайся, сейчас обедать будем, – радушно предложил он и направился на кухню. Вскоре он принес оттуда окорок, кучу пирожков и крынку с молоком.

– Садись! Ешь.

Денис сел поближе к столу.

Петр настрогал целую тарелку мяса и принялся с удовольствием его уплетать, закусывая пирожками и запивая молоком.

Денис не заставил себя повторно упрашивать и, основательно подкрепившись, искренне поблагодарил молодого хозяина за угощение.

– До приезда отца еще часа два, пошли, я тебя со своим другом Степкой познакомлю, – неожиданно предложил Петр.

– Пошли, – согласился Денис и направился к вешалке, чтобы накинуть на себя пиджак.

– Оставь пиджак дома, – посоветовал Петр, – на улице сегодня жарко.

«И в самом деле, – подумал Денис, – пока добирался до Нарвской заставы, весь взмок. В рубашке будет полегче».

– Хорошо, – согласился он, и вскоре мальчишки уже шли по тенистой стороне улицы к следующему, красивому пятиэтажному дому, специально построенному для инженеров. Об этом Денис узнал, прочитав табличку, перед входом в дом.

– Нам сюда, – сказал Петр и, войдя в прохладный подъезд, неожиданно раскланялся с дородным, высокорослым швейцаром.

– Что-то ты зачастил в шашнадцатую квартиру-с, – узнал мальца швейцар. – А это кто с тобой-с?

– Это наш со Степкой друг, – уверенно выпалил Петр.

– Ну ладно, проходи-с, – по-королевски величественным жестом разрешил Денису швейцар.

Услышав, что к входу в дом подъехал мотор, привратник, удивительно быстро потеряв всю свою солидность, чуть не сбив с ног Дениса, рванул к двери.

– Во дает, – хохотнул Петр, – если бы не увидел, ни за что бы не поверил, что Варфоломеич может так носиться.

Инженер Калинин, отец Степана, оказался среднего роста худощавым господином, с небольшой бородкой клинышком и неестественно курчавыми русыми волосами. Когда Петр с Денисом вошли в просторную, многокомнатную квартиру, инженер как раз собирался уходить. Он потрепал своими пахнущими дорогим одеколоном пальцами Петра по щеке и вопросительно уставился на Дениса.

– Это наш однокашник по гимназии, – зачем-то соврал Петр и, указывая на его бедную одежонку, добавил: – Он только что с поезда, еще не успел переодеться.

Инженер что-то про себя хмыкнул и, напевая арию из оперы «Кармен», направился по своим делам.

Только захлопнулась дверь за отцом, как на пороге детской комнаты появился толстощекий удалец чуть ниже Дениса ростом и, изучающее взглянув на него, просто, без всяких экивоков сказал:

– Я Степка, а ты кто?

– Я Дениска, – представился гость.

– Это лучший друг моего белгородского брата, а теперь и мой!

– Друг моего друга мой друг, – с пафосом произнес Степан и широким жестом пригласил друзей в свою комнату.

Мальчишки никогда не выезжали за пределы Петербурга, и потому для них рассказ о путешествии Дениса из Белгорода в Москву, а затем и в столицу воспринимался ими как полное приключений и открытий «Хождение за три моря» Афанасия Никитина.

Солнце уже закатилось за горизонт, а вопросам мальчишек не было конца.

Только услышав продолжительные удары маятника напольных часов, Петр вдруг опомнился.

– Отец, наверное, уже дома, – испуганно промолвил он, взглянув на часы, – теперь трепки точно не миновать.

Когда они поспешно выскочили на улицу и чуть ли не бегом припустили к дому, Денис высказал на бегу мысль, которая крутилась у него в голове после того, как Петр испуганно сказал, что теперь ему трепки не миновать.

– А Кирилл мне сказал, что отец твой, человек добрый и зря руки не распускает.

– Он правильно говорит. Батя у меня хоть и строгий, но справедливый. Сейчас увидишь.

Дверь открылась сразу же, как только Петр стукнул в дверь, словно отец только и ждал этого момента.

– Ну, входи, Петька, – грозно сказал среднего роста крепыш с крупной головой и черными волосами, пряча правую руку за спиной.

«Ну все! – испугался Денис. – Теперь и отсюда придется улепетывать». Он уже собрался было ретироваться за дверь, когда услышал:

– Подь-ка сюда, парень! Да не боись, – улыбнулся хозяин, видя, что тот уже готов «смазать пятки», – это я для сына грозный, чтобы не забывался, а для тебя я – отец родной. Меня Афанасием Петровичем заводские кличут, – доброжелательно добавил он.

Денис осторожно ступил в квартиру.

– Ну, здравствуй, земляк, – протянул Афанасий Петрович свою крупную, твердую и шершавую руку парню.

– Здравствуйте, дяденька, если не шутите, – пожал Денис протянутую длань.

– О-о, какая крепкая у тебя рука, – делано удивился Петькин отец.

– А откуда ты узнал про Дениску? – спросил сын.

– Аль я неграмотный, неча письма по столам разбрасывать, – ответил он. – А ты почему так поздно домой возвращаешься? – строго спросил Афанасий Петрович сына, продолжая держать правую руку за спиной.

– Но я же с Денисом, а не один возвращался, – начал виновато оправдываться Петька.

– Вот поэтому я тебя сегодня и не трону, – подмигнул хозяин Денису, – с таким крепким парнем мне не так боязно за тебя. Нынче в городе постреливают, так что старайтесь впредь возвращаться засветло.

Он угрожающе потряс ремнем, который держал в правой руке, и только потом повесил его на вешалку.

– Я обещаю приходить засветло, – обещал Петька, с опаской поглядывая на ремень.

– Ну а теперь, землячок, расскажи-ка ты мне про свои мытарства, – заинтересованно промолвил Афанасий Петрович, усаживаясь на диван, предварительно сделав приглашающий жест Денису. Он слушал его внимательно, не перебивая.

– Да, паря, в любой другой стране, даже в той же цивилизованной Европе ты бы с голодухи помер. Это только у нас в России можно без копейки в кармане не только не умереть с голоду, а еще и путешествовать почти что через всю страну. В этом не только широта и благородство русской души, но и основа нашей непобедимости. Все мы любим Россию-матушку, хотя каждый по-своему, – высказал свою, вымученную в душе мысль хозяин, дослушав Денискин рассказ до конца.

– А теперь всем спать! Утро вечера мудренее, – строго сказал хозяин, – я на первое время поставил в Петькиной комнате раскладную кровать, а там видно будет. Завтра обязательно переговорим и о твоем будущем.

На следующий день Афанасий Петрович рассказал о Путиловском заводе, о своей работе и посоветовал Денису поступить в заводскую школу.

– Подучишься, а заодно и специальность приобретешь. С твоим образованием ты запросто заводской курс можешь пройти за месяц, – уверенно сказал он, – а я, если надо, помогу. Жить пока будешь у нас. Я вижу, что ты парень самостоятельный, не то что Петька со Степкой. За ними глаз да глаз нужен. Я думаю, ты будешь хорошим для них примером. Заодно и с учебой им поможешь. Какой год в гимназии штаны протирают, а грамотно писать так и не научились. Вот Кирилл-то молодец. В письме ни одной ошибки не сделал. А мой-то! – в сердцах махнул он на сына рукой. – Учат, учат их, а они со Степкой как были неучами, так и остались. Если согласен, то на этом и порешили!

– Я согласен, Афанасий Петрович! И премного вам за это благодарен.

– Потом спасибо скажешь, когда выучишься да трудовым человеком станешь.

Вскоре Денис успешно сдал в заводской школе экзамены, получив специальность учетчика. Афанасий Петрович устроил его в мастерские, где изготавливалась военная продукция, помощником учетчика на участок, где работал мастером.

Денис стал совсем самостоятельным человеком. Получив свой первый в жизни аванс, он не пропил его вместе со всеми в трактире, а приоделся и снял небольшую комнату в том же доме, где жил и Афанасий Петрович. Трое друзей, если не считать периодические стычки на политической или бытовой основе, были не разлей вода. И что бы в Петербурге интересного ни происходило, они всегда были в этом месте и обязательно втроем.


3


После работы Денис обычно сразу же направлялся в свою маленькую, но уютную комнатушку, которую вопреки рекомендациям хозяев доходного дома он обставил на свой вкус. К бывшей в комнате мебели, состоящей из стола, пары стульев и кровати, он купил на распродаже книжный шкаф и небольшой кожаный диванчик бордового цвета, на котором любил, если было свободное время, посидеть с книгой в руках.

Любовь к книгам привил Денису еще его первый учитель.

– Книга не только забавляет, но и ум оттачивает. Думать человека учит, – говаривал тот, снабжая своего любимчика самой разнообразной литературой.

Но по-настоящему он пристрастился к чтению прошедшим летом, когда отец разрешил ему в свободное от работы время брать книги из богатейшей библиотеки бар Баташовых. Сколько новых, неведомых ему миров открыли эти молчаливые хранители человеческих помыслов и открытий.

Однажды, направляясь по своим делам, он шел по набережной Фонтанки и неожиданно увидел на витрине выставленную у широкого и высокого окна целую россыпь самых разнообразных книг с яркими, красочными и одноцветными обложками. «Книжный магазин Луковников и сын», прочитал он вывеску и, не раздумывая, потянул ручку двери на себя. Дубовая дверь с трудом отворилась, и Дениса обдало стойким книжным ароматом, замешанным на запахе типографской краски и сладких духов, оставляемых многочисленными любительницами французских и английских романов.

– Чем молодой человек интересуется? – спросил Дениса, с интересом разглядывающего литературу, выставленную на многочисленных полках, продавец.

– А что бы вы порекомендовали?

– Совсем недавно наша типография выпустила новинки на любой вкус. Есть переводы французских приключенческих романов Дюма, переводы с английского Вальтера Скотта. Есть у нас и произведения отечественных писателей, маститых – Льва Толстого, Николая Некрасова, Ивана Тургенев; из молодых я рекомендовал бы почитать Максима Горького, оригинально сочиняет Владимир Маяковский…

– А у вас есть все стихи Михаила Юрьевича Лермонтова?..

– Тише, молодой человек, не так громко, – осадил Дениса продавец, а затем, зачем-то оглянувшись по сторонам, заговорщицки добавил: – Михаил Юрьевич не рекомендован для чтения молодым людям, но мы готовы предложить вам сборник стихов русских поэтов, где имеются и незабвенные строки вашего кумира.

За несколько ночей Денис где с восторгом и упоением, а где и с искренним удивлением «проглотил» этот сборник. Он всей душой и сердцем впитывал в себя простые, до боли понятные русскому человеку произведения Пушкина, и Лермонтова, и Некрасова, но для него так и остались загадкой уводящие в запредельный, потусторонний, высший мир стихи Бальмонта, Брюсова и Блока. Он только начинал жить, и высшим миром для него, несмотря ни на что, была неведомая, но прекрасная действительность, а не покрытое траурным занавесом мифическое завтра.

Еще недавно сиротливо стоящий книжный шкаф ожил, пополняясь все новыми и новыми произведениями, запестрел красочными обложками, которые теперь весело и заманчиво глядели на мир сквозь полупрозрачное стекло. Денис завел себе правило после каждой получки заходить в понравившийся ему книжный магазин на Фонтанке и никогда оттуда без книги не выходил.

Накануне он приобрел в магазине на набережной Фонтанки книгу, которую порекомендовал Денису обязательно прочитать сменный инженер Станислав Викентьевич Борисов. Видя огромный интерес сметливого и разбирающегося в технике парня к броневикам, тот привлек его к работе над опытными образцами военной техники, которые доводились до серийного производства на Путиловском заводе. Инженер и учетчик по основной специальности частенько оставались в мастерских допоздна одни, доводя до совершенства то один, то другой экспериментальный агрегат или механизм. Однажды, когда они присели, чтобы немного отдохнуть, Станислав Викентьевич спросил Дениса:

– Вы уже взрослый, вполне самостоятельный человек, – начал он издалека, – вот скажите мне откровенно, как вы относитесь к забастовкам и забастовщикам?

Денис знал из газет и из рассказов рабочих, что в Петербурге проходила общегородская забастовка рабочих, в которой приняли участие десятки, а может быть, и сотни тысяч человек. Несколько сот путиловцев, которые побывали на этих митингах и демонстрациях, администрация уволила, что вызвало еще большее раздражение у рабочих и искреннее сочувствие со стороны многих мастеров и техников.

Поэтому вопрос инженера не вызвал у него большого удивления.

– Вы знаете, господин Борисов, – неуверенно промолвил Денис, – я, конечно, сочувствую им, но одновременно и думаю, что будет, если начнется война и наши мастеровые вот так же, по призыву бунтовщиков, вместо того чтобы выпускать снаряды и орудия, начнут бастовать…

– Вы, как говорит Козьма Прутков, «зрите в корень», – удовлетворенно сказал инженер, – а знаете, кто стоит за всем этим?

– Точно не знаю. Говорят, что народ баламутят какие-то бунтари, революционеры. – Денис с трудом выговорил последнее слово и с интересом взглянул в лицо Борисова.

– А кто это такие, эти бунтари? – хитро прищурившись, спросил инженер.

– Наверное, иностранцы какие-нибудь или шпиёны. Ведь не станет же русский человек призывать своих товарищей к бунту. Насколько я знаю из истории государства Российского, все бунтари были ворами и убивцами, – убежденно сказал Денис.

– А вот здесь позвольте с вами не согласиться, – сразу посерьезнел Станислав Викентьевич, – как раз большинство бунтарей сегодня – русские, хотя многие из них прилипли к великорусской нации совсем недавно, на волне всплеска народных недовольств, периодически возникающих на святой Руси.

– Не может быть! – воскликнул Денис, не привыкший быстротечно терять свои внутренние убеждения.

– Может, молодой человек, еще как может! – с сожалением покачал головой инженер.

– И откуда такие берутся? – с болью в голосе спросил Денис. – Ведь их родили и выкормили русские матери, да и ходят они по русской, воспетой великими писателями и поэтами земле…

– Из молодых и неопытных людей, познающих жизнь по книжкам, – твердо сказал Борисов, – профессиональные революционеры, прошедшие тюрьмы, каторгу и заграничные школы, где их учат ненавидеть свою Родину и завлекают таких, как вы, в свои сети. – Станислав Викентьевич тяжело вздохнул и задумчиво опустил голову долу.

– А знаете, господин Кульнев, – вдруг встрепенулся он, – пока вас не вовлекли в какую-нибудь незаконную политическую организацию, я бы порекомендовал вам прочитать роман замечательного русского писателя, одного из немногих, кто не только смог досконально изучить несчастную русскую душу, но и указал пути ее обогащения и совершенствования. Вы знаете, о ком я говорю?

– Наверное, о Толстом, – неуверенно ответил Денис, недавно прочитавший роман «Воскресение».

– Лев Николаевич, никто не спорит, великий знаток русской души, – согласился Борисов, – но так глубоко и пронзительно мог раскрыть ее суть и содержание лишь Федор Михайлович Достоевский. Неужели вы ничего из его произведений не читали?

– Почему же, в уездном училище читал рассказ «Дядюшкин сон», уж больно дядюшка там смешон, – неожиданно для себя заговорил он в рифму.

– Ну, молодой человек, это значит, что вы настоящих произведений Достоевского, к сожалению, не знаете, – грустно промолвил инженер, – поэтому я бы рекомендовал вам прочитать один из честнейших его романов под названием «Бесы». Найдите и обязательно прочитайте. И тогда мы снова с вами поговорим о революционерах. А пока давайте-ка доводить блок башенного крепления пулемета «максим» до ума.

После этого разговора Денис, придя домой, долго не мог заснуть. А во сне ему приснились революционеры в образе бесов, которые всякими правдами и неправдами зазывали его бессмертную душу в ад.

И вот теперь, еще находясь под впечатлением разговора с инженером, он, волнуясь, достал с полки приобретенный накануне роман Достоевского «Бесы» и с интересом стал его читать.

«Проглотив» за выходные всю книгу, от корки до корки, наутро в понедельник Денис долго не мог прийти в себя, ошарашенный прочитанным. Голова, распухшая от неподъемных мыслей, сомнений и уверенностей, страшных предсказаний и неприкрытой жизненной правды, вытащенной великим писателем из самой клоаки человеческих взаимоотношений, казалось, трещала по швам, а вместе с ней трещали, словно шитые гнилыми нитками, выстраданные им идеалы, еще недавно бывшие для него путеводной звездой в пугающем и завораживающем бытие под названием ЖИЗНЬ.

«Как же теперь со всем этим можно жить, любить, верить в человечество? – возбужденно думал он, еще и еще раз переживая в душе всю низость и мерзопакостность падения главных и второстепенных «бесов», которые готовы были, прикрываясь своей революционной идеей, творить самые страшные преступления. – Неужели все это могло происходить в христолюбивой, святой Руси? Неужели ставрогинщина существует и сегодня?» – спрашивал он себя, но этот вопрос так и остался без ответа.

Ведь еще накануне жизнь казалась Денису ярким и красочным праздником всего сущего, и потому он воспринимал ее как божественное чудо, дающее всепоглощающее счастье, которое и существует для того, чтобы люди жили в мире и согласии друг с другом, помышляя лишь о более светлом и прекрасном будущем. И вдруг ни с того ни с сего его окунули в холодное и вонючее болото самых низменных, животных страстей, где, к большому сожалению, его не в состоянии были спасти даже герои любимых им поэм и романов. А живущие в этой затянутой тиной жиже мерзопакостные создания, представляющие собой самодовольных, ищущих приключений мальцов и их познавших за границей ницшенцианскую науку бесноватых кумиров, все глубже и глубже затягивают его в свою нигилистическую трясину, единственное спасение из которой – чистота и бескорыстность помыслов, предсказуемость и благородство действий.

«Как верно писал Пушкин в «Капитанской дочке», – подумал Денис, – «Береги платье снову, а честь смолоду!». И как точно и понятно говорил о таких, как они, революционерах инженер Борисов. Это именно такие сегодня вновь призывают народ к бунту, к насилию, «…для систематического потрясения основ и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всех сделать кашу, и у расшатавшегося таким образом общества, болезненного и раскисшего, циничного и неверующего, но с бесконечной жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения, – вдруг взять власть в свои руки, подняв знамя бунта…»[14]

И противостоять им перед страшной угрозой, обрушившейся на Россию, можно только с верой в Бога, царя и Отечество. Хотя царя я бы отбросил, – приводя в порядок свои мысли, подумал он. – За последнее время, я наслышался о нем столько до неприличия неприятного, что голова идет кругом. А после того, как увидел его на балконе Зимнего дворца, такого невзрачного и тщедушного на вид, то и вовсе вычеркнул его из списка своих истинных героев, среди которых первые – Михаил Лермонтов, Денис Давыдов, Михаил Скобелев и Павел Нахимов.

Для становления истинно русского духа Христова воинства необходима прежде всего истинная вера в Бога и готовность отдать жизнь во имя святой Руси. Только эти высокие человеческие качества могут привести страну к победе в предстоящей войне, – подумал и искренне поверил в это Денис. – Господь не даст угаснуть России православной. И все непременно должно произойти так, как писано в Евангелии от Матфея: «И когда Он (Бог) прибыл на другой берег в страну Гергесинскую, Его встретили два бесноватые, вышедшие из гробов, весьма свирепые, так что никто не смел проходить тем путем. И вот, они закричали: что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий? пришел Ты сюда прежде времени мучить нас. Вдали же от них паслось большое стадо свиней. И бесы просили Его: если выгонишь нас, то пошли нас в стадо свиней. И Он сказал им: идите. И они, выйдя, пошли в стадо свиное. И вот, всё стадо свиней бросилось с крутизны в море и погибло в воде»[15]. Денис много думал над этими святыми строками. Он все никак не мог понять, какой же смысл в них заложен. Спросил об этом батюшку, тот, бросив на школяра суровый взгляд, трижды перекрестился и довольно убедительно сказал глубоко запавшие ему в душу слова: «Каждая строка Святого Писания имеет глубочайший смысл, и к каждому глубоко верующему человеку этот смысл доходит только в свое время». И вот мудрость и восторжествовала по прочтении «Бесов». Денис до боли в сердце понял слова Достоевского о том, что бесы, или, как говорится в Евангелии, бесноватые – это язвы, исходящие из тела тяжело больной России, которые Бог вселит в стадо свиней, и тогда произойдет всеобъемлющее, чудесное исцеление…

С этими душеспасительными мыслями Денис и заснул. В этот день он впервые в жизни опоздал на завод, за что мастер Афанасий Петрович и выписал ему штраф, беззлобно проворчав:

– Поверь мне, книги до добра не доведут!

Денис, неопределенно пожав плечами, принялся за свою обычную работу. Закончив ее, он направился в инженерное бюро, чтобы поделиться с Борисовым своими мыслями и чувствами, которые возникли у него после прочтения «Бесов», но инженера на месте не оказалось.

– Станислав Викентьевич выехал на испытательный полигон, – сказал Денису старший инженер, – кстати, он хотел и вас с собой взять, да не дождался. Небось до поздней ночи в кафешантане веселились? – добавил он, заметив под глазами у парня темные круги. – Не смущайтесь, с кем не бывает.

Денис, не найдя Борисова, человека, которому как отцу родному хотел выплеснуть хоть малую толику мыслей и чувств, которые переполняли его голову и душу, понурив голову направился в свою учетническую конурку, отделенную от производственного участка лишь фанерными щитами. Обычно он любил наблюдать за тем, как на его глазах из наборов самых разных частей и агрегатов рождались на конвейере грозные трехдюймовки. Но наибольший интерес у него вызывали новые образцы военной техники, которые лучшие инженеры и техники завода доводили до серийного производства. Денис особенно гордился тем, что инженер Борисов именно ему доверял проверку и установку самых сложных экспериментальных механизмов, где требовались не только хороший глазомер, но и смекалка. Проектирование и сборка нового броневика шла медленно, а с поступлением срочного заказа на изготовление опытной партии зенитных полуавтоматических 76-миллиметровых пушек с углом возвышения 65 градусов и вовсе приостановилась. Но он прекрасно понимал, что заказ этот имеет первостепенное значение, и предложил свои услуги в этом большом и важном деле. Для борьбы с аэропланами, дирижаблями и воздушными шарами противника русской армии просто позарез были необходимы зенитные орудия, которые только год как начали разрабатываться русскими оружейниками и конструкторами и требовали всесторонней заводской доводки. Этому заказу уделялось особое внимание не только дирекцией завода, но и генерал-инспектором артиллерии великим князем Сергеем Михайловичем. Правда, посетив завод единожды, тот больше там не бывал, перепоручив наблюдение за производством опытных образцов своему адъютанту. Ибо сам великий князь был занят более великими делами, благодаря которым перед самой войной русская артиллерия фактически попала в монопольную зависимость от французской фирмы Шнейдера, которая продавала свои орудия втридорога. Об этом он частенько слышал из разговоров инженеров и мастеров. Частенько они возмущались и тем, что военное ведомство довольно нерегулярно оплачивает свои заказы, тем самым искусственно вызывая недовольство рабочих, которым приходилось из-за этого порой трудиться в две-три смены или прохлаждаться без дела. Денис понимал, что все это, конечно же, было на руку тем самым «бесам», которые неустанно призывали народ к демонстрациям и забастовкам. И только истинный патриотизм рабочих и служащих мастерских, производящих военную продукцию, не позволял им участвовать в шествиях и стачках, проходящих под лозунгами: «Долой войну!», «За справедливый мир между народами!» и «Долой буржуазию!». И об этом он знал не понаслышке, потому что видел все это каждодневно, учитывая в толстом гроссбухе расход рабочих, количество и качество выпускаемой продукции.

Перед окончанием рабочего дня Денис по раз и навсегда заведенному порядку разбирал отчеты мастеров о проделанной за день работе и так увлекся этим, что не заметил, как у него за спиной появился его коллега из мастерских по сборке паровозов.

Понаблюдав несколько минут за работой Дениса, он тихонько кашлянул.

– Кто здесь? – сразу же обернулся Денис. – А-а, это вы, господин Зильберман.

– Я же просил тебя не называть меня по фамилии. Можешь называть Александром, Сашкой, Сашком, наконец, – по-свойски обратился к нему коллега.

– Ну, здравствуйте, Александр, – без особого энтузиазма произнес Денис. – Если у вас есть ко мне дело, то подождите немного, минут через пять я закончу.

– Хорошо! – согласился Сашок и вытащил папиросу.

– Вы же знаете, что здесь курить запрещено, – предупредил нежданного гостя Денис.

– Так я же не взатяг, – лениво парировал Зильберман и нехотя положил папиросу в карман.

Сдав все свои документы конторщику, Денис вопросительно взглянул на коллегу.

– Чем могу служить? – нетерпеливо спросил он.

– Ты человек в мастерских свой, и я хотел бы со всей откровенностью поговорить с тобой о рабочих. Уж какие-то они у вас несознательные.

– И в чем это выражается?

– Прежде всего в том, что никто из вашего довольно многочисленного пролетарского коллектива так и не принял никакого участия в майских демонстрациях и манифестациях…

– Но зато многие из мастеровых, и я вместе с ними, когда производственные участки на два дня остались без работы, принимали самое активное участие во всенародных манифестациях в поддержку славянских народов. А на остальные шествия у нас просто времени не было, а сейчас и тем более, ведь вы прекрасно знаете, что мастерские выполняют срочный заказ военного ведомства.

– Разве рабочие не понимают, что, собирая эти орудия смерти, они играют на руку партии, поддерживающей империалистическую войну!

– Они, таким образом, зарабатывают деньги, чтобы прокормить свои семьи, – парировал Денис, – а кстати, я хотел бы знать, какую партию представляете вы?

– Я представляю партию мира, – гордо провозгласил Зильберман.

– Так почему ваша партия не остановила эту империалистическую войну? – задал резонный вопрос Денис, чем поверг коллегу в искреннее смущение.

«Он явно не готов к разговору, – подумал Денис, – это всего-навсего второстепенный «бес», предназначение которого призывать и действовать. А кто же главный «бес» на заводе?» – Задавшись целью выяснить это, он решил выведать «великую тайну» у его ординарного помощника и исполнителя, недоучившегося студента Зильбермана.

– Я не спорить с тобой пришел, а поговорить по душам, – обиженно промолвил Сашок. – Скажу откровенно – я лишь винтик в огромном механизме организации, – немного бравируя, признался он.

– А кто же стоит у штурвала?

– О-о, это большой человек, не нам с тобой чета, – гордо промолвил он.

– Знать, это он прислал вас сюда?

– Я пришел к тебе по собственной инициативе как к товарищу по работе, – снова обиделся Зильберман…

– Вы хотели мне еще что-то сказать? – решил закончить этот явно затянувшийся никчемный разговор Денис.

– Я бы хотел, чтобы ты организовал в мастерских ячейку из самых ответственных, поддерживающих нашу программу людей, – понизив голос и оглянувшись по сторонам, заговорщицким тоном сказал Сашок.

– Но прежде чем создавать организацию, надо знать ее руководителей и программу, – снова смутил Денис своим неожиданным вопросом Зильбермана.

После долгого раздумья студент вытащил из-за пазухи карманного формата тоненькую книжицу и, показав ее коллеге, с гордостью сказал:

– Здесь все сказано!

– Так дайте ее мне. Уж очень хочется ознакомиться. – Денис протянул было руку, чтобы взять документ, но Зильберман торопливо запрятал его обратно.

– Нельзя, – строго сказал он, – это только для членов организации. Вот станешь нашим, тогда и получишь, – обещал студент.

– А как стать вашим? – заинтригованно спросил Денис, решивший проверить себя: сможет он противостоять политическим идеям, которые явно навязывались рабочим-путиловцам извне, или нет. Он прекрасно понимал, что дело это рискованное, но не мог от него отказаться, потому что сам не знал, за кем можно идти, а за кем нет. Не было рядом и советчика, которому бы он безоглядно доверял.

«Все познается в сравнении», – подумал Денис и с еще большей решительностью произнес:

– Вы можете меня рекомендовать?

– Да! Я думаю, что моей рекомендации будет достаточно, – самоуверенно сказал Зильберман и, немного подумав, добавил: – Завтра после окончания работы приходи в мастерские, и прямо ко мне. Мы с товарищами и решим этот архиважный для тебя вопрос.


ГЛАВА ХI Петроград. Август – сентябрь 1914 г

1


На выпускном вечере Лара в последний раз отдала дань всем изучавшимся в Смольном институте благородных девиц музыкальным предметам: она играла на рояле, дирижировала концертом Бортнянского для хора, пела вместе с Лизой Баташовой дуэт Рубинштейна «Уже утомившийся день» и, конечно, исполняла номера на арфе. И все это она проделала с такой виртуозностью и изяществом, что получила похвалу от присутствовавшей на вечере в институте императрицы Александры Федоровны, которая лично приколола ей на платье свой шифр – золотой вензель в виде ее инициала на белом банте с золотыми полосками, пожелав видеть ее среди своих фрейлин.

Все шесть девиц, получивших из рук императрицы заветный вензель, после окончания церемонии награждения сразу же были окружены однокурсницами, которые в восторге называли имена счастливиц и всячески старались им угодить и понравиться. Это и понятно, ведь будущие фрейлины с этого знаменательного момента становились недосягаемыми для многих из них, даже родовитых дворянок, получив счастливый билет в свиту первой леди Российской империи. Конечно, почти каждая из них в течение многих лет стремилась к заветной мечте стать одной из шести лучших выпускниц института и заслужить там самым право быть фрейлиной самой императрицы. Многие девушки, сдавшие экзамены на отлично, но не вошедшие в число лучших, поспешно выскочив из зала и забившись в самые потаенные уголки своих дортуаров, ревели белугами. Такие эпизоды случались почти каждый год, и большого интереса у старших девочек не вызывали. Они больше тянулись к тем, кто выигрывал в этой беспощадной гонке за первенство и получал в награду сразу все: и славу, и почет, и дорогие наряды, и средства на безбедное существование. А кто-то и великосветского мужа, если повезет. Обо всем этом девицы были наслышаны от смолянок, которые уже не один год вращались в высших кругах и рассказывали во всех красках о своей сказочной жизни. Конечно, они умалчивали об обратной стороне фрейлинского бриллиантового вензеля, о рабской жизни в золотой дворцовой клетке. Наверное, поэтому Лиза, лучшая подруга Лары, с неописуемой радостью бросилась обнимать ее, приговаривая:

– Какая ты счастливица, моя дорогая Ларочка! Какая ты счастливица!

– Теперь у Ларочки будет прекрасная и обеспеченная жизнь! – почему-то грустно улыбаясь, согласилась с Лизой начальница, или maman, так с любовью звали ее девицы. Призывая девушек к тишине, она объявила: – Дорогие мои смоляночки, скоро вы покинете институт. У каждой из вас будет своя жизнь. Но где бы вы ни жили, чем бы ни занимались, я знаю, что наши профессора и воспитатели вложили в ваши руки, в ваши сердца и в ваши души все необходимые знания и умения для того, чтобы вы были счастливы. И знайте, мои девочки, что еще долго вы будете вспоминать свою нелегкую жизнь, проведенную в этих стенах, своих учителей и подруг. Я верю, что жизненные ориентиры, которые мы дали вам, станут той путеводной звездой, которая приведет вас к большой и праведной жизни на благо Отечества нашего! В добрый путь!

Слова директрисы были встречены восторженными овациями, и все выпускницы кинулись обнимать свою начальницу.

Потом состоялся благодарственный молебен в Казанском соборе. Ларе, как лучшей музыкантше Смольного, доверили в качестве регента дирижировать хором. И ей это блестяще удалось. Умиленная виртуозным искусством управлять церковным хором, maman в конце службы одарила свою любимицу золотыми наручными часиками.

После выпускного бала Лиза предложила подруге до момента возвращения брата с войны пожить у них в доме, но Лара, верная традициям, заложенным в институте, наотрез отказалась:

– Ни в коем случае! Я никаким образом не могу до свадьбы жить в вашем доме. Это же неприлично!

– Но ты же будешь жить у меня, у своей лучшей подруги, – попыталась уговорить ее Лиза, но безрезультатно.

– Если мадам начальница разрешит, то я пока останусь жить в Смольном, – решительно сказала Лара, – буду помогать воспитателям, принимать новеньких.

– А как же предложение ее императорского величества? – спросила Лиза. – Ведь перед тобой раскрывается такое прекрасное будущее…

– Мое будущее – Аристарх, – просто и ясно выразила свою затаенную мысль Лара.

– Но чем ты займешься, пока он на фронте? Как ты объяснишь свою задержку здесь отцу. А знаешь, отпиши домой, что задерживаешься в связи с ожиданием аудиенции у императрицы…

– Но я не привыкла лгать, – сверкнула гневным взглядом Лара.

– А тебя никто и не заставляет говорить неправду. Что тебе мешает посетить двор императрицы Александры Федоровны? Она же приглашала тебя!

– Но мне кажется, лучше о моем отказе от предложения стать фрейлиной сказать директрисе, чем императрице.

– Ты правильно думаешь, но, наверное, не знаешь, что уважительной причиной ухода фрейлины из царской свиты является замужество. Ты подумай о своем будущем. Ведь брат вернется в Петербург еще не скоро. В лучшем случае к Рождеству.

– Значит, ты советуешь мне попытать счастья стать фрейлиной?

– А чем ты хуже остальных родовитых смолянок? Ты должна хотя бы попытаться. А вдруг получится, и ты станешь великосветской дамой. Вот тогда и накажешь своего жениха за то, что весточки тебе не шлет, – улыбнулась Лиза.

Лара задумалась, покусывая свои надутые от обиды на Аристарха губки.

– А не будет это предательством по отношению к твоему брату? – задумчиво спросила щепетильная подруга.

– Я прекрасно знаю Аристарха и уверена, что после этого он тебя еще больше будет любить. Ты же знаешь, что по своей природе мужчины – охотники, и для них чем недосягаемей добыча, тем она им дороже. А что для столичной женщины может быть дороже, чем шифр фрейлины императрицы на платье? Ты же видела, как с десяток наших однокурсниц, так и не сумевших добиться расположения императрицы, куда-то сбежали, чтобы через час явиться с красными глазами.

– Ты же знаешь, что для меня существуют вещи подороже фрейлинского шифра, – загадочно улыбнувшись, сказала Лара, – но я послушаюсь твоего совета и посмотрю на царский двор. Думаю, что это будет довольно любопытно.

Попрощавшись с подругой, Лара не находила себе места, думая только об Аристархе. «Конечно, он теперь человек, не зависящий от своих желаний и поступков, за него думают командиры. Без разрешения полкового командира он даже жениться не имеет права, – пыталась она оправдать любимого в своих глазах, – но мог же он черкнуть хоть несколько слов?» Эти и подобные им мысли не давали покоя, внося в некогда размеренную, спокойную девичью жизнь непонятную тревогу и грусть.

Прошел месяц, а письма как не было, так и нет!

«Что же с ним стряслось?» – думала Лара, и в голову ей приходили самые отчаянные мысли. Хоть она и редко выходила из Смольного, но из газет и разговоров служащих знала, что в Галиции и Восточной Пруссии идут кровопролитные бои, а в Петербурге начались забастовки и стачки рабочих, по ночам то и дело слышна стрельба – все это перемешалось в ее маленькой головке и вместе с беспокойством о судьбе любимого человека не давало по ночам спать. И по утрам она выходила из своей комнаты с красными от недосыпания глазами.

Однажды ранним утром, когда Лара только-только причесалась и привела себя в порядок, в комнату кто-то настойчиво постучал.

– Войдите, – разрешила она, надевая халат.

Вошла начальница и, внимательно взглянув на девушку, удивленно произнесла:

– Что с вами, дорогая моя?

– Поздно легла, maman, – попыталась оправдаться Лара, но наметанный взгляд начальницы сразу же вскрыл невинный обман девушки.

– Не обманывайте меня, голубушка. Небось тоскуете по своему молодому человеку? – то ли спросила, то ли утвердительно сказала начальница и, ласково погладив девушку по головке, торжественно, по-военному приказала: – К полудню будьте готовы к беседе со статс-дамой двора ее императорского величества, Анной Александровной Вырубовой. Она примет вас у себя дома, который находится рядом с Зимним дворцом. Возможно, что после этого с вами пожелает говорить сама императрица. В четверть двенадцатого я прикажу подать к подъезду авто.

– Но, maman, я к этому еще не готова, – испуганно произнесла Лара.

– Ничего, душенька. Я лучше вас знаю, готовы вы или нет, – спокойным тоном сказала начальница, – и нечего бояться. Анна Александровна моя давняя знакомая и прекрасная женщина. От ее рекомендации во многом зависит ваше прекрасное будущее. А в том, что будущее ваше будет прекрасным, я нисколько не сомневаюсь. Так что успокойтесь. Оставьте все свои страхи и волнения. И не забудьте припудрить свой очаровательный носик!

Услышав такое по-матерински душевное напутствие, Лара улыбнулась.

– Ну вот и хорошо, – заключила maman, – теперь я уверена, что вы выдержите и этот небольшой, но важный для вас экзамен.

2


Подъезжая к Зимнему дворцу, Лара неожиданно для себя увидела на пустующей в это время Дворцовой площади офицера в полевой форме, который, остановившись возле Александрийского столпа, что-то внимательно рассматривал, задрав вверх голову. Она по примеру военного тоже задрала вверх голову и тут же зажмурилась, потому что солнечный зайчик, отразившийся от крыла ангела, венчающего гранитный столб, чуть было не ослепил ее. Когда девушка отняла от глаз руку, офицер уже подходил к подъезду дворца. Что-то знакомое показалось Ларе в походке этого военного. А что, она, сколько ни морщила лобик, так и не вспомнила.

«А ангельский луч, чуть было не ослепивший меня, наверняка хороший знак», – подумала девушка, подъезжая к небольшому домику с мезонином, возле которого теснился народ.

«Кто это? – недоуменно подумала она. – Неужели и они к Вырубовой?»

Автомобиль остановился у крыльца, и его сразу же обступила со всех сторон самая разная публика.

Увидев выходящую из авто девушку, толпа заголосила:

– Заступись, матушка!

– Ради Христа, помоги!

– Прошеньице передай!

– Скажи, что купцы из Ростова который день здесь матушку Анну Александровну дожидаются!

– Расходитесь. Сегодня барыня никого не принимает, – послышалось от крыльца, на котором стояла рослая, крепкая баба в сером платье и цветастом платке. Для убедительности она указала на городового, который прохаживался рядом с домом, делая вид, что рассматривает витрину находящегося напротив магазина. Заметив кивок в свою сторону, он встряхнулся от полусонного состояния и, громыхая по мостовой своими огромными сапожищами, грозно прокричал:

– Расходитесь, господа хорошие, по домам!

Для убедительности он положил свою ручищу на рукоять «селедки», словно намереваясь вытащить свой клинок на страх всем неслухам.

Люди, видя, что полицейский с ними не шутит, бросились врассыпную.

– А вы, мадам, что, не слышали? – нахмурив свои лохматые брови, уставился он на Лару огромными пронзительными глазами.

– Я… я по приглашению Анны Александровны, – заикаясь от страха, чуть слышно промолвила она.

– Отстань от девицы, Кузьма, – гаркнула на городового горластая баба, – вы, наверное, из Смольного института? – обратилась она к девушке.

– Да!

– Проходите. Мадам Вырубова вас сейчас примет.

Лара торопливо взошла на крыльцо. Женщина открыла перед ней высокую дубовую дверь и вежливо пригласила:

– Проходите.

В прихожей, уставленной самой модной в Петербурге мебелью, было пусто. Оставив девушку одну, баба, встретившая ее на крыльце, скрылась в глубине комнат. Заметив на стенах несколько полотен, написанных в современном стиле, Лара подошла к ним, чтобы внимательней рассмотреть.

Особенно ей понравилась картина, на которой была изображена дама в ослепительно белом платье на фоне поистине райского сада. Белый цвет платья словно вбирал в себя все многоцветие жизни. Было видно, что художник через голубые и зеленоватые, охристые и розоватые блики хотел выразить свои восторженные чувства слияния с природой. Лара, будучи неплохой художницей, высоко оценила то, как он тонко разработал зеленый цвет листвы, травы почти невидимыми, рельефными мазками, передающими трепет листвы, мерцание солнечных бликов на воде, тени от скользящих по небу облаков…

Внезапно любование картиной прервал нежный женский голос:

– Вы что, голубушка, увлекаетесь импрессионизмом?

– Нет! То есть да! – обернулась смущенная девушка.

– Так «да» или «нет»? – спросила Лару высокая, статная, средних лет женщина с красивым овальным лицом, одетая в простое серое платье, украшенное лишь брошью в виде цветка, усыпанного бриллиантами.

– Я не знаю, мадам. Но эта картина мне очень нравится. Наверно, копия кого-то из французских художников…

– Нет, сударыня, вы ошибаетесь, – сверкнула глазами дама, но, увидев на лице девушке искреннее смущение, гордо добавила: – Я у себя дома копий не держу! Это подлинная картина французского импрессиониста Клода Моне «Женщина в саду», подарок императрицы Александры Федоровны. Мне она тоже больше всех нравится, – доверительно сообщила она.

– Простите, мадам, разрешите представиться, – спохватилась Лара. Увлекшись созерцанием картины, она напрочь позабыла правила хорошего тона, которые у смолянок всегда были первыми в учебном процессе. – Я выпускница Смольного института благородных девиц, Лыкова Лариса Владиславовна.

– Очень приятно! – благожелательно произнесла хозяйка. – А меня вы уже, наверное, знаете?

– Да, мадам! Мне о вас много хорошего рассказывала начальница института, – ответила Лара.

– Кто ваши родители?

– Отец Лыков Владислав Герасимович, действительный статский советник, предводитель дворянства Пензенской губернии. Мама, урожденная графиня Мещерская, умерла, когда мне еще не было и семи лет. – При воспоминании о матери у Лары на глазах навернулись слезы.

– Не плачь, голубушка, – ласково сказала хозяйка, успокаивая девушку, – мы сейчас с тобой сядем рядком да поговорим ладком. Феклуша, приглашай нашу гостью к столу, – обратилась она к миленькой светловолосой горничной, которая во время беседы стояла в ожидании распоряжений в дверях.

В просторной столовой мебель, на удивление Лары, была старинной. Под стать мебели были и картины, висящие на стенах. Какие-то важные сановники в парчовых, расшитых золотом мундирах были изображены на них.

Стоящий посреди комнаты огромный стол красного дерева, покрытый белоснежной шелковой скатертью, был сплошь заставлен серебряной и хрустальной посудой.

– Присаживайтесь, моя дорогая, – радушно пригласила хозяйка, – покушаем что бог послал.

После обеда Вырубова пригласила гостью в свой кабинет. Дождавшись, когда Лара войдет, она отпустила служанку и, указав девушке на деревянную лавку с кривыми ножками, озабоченно сказала:

– Вот, девонька, мы и остались наедине. Теперь можно приступать к самому главному. Вы, наверное, знаете, что мы с императрицей Александрой Федоровной давние подруги.

– Да, мадам, – пролепетала томимая неизвестностью Лара.

– Вот уже на протяжении многих лет ее величество доверяет мне подбор фрейлин для своего двора, – гордо вскинув голову, произнесла хозяйка и, тяжело вздохнув, словно взвалила на свои хрупкие плечи, тяжелую ношу, продолжила: – Прежде чем вы и я примем решение относительно вашей дальнейшей судьбы, я бы хотела ввести вас в курс дела. Прежде всего вы должны знать, что фрейлина – младшее придворное женское звание, которое, как правило, дается лишь представительницам знатных дворянских фамилий. Конечно, бывают и исключения из этого, – многозначительно взглянув на Лару, сказала Вырубова. – Одним из главных требований для всех претенденток на это высокое звание является идеальное знание этикета, а также способности к пению, рисованию и рукоделию. «Свитные» фрейлины состоят при императрицах и княгинях постоянно, проживая во дворце, в своих отдельных небольших комнатках. Но стоит кому-то из них понравиться императрице, и ее величество не пожалеет для такой фрейлины и целой квартиры с гостиной, спальней, ванной и даже комнатой для горничной. Кроме личной служанки, таким счастливицам полагаются лакей, кучер, пара лошадей и карета. – Перечислив основные преимущества «свитных» барышень, Анна Александровна, взглянув на явно взволнованное, раскрасневшееся лицо девушки, уже более строгим голосом, перешла к обязанностям.

– А обязанности у фрейлин такие. – Она порылась среди бумаг, лежащих на стоящем рядом столике, и, вытащив оттуда исписанный мелким почерком лист, начала читать:

«– Сопровождение на прогулках и торжественных выходах, в поездках;

– чтение для императрицы книг вслух, игры в шахматы, карты, бадминтон и т. п. – то есть находить интересные занятия, игры;

– отвечать на письма под диктовку императрицы, писать телеграммы, поздравительные открытки;

– развлекать гостей, «радовать глаз» на приемах;

– играть на фортепиано, петь, танцевать и тому подобное».

Скажу вам по секрету, что, кроме всего этого, фрейлины должны быть в курсе всех дворцовых событий, дел, должны знать наизусть всех приближенных императорской семьи, даты и дни рождения, новости об именитых семействах – на любой вопрос императрицы они должны дать точный и верный ответ, в противном случае могут возникнуть серьезные неприятности. И поблажек не бывает никому. Нередкими бывали и случаи, когда провинившуюся за что-либо фрейлину отправляли в ссылку: иногда в место более-менее людное, а порой в самую глушь на время или на всю оставшуюся жизнь. Но вы не бойтесь, ведь тех, кто верой и правдой государыне служит, она умеет достойно наградить, – успокоила девушку Вырубова. Поощрительно ей улыбнувшись, она дернула за шнурок. Раздался серебристый звон колокольчика, и вскоре в комнату влетела запыхавшаяся Фекла.

– Что прикажете, барыня? – отдышавшись, спросила она.

– Принеси-ка нам кофию, – приказала Вырубова и, дождавшись, пока за ней закроются двери, продолжила: – Я хочу сразу предупредить, что у вас просто не будет времени для личной жизни. Все свое время вы должны уделять лишь исполнению желаний императрицы. Но знайте и то, что подобного рода лишения вознаграждаются не только милостями ее величества, но и значительными денежными суммами. В зависимости от ранга фрейлинам выплачивают от 1000 до 4000 рублей в год. При этом они находятся на полном государственном довольствии…

В дверь постучали.

– Входи, входи, что стучишь? – недовольным тоном произнесла хозяйка.

Фекла, виновато улыбаясь, поставила поднос с кофейником, двумя фарфоровыми чашками и вазочку с птифурами на столик, предварительно убрав оттуда все бумаги.

Разлив кофе в чашки, горничная, ожидая новых приказаний, застыла у столика.

– Ну что стоишь, разлила и оставь нас, – фыркнула барыня и, выбрав пирожное в виде розового бисквитного цветочка, поднесла его ко рту.

– Кушайте, Ларочка. Скажу, не таясь – это мои любимые пирожные. Только мне и еще одному лицу делают такие в лучшей кондитерской столицы, – загадочно подняв глаза горе, сказала она.

Съев несколько пирожных и выпив чашечку кофе, хозяйка, вытерев губы и руки белоснежной салфеткой, с удовольствием закрыла на несколько минут глаза.

Лара, стараясь не шуметь, быстро доела свое пирожное, выпила кофе и принялась осматривать кабинет, который был в отличие от других уже осмотренных ей комнат оформлен в русском стиле. Стены, потолки, двери кабинета воссоздавали древнерусский терем со всеми его лавками, столиками и забранными разноцветной слюдой узкими оконцами. В самом дальнем углу теплился ярким, дрожащим огоньком богатый киот с иконами Христа и Приснодевы Марии. Ларе вдруг захотелось перекреститься на божницу, и она встала. Лавка от нечаянного толчка упала. Девушка замерла на месте, скосив испуганный взгляд на хозяйку.

– Вам показалось, наверное, что я сплю? Нет, голубка моя, я не сплю, я думаю. И знаете, о чем?

– Нет, мадам.

– Стоит ли вам говорить о так называемых неофициальных обязанностях фрейлин?

– Мне кажется, что в этих неофициальных обязанностях не будет ничего предосудительного, могущего обидеть целомудренную девушку? – доверчиво глядя на хозяйку, спросила Лара.

– Я бы так не сказала, – неопределенно заявила Вырубова и, еще раз внимательно окинув взглядом стоящую перед ней краснощекую красавицу, добавила: – Фрейлина должна отдать себя служению государыне всю, без остатка. Только тогда она сможет добиться самых значительных успехов в этой жизни. Вы хотите оставить значительный след в этой жизни? – спросила хозяйка, пронзая ее проницательным взглядом.

– Хочу! – твердо сказала Лара, решив во что бы то ни стало попасть в Петергоф, чтобы не только полюбоваться красотой залов и фонтанов, о которых в Смольном ходили легенды, но и удовлетворить свой неуемный интерес к дворцовым тайнам.

– Тогда вы должны знать, что высшим достижением фрейлины является возбуждение к ней интереса императора, вызванного ее красотой, умениями или другими женскими хитростями. Вы, наверное, знаете, что в свое время королевские фаворитки во Франции, по сути дела, управляли государством. В этом мы пока что еще отстаем от просвещенной Европы, – с сожалением сказала Вырубова, – но ничего, еще наверстаем, – задорно воскликнула она и, налив себе еще чашку кофе, с удовольствием его выпила. – Вы садитесь! Не стесняйтесь, кушайте, – сказала радушная хозяйка, – разговор наш еще не закончен. Я хочу, чтобы вы поняли, что красивой, элегантной женщиной может заинтересоваться не только император, но и его высокородные родственники или гости. Конечно, подобная участь для девушки была бы несколько оскорбительной, но отказаться от таких ухаживаний фрейлина не имеет права…

– А если девушке не понравится высокородный ухажер? – сверкнула глазами Лара.

– Подобное просто недопустимо! – категорически заявила Вырубова. – Такую фрейлину ожидает жестокая опала с высылкой в провинцию. Так что все хорошенько взвесьте и только потом принимайте окончательное решение, хотите вы быть фрейлиной или нет.

Лара задумалась.

– Существует единственная возможность безболезненного выхода из щекотливого положения, – загадочно взглянув на девушку, сказала хозяйка.

– Какая? – не удержалась от вопроса Лара.

– Для наиболее щепетильных в вопросах женской чести дам единственный выход, который не приведет к опале, – это замужество. И еще, – добавила Анна Александровна, – я хочу, чтобы вы обязательно узнали это именно от меня. Враги государыни постоянно распространяют слухи об «императорских оргиях», в которых якобы участвовали и участвуют фрейлины. Не верьте им, это ложь. Клевета и то, что императрица Александра Федоровна не просто дружна со мной, а очень близка. Да мне просто подумать страшно о таком. Наверное, вы слышали и о том, что я являюсь любовницей Григория Ефимовича Распутина. Скажу откровенно, этот человек, несмотря на самые скабрезные слухи, является для меня поистине духовным отцом, прорицателем, который знает, как отвести Россию от страшной пропасти. Вы верите мне? – И Вырубова вопросительно взглянула на покрасневшую до самых ушей девушку, словно пытаясь выведать у этой на вид простушки, что она думает обо всем этом.

Но Лара, явно смущенная таким откровением, потупив взор, пролепетала чуть слышно:

– Хочу верить!

Явно удовлетворенная таким ответом, хозяйка сказала:

– Кажется, я поведала вам все, о чем должна знать фрейлина, прежде чем даст свое согласие на заполнение вакансии, – задумчиво добавила она. – В следующие выходные государыня пожелала пригласить в Царское Село к себе на обед претенденток на высокое звание фрейлины. Официальное приглашение будет прислано вам дополнительно. Скажите, где вы в настоящее время проживаете?

– Я временно проживаю в Смольном институте, помогаю мадам начальнице, – ответила Лара, постепенно приходя в себя от всего услышанного.

– Прелестно, очень даже прелестно, – довольным голосом произнесла хозяйка, – я лично прослежу, чтобы вам приглашение было доставлено в первую очередь.

– Почему? – искренне удивилась девушка.

– Вы мне очень нравитесь, – откровенно призналась Вырубова, – я думаю, и Александре Федоровне тоже понравитесь. У нас с ней одинаковые вкусы.

Когда Лара вышла из дома Вырубовой, то ли от внезапно навалившейся духоты, то ли от избытка впечатлений, нахлынувших при общении с любимицей императрицы, у нее закружилась голова, и она, опершись о перила крыльца, простояла несколько минут без движения, постепенно приходя в себя.

Почувствовав прилив сил, Лара не торопясь направилась в сторону Невского проспекта, который, несмотря ни на что, был, как обычно, наполнен самыми разнообразными шумами, криками и стуком колес по мостовой. Извозчик, которого девушка поймала, сразу же, едва выйдя на проспект, с ветерком покатил ее в сторону Смольного. Подъезжая к Мойке, пролетка чуть было не задела офицера в полевой форме, который брел, чем-то очень удрученный, не разбирая дороги, почти по середине Невского. Ларе вновь показалось, что она уже где-то видела этого военного, чем-то похожего на ее незабвенного Аристарха.


3


Едва почтальон, выложив на стол корреспонденцию для учениц Смольного института благородных девиц, удалился, Лара сразу же, не дожидаясь прихода дежурной классной дамы, с нетерпением начала перебирать тоненькую стопку писем, предназначенных для смолянок. Быстро пересмотрела их, но нужного так и не нашла.

«Господи, ну за что мне такое наказание?» – с горечью подумала девушка и направилась в парк, решив уйти подальше от людских глаз, чтобы побыть наедине со своим горем. Не замечая красоты и благоухания распустившихся бутонов роз, растущих на клумбах вдоль центральной аллеи, она устремилась в боковую аллею, под сень вековых дубов и ясеней, которые и раньше были молчаливыми свидетелями ее девичьих тайн. Присев на первую попавшуюся скамейку и потупив голову, Лара предалась горькой думе.

Вот уже больше месяца прошло с тех пор, как Аристарх убыл в армию. А так и не прислал ни одного письма. Неужели он забыл ее? Забыл их прогулки по набережной Невы? Их стояние на службе в Исаакиевском соборе, когда священник обратил на них внимание, громко заметив: «Какая прекрасная пара!» Их мимолетные поцелуи в тени Александровского сада. Неужели все это можно забыть?

Неожиданно чьи-то завывания оторвали ее от горьких дум.

«Кто это там плачет?» Лара оглянулась вокруг, но никого не увидела. Только скамейки, вытянутые стрелой вдоль по аллее, да вековые деревья, да оглушительное карканье ворон…

«Наверное, мне это показалось, – подумала она, – а может быть, это сердце мое от обиды стенает и рвется из груди?»

Недавно Лара случайно увидела, как прощались старшекурсница-смолянка и ее отец, который направлялся на службу в армию, куда-то на запад. Она запомнила последние слова, сказанные офицером перед долгой разлукой, почти дословно:

«О, колокольчик, славная моя доченька, мне нужно ехать на войну. Представляешь, твой папа будет сражаться за Отечество, за веру, царя и за тебя с мамой, чтобы никакие враги не посмели навредить моей красавице».

«Может быть, и Аристарх где-то уже не на маневрах, а по-настоящему воюет, защищает меня от врагов, а я как дурная женщина занимаюсь здесь душевным самокопанием, вместо того чтобы письмом или телеграммой напомнить ему о себе, вдохновить моего любимого к ратному подвигу». Ей стало так больно и обидно за себя, за свои неоправданно мрачные мысли, что из глаз непроизвольно хлынули слезы.

– Что случилось? Почему ты плачешь? – раздался неожиданно голос Лизы.

– Лизонька, – обрадованно встрепенулась Лара, вскакивая и обнимая подругу, – ты принесла мне письмо от Аристарха? – с нескрываемой надеждой в голосе спросила она.

– Нет! – виновато сказала подруга. – Но у меня есть для тебя хорошая весть.

– Какая?

– Накануне приехал рара и сказал, что с Аристархом все хорошо.

– И все?

– Разве этого мало?

– Конечно, мало, – капризно произнесла Лара и, сморщив носик, отвернулась в сторону, чтобы подруга не видела ее новых слез.

– Ну, не надо плакать, – ласково уговаривала ее Лиза, – возьми, пожалуйста, мой платок, смахни слезы, и пошли поскорее к нам.

– Зачем? – удивленно спросила Лара, промокая платочком глаза.

– А ты больше не будешь плакать? – хитро взглянув на подругу, спросила Лиза.

– Не буду!

– Клянись, что не будешь!

– Клянусь, мадам начальницей! – улыбнулась наконец Лара.

– Вот так уже лучше, – похвалила Лиза подругу. – рара должен подойти домой к обеду, – продолжала она, – и он обязательно хочет тебя видеть.

– Зачем?

– Ну, какая ты непонятливая, – удивленно произнесла Лиза, – наверное, рара хочет что-то сказать тебе об Аристархе лично.

– Наверное, у него для меня письмо или записка от Аристарха, – догадалась Лара.

– Может быть, может быть, – неопределенно сказала подруга, – нам с maman он ничего об этом не говорил. Наверное, хочет сделать для всех нас сюрприз.

– Что же мне надеть? – повернула Лара разговор в практическое русло.

– Надень то платье, которое сшила себе недавно. Я думаю, оно тебе очень идет, а ты так ни разу его на людях и не носила.

– И в самом деле, – радостно воскликнула Лара и со всех ног, словно шаловливая старшекурсница, кинулась к подъезду. Когда Лиза зашла в комнату подруги, та уже нарядилась в новое платье и надевала туфли-лодочки, изящно смотревшиеся на ее стройных ножках.

Поставив в известность дежурную классную даму, девушки торопливо выскользнули за ворота и, весело переговариваясь, направились на площадь.

Выйдя на Шпалерную, они остановили извозчика и вскоре уже катили в сторону Литейного.

– Ты знаешь, Лизонька, я второго дня была у госпожи Вырубовой, – неожиданно сказала Лара через некоторое время после того, как они сели в коляску.

– И что же ты у нее делала? – недоуменно взглянув на подругу, спросила Лиза. – Насколько я знаю, высший свет столичного общества ее манкирует. А бывать у нее считается неприличным, дурным тоном. Ты же, наверное, слышала, что говорят об этой женщине в Петербурге.

– Все это так. Но ты знаешь, Анна Александровна, несмотря ни на что, произвела на меня хорошее впечатление.

– О чем же вы с ней говорили? – с нескрываемым любопытством произнесла Лиза.

– О фрейлинах ее императорского величества. Александра Федоровна как своей лучшей подруге поручила Вырубовой подобрать для своей свиты фрейлин, – объяснила Лара, – вот она и пригласила меня к себе для разговора.

– И что же, заманивала небось в свои сети?

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что эта женщина вербует таких, как ты, простушек в распутинский гарем…

– Как ты можешь обо мне так дурно думать? – гневно перебила подругу Лара.

– А что я еще могу думать, зная о своднической репутации Вырубовой, – произнесла взволнованно Лиза.

– Никуда она меня не заманивала. Даже напротив, постоянно намекала на то, что служба фрейлины не для целомудренных девиц.

– И что же ты решила?

– Ты знаешь, заманчиво послужить хоть чуточку при дворе, – игриво прищурив брови, ответила Лара.

– А как же Аристарх?

– Ты же сама говорила, что мужчины охотники и все в этом роде…

– Мало ли что я говорила, – с обидой в голосе промолвила Лиза, – я знаю одно, что он любит тебя и ждет. И только обстоятельства непреодолимой силы не позволяют ему лично сказать тебе об этом, – уверенно добавила она.

Лара душевно обняла подругу и, виновато улыбнувшись, сказала:

– Прости, но я хотела позлить тебя маленько. Никуда я не собираюсь, потому что мне никто, кроме Аристарха, не нужен, – твердо сказала она.

– И что же теперь будет дальше? – немного успокоившись за брата, спросила Лиза.

– Сегодня я получила приглашение в Царское Село. Завтра все отобранные кандидатки в фрейлины должны будут предстать перед императрицей Александрой Федоровной. Окончательное решение будет принимать она.

– И зачем ты приняла это приглашение? – все еще недоумевала Лиза.

– Ну, во-первых, так просто от таких ангажементов не отказываются, все-таки приглашает сама императрица, а во-вторых, я всю жизнь мечтала побывать в Екатерининском дворце, посмотреть, как живут и чем дышат сильные мира сего, – задорно произнесла Лара.

– А если все-таки императрица выберет тебя в свою свиту, что ты тогда будешь делать?

– А-а, – бесшабашно махнула рукой Лара, – мой рара не такой родовитый, как у остальных. А Александра Федоровна любит, чтобы ее окружали лишь столбовые дворянки.

– А все-таки, – не сдавалась Лиза, – вот возьмет да и найдет, что ты лучше всех.

– На этот счет Вырубова посоветовала мне просто выйти замуж. Оказывается, это единственный способ благородно и тихо уйти со службы. Но я все-таки думаю, что императрица выберет себе на утеху других, более податливых, чем я, девиц.

За разговорами девушки и не заметили, как, быстро проскочив по Литейному проспекту, пролетка свернула в проулок и остановились возле окрашенного в темно-серый, болотный цвет трехэтажного особняка.

Расплатившись с извозчиком, Лиза широким жестом указала на нужный подъезд и с радостью произнесла:

– Вот мы и дома. Милости прошу в наш незабвенный «Осенний цветок».

– Почему цветок, и тем более осенний?

– Так наш дом прозвали соседи. Из зависти, наверное. Видишь, у нас не только фасад украшен гирляндами из цветов, но и ворота, и забор.

– Красиво, – произнесла Лара, – я ведь так, как следует, и не рассмотрела ваши хоромы, когда была здесь раньше.

– Зато сейчас видишь его во всей красе. Пошли быстрее, а то, наверное, нас maman уже заждалась.

В квартире витали аппетитные запахи.

– Рара уже дома? – спросила Лиза мать, как только вошла в прихожую.

– Нет! Но я думаю будет с минуты на минуту.

– Здравствуй, Ларочка, здравствуй моя дорогая, – увидев гостью, обрадовалась хозяйка и поцеловала смущенную девушку в щечку.

– Мы до прихода рара немного помузицируем у меня в комнате.

– Хорошо, мои дорогие. Я вас приглашу.

Прошел час, другой. Девушки, перепев уже почти все знакомые романсы и сыграв любимые композиции, забеспокоились.

Вскоре в комнату Лизы вошла явно расстроенная Варвара Петровна.

– Рара прислал посыльного с запиской. Он предупредил, что не сможет быть к обеду. Его задерживают срочные дела. Обещал быть к ужину, – с сожалением сказала она. – Ну что же, стол накрыт, прошу вас, – радушно пригласила хозяйка девушек.

Стол был накрыт просто, но со вкусом. Овощные салаты перемежались с холодными мясными закусками. Посредине стояла фарфоровая супница, из которой доносился нежнейший аромат грибного супа. На второе ожидалось жаркое.

Девушки, занятые своими проблемами, ели мало, налегая больше всего на овощи и фрукты. Вместо вина подали охлажденную сельтерскую.

Разговор за столом почему-то не клеился.

Хозяйка начала было рассказ о модных в столице спиритических сеансах, но заметив, что выпускницы Смольного с трудом сдерживают зевоту, предложила до прихода Евгения Евграфовича сыграть во что-нибудь. Но и от этого девицы почему-то отказались.

– Если позволите, maman, мы лучше погуляем до вечера.

– Да, мои дорогие, – согласилась хозяйка, – прогуляйтесь, на улице прохладней.


4


Солнце стояло почти в зените и безжалостно припекало. Только легкий ветерок с Невы немного охлаждал немногочисленных прохожих, спешащих по своим делам. Гуляющих почти не было видно совсем.

– Может быть, пройдемся по Литейному проспекту? – предложила Лиза.

– Можно и по Литейному, – согласилась Лара, и девушки фланирующей походкой, прикрывшись от солнца зонтиками, направились к проспекту.

Молча, думая каждая о своем, они незаметно вышли по Литейному к Невскому проспекту, который в это время, несмотря на жару, был довольно многолюден.

– Ой, что это? – воскликнула вдруг Лара, увидев, как со стороны Лиговки по Невскому движется сплошная масса людей, занимающих почти весь проспект. До девушек доносились какие-то крики. Над толпой развевались российские флаги, кое-где виднелись хоругви.

– Наверное, это крестный ход, – предположила Лиза.

– Нет! Это скорее всего демонстрация, – неуверенно сказала Лара.

– Пошли навстречу, там и узнаем, в чем дело, – предложила Лиза.

Девушки перешли Литейный и направились к быстро приближающейся толпе. Не прошли они и сотни шагов, как им стало понятно, что это была одна из ставших уже обычными в Петербурге манифестаций в поддержку братьев-славян, которые не затухали с момента объявления войны. Постоянно сменяющиеся ораторы на ходу выкрикивали здравицы в адрес российского императора, заступившегося за братьев-славян, их слова многократно повторялись возбужденной толпой. Периодически над толпой звучал гимн «Боже, царя храни».

В довольно разношерстной колонне кого только не было. Студенты в серых тужурках и форсистые курсистки шествовали вперемежку с приказчиками, разодетыми в яркие шелковые рубахи, пронырливыми гимназистами и всезнающими журналистами, на ходу заносящими в свои блокнотики заметки о происходящих у них на глазах исторических событиях. Среди манифестантов можно было заметить и многочисленную когорту мелких чиновников, которые старались держаться вместе и с огромным вдохновением распевали гимн, то и дело махая в воздухе своими потрепанными котелками.

– Давай присоединимся к ним, – предложила Лиза, и девушки сошли с мостовой в группу студентов, весело распевающих «Гаудеамус»:

Vivat Academia!
Vivant professores!
Vivat membrum quodlibet!
Vivant membra qualibet!
Semper sunt in flore![16]

Лиза и Лара вместе со всеми подхватили знакомые слова и бодро зашагали дальше.

Внезапно с Литейного в толпу манифестантов влилась большая группа людей в студенческих тужурках и в рабочих фартуках. Сначала они шли, как и все, выкрикивая здравицы в адрес братьев-славян, пели российский гимн, махали фуражками. Но когда колонна поравнялась с набережной Фонтанки, над ними вдруг неизвестно откуда появилось красное знамя, и они во всю глотку затянули «Марсельезу». Некоторые студенты и чиновники, сразу не поняв, в чем дело, начали радостно подпевать, видя в этом олицетворение истинной демократии.

– Что-то здесь не так, – подозрительно косясь на красное полотнище, сказала Лиза. – Pара предупреждал меня, что и в таких внешне благородных манифестациях возможны антиправительственные провокации. Бежим отсюда поскорей. – Она схватила подругу за руку и поспешила по набережной Фонтанки в сторону Марсова поля. И вовремя.

Лишь только голова колонны перевалила через Фонтанку, из многочисленных проулков на людей наскочили казаки. Пение и здравицы заглушили ржание лошадей и гортанные крики:

– Разойдись, а то зашибу!

В воздухе вместо фуражек и котелков замелькали нагайки. Видя такое, народ кинулся в разные стороны. Но не всех пропускали через себя казаки. Словно вороны, высматривали в разношерстной толпе «заговорщиков», и нагайками гнали их на середину Невского.

– Слава тебе господи! – перекрестилась Лиза. – Как вовремя мы оттуда ушли.

– А ты, когда надо, бываешь довольно решительной, – удивленно взглянула на Лизу подруга и, крепко прижавшись к ее плечу, добавила: – Что бы я без тебя делала?

Девушки дошли уже почти до Моховой, когда их обогнала группа людей, из-за которой и началось столпотворение на Фонтанке. Они, о чем-то возбужденно переговариваясь, торопливо двигались в сторону Мойки. За ними следовали два конных казака, подозрительно оглядываясь назад, туда, где орудовали их краснолампасные товарищи, словно жалея о том, что их оторвали от большого и важного, возможно, государственного дела.

– Да это же провокаторы, – воскликнула Лиза, – это же они заварили всю эту кашу…

– Тише ты! – потащила за собой подругу Лара. – Не буди спящую собаку! Пошли отсюда побыстрей. – И девушки, то и дело оглядываясь на казаков, узенькими переулочками помчались к дому.

– Эге-гей! – загигикали им вслед молодцеватые конники.

– Чего это вы, девоньки, такие запыхавшиеся? – спросила удивленная Варвара Петровна, когда подруги, заскочив в прихожую, несколько минут стояли там, стараясь отдышаться. – Гнался кто за вами?

– Ой, мамочка, – вскричала Лиза, – ты знаешь, ты знаешь, нас чуть казаки не забрали!

– Какие казаки? Где? За что? – испуганно закудахтала Варвара Петровна словно наседка, готовая на все ради своих цыпляточек.

Лиза, то и дело сбиваясь от волнения и страха, с горем пополам рассказала матери о приключившимся с ними происшествии.

– Как же вы это так, – запричитала она, – ведь и я, и Евгений Евграфович неоднократно предупреждали, Лизонька, тебя, чтобы и близко не подходила ни к демонстрациям, ни к манифестациям. Ваше дело – обходить подобные сборища стороной. Ну сколько раз тебе об этом говорить, непослушная ты моя.

Лиза виновато уткнулась матери в грудь. Под руку сунула виновную голову и Лара. Гладя еще не совсем пришедших в себя девушек, хозяйка ласково приговаривала:

– Ох господи! Замуж вас поскорее отдать, что ли. Но сначала разыскать ваших женихов надо, а то разбежались в разные стороны и ни гугу…

От этих слов девицы покраснели до самых ушей и опрометью кинулись в девичью комнату. Вдосталь наплакавшись там, они вышли в залу с покрасневшими глазами.

– Говорят, что война-то к Рождеству и закончится. Так что недолго вам ждать. Найдутся ваши кавалеры, никуда они не денутся, – успокоила их maman, – главное, чтобы с ними ничего дурного не случилось. Алексис, и особенно Аристаша, уж больно горячи по молодости. Спаси и сохрани их Господь, – перекрестилась она на икону Божьей Матери, – спаси и сохрани их Матерь Божья.

Вслед за maman перекрестились и подруги.

Корнет Алексей Свиньин, жених Лизы, писал ей коротко, но часто, почти каждую неделю. Письма раз от разу становились все ласковей и ласковей. Было видно, что он очень соскучился по Лизоньке. В последней своей весточке он намекал на то, что скоро приедет в отпуск, и тогда они наконец-то соединятся навечно. Она никому не говорила об этом, даже матери. Когда подруги вновь уединились в девичьей комнате, Лиза, стараясь оторвать подругу от мрачных мыслей, решила рассказать ей о намечаемых изменениях в своей судьбе.

– О-о, дорогая моя Лизонька, я так рада за тебя, так рада, – со слезами умиления на глазах произнесла Лара, обнимая подругу, – хоть ты будешь счастлива, – добавила она, – а я… а я… а я пойду в монастырь. – И горько заплакала.


5


На следующее утро в ожидании Вырубовой, которая, со слов мадам начальницы, решила заехать за ней на своем автомобиле, Лара надела свое самое простенькое платье, которое последний раз было на ней в день выпускного бала. Единственным украшением, которое она позволила себе, была небольшая рубиновая брошь, отделанная по краям мелкими изумрудами, которую Аристарх подарил на Рождество.

Девушка уже почти закончила прихорашиваться, когда в дверь кто-то настойчиво постучал.

– Войдите, – разрешила она.

– Вас просит к себе мадам начальница, – сказала дежурная, с любопытством разглядывая принарядившуюся девицу.

– К мадам приехала на авто очень красивая великосветская дама, – пояснила воспитательница, еле сдерживая себя, чтобы сразу же не выплеснуть все свои домыслы об этом довольно необычном визите.

– Я знаю, – сказала Лара, – это мадам Вырубова. Мы с ней едем в Царское Село.

– Не может быть, – только и смогла промолвить дежурная. В ее крупных черных глазах блеснул огонь никогда не затухаемого, истинно женского любопытства. Она уже собиралась засыпать девушку многочисленными вопросами, но Лара, присев перед институтской дамой в книксене, тут же упорхнула у нее из-под носа.

– Ларочка, голубчик мой, что ж ты так долго собираешься, – взволнованно встретила девушку мадам начальница, – вот и мадам Вырубова уже дважды смотрела на часы.

– Простите, мадам, за задержку, – смущенно пролепетала Лара, – но я вышла сразу же, как только мне сказали.

– Ничего, у нас еще есть время, – великодушно произнесла Вырубова и, попрощавшись с мадам начальницей, с помощью шофера грациозно взошла в кабину автомобиля.

– Поспешайте, Лариса Владиславовна, поспешайте, – нетерпеливо произнесла она, видя, что девушка, выслушав последние наставления мадам начальницы, слишком долго с ней прощается.

Вскоре мотор, обдавая прохожих газолиновым духом, резво покатил в сторону Царского Села. Лара с интересом рассматривала проплывающие мимо монументальные петербургские здания, угадывая про себя их эпохи и стили. Вскоре на смену величественным постройкам пришли невысокие обшарпанные строения столичных окраин, за которыми показались буйно растущие рощи и перелески, меж которыми простирались неохватные взором поля. Вдоль дороги, ведущей к царской резиденции, бесконечной вереницей тянулись дачки и усадьбы, окруженные садами и парками, в которых вовсю кипела беззаботная загородная жизнь.

Мадам Вырубова всю дорогу молчала, думая о чем-то своем, и Лара не хотела отрывать ее от дум. Она с юной непосредственностью впитывала в себя загородные впечатления, словно стремясь запомнить их на всю свою жизнь.

Вскоре автомобиль, выехав на площадь перед железнодорожной платформой Царского Села, замедлил свой бег.

– Если мне придется остаться здесь, вы, душечка, можете возвратиться в Петербург поездом вместе с остальными кандидатками. Насколько я помню, поезд отходит в шесть пополудни, – неожиданно прервала молчание Вырубова, – я надеюсь, что с вокзала вы найдете дорогу домой.

– Да, мадам, – уверенно ответила Лара.

Автомобиль, набирая скорость, подъехал к великолепному ансамблю Большого Екатерининского дворца, созданному великим Растрелли. Лара уже собралась было выходить, но автомобиль, промчавшись мимо, въехал в сень тенистого парка, где за маленькими искусственными озерами полускрытый деревьями возвышался более скромный Александровский дворец.

Заметив нескрываемое удивление на лице девушки, мадам пояснила:

– Император и императрица размещаются в одном из дворцовых флигелей внизу, а великие княжны и цесаревич Алексей – на втором этаже.

Спустившись с возвышенности, мотор проследовал через стройную колоннаду, прямо к парадному подъезду Александровского дворца, возле которого стояли несколько экипажей с гербами древних боярских родов. Это были кареты великосветских дворянок, претендовавших вместе с Ларой на должности фрейлин ее величества. Из институтской программы по геральдике она знала эти и многие другие гербы столбового дворянства и потому сразу же определила, что это экипажи ее соперниц.

«Да-а, – грустно подумала она, глядя на раззолоченные кареты, – а возвращаться-то мне скорее всего придется в одиночку». Что-что, а напрашиваться в попутчицы к кому-то из своих однокурсниц она не желала.

К остановившейся у подъезда машине тут же подошел среднего роста вальяжный царедворец в расшитом золотом мундире и, открыв дверцу, помог выйти сначала Вырубовой, затем и Ларе.

– Аннушка, дорогая моя, как я рад тебя видеть, – воскликнул красавец мужчина, целуя Анне Александровне ручку, – а это что за прелестное дитя? – перевел он свой явно заинтересованный взгляд на Лару.

– Сергей Александрович Танеев, церемониймейстер высочайшего двора и мой любимый брат, – отрекомендовала красавца царедворца Вырубова. – А это Лариса Владиславовна Лыкова, выпускница Смольного института благородных девиц, получившая из рук императрицы фрейлинский шифр, – представила она Лару, – прошу любить и жаловать.

– Честь имею! – по-военному щелкнул каблуками Танеев и, нежно обхватив своими тонкими, длинными пальцами пышущую жаром ручку девицы, самозабвенно ее поцеловал.

– Что царица? – деловым тоном остановила брата от дальнейших ухаживаний за девушкой, явно понравившейся молодому человеку, Анна Александровна.

– Императрица Александра Федоровна в парке, с детьми, – перешел на официальный тон церемониймейстер.

– Все ли здоровы?

– Да, бог миловал.

– Ну и слава тебе господи, – истово перекрестилась Вырубова,

– Императрица Александра Федоровна распорядилась накрыть для гостей большой стол в Малой библиотеке, – таинственным голосом объявил Танеев, – ее величество также хотела увидеться с вами, сестрица, еще до выхода ко второму завтраку, который, как вы знаете, начнется ровно в час пополудни.

– Вручаю вам, братец, Ларису Владиславовну и надеюсь, что вы ознакомите ее с особенностями дворцовой жизни, – сказала Вырубова, а сама поспешила к царице, которая недалеко от дворца, на тенистой поляне играла с дочерьми в салочки. Лара впервые видела царственное семейство так близко и потому, несмотря на настойчивые просьбы Танеева поторопиться, с любопытством и умилением взирала на их простую народную игру. Увидев сидящего в кресле мальчика, поддерживающего участников игры лишь своими восторженными криками, Лара, догадавшись, что это и есть болезненный цесаревич Алексей, умилилась еще больше.

– Прошу прощения, Лариса Владиславовна, но нам надо идти, а то сестрица будет недовольна, – настойчиво упрашивал он непослушную девицу.

– Я иду, – с трудом оторвала она взгляд от представшей перед ней живописной картины, – я никогда не думала, что императорская семья может вот так, как и все обычные люди, играть, заразительно смеясь и так искренне радуясь жизни.

– Милая девушка, вы не знаете, чего это показное веселье стоит императрице, – грустно покачал головой царедворец. – Александра Федоровна серьезно больна, но никогда и никому это не показывает. Только прошу вас об этом никому ни слова! – словно испугавшись чего-то, добавил он.

– А я ничего такого и не слышала, – понятливо согласилась Лара, направляясь вслед за церемониймейстером во дворец.

Танеев, переходя из зала в зал, рассказывал своей прелестной экскурсантке об истории дворца, о коллекциях картин великих европейских и русских художников, собранных многими поколениями Романовых. Чтобы развлечь девушку, которая от обилия информации уже начала скучать, то и дело поглядывая на свои наручные часики, Танеев рассказал ей несколько трагикомических случаев и легенд, которыми всегда были богаты императорские резиденции.

Провожая Лару к месту аудиенции императрицы, царедворец рассказал девушке и о знаменитой библиотеке, которая славилась собранием древних фолиантов, которые Александр I привез из своей победоносной европейской военной экспедиции. Поведал о том, что в этой комнате, до потолка уставленной книгами, император проводил важные совещания, а также завтраки, обеды и ужины в самом узком кругу. Что библиотеку избрала для своих аудиенций и императрица, которой казалось, что там навечно поселилась мудрость прошлого, придавая тем самым особое значение принимаемым там решениям. Все это доставляло ей истинное удовлетворение и веру в то, что только в библиотеке она ограждена от ошибок и просчетов. Такое же чувство она испытывала лишь в Янтарной комнате Большого дворца. Но блеск янтаря и золота в изобилии присутствующих там ослепляли, мешая императрице сосредоточиться, и потому она предпочитала принимать важные для нее решения в неброской и поистине камерной Малой библиотеке. Подбор своей свиты Александра Федоровна, как и многие другие вопросы, касающиеся двора, не доверяла никому, даже своей единственной подруге Анне Александровне Вырубовой. Именно поэтому она решила лично проэкзаменовать выпускниц Смольного института благородных девиц, чтобы выбрать из них самых достойных и преданных. Вот уже на протяжении многих лет штат фрейлин, несмотря на ее неоднократные просьбы, адресованные императору, о необходимости расширения свиты так и оставался прежним и пополнялся лишь после увольнения выслуживших свой срок придворных дам. Накануне, оделив трех своих великовозрастных статс-дам солидными пенсиями, царица задалась целью пополнить свою свиту молодыми девицами…

Увлеченная рассказом Танеева, который, потеряв голову от понравившейся ему девицы, посвящал ее в самые сокровенные дворцовые тайны, Лара и не заметила, как оказалась в небольшом, уставленном многочисленными скульптурами зале, который больше походил на музей, чем на жилое помещение, в котором в окружении гостей восседала на резном кресле Анна Александровна. Она что-то рассказывала пожилому человеку, склонившемуся над ней.

Заметив Лару, Вырубова встала и, поманив девушку под сень мраморной копии скульптуры Давида, огорченно сказала:

– К сожалению, я ничем не могу вас обрадовать.

«Слава богу, – удовлетворенно подумала Лара, – кажется, я не пришлась ко двору…»

– Вы не отчаивайтесь, ко двору не пришлись и остальные ваши соперницы, – словно читая ее мысли, сказала Вырубова.

На явно недоуменный взгляд Лары Анна Александровна, грустно покачав головой, сказала:

– Вам, девушки, просто не повезло. Война спутала все карты. Император Николай Александрович распорядился сократить штат придворных и слуг, чтобы направить высвободившиеся средства на формирование госпиталей. Ее величество Александра Федоровна с сегодняшнего дня намерена заняться обустройством госпиталей, формированием отрядов санитарных поездов ее имени в Петрограде и Москве. Вот братец мой лучше знает, – перевела она стрелки на Танеева.

– В самом деле государыня распорядилась организовать в Царском Селе эвакуационный пункт, в который будет входить около сотни лазаретов, непосредственно в самом Царском Селе, а также в Павловске, Петергофе, Луге, Саблине и других местах, – с жаром начал свой рассказ царедворец. – Для обслуживания этих лазаретов сформируется около 10 санитарных поездов ее имени и имени детей. А впрочем, императрица сама вам об этом скажет во время завтрака, – добавил он, приглашая дам в Малую библиотеку.

Большой стол для двадцати персон был уже почти полностью накрыт. Лара, привыкшая к простой и неприхотливой сервировке, бытующей в институте, с трудом сдержала восклицание при виде стола, где на белоснежной льняной скатерти, уставленной богатым сервизом с императорскими орлами, фамильным серебром, золотыми подтарельниками и настольными канделябрами, благоухали пышные букеты самых разнообразных цветов. Все это представляло собой своеобразное произведение искусства.

От внимания Лары не ускользнуло и то, что сервировка стола была довольно плотной, что требовало от присутствующих определенного искусства «маневрирования» среди многочисленных столовых предметов. Конечно, дома и в институте ее обучали навыкам поведения за столом, пользования различными ножами и вилками. Но как это обычно бывает, от волнения все перемешалось в голове, и спроси ее, какой вилкой надо есть салат, а какой устриц, она сразу бы и не ответила, хотя на экзаменах по этикету всегда показывала отличные результаты.

«Ладно, – успокаивала она себя, – подсмотрю, чем пользуется императрица. Авось не оконфужусь».

В Малую гостиную начали прибывать гости, приглашенные императрицей.

Танеев, стоя рядом с Ларой, вполголоса называл ей знакомые и мало знакомые имена и фамилии людей, входящих в библиотеку. Вскоре тихонько, мышками прошмыгнули к столу и однокурсницы-смолянки. Увидев Лару в блестящем окружении красавца царедворца и любимицы царицы, Вырубовой, они издали грациозно склонили в полупоклоне свои головки, но подойти не решились.

– Дамы и господа, – выступил вперед церемониймейстер Танеев, – прошу тишины. Сейчас каждому из вас я укажу место за столом императрицы. – И он, то и дело сверяясь со списком, быстро рассадил гостей. Остались незанятыми только несколько стульев и кресло, стоящее во главе стола. К удивлению Лары, ее место оказалось рядом с местом Анны Александровны, которая по праву лучшей подруги императрицы заняла стул рядом с креслом хозяйки.

Вскоре двери в библиотеку распахнулись, и Танеев торжественно объявил:

– Ее величество государыня.

И комната сразу же наполнилась шуршанием многочисленных юбок и стуком каблучков. Императрица в белом, простого покроя платье с серебряными застежками вошла в комнату и, окинув приветливым взглядом гостей, величественно прошла к своему креслу. Вслед за ней вошли великие княжны и без суеты, грациозно заняли свои места по левую руку от матери.

Напротив Лары оказалась великая княжна Ольга, бледнолицая красавица в простеньком, но элегантном платье, украшенном, так же, как и у Лары, брошью. Крупные изумруды искрились и переливались от яркого света электрических канделябров, создавая вокруг княжны загадочный ореол. Неизвестно почему, но Ольга, в отличие от своих радостно улыбающихся гостям сестер, была необычно грустна. И за все время торжественного завтрака она так и не улыбнулась. Позже, перед тем как покинуть гостеприимный Александровский дворец, Лара спросила Анну Александровну об Ольге, и Вырубова, уведя девушку подальше от людских взглядов, сказала по секрету:

– А вы не слышали разве о распространяемых кем-то в Петербурге слухах, якобы связанных с именем великой княжны Ольги?

– Нет, мадам. Я стараюсь не пользоваться слухами.

– Вы правильно поступаете, милочка. Вот уже несколько дней в великосветских салонах все кому не лень треплют имя великой княжны, которую какой-то репортер якобы не раз видел на приемах, происходящих в квартире Григория Ефимовича. Чтобы установить истину, полицейские чины задержали в квартире Распутина женщину, которая как две капли воды была похожа на Ольгу, даже шубка на ней была такая же, какую носила княжна. Оказалось, что это была всего-навсего падшая женщина, зарабатывающая на пропитание своим грешным телом. Проститутку эту полицейские отпустили, а молва о фривольном поведении княжны Ольги до сих пор продолжает гулять по Петербургу…

– Но отчего же не дать в газеты опровержение? – искренне удивилась Лара.

– Это в европейских странах дают опровержение. А Россия была и остается варварской страной, – с сожалением промолвила Вырубова, – потому и промолчали. Авось так быстрее забудется…

После того как все, хозяева и гости, расселись на позолоченных белых неоклассических стульях, к своим обязанностям приступили официанты. Одетые в богато расшитые ливреи, они смотрелись как роскошное дополнение к богатому и разнообразному столу. Приятно было наблюдать, с какой ловкостью и умением они лавировали между столом и кухней, не забывая подавать смены блюд по раз и навсегда заведенной традиции, сначала императорской фамилии, а уже затем всем остальным.

Лара заметила про себя, что императрице подавали в основном вегетарианские и диетические блюда. Для остальных были поданы: закуска, солянка стерляжья, расстегаи, миньон по-бордосски, глухарь холодный, подлива кумберленд, фрукты по-английски и обязательный кофе.

Лара, не глядя на других гостей, которые успевали и говорить между собой, и с удовольствием поедать аппетитные и прекрасно оформленные блюда, ела очень мало. Она лишь только попробовала каждое из них, чтобы составить себе представление о царском завтраке. Самым удивительным для нее, не лишенной слуха, было музыкальное сопровождение трапезы. Приятная музыка ласкала слух и ублажала души. Сначала прозвучало вступление к опере «Наполеон и Репнин при Аустерлице» Армсгеймера, потом – вальс Штрауса «В наших краях», «Фантазия» из мотивов балета «Лебединое озеро» Чайковского, а в заключение – «В горах» Грига.

То и дело бросая мимолетные взгляды на императрицу, Лара отметила про себя, что к концу завтрака ее ранее умиротворенное, доброе лицо становилось все более и более мрачным и болезненным. Еще недавно такие приветливые и радостные ее глаза сузились и казались колючими льдинками, пронизывающими насквозь всякого, кто ловил на себе этот непредсказуемый царственный взгляд. Можно было подумать, что Александра Федоровна излишне высокомерна и холодна к людям, ее окружающим. Если бы не предупреждение Танеева о болезни царицы, то Лара бы наверняка подумала о ней как о злой и капризной женщине, которой не люб весь мир людской. Но сидя недалеко от нее, девушка замечала незаметные постороннему взгляду усилия Александры Федоровны сдержать рвущуюся наружу боль. Царица то и дело кусала свои тонкие губки, незаметно массировала виски и, когда к ней обращался кто-то из гостей, вымучивала радостную улыбку.

Когда подали кофе, императрица, взяв в руки хрустальный колокольчик, призвала гостей к тишине.

– Дамы и господа, я собрала всех вас за этим столом, для того чтобы объявить, что с сегодняшнего дня все мои усилия будут направлены на организацию лечения и презрения раненых и калек, появление которых в военное время просто неизбежно. Каждый из вас должен по зову сердца исполнить свой общественный и христианский долг. Я вместе с двумя своими старшими дочерьми, великими княжнами Ольгой и Татианой, решила лично пройти курс сестер милосердия военного времени. Думаю, что нашему примеру последуют сотни и тысячи истинных патриоток России. – После этих берущих за душу слов Александра Федоровна неожиданно воззрилась на сидящих в дальнем конце стола девиц-смолянок.

– Новые фрейлины мне не надобны, – категорически заявила она, – но мне не помешали бы юные помощницы для тяжелой и неблагородной работы в санитарных поездах и лазаретах.

– Для меня будет высокой честью стать вашей милосердной помощницей, ваше величество, – чуть слышно произнесла Лара. Императрица, бросив на нее мимолетный благожелательный взгляд, вновь уставилась на молодиц-дворянок.

Девицы, словно серые мышки, тихо сидели за столом, скромно потупив глаза.

Видя, что те не выражают особого восторга по поводу неожиданного для них предложения, царица резко встала с места, красивое ее лицо вдруг покрылось красными пятнами, стало злым и от этого сразу же подурнело. Часто-часто заколыхала она перед грудью веером.

– И что же вы молчите? – явно пытаясь сдержать себя, гневно спросила царица.

– Мне папенька не позволит! – краснея и заикаясь от волнения, подала голос княжна Мышецкая.

– А вас тоже папенька не отпустит? – уже более спокойным тоном спросила она, глядя на остальных.

– Не княжеское это дело солдат пользовать, – ответила другая княжна, бросив ненавидящий взгляд на императрицу, – мы, Рюриковичи, никогда не марали зазря свои чистые ручки…

– Ах ты мерзавка, – не сдержалась царица, – пошла вон отсюда!

Рюриковна, задыхаясь от позора и затаенной злобы, выскочила из зала.

Остальные смолянки, видя такое дело, не раздумывая подбежали к креслу царицы, пали в ноги и со слезами на глазах принялись умолять ее записать в свой санитарный поезд.

– Мне такие помощницы не нужны! – заявила Александра Федоровна и, указав на Лару, недоуменно наблюдавшую за ее явно не царскими действиями, добавила: – К милосердию человек приходит не по принуждению, а по душевному порыву, болея за Отечество свое, врагами окруженное. Эта девочка вроде училась вместе с вами, но как далеко она опередила вас в своем духовном и православном развитии. Честь ей и слава за это.

Императрица, окончательно успокоившись, оглядела притихших гостей доброжелательным взглядом.

– А теперь, дамы и господа, я прошу вас помочь мне в этом достойном и нужном каждому истинно русскому человеку деле.

– Государыня наша, Александра Федоровна, позволь преподнести на твое богоугодное дело от истинных патриотов России сто тысяч золотом. – Толстосум поставил на стол тяжелый портфель. – Прости, матушка, что не могу записаться в твой санитарный поезд, уж больно я стар да немощен.

– Спасибо, Станислав Егорович, – поблагодарила старика царица, принимая дар.

– Матушка, – подняла от стола глаза оклеветанная молвой великая княжна Ольга, – позволь и мне внести свою маленькую лепту. – Она отстегнула от платья драгоценную брошь и протянула ее матери.

Лара, ни на секунду не задумываясь, отстегнула свою рубиновую брошь и последовала примеру великой княжны, за что была награждена очаровательной улыбкой царицы.


ГЛАВА XII Галиция. Август 1914 г

1


Гусарский полк, в котором имел честь начать службу корнет Аристарх Баташов, входил в состав 12-й кавалерийской дивизии, которой командовал генерал Каледин. Отец, проходивший с ним курс академии Генерального штаба, не раз отзывался о Каледине как о настоящем кавалеристе и умнице. За время путешествия к месту новой дислокации полка Аристарх поближе познакомился со всеми офицерами. На вторые сутки этого внезапного вояжа на запад он был торжественно принят в члены офицерского собрания. Все в полку для него было ново и необычно. Он словно попал в другое государство с его особыми законами, традициями и отношениями. С первых дней службы он стал понимать, как неизмеримо много значит теперь для него, еще по-настоящему не знавшего свет и только-только начинающего входить в военную жизнь со всеми ее радостями и горестями, его первая офицерская семья. По сути дела, полк становился для него всем: отходили на задний план и семья, и былые друзья. Полк олицетворял для него все самое прекрасное и благородное на свете.

До глубины души поразила и растрогала Аристарха вековая традиция, которая неизменно сохранялась в полку вот уже десятки лет. В импровизированной столовой офицерского собрания, которой стал вагон-ресторан, все сверкало огнями. Белоснежная скатерть, хрусталь и серебро сверкали на длинном, установленном вдоль вагона столе, за которым все офицеры сидели по чинам. Во главе стола – командир полка, далее – штаб-офицеры, командиры эскадронов и все остальные. Аристарх в числе корнетов и поручиков оказался на левом фланге. По сигналу полковника молодые офицеры встали и, обращаясь к старшим однополчанам, своими звонкими, задорными, голосами пропели:

Где гусары прежних лет?
Где гусары удалые,
Председатели бесед,
Собутыльники лихие?

Выдержав классическую паузу, ветераны хриплыми от команд, песен и вина голосами дружно ответили:

Здесь гусары прежних лет.
Здесь гусары удалые,
Председатели бесед,
Собутыльники лихие!

С последними словами открылась тамбурная дверь, и вестовые внесли полковую серебряную чару с вином, которая тут же пошла в круговую, от старших к младшим. Пили из нее и седоусые старшие офицеры, и совсем еще юные корнеты. Чаша, постоянно пополняясь, обходила офицерское собрание не раз и не два, а до тех пор, пока не исчезла чиновная скованность, пока каждый не почувствовал удовольствие и радость от общения друг с другом.

Веселье было в разгаре, когда в вагон вошел унтер-офицер и сразу же направился к командиру полка. Передав полковнику пакет, он быстро удалился.

– Братцы, мы проезжаем Шепетовку, – воскликнул кто-то из офицеров, и все, как один, прильнули к окнам вагона-ресторана.

– Да, господа офицеры, – глухо промолвил командир полка, – утром будем в Проскурово. По сути дела, сегодня это наш последний мирный ужин.

– Почему? – посыпались со всех сторон недоуменные вопросы.

– Потому что Германия объявила нам войну!

– Но тогда почему, господин полковник, мы едем не на север, а на юго-запад? – спросил удивленно Аристарх.

– Потому, господин корнет, что не сегодня-завтра надо ждать объявления войны со стороны Австро-Венгрии, – внимательно взглянув на молодого офицера, спокойно ответил полковник. – Господа офицеры, – после небольшой паузы добавил он, – ужин продолжается. Но утром, чтобы все были как огурчики. Прошу меня извинить за то, что я с полковником Середниковым вынужден покинуть собрание. Нам необходимо подготовить документы и отдать соответствующие распоряжения.

После ухода командования по кругу вновь пошла полная чаша.

– Господа офицеры, – громко провозгласил оставшийся за старшего подполковник Сулима, – третья чаша за французских женщин, которые пошили нам мундиры из своих ряс, – при этих словах офицеры встрепенулись, и под сводами вагона прозвучало дружное и громогласное:

– За французских женщин!

Аристарх впервые в своей жизни слышал такой оригинальный тост, но интересоваться о его истории не стал, боясь, что его посчитают за выскочку.

После третьей чаши в вагоне-ресторане стало еще шумней. Офицеры с жаром обсуждали новость, сказанную командиром.

– Да мы разделаемся с этой поганой немчурой за несколько дней, – утверждал раскрасневшийся от вина поручик фон Фрейман, – я только боюсь, что нам и повоевать-то как следует не удастся.

– Успокойтесь, поручик, – твердо и спокойно, словно сельский учитель, терпеливо поучающий нерадивого ученика, произнес ротмистр Лермонтов, – на наш с вами век немчуры хватит. Еще и останется. Или вы не знаете, какая сила на нас прет с крупнокалиберными пушками, пулеметами и аэропланами. Нет, война эта будет долгой, – задумчиво добавил он.

Кто-то с ротмистром соглашался, кто-то нет, но все сошлись на одном – рано или поздно, но победа будет за Россией.

Кто-то принес гитару, и недавние спорщики дружно и весело запели: