Эрнст д’Эрвильи - Властелин Темного Леса [Историко-приключенческие повести]

Властелин Темного Леса [Историко-приключенческие повести] 5M, 327 с. (пер. Орловская, ...) (Антология приключений-1994)   (скачать) - Эрнст д’Эрвильи - Клод Сенак - Герберт Уэллс - Давид Фридрих Вейнланд

ВЛАСТЕЛИН ТЕМНОГО ЛЕСА
Историко-приключенческие повести







Клод Сенак
ПЕЩЕРЫ КРАСНОЙ РЕКИ



Глава I
Нум

Сидя на подстилке у входа в хижину, Нум нетерпеливо ждал возвращения старших братьев Тхора и Ури с Большого Охотничьего Совета. Братья уже имели право присутствовать на Совете. Нум — нет. Он был еще слишком молод, чтобы высказывать свое мнение — и увы! — слишком слаб, чтобы принимать участие в Большой Охоте. Разве что к тому времени его нога…

В зеленоватом полумраке летней хижины Нум снова — в который раз! — внимательно осмотрел свою искалеченную лодыжку. Два месяца назад, переходя вброд реку во время весеннего кочевья племени, он поскользнулся на мокрых камнях, неудачно упал, разбив щиколотку, и с тех пор сильно хромал.

«Я, верно, никогда не смогу охотиться, — печально думал мальчик, — и стану вечной обузой для племени Мадаев».

Он бросился ничком на ложе из сухой травы и листьев, кусая губы, чтобы не расплакаться. Большой Охотничий Совет вот-вот должен был закончиться, и Нуму совсем не хотелось, чтобы Тхор и Ури, вернувшись, застали его в слезах.

«Они, конечно, только посмеются надо мной. Разве могут они понять, как я несчастен!»

Близнецы — Тхор и Ури — вели беззаботную, ничем не омраченную жизнь. Они уже были почти так же велики ростом, как их отец Куш — вождь племени Мадаев, и в глубине души считали себя не глупее Главного Колдуна племени, Мудрого Старца Абахо. Тревога, сомнение и усталость были одинаково чужды обоим братьям, зато смеяться они могли в любое время и по любому поводу.

«Правда, в последние дни веселости у них поубавилось, — с горьким удовлетворением подумал Нум. — Голод терзает день и ночь их могучие желудки. Если дичь будет по-прежнему попадаться так редко, близнецы скоро станут слабыми, словно малые дети, слабее меня!»

Он тут же раскаялся в своих дурных мыслях. Несмотря на все поддразнивания и насмешки братьев, Нум любил их обоих.

Он помнил, как после его падения в реку Тхор и Ури, сменяя друг друга, несли братишку на плечах весь долгий путь до летнего становища племени.

Перевернувшись на спину, Нум стал растирать ладонью впалый живот.

«Я тоже голоден… — вздохнул он. — Ах, если бы Большая Охота наконец состоялась и была бы для нас удачной!»

Нум думал «нас», хотя, конечно, сам еще не мог натянуть тугой лук или метнуть в добычу тяжелое дубовое копье. Но он был Мадаем, и жизнь племени была его жизнью.

Ощупав свои икры, Нум заметил, что они стали еще тоньше. Разбитая же лодыжка, напротив, была вдвое толще здоровой.

«Она никогда не будет такой, как прежде, — пробормотал он, — не знаю, смогу ли я даже выдержать осенью долгий путь домой, к родным пещерам».

Нум стиснул зубы, сжал кулаки.

«Но я должен выдержать, должен во что бы то ни стало!»

Желая подбодрить себя, мальчик закрыл глаза и принялся думать о родных местах, там, на далеком Севере. Он сразу увидел перед собой высокие, обрывистые берега Красной реки, размытые ливнями и паводками, серые скалы, подходившие к самой воде, изрытые глубокими пещерами, где царил теплый и таинственный мрак. Он вспомнил обширную пещеру, служившую жилищем его семье, с входом на уровне речной долины, и ту, где жила его маленькая подруга Цилла, расположенную на самом верху самой высокой точки скалистой гряды.

Нум любил Циллу, как родную сестру. Совсем крошкой Цилла потеряла своих родителей, погибших во время эпидемии. Ее приютил дед, Мудрый Старец Абахо, который, однако, не имел достаточно времени, чтобы надлежащим образом заботиться о сиротке: у него было слишком много дел. Абахо был одновременно советником Куша, художником, расписывавшим каменные стены Священной Пещеры и резавшим из дерева и кости амулеты для охотников, Мудрецом, изучающим Тайны Природы, врачевателем, готовившим целебные снадобья из трав, соков и ядов, костоправом, приводящим в порядок поврежденные руки и ноги, и, наконец, всеобщим другом и помощником, настоящим патриархом племени Мадаев.

Повседневные заботы о Цилле взяла на себя мать Нума, Мамма, у которой своих дочерей не было. Она полюбила маленькую сиротку, как родную. Но вот уже скоро год, как Цилла переселилась к деду в его высокую пещеру «у самого порога неба». Несмотря на свой преклонный возраст, Мудрый Старец продолжал жить на этой головокружительной высоте и предпочитал свое подоблачное жилище всем другим. Он проводил там в трудах и размышлениях все долгие зимние дни. В обязанности Нума входила доставка дров для его костра.

Вспомнив о зиме, Нум невольно поежился, словно его обнаженной кожи коснулось ледяное дыхание северного ветра. В такие холодные дни хорошо укрыться под сводами теплой пещеры, за высокой оградой из камней и бревен, защищающей вход, и сидеть у костра, устремив мечтательный взгляд на танцующие языки пламени и держа в своей ладони маленькую ручку Циллы.

«Цилла разлюбила меня с тех пор, как я стал калекой, — с горечью подумал Нум. — Она должна презирать меня…»

Он яростно прижал кулаки к закрытым векам и решил ни о чем больше не думать. Но — увы! — это было невозможно. Помимо воли перед его глазами одна за другой вставали яркие картины, заставляя его снова и снова переживать унизительные последствия своего увечья.

Нум представил себе возвращение Мадаев в долину Красной реки: длинную вереницу мужчин, женщин и детей, медленно бредущих на Север вдоль ручьев и рек. Они то переваливают через холмы, то продираются сквозь заросли кустарников и деревьев, уже тронутых дыханием осени, то переходят вброд реку в том самом месте, где Нум весной повредил ногу. Огромные куски вяленого мяса — зимние запасы пищи, — которые Мадаи несут с собой, подвесив к длинным жердям, наполовину выделанные шкуры зверей, рога и кости, необходимые для изготовления оружия и рабочих инструментов, издают резкий запах, привлекающий гиен, шакалов и волков. Каждый вечер звери устраивают вокруг лагеря Мадаев леденящий душу концерт, и люди засыпают беспокойным сном под злобное завывание голодных хищников.

Мадаи спят плохо, едят мало и идут целыми днями, без отдыха и передышки, до тех пор, пока высланные вперед разведчики не заметят наконец вдали широкую ленту Красной реки у подножия высоких утесов…

Погруженный в свои мысли, Нум внезапно вздрогнул, ощутив на лице струю прохладного ночного воздуха. Тхор и Ури вернулись; Большой Охотничий Совет закончился.

Нум приподнялся на локте и обернулся. Завеса из коры, закрывавшая вход в хижину, была откинута, удерживаемая могучей рукой с длинными смуглыми пальцами. Молочный свет полной луны озарял внутренность жилища. Стоя на пороге, близнецы обменялись несколькими словами со своим спутником, огромная тень которого могла принадлежать только Кушу, вождю племени Мадаев.

— Он спит, отец! — вполголоса сказал Ури.

— Пусть спит, — ответил тоже шепотом Куш. — Это самое лучшее, что он может делать. Бедный мальчик!

Нум резко выпрямился. Жалость, прозвучавшая в голосе отца, оскорбляла его. Он считал, что жалеть следует только дряхлых стариков, людей, больных неизлечимой болезнью, или совсем маленьких детей, которые страдают и мучаются, не сознавая того, что с ними происходит. Но он-то, Нум, не был ни стариком, ни больным и уже не считал себя больше ребенком.

«Я ранен… я только ранен… Но я хочу выздороветь и выздоровею… и они не будут больше говорить про меня: „Бедный мальчик!“ Они еще увидят, на что я способен!»

Наклонившись и пригнув головы, близнецы вошли в хижину. Но макушки их все равно касались толстых веток, служивших остовом крыши. Длинные черные волосы обрамляли загорелые лица юношей. Они заплетут их в косы, когда отправятся на Большую Охоту, если Совет назначил ей наконец время и место.

Тхор и Ури были похожи друг на друга как две капли воды. В детстве, когда они были совсем крошками, Мамма, их мать, надевала на руки малышей браслеты из разноцветных камушков: красных — для Тхора и зеленых — для Ури. Но озорные мальчишки порой нарочно менялись браслетами, и Мамме лишь с трудом удавалось отличить друг от друга своих сыновей. Эту шутку Тхор и Ури повторяли бесконечное количество раз и неизменно получали при этом огромное удовольствие. Они хохотали во все горло, обнажая крепкие белые зубы, и все Мадаи, как один человек, смеялись вместе с ними.

Но теперь, несмотря на всю свою беспечность, близнецы уже много дней не помышляли о веселье. Вместе с другими Мадаями, молодыми и старыми, они страдали от голода, а главное — от мучительного беспокойства за будущее.

Озабоченность их была вызвана не столько недостатком ежедневной пищи, сколько необходимостью заготовить на лето огромные запасы вяленого мяса и жира, достаточные для пропитания племени во время долгой суровой зимы, которую Мадаи проводили, укрывшись в теплой глубине обширных пещер.

Все свои надежды племя возлагало теперь на Большую Охоту, проводимую ежегодно осенью, когда бизоны откочевывают с высокогорных альпийских пастбищ в глубокие, защищенные от зимних ветров долины. Если Большая Охота будет неудачной, Мадаи останутся на зиму без мяса, служащего им в эту пору года единственной пищей, и без шкур, защищающих от пурги и мороза их обнаженные тела. А это означает смерть для всего племени, медленную и мучительную смерть от голода и холода.

Инстинкт самосохранения вынуждал Мадаев каждую весну откочевывать всем племенем на юг, чтобы не истребить окончательно дичь, населявшую их родную долину. Там, у подножия южных гор, были расположены их четко ограниченные охотничьи угодья, которыми Мадаи пользовались с большим умом и осмотрительностью. Законы племени строго запрещали охотникам истреблять животных бесцельно, ради одного удовольствия: дичь разрешалось убивать только для пищи. Летом Мадаи охотились на диких лошадей, косуль, кабанов, каменных баранов, а осенью, во время перекочевки стад, — на северных оленей и бизонов. Они всегда щадили самок, особенно весною и летом, когда у тех были детеныши, и старались не забираться на чужие охотничьи территории, чтобы избежать столкновений с соседними племенами.

Но в этом году Мадаев с самого начала лета преследовали неудачи. Лесной пожар уничтожил весной густые заросли деревьев и кустарников, простиравшиеся между обширным болотом, окруженным скалами, и первыми отрогами высоких гор. Стада травоядных, напуганные огнем, покинули долину, укрылись на крутых горных склонах и все лето оставались там. Охотники племени не отваживались забираться за дичью в горы, дикие и малодоступные, увенчанные белоснежной короной вечных снегов, и к тому же изобиловавшие волками, пещерными львами, огромными свирепыми медведями, а быть может, и другими, неведомыми еще людям чудовищами.

Мадаи пытались добывать себе пропитание на уцелевшей от пожара территории. Но там оставалась лишь мелкая дичь: зайцы и кролики, куропатки и рябчики, небольшое стадо кабанов. Старики и дети ловили в болоте карпов, угрей и лягушек, а в горных ручьях, впадавших в болото, — немногочисленных и мелких форелей. Женщины собирали грибы и ягоды, съедобные плоды и коренья. Но эта скудная пища никак не заменяла мяса, сочного мяса настоящей крупной дичи, которое было так необходимо племени мускулистых и сильных охотников. И главное, это была случайная и недостаточная добыча, которую не отложить в запас на зимнее время.

Голод угрожал Мадаям.

Оставалась только одна возможность спасти племя от ужасов голодной зимы — Большая Охота. Все предыдущие годы стада бизонов в конце лета проходили по долине, где находились охотничьи угодья Мадаев, переправлялись через болото и шли дальше на север, в места своих зимовок. Но весенний пожар мог заставить их изменить своим многолетним привычкам, и Мадаи с тревогой спрашивали себя: захотят ли огромные звери совершить свой осенний переход по обычному маршруту?

Три самых храбрых воина, увешанных с ног до головы оружием и священными амулетами, были отряжены на разведку в дикие горные ущелья. Они вернулись на стоянку только вчера, измученные, отощавшие, с глубоко запавшими глазами. Бизоны, рассказывали они, все еще там и по-прежнему пасутся на альпийских лугах. По некоторым признакам разведчики поняли, что стада в самое ближайшее время собираются откочевать вниз. Но где? Когда? Как? Эти вопросы глубоко волновали Мадаев, потому что от верного ответа на них зависела жизнь и благосостояние племени.

Нуму все это было хорошо известно. Вынужденный мало двигаться из-за увечья, озлобленный сознанием своей неполноценности, избегавший общения с людьми из страха, что его могут лишний раз пожалеть, он имел достаточно времени, чтобы хорошенько обдумать в одиночестве создавшееся положение.

Он не знал ничего о том, что говорилось на Большом Охотничьем Совете, поскольку возраст не позволял ему присутствовать на нем. А жгучее любопытство мучило мальчика.

Опершись на локоть, Нум полулежал в своем темном углу, внимательно следя за близнецами. Он без сожаления отдал бы свой острый кремневый топорик с гладко отполированной костяной ручкой, лишь бы узнать, что решили на Совете его отец Куш, Мудрый Абахо и другие старейшины племени. Что касается его, Нума, то он считал бы целесообразным устроить Большую Охоту на бизонов в горах, не дожидаясь, пока те спустятся вниз, раз неизвестно, какой маршрут они в этом году выберут.

— Мы отправимся за бизонами в горы? — спросил он внезапно, не в силах сдерживаться дольше.

Близнецы удивленно посмотрели на него и разразились хохотом: смеялись они тоже совершенно одинаково.

— Ты воображаешь, что мы будем гоняться за бизонами по горам и ущельям, малыш? Но не забывай, что они бегают быстрее нас! Или, может, ты со своей хромой лапкой сможешь угнаться за ними? Спи-ка лучше, чем задавать глупые вопросы.

— Я не могу спать! — пылко воскликнул Нум. — Как можно спать, когда мы не знаем, будет ли у нас запас мяса на зиму?

— У нас будет много мяса, — обещал Ури. — Спи!

Нум опустил голову на подстилку. Много мяса — это хорошо. Но каким образом Мадаи добудут это мясо? Он снова приподнялся на локте и спросил:

— Но как?

— Что — как?

Тхор и Ури уже успели наполовину погрузиться в сон. С ними всегда так: стоит обоим вытянуться на подстилке, как они тут же засыпают непробудным сном до следующего утра. Нум настаивал:

— Как мы разыщем бизонов, если они спустятся с гор в другом месте?

— Они, быть может, пройдут обычным путем, — пробормотал Тхор, сладко зевая. — Абахо узнает это сегодня ночью.

Черные глаза Нума широко раскрылись во мраке.

— Абахо? А как он узнает?

Тхор сердито стукнул кулаком по стенке хижины и перевернулся на другой бок, спиной к Нуму, давая понять, что младшему брату пора наконец оставить его в покое. Ури зевнул в свою очередь и сказал:

— Абахо — великий мудрец. Он всю ночь будет размышлять и колдовать, а завтра скажет Мадаям, когда и где бизоны спустятся с гор…

Нум вскочил на ноги, подошел прихрамывая к постели близнецов, схватил Ури за плечо и встряхнул его:

— Ури, а как же Абахо догадается о намерениях бизонов?

— Понятия не имею. Но даже если бы я и знал что-нибудь, я все равно не сказал бы тебе ни слова. Ты еще слишком мал, чтобы интересоваться подобными вещами.

Нум закусил с досады губу. Слишком мал! Слишком мал! Как он ненавидел этот вечный припев близнецов! Помолчав немного, мальчик спросил:

— Абахо остался размышлять в хижине Совета?

— Абахо ушел в сторону Большого болота, — ответил Ури, — и никому не дозволено следовать за ним, даже нашему отцу. Тайны мудрецов не должны быть известны охотникам и воинам, не говоря уже о таких сопляках, как ты.

— Но я хотел бы все-таки знать… — упрямо продолжал Нум.

Ури проснулся окончательно. Он сел на подстилке и, схватив младшего брата за руку, сжал в своих сильных пальцах узкую мальчишечью кисть.

— Слушай внимательно, малыш, и никогда не забывай того, что я тебе сейчас скажу. Ни один из воинов племени не задал Абахо ни одного вопроса. А между тем все они со времени своего совершеннолетия приобщены к Тайнам, о которых ты и представления не имеешь. Сегодня ночью Абахо будет вопрошать Великого Духа…

— Великий Дух покровительствует нашему Мудрому Старцу, — живо сказал Нум, — все знают об этом.

— Но тебе он своего покровительства не окажет, если будешь лезть в дела, которые никак тебя не касаются! Иди-ка ложись спать! Спокойной ночи!

Ури выпустил руку Нума и протяжно зевнул.

— Вы могли бы, по крайней мере, сказать мне… — снова начал неугомонный Нум.

— Если ты сию же минуту не замолчишь, — взорвался внезапно Тхор, — я встану с постели и тогда…

Младший брат одним прыжком очутился в своем углу и бросился на подстилку. Рука у Тхора была тяжелой, он знал это по опыту. Лучше не возбуждать его гнева…

Не успел Нум улечься и пристроить поудобнее больную ногу, как с постели близнецов донеслось мощное равномерное дыхание. Секреты мудрецов и Тайны Природы мало волновали воображение старших братьев: они уже спали.


Глава II
ЧЕЛОВЕК-БИЗОН

Нум долго не мог заснуть. Недоуменные вопросы продолжали терзать его.

Почему Мудрый Старец Абахо предпочитает заниматься своими размышлениями посреди сырого и холодного болота, а не в хижине Совета, самой большой и благоустроенной из всех летних жилищ Мадаев?

Почему он потребовал, чтобы его оставили одного? В какие одежды он облачился, собираясь провести ночь на болоте? Какие моленья возносит он Великому Духу, Отцу и Создателю всего сущего? Почему? Как? Почему?..

Нум ворочался с боку на бок на подстилке из сухой травы и листьев, стараясь не шуршать, чтобы не разбудить близнецов. К счастью, Тхор и Ури спали как убитые.

«Хорошо им жить на свете, — думал Нум, — они никогда не задают вопросов, на которые не могут сразу же получить ответ. Когда придет время, они выполнят приказ — только и всего. Беспрекословное послушание, конечно, очень хорошая вещь, очень даже хорошая… но я… я все-таки хотел бы знать…»

С бесконечными предосторожностями Нум поднялся с подстилки, уперся здоровой ногой в земляной пол и взял в руки палку, с которой теперь не расставался: прямой и крепкий сук случайно уцелевшего от пожара каштана, на гладкой коре которого мальчик с грехом пополам нацарапал костяным ножом силуэт бизона. Два дня тому назад Мудрый Старец Абахо, увидев у Нума эту палку, взял ее в руки и внимательно осмотрел.

— Ты сам вырезал этого бизона, сын мой?

Нум покраснел до корней волос.

— Да, сам. Я теперь не могу играть и бегать с другими ребятами, и поэтому…

Слова оправдания замерли на его губах. Он был уверен, что такое занятие недостойно мужчины и сына вождя. Но Мудрый Старец смотрел на мальчика пытливо и задумчиво.

— А ты пробовал изображать других животных?

Нум опустил голову, словно чувствуя за собой вину. Мог ли он признаться Абахо, что в долгие часы бездействия и одиночества он начал потихоньку рисовать пальцем на влажном песке, чтобы хоть на время забыть о своем несчастье? Мог ли Нум рассказать Мудрому Старцу о голоде, который мучил его до такой степени, что стоило ему закрыть глаза, как он сразу же видел перед собой тучные стада оленей и косуль, быков и диких лошадей? Разве будущему охотнику и воину пристало рисовать эти голодные видения?

Нум решил скрыть от Абахо свои недостойные истинного мужчины занятия. Все так же, не поднимая глаз, он пробормотал:

— Нет, нет… Нум ничего не рисует…

Абахо осторожно положил украшенную силуэтом бизона палку на землю и молча удалился. Костыль калеки — только и всего!

Нум постарался изгнать из мыслей это унизительное воспоминание. Бесшумно раздвинув завесу из коры, закрывавшую вход, он высунул голову наружу и огляделся.

Перед хижинами летнего становища простиралось обширное пустое пространство. В центре его горел большой костер, который двое караульщиков должны были поддерживать всю ночь, отгоняя от стоянки волков и других хищников. Один из ночных стражей дремал, положив подбородок на рукоятку массивной палицы. Второй, по-видимому, отправился в обход становища. Где он мог находиться?

Нум ждал затаив дыхание. Ночь была совсем светлой. Круглый щит полной луны сиял над опаленными пожаром вершинами ближнего леса. Было свежо, даже немного прохладно. Человек у костра тихонько свистнул; слева, из-за хижины Большого Совета, донесся ответный свист.

«Он на другом конце становища, — подумал Нум. — Я могу спокойно выйти».

Выскользнув наружу, он бесшумно зашагал прочь, стараясь держаться в тени хижин. Из-за тонких стенок летних жилищ до него доносилось равномерное дыхание спящих людей. Где-то заплакал во сне ребенок…

Миновав последние хижины, Нум выбрался на тропинку, которая вела к Большому болоту, и пошел по ней так быстро, как только позволяла ему больная лодыжка. Земля под ногами была неровной и твердой. Каждый камень, каждый корень, каждая выбоина отдавались жгучей болью в искалеченном суставе. Пришлось закусить губу, чтобы нечаянно не вскрикнуть.

Наконец земля на тропинке стала мягче, и Нум остановился, чтобы отдышаться. Прошлым летом ему не раз случалось углубляться в лабиринт Большого болота, и он довольно хорошо изучил опасные места. Но за год знакомые тропинки могли зарасти травой и исчезнуть. А без них легко потерять направление, пробираясь среди густых и высоких зарослей камыша, или оступиться и попасть в бездонную топь, никогда не возвращающую своих жертв.

Нум осторожно двинулся дальше.

Влажный ночной воздух над болотом был полон таинственных шорохов и звуков, внезапно смолкавших при его приближении. Лягушки звучно шлепались в трясину и прятались под широкими листьями водяных лилий; выдры бесшумно ныряли в черную воду; перепуганные водяные крысы опрометью кидались к поваленным деревьям, под корнями которых скрывался вход в их жилище. Но болото продолжало жить своей загадочной ночной жизнью. На поверхности его то тут, то там с тихим шипением лопались пузырьки газа, что-то хлюпало по воде, что-то влажно чмокало; в камышах слышалось потрескивание сухих стеблей, осторожные шелесты и шорохи. Воздух был насыщен болотными испарениями, терпким запахом гнили и разложения.

Тропинка, по которой шел Нум, извивалась среди высоких трав с острыми режущими краями и вела к протекавшей посреди болота речке. Пружинящая, зыбкая почва хлюпала при каждом шаге. Ноги вязли по щиколотку в липкой грязи, брызгавшей сквозь траву. Прикосновение холодной болотной жижи к воспаленной лодыжке облегчало и успокаивало боль.

Палка Нума, глубоко вонзавшаяся при ходьбе в пропитанную влагой землю, мало помогала мальчику. В конце концов Нум сунул ее под мышку и продолжал осторожно продвигаться вперед, напрягая слух, зрение и обоняние. Он чувствовал, что его со всех сторон окружает враждебное молчание населяющих болото живых существ. Как человек, он внушал всем этим существам страх, но и сам, в свою очередь, опасался их.

Вдруг Нум остановился с бурно забившимся сердцем. Больная нога его ударилась с размаху о полусгнивший корень, очертания которого напоминали кольца огромной змеи. Слева от тропинки вспыхивали в тумане призрачные зеленые огоньки, мерцали несколько минут и также внезапно исчезали, словно растворившись в темноте ночи.

«Это души умерших без погребения, утонувших в болоте», — думал Нум, вздрагивая.

Он уже раскаивался, что покинул уютную хижину, где мирно похрапывали Ури и Тхор. Удастся ли ему разыскать на темной тропинке следы Абахо? Вязкая болотная грязь быстро затягивала его собственные следы. Нум посмотрел назад: дорога, которую он только что преодолел, казалось, делала ему тайные знаки, приглашая вернуться; тростинки приветливо покачивали верхушками, словно кланяясь; расхрабрившаяся лягушка хрипло квакала у самого края тропинки.

Впереди простиралась неизвестность, зыбкая тьма, населенная невидимыми враждебными существами. Запретная область. Позади — все привычное, знакомое, безопасное.

Нум не поддался искушению.

— Я пойду дальше, — упрямо прошептал он. — Все равно пойду дальше!

Он оперся о палку и перешагнул через толстый корень, похожий на ползущую змею. Пальцы нащупали на гладкой коре очертания бизона, и Нум сразу почувствовал себя не таким одиноким.

Раздвигая руками высокую стену камыша, мальчик снова устремился вперед. Ближе к берегам речки узкая тропинка постепенно расширялась; по обеим сторонам ее валялись плетенные из камыша верши, которыми обычно пользовались рыболовы. Крупная чешуя карпов, усеивавшая тропинку, блестела и искрилась в мертвом свете луны. На кустах были развешаны для просушки шершавые шкурки угрей.

Нум продвигался во мраке, удерживая дыхание, ловя чутким ухом каждый звук. Но тишина была такой глубокой, что скоро он отчетливо услышал впереди тихое лепетание маленьких струек воды. Тогда, остановившись, он лег ничком на землю и беззвучно пополз, переставляя локти по земле. Палка мешала ему, но он боялся расстаться с ней, опасаясь, что потом, в темноте, не сумеет разыскать ее.

Тропинка превратилась в широкую, плотно утрамбованную площадку. По краям ее возвышались кучи срезанного тростника, на земле чернели следы костров, валялись обломки удочек и костяных рыболовных крючков. Особый запах, говорящий о частом присутствии человека, царил в этом месте, смешиваясь с острым запахом рыбных отбросов и горьким ароматом болотных трав.

Нум подполз к большой куче сухого тростника, заготовленного для костров, и, укрывшись за ней, медленно поднялся с земли.

Долина по ту сторону речки резко сужалась, и болото примыкало вплотную к невысокой скалистой гряде, подножие которой утопало в ковре зеленого мха; над мхом вздымались тонкие стебли цветущих ирисов и болотных лютиков.

Бледный свет луны озарял зубчатые серые скалы, и в его призрачном сиянии гребни их казались намного выше, чем при свете дня. На самой крутой вершине, четко выделяясь на фоне звездного неба, чернела странная фигура.



Непомерно огромную голову этого загадочного существа украшали короткие, загнутые кверху рога, выглядывавшие из густой курчавой шерсти, а сзади свешивался короткий толстый хвост, шевелившийся на ветру.

Но вертикальной осанкой и руками, молитвенно воздетыми ввысь, к серебряному светилу ночи, фигура напоминала человека.

И Нум с первого взгляда узнал Мудрого Старца Абахо, закутанного в большую бизонью шкуру, ниспадавшую свободными складками вдоль высокой фигуры старика.

Абахо, рослый, как все Мадаи, сейчас, на вершине скалы, выглядел гигантом. Шкура делала его шире, массивнее, придавая могучий вид сухопарому старческому телу. Подняв к небу руки и обратив лицо к бледному диску луны, он тянул какую-то монотонную песню без слов, напоминавшую не то мычание, не то жалобу. Порывы ночного ветра доносили этот звук до болота.

Широко раскрыв глаза, Нум смотрел на невиданное зрелище, пытаясь понять, что оно означает. Ему уже не раз случалось присутствовать на ритуальных церемониях Мадаев и видеть Мудрого Старца, облаченного в самые фантастические одежды. Это были либо великолепная шкура пещерного льва, либо плащ из разноцветных птичьих перьев, либо пятнистый наряд оленя с царственной головой, увенчанной ветвистыми рогами, огромными и величественными.

Почему же сегодня Абахо завернут в грубую, невыделанную шкуру бизона с короткими рожками, похожими на маленькие кривые ножи?

Нум еще не нашел ответа на свой вопрос, как вдруг пение на скале смолкло. Мудрый Старец опустил руки и несколько минут стоял неподвижно, склонив голову набок и словно прислушиваясь к чему-то. Затем пошарил рукой в мешочке из оленьей кожи, который всегда носил у пояса, и достал оттуда какой-то небольшой предмет, который Нум не мог разглядеть.

Абахо медленно выпрямился и снова поднял руку — теперь только одну! — к ночному небу. Нум увидел, что в пальцах старика зажат узкий длинный ремень из сыромятной кожи. Стоя в той же позе, Мудрый Старец начал медленно вращать ремень над головой, постепенно убыстряя темп. Нуму показалось, что к концу ремня привязан продолговатый предмет — быть может, просверленный камень или кусок выдолбленного дерева, — который, вращаясь, протяжно свистел в воздухе.

Все быстрей и быстрей вращал Абахо свой странный снаряд; свист, который издавал этот снаряд, звучал то высоко и пронзительно, то низко и глухо. Казалось, голос какого-то дикого существа поднимается все выше и выше к звездному небу, голос, напоминающий то рев Красной реки во время весеннего паводка, то зловещий гул пламени лесного пожара, то жалобное завывание зимнего ветра, то яростное гудение океанского прибоя у скалистых суровых берегов на далеком Западе.

И вдруг все эти звуки слились в один, глубокий и мощный, словно издаваемый каким-то зверем. Нум узнал голос бизонов. Рев заполнил собой всю округу; он поднимался ввысь, к звездам ночного неба. Дрожь пробежала по прибрежным ивам и камышам; вдали, за болотом, протяжно завыл волк.

Иллюзия была настолько полной, что Нум невольно оглянулся: не мчатся ли бизоны через болото, не рискует ли он погибнуть, растоптанный мощными копытами бегущего стада?

Но долина была по-прежнему пустынна, и рыхлая влажная почва не дрожала под тяжкой поступью четвероногих великанов.

Тогда Нум поднял голову и взглянул на вершину скалы, где Мудрый Старец с помощью обыкновенного ремня и куска просверленного камня заставлял рождаться эти магические звуки, эти могучие голоса воображаемого бизоньего стада.

Стоя на гребне скалы, с лицом, обращенным к безучастно льющей свой серебряный свет луне, один, в самом сердце враждебной человеку первобытной природы, Главный Колдун воссоздавал перед своим мысленным взором стада бизонов, стремящихся к тучным пастбищам. Он вслушивался в мощный рев бегущего стада и сам перевоплощался в бизона, стараясь понять устремления и намерения могучего животного, проникнуть в его мысли, во все его существо… И тогда, поняв инстинкты этого дикого существа, он сможет завтра уверенно сказать охотникам и воинам племени Мадаев: «Бизоны пройдут там-то и там-то… в такой-то день!..»

Потрясенный до глубины души странным зрелищем таинственного перевоплощения Абахо, Нум потерял всякое представление о времени. Он не сразу заметил, что глубокий, низкий голос внезапно смолк и болото по-прежнему безмолвно простирается вокруг, будто отдыхая после пережитой тревоги. Ни одно дуновение ночного ветерка не шевелило склоненные тростники, даже маленькая речка, словно уснув, не лепетала больше свою извечную песенку.

Нум бросил взгляд на вершину скалы: она была пуста. Высокая фигура Абахо не вырисовывалась больше на светлом фоне звездного неба.

Дрожь пробежала по телу мальчика. Абахо спускается со скалы, он, быть может, уже достиг ее подножия…

Испуганный этой мыслью, Нум припал грудью к земле за ворохом сухого тростника. До этой минуты ему и в голову не приходило, что кто-то может его обнаружить. В ушах мальчика прозвучал строгий голос старшего брата Ури: «Никому не дозволено следовать за Абахо, даже нашему отцу».

А он, Нум, несчастный хромой, ни к чему не пригодный калека, дерзко нарушил священный запрет и тайком, как вражеский лазутчик, прокрался за Мудрым Старцем. Только сейчас Нум осознал до конца свою беспримерную дерзость и глубину совершенного им преступления. Холодея от ужаса, мальчик представил себе кару, которая обрушится на него, если его проступок станет известен Главному Колдуну. Ночь сразу показалась ему враждебной и холодной, а болотная грязь, облепившая его обнаженную грудь и руки, — ледяной и липкой. Он повернулся на локтях, все так же стесненный в своих движениях палкой, которую держал под мышкой. Одна лишь мысль владела всем его существом: бежать как можно скорее обратно, добраться до становища прежде, чем кто-либо заметит его отсутствие.

Нум дополз до края площадки рыболовов, беззвучно проскользнул в заросли камыша, нащупал ровную, плотно утоптанную тропинку и поднялся на ноги. Острая боль в щиколотке пронзила его, словно в ногу воткнули копье. Он еле удержался от крика и шагнул вперед.

Нум шел, тяжело опираясь на палку, так глубоко вонзавшуюся в мягкую почву, что ему приходилось всякий раз делать усилие, чтобы вытащить ее из грязи.

Боль, которую он испытывал при ходьбе, была невыносимой.

Нум знал, что Абахо, несмотря на свой преклонный возраст, ходил легко и быстро, широкими шагами. Он, наверное, уже миновал переправу через речку…

Стиснув зубы, Нум ускорил шаг. О том, чтобы укрыться справа или слева от тропинки, нечего было и думать: он хорошо знал, как обманчив травяной покров болота, под которым скрывается подчас бездонная трясина. Но еще больший страх внушали ему зеленые огоньки, плясавшие над неподвижной черной водой. Спасаться бегством можно только по тропинке, со всей возможной быстротой, пока Абахо не нагнал его.

Нум протянул руки вперед, раздвигая в стороны стебли камыша, больно хлеставшие его по лицу, и нырнул в зеленую чащу, как пловец в морские волны. Он бежал, увязая по щиколотку в жидкой грязи, звучно хлюпавшей у него под ногами, с трудом вытаскивая ступни из вязкой жижи, шатаясь от слабости и снова устремляясь вперед. Он не чувствовал острой боли в искалеченной ноге, не чувствовал, как жесткие болотные травы секут, словно кнутом, его обнаженные плечи и колени, он уже ничего не чувствовал… И почти ничего не видел перед собой. Синеватые ночные облака то и дело скрывали луну, склонявшуюся к горизонту. Мрак окутывал болото, сгущаясь меж стенами высоких камышей.

Нум совсем забыл про гнилой корень, лежавший поперек тропинки, словно туловище огромной змеи. Он налетел на него на всем бегу, споткнулся, потерял равновесие и упал, раскинув руки и разодрав кожу на груди о шершавую кору. Тут же вскочив на ноги, мальчик одним прыжком перемахнул через препятствие и снова ринулся вперед, охваченный безумным, все возрастающим страхом. Ему казалось, что Абахо уже настигает его. Волосы на голове Нума шевелились, он задыхался, словно загнанный зверь, и мчался вперед, не разбирая дороги.

О, как охотно отдал бы он сейчас любое знание, любой ответ на вечно терзавшие его вопросы за возможность очутиться здоровым и невредимым на своей подстилке из сухих листьев, рядом со сладко спящими близнецами!..

Все же, достигнув становища, Нум замедлил свой сумасшедший бег. Врожденная осторожность заставила его выяснить сначала, где находятся караульщики. К счастью, оба стража, мирно беседуя, сидели у костра, спиной к мальчику.

Нум прокрался между хижинами, прячась в их густой тени, и с замирающим сердцем раздвинул завесу из коры, скрывавшую вход в их летнее жилище. Тхор и Ури по-прежнему спали крепчайшими сном.

Удерживая дыхание, беглец скользнул внутрь хижины и опустился на свою подстилку. И тут только почувствовал, какая жгучая боль терзает его искалеченную ногу, натруженную непосильной ходьбой по болоту и безумным бегом. Присев на подстилке, Нум стал осторожно растирать ее, пытаясь успокоить боль. И вдруг замер, пораженный ужасным открытием: палки не было. Он потерял ее во время бегства.


Глава III
АБАХО

Лишь под утро Нум забылся тревожным, полным кошмарных видений сном. Когда он очнулся, был уже день. Подстилка близнецов пустовала. Жаркие лучи солнца, пробиваясь сквозь зеленую крышу хижины, ложились золотыми пятнами и полосами на земляной пол. Стайки крошечных мошек исполняли в их сиянии свой беззвучный танец.

В воздухе уже чувствовался удушливый зной, грозовой зной конца лета.

Нум с трудом пришел в себя. Ему казалось, что он грезит с открытыми глазами или продолжает спать. Удивительнее всего было то, что снаружи до него не доносился привычный многоголосый шум становища: крики детей, призывные голоса женщин, сухое щелканье камней, раскалываемых в оружейной мастерской.

Слегка пошатываясь, Нум поднялся с подстилки, стал машинально искать палку и вдруг разом вспомнил все события минувшей ночи: свою дерзкую вылазку и отчаянное бегство по болоту, исполинскую фигуру Мудрого Старца, четко выделявшуюся на светлом фоне звездного неба… Он понял, что потерял свою палку, такую приметную, у гнилого корня, о который споткнулся во время бегства.

Ужас объял мальчика.

Теперь, при ярком свете дня, его безрассудное поведение ночью казалось Нуму совершенно непонятным и необъяснимым. Как осмелился он нарушить священные законы племени? Какая странная сила заставила его пойти следом за Мудрым Старцем? И каким беспощадным будет наказание, если проступок его обнаружится!

Ноги Нума ослабели, он тяжело опустился на подстилку. Долгое недоедание сделало мальчика таким слабым, что малейшее волнение истощало его, а растущий страх отнимал последние силы.

«Нет, я должен встать! — думал он. — Я должен пойти туда и посмотреть, не валяется ли моя палка на тропинке, около гнилого корня? Может быть, на мое счастье, Абахо не заметил ее ночью в темноте?»

Эта мысль немного ободрила мальчика. Он осмотрел свою лодыжку, которая распухла, но болела не так сильно, как можно было бы ожидать. Зато лицо, руки и грудь, покрытые царапинами, кровоподтеками и ссадинами, горели огнем.

«Все будут спрашивать меня, где я так разукрасился? Что им отвечать?»

Прижав ладони к пылающим вискам, Нум пытался спокойно обдумать положение. Но тщетно! Его изобретательный ум отказывался служить ему. В ушах гудело, сердце билось часто и неровно. Он задыхался в жаркой духоте хижины, но не осмеливался выйти наружу, на свежий воздух.

Вдруг завеса из коры раздвинулась. Широкий поток солнечного света хлынул в дверной проем, заливая золотым сиянием глинобитный пол, и звонкий голос спросил:

— Ты еще спишь, Нум?

Не поднимая головы, мальчик угрюмо пробормотал:

— Нет. Чего ты хочешь?

— Я принесла тебе поесть.

Полог опустился, поток света исчез. Прямо перед собой Нум увидел две босые ножки, тонкие и стройные. Он уже понял, что это его маленькая приятельница Цилла вошла в хижину. Нум узнал бы ее голос среди тысячи других. Как всегда, он почувствовал себя странно счастливым от ее присутствия, но, несмотря на эту радость, спросил, не меняя тона и по-прежнему не глядя на девочку:

— Что ты мне принесла?

— О, только ягоды шелковицы… только ягоды. Больше ничего не удалось найти. Но теперь осталось уже недолго терпеть. Знаешь ли, Нум? Сегодня на заре охотники…

При этих словах Нум вскинул голову, и Цилла, прервав свою речь, с изумлением уставилась на него, приоткрыв рот и широко раскрыв глаза.

— Что с тобой, Нум? Кто тебя так расцарапал?

Вся радость, которую испытывал мальчик от прихода Циллы, улетучилась. Надо объяснять; неприятности уже начались.

— Я упал, — сухо ответил он, отворачиваясь.

— Упал? Как же ты?.. Ах, понимаю, это из-за твоей ноги, не правда ли? Бедный мой Нум!

Так. Теперь уже и Цилла жалеет его! Нум готов был ответить, что не нуждается в ее жалости, однако сдержался, не желая причинить девочке хоть малейшее огорчение. Она так мила и добра!

Как все Мадаи, Цилла была высокой и тонкой, в последнее время, пожалуй, даже слишком тонкой. Стройностью фигурки и врожденной грацией она напоминала молодую лань; сходство это усиливалось большими черными глазами с кротким, чуть тревожным взглядом. Длинные темные волосы, схваченные повязкой из красноватой кожи, обрамляли смуглое личико со слегка выдающимися скулами и маленьким, прямым носом. В обнаженных загорелых руках Цилла держала самодельную корзиночку из широких листьев каштана, скрепленных колючками. Корзиночка была до краев наполнена крупными фиолетовыми ягодами.

Нум подумал, что, для того чтобы собрать эти ягоды, Цилле пришлось встать чуть свет и проделать долгий, утомительный путь далеко за пределы земли, опустошенной пожаром. Он подумал также о том, что, несмотря на мучивший ее голод, Цилла не поддалась соблазну и не съела ягоды на обратном пути, а принесла их ему, Нуму.

Тронутый самоотверженностью девочки, он улыбнулся ей. Глаза Циллы просияли от радости. Протянув Нуму корзинку, она принялась весело болтать, а Нум тем временем не спеша отправлял в рот одну за другой сочные и сладкие ягоды.

— Ты долго спал, Нум! Солнце уже высоко поднялось. Охотники выступили на заре, потому что мой дед Абахо…

Нум подскочил.

— Как? Они выступили? Уже? Но я ничего не слышал.

— Ты спал как убитый, Нум! И к тому же нынче не пели охотничьих песен: все очень спешили. Абахо сказал, что бизоны пройдут через болото сегодня после полудня. Он сказал, что уже к вечеру у нас будет мясо — много мяса! — его хватит на всю зиму. Вот хорошо, правда?

Нум кивнул головой. Ему не хотелось говорить. Мысли вихрем кружились у него в мозгу.

— Все, кто не участвует в Большой Охоте, отправились в лес, — продолжала Цилла. — Они ушли, чтобы наломать побольше зеленых веток. Их понадобится много, очень-очень много, чтобы коптить и вялить мясо. В становище никого нет. Никого, кроме тебя и малышей!

Цилла весело рассмеялась и добавила:

— Присматривать за малышами поручено мне. Я не должна оставлять их надолго без надзора. На, возьми все ягоды, Нум! Я сейчас вернусь.

Она исчезла, грациозная и легкая; Нум снова остался один.

Из всего сказанного Циллой до его сознания дошла по-настоящему только одна фраза: «В становище никого нет!» Нум поставил наполовину опорожненную корзиночку с тутовыми ягодами на землю и вскочил с подстилки. Если это так, то сейчас самый подходящий момент, чтобы, не привлекая к себе ничьего внимания, отправиться на поиски потерянной палки.

Снаружи жара была еще удушливей. Тяжелые, набухшие дождем грозовые тучи клубились на горизонте. Нум, как, впрочем, все его соплеменники, панически боялся грозы. В раннем детстве Мамма рассказывала Нуму, что Великий Дух, Отец и Создатель всего сущего, любит порой проявлять свое могущество или свой гнев, посылая на землю слепящие молнии, которые пробивают облака и поражают, словно огненные стрелы или копья. А гром — это голос Великого Духа, и, когда он рокочет, сотрясая небо, людям и всем другим живым существам не остается ничего иного, как распластаться на земле, зажмурив глаза и закрыв голову руками.

Молния, зажигающая леса и степи, убивающая животных на пастбищах и людей в их хижинах, часто поражает случайную жертву. Но она способна превратить в ничто тех, кто совершил проступок, у кого совесть неспокойна!

Нум наслушался с детства подобных рассказов, а совесть его в то утро была далеко не спокойна. Великий Дух, который, без сомнения, видит все, знал, конечно, что младший сын вождя Мадаев преступил священные законы племени. Он знал, что Нум подсматривал прошлой ночью за магическими заклинаниями Абахо, несмотря на строжайший запрет.

Нум бросил последний взгляд на черные тучи, громоздившиеся у края неба, и решился:

«Гроза еще далеко. Я успею дойти до болота. Я должен успеть!»

Он миновал последнюю хижину и зашагал по знакомой тропинке, которая вела к Большому болоту. Нум шел с трудом, сильно хромая, но не чувствуя больше острой боли в распухшей лодыжке. Впрочем, он мало обращал внимания на больную ногу. Все его мысли были сосредоточены на палке, украшенной силуэтом бизона, которая валялась теперь где-то на тропинке возле гнилого корня, напоминающего водяную змею. В глубине души Нум продолжал надеяться, что Абахо не заметил ее в темноте.

Над болотом стояла чуткая, тревожная тишина. Животные, как и люди, чувствовали приближение грозы и, охваченные смутным страхом, спешили укрыться в безопасных убежищах. Сухие стебли камыша временами тихо потрескивали под палящими лучами полуденного солнца. В воздухе не ощущалось ни малейшего ветерка. С поверхности болота поднимались ввысь горячие и зловонные испарения.

Нум подумал, что воины, участвовавшие в Большой Охоте, наверное, устроили засаду на вершинах тех самых скал, где прошлой ночью Мудрый Старец Абахо заставлял звучать глубокий голос бизонов. Там, спрятавшись в укрытиях из ветвей, они терпеливо ожидают появления косматых великанов, покинувших наконец свои летние пастбища.

Как только стадо бегущих бизонов поравняется с утесами, где притаились охотники, Мадаи начнут осыпать животных стрелами, копьями, камнями. А затем, испустив боевой клич, ринутся в долину, чтобы прикончить добычу каменными топорами и тяжелыми дубовыми палицами, закаленными в огне костров.

Опасная охота, где все, даже самые сильные, ловкие и бесстрашные, рискуют получить смертельную рану или погибнуть под копытами разъяренных бизонов, пронзенные насквозь их острыми рогами…

И эти мужественные воины не подозревают, что один из Мадаев осмелился преступить законы племени и проникнуть в Тайны, тщательно оберегаемые мудрецами от непосвященных!

При мысли об этом сердце Нума томительно сжалось. А что, если Большая Охота окажется неудачной по его вине? Что, если Великий Дух, разгневанный неслыханной дерзостью Нума, решил покарать все племя за преступление, которое он этой ночью совершил? Если Большая Охота не будет успешной, Мадаи потеряют последнюю возможность сделать запас мяса на зиму — и тогда всему племени грозит голод, жестокий зимний голод, когда люди царапают ногтями мерзлую землю, выкапывая горькие корни трав, которые могут хоть на время заглушить нестерпимую боль в пустом желудке.

Нум содрогнулся. Подобные последствия его проступка до сих пор не приходили ему в голову. Он впервые понял, какие тесные узы связывают его со всеми членами родного племени, понял, что подверг своих сородичей смертельной опасности.

Нум не заметил, как дошел до гнилого пня, — так велико было его смятение. Как и ночью, он споткнулся о корень, вскрикнул и долго не мог прийти в себя.

Палка была на месте; она лежала у самого края тропинки. Светлая кора каштана почернела и покоробилась под жгучими лучами солнца; нацарапанный на ней силуэт бизона лишь с трудом можно было различить. Нум усмотрел в этом дурное предзнаменование, и сердце его упало.

Он медленно перешагнул через препятствие, поднял палку и посмотрел на нее безучастным взглядом. Все Мадаи, отправляясь на Большую Охоту, прошли сегодня утром по этой тропинке, но ни один из них не захотел нагнуться и поднять палку Нума. Даже сам Абахо, от пронзительного взора которого ничто не ускользало, не обратил на нее внимания: значит, Мудрый Старец ничего не подозревает, ни о чем не догадывается.

Это открытие не доставило Нуму никакого удовольствия. Тайная или явная, его вина не становилась от этого ни больше ни меньше, и он со страхом думал об ее ужасных последствиях для племени.

Широко размахнувшись, Нум отшвырнул палку далеко в сторону.

— Зачем бросать палку? — спросил позади его насмешливый голос. — Она еще может пригодиться тебе.

Нум в ужасе обернулся. Высокая стена камышей раздвинулась, и он очутился лицом к лицу с Мудрым Старцем Абахо.

Главный Колдун племени Мадаев был одет в простую одежду из волчьей шкуры, изрядно потертую и поношенную. На нем не было никакой ритуальной раскраски, никаких обрядовых украшений: ни браслетов из просверленных разноцветных камней и раковин, ни ожерелья из звериных зубов. Оружия при нем тоже не было; значит, он не пошел с охотниками.

«Он ждал меня, — подумал Нум. — Он знает все. Я погиб!»

Другой на месте Нума, возможно, упал бы на колени перед Абахо и, протянув к нему руки, умолял о прощении. Но перед лицом неминуемой кары Нум неожиданно обрел мужество. Он выпрямился, вскинул голову и взглянул прямо в глаза Мудрому Старцу.

Абахо смотрел на Нума со странным выражением. Лицо его было, как всегда, суровым и строгим, но в глубине проницательных серых глаз мелькали насмешливые искорки. Помолчав немного, Главный Колдун сказал:

— Подними свою палку, Нум! Не так-то легко найти другой такой же прямой и ровный побег каштана. А палка еще понадобится тебе на обратном пути к Красной реке!

Нум послушно нагнулся и подобрал палку. Сухая кора жгла ему пальцы. Нуму нестерпимо хотелось забросить палку как можно дальше и увидеть, как поглотит ее черная болотная вода.

— Почему ты очутился здесь, сын мой? — спросил Абахо.

Нум ответил не сразу. Он размышлял. В серых глазах Абахо не было гнева, он смотрел на мальчика с чуть заметной лукавой усмешкой. Быть может, Мудрый Старец ни о чем не догадывается? Нуму достаточно наспех сочинить какую-нибудь историю и уверенным голосом рассказать ее Абахо. Например, сказать, что он одолжил палку одному из близнецов, а тот потерял ее на охотничьей тропе… только который из них: Тхор или Ури?.. Лучше Ури… Но зачем, спрашивается, взрослому охотнику и воину простая палка, когда он вооружен луком, копьем и массивной палицей?.. Нет, это неправдоподобно… лучше сказать, что он… что он…

Мысли вихрем кружились в голове Нума. Он не любил лгать. Ложь похожа на коварную зыбкую почву болота: в конце концов непременно увязнешь в ней!

— Я был здесь прошлой ночью! — одним духом выпалил он. — Я шел следом за тобой, о Мудрый, и потерял в темноте палку.

Он умолк, тяжело дыша, и закрыл глаза.

— Бей! — проговорил он глухо. — Бей меня скорее, о Мудрый!

Нум знал, что он заслужил суровое наказание.

Но Абахо не шевельнулся, не произнес ни слова. После нескольких минут гнетущего молчания Нум осмелился наконец открыть глаза.

Мудрый Старец смотрел на него и улыбался.

— Зачем мне бить тебя, мальчик? — спросил он. — Разве ты уже не наказал себя сам? Разве ты не испытал раскаяние, страх, мучения нечистой совести? Разве ты не страдал телом и душой?

Нум низко опустил голову.

— Ты не знаешь, что я сделал, о Мудрый! — пробормотал он. — Мне было известно, что ты никому не позволил следовать за тобой, а я все-таки, невзирая на запрет, пошел… И я видел…

Абахо жестом прервал его:

— Ты видел очень мало, а понял еще меньше, — сухо сказал он. — Ты остался за порогом великой Тайны, как одинокий охотник на опушке непроходимого леса, не способный проникнуть в его чащу. Ты не узнал ничего.

Голос Мудрого Старца звучал сурово и жестко. Слушая его, Нум со стыдом уразумел, что в нелепом ребяческом самомнении он переоценил значение своего проступка. Он вообразил, что из-за него, ничтожного хромого мальчишки, может погибнуть все большое и сильное племя Мадаев. Да кем он был, чтобы навлечь на своих соплеменников страшный гнев самого Великого Духа и его разящие молнии? Он был ничем — да, да! — всего лишь жалким калекой, и ничем больше!

Слеза скатилась по щеке Нума.

Абахо вышел из тростников, наполовину скрывавших его. Он пересек тропинку и положил свою большую руку на плечо мальчика.

— Знай, что я не сержусь на тебя, о Нум! — сказал он торжественно. — Самомнение, конечно, дурная черта характера, но любознательность — неплохое качество. Расскажи мне откровенно, почему ты решился следовать за мной?

Нум поднял голову. Как объяснить Мудрому Старцу чувство, которое ему самому было не совсем понятно?

— Я хотел… — начал он, — мне хотелось…

Кровь внезапно прилила к лицу, и он торопливо закончил:

— Мне всегда хочется все узнать!

Он ждал, что Абахо рассмеется при этих словах, и приготовился еще раз услышать ненавистную фразу: «Ты еще слишком мал!»

Но Мудрый Старец не сказал ничего подобного. Взгляд его небольших, глубоко посаженных глаз стал еще более острым, почти невыносимым. Серые зрачки, казалось, источали пламя.

— Что же ты хотел бы узнать, мальчик? — спросил он после паузы.

— Все! — пылко ответил Нум. — Я хочу знать, почему есть день и есть ночь, почему летом жарко, а зимой холодно, почему днем на небе солнце, а ночью луна и звезды, почему дует ветер и течет вода, почему… почему… Я хочу знать все!

Он умолк, тяжело дыша, боясь услышать насмешку. Он привык, что братья всегда отвечали смехом на его недоуменные вопросы.

— Итак, — сказал без улыбки Абахо, — итак, мой сын, ты задаешь вопросы? И ты, кажется, умеешь рисовать?

Нум опустил глаза.

— Да, — еле слышно шепнул он. — С тех пор как моя нога… с тех пор как я болен, я часто вспоминаю разных животных и рисую их пальцем на земле, когда остаюсь один.

Худая рука Абахо крепче сжала его плечо, принуждая наклониться к влажной земле тропинки.

— Нарисуй мне бизона! — приказал Главный Колдун. — Здесь, сию минуту! Бизона или другого зверя, какого ты сам захочешь!

Нум разровнял рыхлую землю ладонью и, помедлив минуту, принялся рисовать. Весь вчерашний день он думал о стаде оленей, убегающих вдаль среди высоких трав. Вожак, мчащийся впереди, был огромным и могучим, с головой, увенчанной ветвистыми рогами. Он несся гигантскими скачками, почти не касаясь копытами земли.

Несколькими штрихами Нум попытался передать это двойное ощущение силы и легкости животного. Абахо, склонившись над ним, наблюдал за его работой. Рисунок был слаб в деталях, и Нум, едва закончив, тут же стер его.

— Я не умею рисовать по-настоящему, — сказал он печально. — Олень, о котором я думал, был прекрасен…

Абахо ласково поднял его.

— Если хочешь, — сказал он, — я научу тебя рисовать.

Нум смотрел на Мудрого Старца, не смея поверить своим ушам.

— Вдвоем мы сможем сделать многое, — продолжал Абахо. — Я давно ждал этого часа…

Он крепко стиснул свои худые руки и посмотрел вверх.

— Я становлюсь стар, мой мальчик! Часто я спрашиваю себя, что же будет с Мадаями, когда Великий Дух призовет меня к себе? Кто будет лечить их, если они заболеют или получат раны на охоте? Кто будет поддерживать огонь в Священной Пещере? Кто украсит ее стены магическими изображениями животных? Мало-помалу Мадаи забудут все, чему я научил их, растеряют Знание, которое я сам унаследовал от далеких предков. Они разучатся призывать на помощь силы Земли и Неба, перестанут жить в согласии с могущественной Матерью-Природой. Они будут убивать не только для того, чтобы насытиться, и в конце концов потеряют право называться людьми.

Стремительно повернувшись к Нуму, Абахо схватил мальчика за руку:

— Я всегда надеялся, что найду среди племени Мадаев человека, не похожего на остальных воинов и охотников, который мог бы стать моим учеником и преемником. Ему я передам светильник Знания, когда руки мои ослабеют и не смогут больше держать его. Он будет знать ответы на все вопросы. А позже, когда придет его час, он передаст Знание другому Мадаю. И племя, владеющее Знанием, будет жить, будет расти и крепнуть. Ты понял, чего я жду от тебя, сын мой?

Нум смотрел на Абахо ошеломленный и растерянный. Глаза Мудрого Старца горели одушевлением. Длинные белые волосы, откинутые назад, развевались за плечами.

— Я уже начал отчаиваться, — продолжал Абахо дрогнувшим от волнения голосом. — Все юноши племени похожи друг на друга. Все они подобны твоим старшим братьям: сильные, мужественные, отважные. Но ни один из них не способен день за днем, в тишине и мраке Священной Пещеры овладевать Знанием, постигать его законы и тайны. Для этого нужен человек совсем иного склада… Нум, этот человек — ты!

Низко наклонив голову, Нум смотрел на свою изуродованную ногу. Ну, разумеется, он не такой, как все остальные: он хромой! Непригодный к охоте и к бою, к далеким утомительным походам, ко всем играм и упражнениям, требующим физической закалки, выносливости и ловкости. Самолюбию мальчика льстило сознание избранности и вместе с тем его мучила тайная мысль, что Абахо остановил на нем свой выбор только потому, что Нум — калека. От нахлынувших на него противоречивых чувств, в которых он сам не мог разобраться, щеки мальчика вспыхнули ярким румянцем.

— Вдвоем мы сможем сделать многое, — повторил Абахо. — Мы будем изучать окружающий нас мир и откроем другие Тайны, разгадаем другие загадки… мы умножим священное Знание… усовершенствуем искусство изображения. Мы…

Внезапно оборвав свою речь, Абахо пристально взглянул на Нума, продолжавшего хранить растерянное молчание. Мудрый Старец выпустил худенькую кисть мальчика, которую он, увлекшись, стиснул так сильно, что кожа на ней покраснела, и спросил с тревогой в голосе:

— Ты молчишь, Нум? Я, кажется, сделал тебе больно?.. Взгляни на меня!

Нум поднял на Абахо свои большие темные глаза, так напоминавшие глаза маленькой Циллы. Ослепительное будущее, полное неизвестности и жгучих тайн, одновременно и привлекало и пугало его. Он испытывал гордость при мысли о том, что в один прекрасный день станет Главным Колдуном племени Мадаев, мудрецом, у которого все будут искать совета и помощи. Но к этой гордости примешивалось ребяческое сожаление о том, что он лишен возможности, подобно другим мальчишкам его возраста, сидеть вместе со взрослыми охотниками в засаде, ожидая появления бизонов.

— Мне хотелось бы сначала хоть немного поохотиться, — прошептал он чуть слышно.

Абахо открыл было рот, желая объяснить Нуму, что охота — лишь одна из граней человеческой жизни, самая простая и примитивная, которая делает человека подобным любому хищному животному. Он хотел сказать, что существует другая охота, более волнующая, доступная лишь малому числу избранных: охота пытливого ума в неизведанных просторах познания.

Но он удержался и не сказал ни слова, понимая, что говорить об этом с мальчиком сейчас бесполезно: Нум еще слишком молод, он все равно не поймет его!

Абахо умолк. Воцарилось молчание, нарушаемое лишь шумом ветра, который, усиливаясь, начинал раскачивать высокие тростники. Гроза приближалась.

Глухие раскаты уже доносились до них от краев горизонта. Нум бросил тревожный взгляд на небо. Но черные грозовые тучи были по-прежнему далеко. Внезапно его осенила догадка: «Это бизоны!»

Он бросился ничком на тропинку, приложил ухо к земле. Зыбкая почва болота еле заметно колебалась и вздрагивала.

— Кажется, их очень много! — сказал он грустно.

Он не добавил ни слова и опять с неприязнью покосился на свою злосчастную лодыжку. Это из-за нее он не может быть сейчас рядом с братьями там, на вершинах серых скал. Правда, он слишком молод, чтобы поражать бизонов стрелой или копьем, но он мог бы, по крайней мере, помогать охотникам: подкатывать камни, подавать дротики и стрелы, держать наготове топоры и палицы…

Горькое сожаление о своем увечье на миг заслонило в сознании Нума таинственное и заманчивое будущее, открывшееся перед ним в словах Мудрого Старца. Сейчас он, не колеблясь, променял бы это блистательное, но, увы, чересчур отдаленное будущее на здоровую, такую, как у всех, ногу, которая позволила бы ему быть вместе с племенем в этот решающий час.

Глубоко вздохнув, Нум повернулся спиной к серым скалам. Пора возвращаться в становище! К чему оставаться здесь дольше, прислушиваясь к шуму битвы? Она начнется с минуты на минуту, совсем близко… слишком близко…

Опираясь на палку и прихрамывая, Нум с трудом двинулся по направлению к становищу. И вдруг снова ощутил руку Абахо на своем плече. Мудрый Старец тихонько повернул его и потянул за собой в сторону серых скал.

— Пойдем, — сказал он мягко. — Пойдем посмотрим на них!


Глава IV
БОЛЬШАЯ ОХОТА

Глухой гул с юга быстро приближался и нарастал. Оставаться дольше в узкой долине, стиснутой с обеих сторон крутыми скалами, становилось опасным. Покинув летние пастбища, бизоны мчались к местам зимовок с бешеной скоростью, топча и сметая все на своем пути.

Абахо и Нум едва успели перейти вброд речку и вскарабкаться на невысокую гряду скал, за которыми с утра скрывались в засаде охотники.

Нум так обрадовался возможности присутствовать при Большой Охоте — пусть всего лишь в качестве зрителя, — что забыл на время о своей больной ноге. Завтра она, разумеется, напомнит о себе и доставит немало страданий, но сейчас ему было не до нее.

Проскользнув вслед за Абахо в густую чащу можжевельника на склоне утеса, Нум укрылся под большим кустом и осмотрелся.

Весь цвет племени Мадаев был здесь. Притаившись за выступами скал или среди кустарников, охотники ждали сигнала, готовые ринуться в бой по первому знаку вождя. Огромные глыбы камня громоздились кучами у края обрыва. Метательные снаряды из дерева и кости, дротики с костяными или кремневыми наконечниками, деревянные копья, закаленные в огне костра, массивные каменные топоры и тяжелые дубовые палицы, в которые вставлены острые осколки кремней, были сложены на земле рядом с охотниками или же находились в руках подростков, счастливых и гордых оказанным им доверием.

Утром, покидая становище, охотники наскоро размалевали себе лицо и грудь красной глиной, которая успела высохнуть и растрескаться под жаркими лучами солнца. Кисти рук и лодыжки были украшены костяными браслетами, шею обвивали ожерелья из звериных зубов, нанизанных на тонкие сухожилия; длинные черные волосы заплетены в косы или связаны пучком высоко на затылке. Такой наряд, по мнению охотников, должен был придать им грозный и устрашающий вид.

Отец Нума, Куш, вождь племени, стоял у самого края скалистой гряды. Обратив лицо к югу, он не отрываясь смотрел в ту сторону, откуда доносился нарастающий гул. Стоя рядом с отцом, Тхор и Ури ждали его распоряжений, чтобы мгновенно передать их остальным охотникам.

«Когда-нибудь, — с волнением подумал Нум, — отец будет гордиться и мною! Тогда он не скажет про меня: „Бедный мальчик!“».

Нум придвинулся ближе к Абахо и хотел шепнуть Главному Колдуну, что согласен стать его учеником, но не успел раскрыть рта.

Куш вдруг выпрямился во весь свой огромный рост, высоко подняв в руке копье. В то же мгновение до слуха Нума явственно донесся тяжелый топот, напоминавший грохот океанского прибоя, и мальчик понял, что бизоны близко.

Дрожь волнения, тревоги и восторга охватила охотников.

Высокие прически заколыхались, руки крепче сжали оружие, темные глаза на раскрашенных красной глиной лицах вспыхнули диким огнем.

Гул, прежде смутный, усиливался, вздымаясь, словно морской вал, разбивающийся у подножия скалистой гряды. Нум узнал глубокий, мощный голос, который он так отчетливо слышал прошлой ночью на этом самом месте, и сердце его замерло от волнения, когда он увидел первого бизона, продирающегося сквозь густой камыш.

Вождь сделал знак рукой и, повинуясь его приказу, охотники пропустили громадного одинокого самца, с низко опущенным упрямым лбом, который вел за собой все огромное стадо. Единичная добыча, которую к тому же трудно было поразить с такого большого расстояния, не представляла интереса для людей. А спугнутый копьями и дротиками вожак мог ринуться в сторону от скал, увлекая за собой всех бизонов.

Шумно дыша и фыркая, вожак промчался мимо скал, топча своими мощными копытами ирисы и лютики.

Секунда гнетущего молчания — и вот из зарослей тростника показалось стадо. Бизоны бежали бок о бок, плотной рыжеватой массой. Длинная волнистая шерсть их потемнела от пота и была забрызгана болотной грязью. Они мчались, не разбирая дороги, подгоняемые слепым инстинктом самосохранения, раздраженные укусами слепней и оводов, встревоженные приближением грозы, быстро нагонявшей их. Молодые держались в центре стада, охраняемые самками и громадными самцами, которые окружали телят грозным, несокрушимым кольцом.

Достигнув скалистой гряды, преграждавшей им путь, бизоны на мгновение замедлили бег и, изменив направление, двинулись вдоль скал, у самого их подножия. С вершины гряды горбатые рыжие спины исполинов напоминали поток остывающей лавы. Поток мчался, то вздуваясь, то опадая, в зависимости от неровностей почвы. Фонтаны жидкой грязи вылетали из-под сотен могучих копыт.

Как только основная масса бизонов поравнялась со скалой, за гребнем которой скрывались охотники, Куш выпрямился и громовым голосом прокричал боевой клич племени. Охотники разом вскочили на ноги, занося над головой метательные снаряды. В следующее мгновение десятки дротиков и копий просвистели в воздухе и обрушились на стадо; с грохотом покатились вниз, с уступа на уступ, низвергаясь на косматые спины бегущих великанов, огромные камни, которые столкнули со скалы подростки.

Испуганные внезапным и непонятным нападением, бизоны ринулись вперед с удвоенной скоростью. Могучие звери сталкивались на ходу друг с другом, спотыкались, погружаясь иной раз по самую грудь в реку, встречное течение которой замедляло их бег.

Нум сжимал от волнения руки, в которых не было ничего, кроме палки. О, почему у него нет оружия, которым он мог бы вместе со всеми охотниками поражать добычу? В неудержимом порыве мальчик вскочил на ноги. Его зоркие глаза не упускали ни малейшей подробности кровавой картины.

На всю жизнь запомнил Нум мощные фигуры взрослых бизонов, их несоразмерно тонкие ноги и огромные, с выпуклыми лбами головы, вооруженные грозными рогами, короткими и острыми. Он видел, как объятые ужасом телята жались к матерям и не покидали их даже тогда, когда те падали на землю, сраженные насмерть. Это зрелище — Нум не знал почему — причиняло ему боль.

Наконец на поле битвы осталось около полутора десятков бизонов, получивших смертельные раны. Часть из них безуспешно пыталась уйти на перебитых ногах, другие — стряхнуть глубоко засевшие в теле острые копья и дротики. Кровь текла ручьями, заливая густую волнистую шерсть, розовая пена вскипала в углах губ… Раненые бизоны тоскливо и протяжно мычали.

Гроза, совсем близкая, уже грохотала над головой. Мадаи испускали громкие воинственные крики, вздымавшиеся к потемневшему небу, где уже кружили стаи стервятников, почуявших богатую добычу. Откуда-то издалека донесся отвратительный, хриплый хохот гиены.

Тогда, по знаку вождя, охотники ринулись вниз. Они бежали по уступам скал, увлекая за собой лавины каменных осыпей. Нум, не думая, тоже бросился вперед…

Чья-то крепкая рука схватила его за плечо и удержала у края обрыва. Нум в ярости обернулся, готовый ударить непрошеного спасителя. Его горевшие жаждой боя глаза встретились со спокойным и суровым взглядом Главного Колдуна.

— Куда ты? — строго спросил Абахо. — Мешать охотникам? Ты же ничем не можешь помочь им.

— Я никогда ни на что не гожусь! — ответил сквозь зубы Нум, сжимая кулаки. — Я мог бы подобрать упавшее копье или дротик и…

Абахо прервал его:

— Ты испытываешь такое сильное желание убивать, сын мой?

Нум ничего не ответил. Он отвернулся от Мудрого Старца и стал смотреть на жестокие сцены, разыгрывавшиеся у подножия утесов, меж растоптанных трав и кустарников. Затуманенный мукой взгляд умирающего бизона поразил его выражением кроткой покорности. Нет, у него не было желания принимать участие в кровавой расправе. Просто ему хотелось быть вместе со всеми, чувствовать себя настоящим Мадаем. А Мадаи — от мала до велика — были храбрыми охотниками. Вся их судьба, судьба всего племени и всех будущих поколений зависела от их охотничьих успехов.

Нум не мог выразить словами обуревавшие его чувства. Он обернулся к Абахо и сказал с вызовом в голосе:

— Разве не ты сам устроил эту бойню, о Мудрый? А теперь жалеешь…

Абахо тихо покачал седой головой.

— Нет, я ни о чем не жалею, Нум. Жизнь всякого живого существа драгоценна, но человеческая жизнь драгоценнее во много раз. И пока в этом есть необходимость, человек вынужден убивать животных, чтобы обеспечить свое существование. Это один из великих Законов, данных нам Природой. Но он не мешает человеку относиться с любовью и уважением к тем существам из плоти и крови, которые умирают, чтобы мы могли жить. Я был бы огорчен, если бы ты испытывал желание убивать без необходимости, ради одного удовольствия…

Нум посмотрел снова в сторону долины. Бойня заканчивалась. Торжествующие охотники, с довольной улыбкой на размалеванных лицах, уже начинали разделывать каменными топорами и ножами туши убитых бизонов. Это было мясо, огромная груда свежего мяса, которого должно хватить племени на много месяцев.

С замечательной сноровкой и ловкостью Мадаи снимали с убитых бизонов шкуры, отделяли рога, сухожилия, жир, мозговые кости. Сердце, печень и почки будут поджарены уже сегодня вечером на углях костра. А завтра с утра женщины начнут скоблить и выделывать шкуры, изготовлять из сухожилий и длинных волос хвоста нитки, которыми сшивают меховую одежду. Все пойдет в дело, ничто не пропадет. Хищным птицам и гиенам достанутся лишь голые остовы да внутренности, которые они будут с боем оспаривать друг у друга.

Вдали слышалось глухое мычание убегающего стада, протяжное и жалобное, словно живые оплакивали мертвых.

— На стенах нашей Священной Пещеры, — тихо заговорил Абахо, — погибшие животные оживают вновь. Некоторые думают, что я рисую лошадей, оленей, кабанов и бизонов только затем, чтобы научить охотников правильно целиться и наносить удары. Да, конечно, и для этого тоже. Но если бы я изображал животных лишь для того, чтобы обучить охотников, мне достаточно было бы рисовать их контуры и отмечать на них точками те места, куда должен прийтись удар. Ты увидишь, сын мой, что животные, которых я рисую в Священной Пещере, — не мертвые изображения. Дыхание новой жизни оживляет их…

Он умолк, погруженный в свои мысли. Потом заговорил снова:

— Да, убитые животные оживают на стенах Священной Пещеры. Я стараюсь изображать их в расцвете сил, в стремительности движений… какими они были на воле, в лесах и степях… Эти рисунки — дань всемогущей Природе, чтобы она простила нам то, что ты здесь видишь! — Мудрый Старец простер руку в сторону долины, где Мадаи продолжали разделывать убитых бизонов. — Но запомни хорошенько, Нум: это необходимо! Человек рождается беспомощным и беззащитным, без когтей, без рогов или клыков. Он бегает медленнее большинства животных и не так вынослив, как они: тело человека не покрыто мехом. Он одинаково боится и жары и мороза. И, несмотря на все это, именно человек будет когда-нибудь хозяином земли, хозяином всей Природы. Он будет владычествовать над ней благодаря разуму. И поэтому он должен выжить, а для того, чтобы выжить, он должен охотиться. Это — Закон!


Глава V
К РОДНЫМ БЕРЕГАМ

После Большой Охоты Мадаям удалось подстрелить еще несколько оленей-самцов и заарканить трех кормящих самок, которых охотники поместили в наскоро сооруженном загоне. Целую неделю женщины доили ланок и все племя лакомилось чудесным теплым молоком. Но никому из Мадаев не пришла в голову мысль, что можно приручить пойманных оленей, и тогда у племени всегда под рукой были бы готовые запасы мяса и молока. Даже сам Мудрый Старец Абахо не додумался до этого.

Приближалась осень. Большой Охотничий Совет решил, что пора покинуть летнее становище и возвращаться на зимнюю стоянку к родным пещерам у берегов Красной реки.

Однажды утром племя снялось с места и направилось на Север.

Теперь у Мадаев было много мяса и звериных шкур. Был у них и запас оленьих костей, из которых они делали шила и иглы: были бурдюки жира для светильников, которыми Мадаи освещали зимой свои подземные жилища. Люди не боялись теперь ни голода, ни холода, ни тьмы. Но множество других опасностей подстерегало их ежедневно и ежечасно.

Сильные грозы с ливнями следовали одна за другой, и уровень воды в реках поднялся. Для того чтобы переходить вброд эти реки, Мадаям приходилось связываться друг с другом ремнями из сыромятной кожи. В иных местах вода достигала до плеч, и женщины высоко поднимали над бурлящим потоком малышей, держа их перед собой на вытянутых руках. Дети постарше плыли, держась одной рукой за протянутые поперек реки ремни. Взрослые охотники несли на плечах оружие, драгоценные запасы мяса, жира и шкур. Старики медленно брели по пояс в воде, борясь со стремительным течением, сбивавшим их с ног. Всех одушевляла и поддерживала надежда, что скоро они опять увидят родные места.

Во время коротких привалов Мадаи бросали тревожные взгляды на небо. Под низкими, гонимыми осенним ветром тяжелыми тучами торопливо летели к югу огромные стаи птиц. Их поспешный отлет предвещал наступление ранней зимы.

Ночи становились пронизывающе-холодными. Скорчившись на мокрой земле, неподалеку от чадивших костров, люди крепко прижимались друг к другу, стараясь хоть немного согреться. Они не распаковывали на ночь тюки со звериными шкурами, чтобы наутро не увязывать их снова и не терять на это драгоценное время. До самой зари дрожали они от холода в своих летних одеждах, лежа на голой земле близ жалкого костра из сырого хвороста, который поддерживали всю ночь дозорные.

Стаи голодных волков, угрожающе завывая, бродили вокруг стоянки; их глаза горели в темноте зловещим зеленым огнем.

Едва наступал рассвет, Мадаи снова пускались в путь, стараясь держаться весенних троп, пролегающих по непролазным дебрям или затопленным паводковыми водами лощинам. Порой тропа исчезала в мутном илистом потоке, и тогда приходилось идти в обход, углубляясь в чащу девственного леса, где люди вынуждены были прокладывать себе дорогу каменными топорами и продвигались осторожно, преследуемые по пятам стаями озверевших от голода хищников.

Пищу в походе не готовили. Довольствовались куском вяленого мяса, отрезанного от туши, которую носильщики несли на длинных и гибких жердях. Мясо было сухим и жестким; его с трудом удавалось разжевать. Но на приготовление еды времени не было. Некогда было разжигать костер и сооружать очаг, чтобы жарить на нем мясо и грибы, которые попадались на каждом шагу в осеннем лесу. Надо было идти вперед, все время вперед, невзирая на усталость, голод и холод, который становился все ощутимее.

Силы Нума таяли с каждым днем.

В начале пути он из самолюбия отказался от помощи, которая была ему предложена. Отец Нума, Куш, хотел соорудить для мальчика нечто вроде гамака из гибких ветвей и лиан, где тот мог бы время от времени отдыхать в пути. Но для того, чтобы нести гамак, нужно было выделить двух носильщиков, и Нум не мог допустить подобной жертвы. Носильщики и без того едва справлялись с огромным грузом мяса, шкур и оружия, каждая пара мускулистых рук была на счету.

Поначалу все шло хорошо. Правда, к вечеру Нум сильно уставал. Но на стоянке Абахо прикладывал к его распухшей лодыжке целебные травы и болотный ил, которые смягчали боль. Утром Нум выступал в поход наравне со всеми. Шагая часами по заваленной буреломом тропе, он, стараясь придать себе мужества, думал о той благословенной минуте, когда Мадаи увидят наконец знакомые гребни серых утесов, высоко взнесенные над мутными стремнинами Красной реки, под небом родного края.

Нум думал также о своей необычайной судьбе, о драгоценном даре изображения, которому он был обязан вниманием и дружбой Главного Колдуна племени. Он думал о Священной Пещере, местонахождения которой никто не знал, потому что Абахо держал его в тайне. Любопытство снова мучило мальчика.

Нуму так не терпелось узнать, где находится вход в Священную Пещеру, что он, не удержавшись, спросил об этом как-то вечером, на привале, у Циллы. Но девочка в ответ только покачала головой.

Женщин эти дела не касаются. Абахо не посвящает ее в свои тайны.

Нум был уверен, что Цилла говорит неправду. Мыслимо ли жить столько времени в одной пещере с Мудрым Старцем и не подсмотреть кое-что из его тайн? Абахо часто уходит в Священную Пещеру рисовать. Куда он идет? Как добирается до входа? В какое время?

— Уверяю тебя, я ничего не знаю, — твердила Цилла.

Нум просил, умолял, даже рассердился наконец на свою маленькую приятельницу — тщетно!

Он не осмеливался задать этот вопрос своим старшим братьям, которые к тому же были утомлены тяжелыми ношами и отнюдь не склонны к праздным разговорам. Нуму пришлось переживать в одиночестве свое разочарование.

Но через несколько дней он перестал думать о своих обидах: ходьба причиняла ему слишком большие страдания. Силы мальчика были на исходе.

Дни сменялись днями, переходы — новыми переходами; Мадаи в угрюмом молчании продолжали путь. Даже Абахо, исхудавший так, что на него жутко было смотреть, часами не разжимал сухих бескровных губ.

На вечерней стоянке люди валились на землю и лежали неподвижно, не имея сил разжечь костер. Никто не смеялся, не болтал, не пел. Одна лишь мысль неотступно преследовала, подгоняла измученных путников: вперед, вперед… любой ценой вперед!

Вид местности заметно менялся. Бескрайние степи с густой травой, обширные моховые болота и непроходимые лесные чащи уступили место гряде низких, лесистых холмов с мягкими очертаниями. Меловая почва сменилась красной глиной, а пологие холмы постепенно перерастали в невысокие горы. Они возвышались по сторонам узких долин, на дне которых стремительно неслись пенистые водные потоки. То тут, то там, меж густых хвойных лесов и каштановых рощ, одевавших склоны гор, выглядывали голые серые утесы. С их вершин слетали, громко каркая, стаи ворон и галок.

Мадаи были слишком изнурены, чтобы любоваться гармоническими очертаниями холмов, голубоватой дымкой, в которой тонули их цепи вдали на горизонте, причудливыми покрывалами тумана, лежавшими на заре в низинах, горделивыми очертаниями зубчатых скал, когда лучи заходящего солнца окрашивали их в огненно-рыжий цвет.

Но и холмы, и горы, и красноватая земля — это были приметы, которые говорили, что родные места близко.

Кое-где на скалах уже чернели входы в пещеры, промытые подземными потоками в толще камня. Вода бурных ручьев и речек была теперь окрашена в красноватый цвет. В некоторых пещерах жили люди; они ловили рыбу в мутно-рыжих от глины водах реки.

Дружественное племя Малахов, ближайших соседей Мадаев, успешно завершив охоту в своих летних угодьях на юге, уже успело вернуться на зимнюю стоянку. Были они такими же, как и Мадаи: высокие, статные, сильные, ловкие.

Тепло и приветливо встретили Мал ахи измученных долгим переходом Мадаев. И Куш и его соплеменники задержались у гостеприимных соседей на целые сутки. Вождь племени Тани пожелал непременно устроить праздник в честь дорогих гостей. И Мадаи, буквально валившиеся с ног от усталости, вынуждены были болтать, смеяться, петь и даже плясать. Но дружественный прием, казалось, придал истощенным людям новые силы. Впрочем, этому в немалой степени способствовала горячая и вкусная пища, которой щедро угощали путников радушные хозяева.

Нум присутствовал на празднике, но не принимал участия в развлечениях. Он хмуро наблюдал, как маленькая Цилла с увлечением отплясывает веселый танец в паре с младшим сыном вождя Малахов, долговязым подростком лет шестнадцати, верхнюю губу которого уже оттенял первый темный пушок. К девочке снова вернулась ее природная жизнерадостность, и она от души веселилась.

Закончив танец, Цилла, сияя улыбкой, подбежала к Нуму, чтобы спросить, как он себя чувствует и весело ли ему? Но Нум, лежавший с самого утра в тени раскидистого каштана, с кислым видом что-то буркнул ей в ответ. Цилла только досадливо сморщила носик, повернулась спиной к приятелю и убежала. Ну и пусть!

Нет, Нуму совсем не было весело! Распухшая лодыжка причиняла мальчику мучительную боль, и никого из близких это, по-видимому, не трогало. Отец и старшие братья, окруженные большой группой воинов и охотников, оживленно беседовали с вождем Малахов Тани. Женщины громко смеялись и тараторили, как сороки, сидя на корточках вокруг весело пылавшего костра и лакомясь сочными плодами, ягодами и медом диких пчел. Молодые девушки и подростки, ровесники Циллы и Нума, плясали как одержимые, выбивая дробь на самодельных барабанах из звериных шкур. Старики и старухи смотрели на них, покачивая в такт убеленными сединой головами, и задумчиво улыбались, должно быть вспоминая свою далекую юность.

Что же касается Абахо, то он, приложив компресс из целебных трав к больной ноге Нума, внезапно исчез. Нум догадывался, что Мудрый Старец решил посетить местную Священную Пещеру в сопровождении Главного Колдуна Малахов, маленького человечка с острым взглядом лукавых глаз, которые словно подсмеивались над всеми.

«И надо мной в первую очередь! — думал обиженно Нум. — Абахо, наверное, сказал ему, что собирается сделать меня своим преемником, а он находит, что у меня не слишком подходящий вид для будущего Главного Колдуна племени».

Даже мать Нума Мамма и та забыла о больном сыне. Она встретила подругу своей юности, вышедшую замуж за одного из воинов племени Малахов. Подругу звали Рама. Обе женщины наперебой рассказывали друг другу о своей жизни, смеясь украдкой, как молоденькие девушки, и прикрывая рот смуглой ладонью. За спиной Рамы, завернутый в мягкую оленью шкуру и привязанный сыромятными ремнями, крепко спал пухлый младенец. Он сонно поматывал головкой и чмокал во сне губами. Мамма не уставала восхищаться красотой и цветущим видом новорожденного; Нум же находил ребенка весьма безобразным. «Воображаю, каким противным, пронзительным голосом закричит этот жирный поросенок, если его разбудить! — сердито думал Нум. — Мамме лучше было бы поинтересоваться собственным сыном, который так одинок и так ужасно страдает!»

В какой-то момент Нуму вдруг захотелось встать и присоединиться к обеим женщинам. Он мог бы вытянуться на траве у ног матери и положить голову ей на колени. Пусть Мамма коснется своей теплой рукой его лба, пусть погладит его по голове, поворошит пальцами его волосы, как делала когда-то давно, когда он был еще совсем маленьким…

Но чтобы подойти к матери, Нуму нужно было подняться на ноги и пересечь площадку, где лихо отплясывали подростки и девушки. И тогда все увидят, как сильно он хромает. Сын Тани, этот верзила с намеком на будущие усы, начнет еще, чего доброго, передразнивать его ковыляющую походку, и Цилла, разумеется, будет смеяться вместе с ним. Нет, Нуму лучше остаться здесь, под сенью старого каштана!

Время от времени с дерева слетал сухой желтый лист, медленно кружил несколько секунд в воздухе и ложился, словно нехотя, на влажную землю, где ему предстояло сгнить.

Нум следил печальным взором за падением мертвых листьев и думал, что никогда на свете не было еще человека более несчастного, чем он.


Глава VI
В СВЯЩЕННОЙ ПЕЩЕРЕ

Отдохнув два дня у дружественных Малахов, племя Мадаев отправилось дальше и в несколько переходов достигло наконец родных пещер.

Погода заметно улучшилась. Свежий ветер гнал по небу легкие облачка, летевшие с севера вместе с последними стаями перелетных птиц. По утрам земля вокруг пещеры была белой от инея, совершенно преображавшего окрестный пейзаж. На фоне этой сверкающей белизны береговые утесы, розовевшие в лучах восходящего солнца, казались еще выше. По склонам скал чернели входы в многочисленные пещеры. Одни находились у самого подножия утесов, почти на уровне Красной реки, как та, где жил Нум, другие — повыше, а пещера, служившая приютом мудрому Старцу Абахо, была на крутой вершине утеса.

С порога своего подоблачного жилища Главный Колдун племени Мадаев мог охватить взглядом вереницы убегающих вдаль лесистых холмов, а в ясные дни различить на самом горизонте высокую цепь горных вершин, над которыми кое-где курился легкий дымок. Абахо знал, что время от времени одна из гор выбрасывает вверх густые столбы дыма и пепла. Иногда извержение вулкана сопровождается землетрясением. Эти грозные явления природы всегда приводили Мадаев в панический ужас. Объятые страхом люди обращались в беспорядочное бегство, кидались в воды Красной реки, с ужасом смотрели на скалистые утесы, которые, не выдержав подземных толчков, могли обрушиться на них. К счастью, такой катастрофы ни разу не случилось, и только глубокие трещины, змеившиеся в каменных стенах пещер, напоминали Мадаям о страшной силе подземной стихии.

Пещера, в которой жил Нум, была самой вместительной и самой теплой. С незапамятных времен она служила жилищем вождю племени.

Это было обширное помещение со сводчатым потолком. Выступавший над входом в пещеру естественный каменный навес прикрывал его от дождя и снега. Высокий частокол из толстых бревен, принесенных паводками с верховьев реки, подпертый обломками скал и оплетенный колючими ветвями, надежно защищал вход в пещеру от свирепых хищников и ураганных порывов зимнего ветра. Для входа и выхода из пещеры обитатели ее пользовались приставной лестницей, которую на ночь убирали. Укрывшись за таким частоколом, можно было спокойно спать в теплом полумраке пещеры, озаренной красноватыми отблесками не гаснущего день и ночь костра.

Пещера уходила в глубь каменного массива и заканчивалась небольшим тупичком, в котором Мамма хранила рабочие орудия и съестные припасы. На задней стенке этой подземной кладовой, под самым потолком, чернело небольшое отверстие, достаточно широкое для того, чтобы в него мог пролезть человек небольшого роста. Но добраться до отверстия можно было только с помощью лестницы, и Нум при всем своем неуемном любопытстве не отваживался обследовать эту подземную отдушину, из которой всегда тянуло ледяной струей промозглого воздуха.

Когда Нум был совсем маленьким, отец его Куш, желая наказать мальчика за какую-нибудь шалость, не раз грозил посадить сына в этот каменный карцер и оставить там одного в обществе сотен летучих мышей, висевших гирляндами под потолком. И если Нуму в те годы случалось сопровождать мать в подземную кладовку, он, замирая от страха, жался к ее ногам, бросая боязливые взгляды на черное отверстие под потолком, выглядевшее еще более зловещим в колеблющемся свете смолистого факела, который держала Мамма.

Сделавшись старше, Нум перестал бояться загадочного отверстия и, по правде говоря, мало думал о нем.

Маленькая пещера, служившая жилищем Главному Колдуну Мадаев, совсем не походила на обширное помещение вождя племени. Вход в нее был расположен на такой головокружительной высоте, что обитатель пещеры мог не опасаться нападения хищных зверей. Широкий выступ скалы не давал северному ветру проникнуть в пещеру. Другой выступ, нависавший над входом подобно надбровной дуге, защищал жилище Абахо от низвергавшихся с неба дождевых потоков и снегопадов. Вход в пещеру закрывал тяжелый занавес из медвежьих шкур.

Нум всегда испытывал странное удовольствие, поднимаясь к жилищу Главного Колдуна с очередной вязанкой хвороста. Он любил узкую тропинку, прилепившуюся к отвесной каменной стене и становившуюся все уже по мере того, как он взбирался по ней вверх. Нум продвигался осторожно, все время глядя под ноги, чтобы не оступиться, и, только добравшись до небольшой гранитной площадки перед входом, вскидывал голову и осматривался по сторонам. И всякий раз величественная красота открывавшейся перед ним картины захватывала мальчика, наполняя его душу восторгом.

Нум не говорил себе: «Ах, как это прекрасно!» — но он ощущал эту красоту всем своим существом. Бесконечность расстилавшейся перед его глазами панорамы, одновременно грандиозной и гармоничной, приводила его в состояние, близкое экстазу. Чистый горный воздух наполнял грудь мальчика, аромат сухих трав, которые росли пучками в трещинах и углублениях скал, долетал до него с порывами свежего ветра. Крикливые вороны в блестящем черном оперении вихрем кружились вокруг, словно одержимые. Нуму казалось, что он сам, того и гляди, превратится в птицу; ему стоило большого труда удержаться и не прыгнуть, широко раскинув руки, в сияющую пустоту, чтобы улететь вслед за птицами и ветром к синевшему вдали горизонту.

В этот день, спустя неделю после возвращения Мадаев в родные места, Нум, как обычно, поднялся с вязанкой хвороста вверх по узкой тропке и опустил свою ношу на маленькую площадку перед входом. Он знал, что в этот час в жилище Мудрого Старца никого нет. Цилла помогала Мамме и другим женщинам вялить пойманную в реке рыбу, а дед ее еще на рассвете ушел в лес собирать целебные травы.

Нум предложил было Абахо сопровождать его, но Мудрый Старец отказал наотрез.

— Нет, нет, сын мой! Я хочу, чтобы твоя нога зажила окончательно до наступления зимы. И кроме того, ты понадобишься матери.

Нум опустил глаза, чтобы скрыть свое разочарование. Как только нога, натруженная долгим переходом, перестала болеть, его снова стало мучить всегдашнее любопытство. Когда же он наконец станет признанным учеником Мудрого Старца? Когда тот разрешит ему проникнуть в таинственную Священную Пещеру? Почему Абахо ни разу не заговорил с Нумом о его будущем после возвращения в родные места? Вдруг он раздумал, вдруг отказался от мысли сделать Нума своим учеником и преемником? Или он ждет наступления первых холодов, чтобы начать обучение? Нуму не терпелось получить ответ на все эти вопросы.

А пока что ему приходилось помогать матери в повседневной работе, и это, по его глубокому убеждению, было явно недостойно его будущего высокого звания и необычайной судьбы.

До наступления зимы Мадаям нужно было закончить множество неотложных дел.

Стоя на площадке перед входом в жилище Абахо, Нум смотрел, как его соплеменники с озабоченным видом снуют по долине, словно муравьи вокруг муравейника. До слуха его доносились гулкие удары палиц — это забивали в частоколы новые бревна и колья. Несколько подростков, сверстников Нума, ныряли с берега в реку, плыли, широко взмахивая руками, и вдруг молниеносно исчезали под мутными красноватыми струями, чтобы появиться через минуту у берега с крепко зажатой в руке рыбой. Женщины, сидя у входа в пещеры, шили зимнюю меховую одежду. Они прокалывали края шкур острым костяным шилом и протаскивали затем в отверстие нитку из сухожилий или конского волоса. Трое стариков возвращались из ближнего леса, неся на головах корзины, полные грибов и каштанов. Чуть подальше двое мальчуганов, повиснув на выступе скалы, выкуривали из расщелины диких пчел, чтобы завладеть их сотами. Девочки поддерживали огонь небольших костров, бросая в него зеленые ветки. От костров поднимался густой дым, в котором коптились подвешенные связки рыб, нанизанных на тонкие крепкие прутья.

Нум сразу приметил среди девочек Циллу, грациозно склонившуюся над огнем. Длинные черные волосы Цилла заплела сегодня в две толстые косы. Они подпрыгивали у нее на спине при каждом шаге. Девочка подняла голову и увидела Нума, стоявшего на площадке у входа в ее жилище. Она помахала ему тоненькой рукой и что-то крикнула, но слова отнесло ветром, и Нум ничего не расслышал. Он широко улыбнулся и ответил девочке тем же жестом.

Нум больше не сердился на Циллу за то, что та танцевала на празднике с сыном вождя Малахов. Цилла уверила друга, что находит сына Тани весьма недалеким: он только и делал, что хвастался во время танца своими охотничьими подвигами и изрядно надоел ей за вечер.

Слушая Циллу, Нум испытывал тайную, ни с чем не сравнимую радость.

«Я часто буду видеть ее этой зимой! — подумал Нум. — Абахо наверное, захочет обучать меня в своем жилище».

Но главная часть Знания будет, конечно, преподана Нуму в Священной Пещере. А Цилла по-прежнему утверждала, что не знает, где находится вход в нее.

Некоторое время Нум размышлял об этой новой, заманчивой жизни, которая скоро начнется для него. Взгляд его бесцельно блуждал по раскинувшемуся у его ног необозримому пространству. Солнце садилось. Первые вечерние тени уже заволакивали дальние долины голубой дымкой. На востоке, над цепью вулканов, виднелся столб густого черного дыма, медленно поднимавшийся к розовому небу. Нум, погруженный в свои думы, не обратил на него внимания.

«Если я буду настойчивее, — размышлял он, — и подарю Цилле мой кремневый нож с костяной ручкой, она, быть может, откроет мне, где находится вход в Священную Пещеру. Я уверен, что она знает секрет».

Нум осторожно повернулся на узком карнизе, следя за тем, чтобы нога его не соскользнула с края в пропасть, и посмотрел на медвежью шкуру, закрывавшую вход в жилище Абахо.

«Когда-нибудь я буду жить здесь, — внезапно подумал он. — И Цилла всегда будет возле меня!»

Нуму часто случалось заходить в пещеру Мудрого Старца, обычно для того, чтобы передать ему какое-нибудь кушанье, приготовленное Маммой для старика и его внучки. Но сейчас мальчик с изумлением вспомнил, что ни разу не осматривал жилища Главного Колдуна во время своих посещений. Он предпочитал играть с маленькой Циллой, вырезая для нее из дерева фигурки людей и животных.

Бросив через плечо взгляд в долину, Нум заметил, что на берегах реки осталось совсем немного народу. Рыбная ловля заканчивалась; женщины складывали свою работу: становилось слишком темно, чтобы шить. Циллы нигде не было видно.

«Она, верно, ушла в пещеру к Мамме, — подумал Нум. — Абахо обещал зайти к нам сегодня вечером. Цилла помогает матери готовить ужин».

Нум еще раз внимательно оглядел медвежью шкуру, словно никогда не видел ее раньше, и решил, что имеет право зайти ненадолго в эту пещеру, которая когда-нибудь все равно будет принадлежать ему. Повернувшись спиной к багровому закатному небу с фиолетовыми облаками, отороченными золотой каймой, и к далекой цепи вулканов, увенчанной зловещим султаном черного дыма, он решительным движением откинул медвежью шкуру и вошел в жилище Главного Колдуна.



Пещера была погружена во мрак, но в очаге тлело еще несколько головешек. Нум разгреб золу и подбросил в угасающий костер охапку сухих веток; они сразу вспыхнули ярким пламенем. Затем, стоя посреди пещеры, мальчик окинул ее пытливым взглядом.

Справа от входа, у стены, были сложены примитивные орудия труда и обычная хозяйственная утварь. Слева возвышались груды мехов, служивших одеждой и постелью. На воткнутых в расщелины каменных стен палочках висели пучки сухих трав и кожаные бурдюки с какими-то неизвестными жидкостями. В естественных нишах, расширенных и углубленных человеческой рукой, виднелись кучки белых камешков, похожих на морские раковины, и разноцветные кремни — от совсем темных до светлых и почти прозрачных. Скелеты каких-то небольших зверьков свисали с потолка на тонких кожаных ремнях.

Вокруг очага лежало несколько грубо обтесанных каменных глыб, служивших сиденьями. На широкой и плоской гранитной плите, опиравшейся на четыре других каменных обломка, были разложены вяленые форели, две куропатки и соты с медом диких пчел — приношения Мадаев Мудрому Старцу.

Сухие ветки прогорели, и огонь костра снова стал слабеть. Нум бросил в очаг еще охапку хвороста. Пламя взметнулось ввысь, озарив ярким светом внутренность пещеры. Причудливые тени заплясали на неровных каменных стенах, в орбитах звериных черепов вспыхнули искры, придавая им на мгновение видимость жизни.

Нум с боязливым любопытством наблюдал за ними некоторое время, после чего решил, что ему пора уходить. Он окинул прощальным взглядом пещеру и вдруг заметил в дальнем углу ее зияющее темное отверстие. Сперва мальчику показалось, что он ошибся, потому что никогда не замечал этого отверстия раньше. Но до сегодняшнего вечера он всегда приходил в пещеру только днем, и хотя медвежья шкура бывала в это время откинута, яркий солнечный свет не проникал в пещеру на такую глубину.

«Должно быть, это вроде того отверстия, что у нас в кладовке, — подумал Нум, — подземная отдушина, только и всего!»

Вдруг сердце мальчика дрогнуло и забилось неровными толчками. Дерзкая догадка сверкнула в его мозгу.

«А что, если это вход в Священную Пещеру?»

Нум вернулся к очагу, разжег поярче огонь и подошел вплотную к темному углу. В глубине его, на уровне пола, открывался узкий проход, из которого тянуло сырым сквознячком. Нум просунул в отверстие кулак, потом всю руку до плеча. Пальцы его не встретили препятствия: у ниши не было дна.

И тут Нумом внезапно овладело то неистовое, безрассудное любопытство, которое повлекло его этим летом по следам Абахо в дебри Большого болота. Ему почудилось, что слабый ветерок, дувший прямо в лицо из черной щели, зовет его в таинственные недра земли и шепчет на ухо:

— Иди! Ну, иди же, Нум! И не бойся: никто ничего не узнает!

Рассудок мальчика всеми силами сопротивлялся этому соблазнительному зову. Он напоминал Нуму, что тот уже ослушался однажды Главного Колдуна и с трудом получил прощение.

Второй раз этого не случится. К тому же время позднее, и Мамма, конечно, уже беспокоится, куда он девался. А главное — Нум отчетливо понимал, как опасно углубляться одному в такой подземный лабиринт, где можно легко заблудиться и не найти дороги обратно.

Но тот же внутренний голос услужливо подсказывал мальчику возражения на все эти доводы разума: Абахо ничего не узнает! Вернувшись из похода за травами, Мудрый Старец не сразу поднимется к себе в пещеру, коль скоро собирается ужинать с семьей вождя. Нум же пробудет в подземелье недолго и не заблудится, если будет внимателен и осторожен.

Схватив факел из смолистого дерева, воткнутый в расщелину стены, Нум зажег его и с замирающим сердцем приблизился к нише. Подземный лаз был достаточно широк для того, чтобы в него мог свободно пройти человек. Сжимая в руке пылающий факел, Нум решительно шагнул в темноту, не думая больше ни о чем.

Перед ним открылся длинный и узкий коридор, полого спускавшийся вниз. С потолка свисали гроздьями нежные желто-розовые сталактиты. Свет факела отражался в бесчисленных капельках воды, сверкавших алмазными искрами на каждом их кончике. Зрелище было сказочно-прекрасным, но Нум уже видел такое не раз, исследуя другие подземные пещеры вместе со старшими братьями. Он быстро шел, почти бежал под уклон по влажному полу коридора.

Капли расплавленной смолы, шипя, стекали с дымного факела, обжигая пальцы мальчика; он то и дело ударялся локтями об острые выступы каменных стен. Чудовищная тяжесть нависших над ним пластов земли, казалось, давила на плечи, стесняя дыхание. Но Нум продолжал идти вперед.

Постепенно сталактиты на потолке исчезли, земля под ногами стала твердой и сухой. В лицо неожиданно ударила сильная струя воздуха, пламя затрещало и вспыхнуло ярче. Коридор расширился, и Нум очутился на пороге огромного подземного зала.

Сердце мальчика замерло на мгновение, потом бешено заколотилось. Он понял, что находится в Священной Пещере племени Мадаев.

Нум застыл на месте, потрясенный до глубины души открывшейся перед ним картиной.

Семь масляных светильников горели слабым огнем посреди обширного помещения, едва рассеивая глубокий мрак, царивший в подземном зале. Стояла глубокая, ничем не нарушаемая тишина, а между тем Священная Пещера жила, жила чудесной таинственной жизнью. Вдоль выпуклых гранитных стен вереницы нарисованных животных, казалось, вели нескончаемый загадочный хоровод. Их изображения были так совершенны, движения столь естественны, что Нум затаив дыхание ждал, что они вот-вот отделятся от каменных стен.

Прямо перед ним четыре красавца оленя с могучими ветвистыми рогами переправлялись вплавь через реку, вытянув тонкие шеи и скосив на мальчика влажные беспокойные глаза. За ними виднелись величественные буйволицы с маленькими телятами, коренастые дикие лошади с развеваемыми ветром гривами, угрюмые бизоны и гигантские дикие быки с длинными рогами, концы которых терялись во мраке под потолком. И все эти звери двигались, бежали, мчались, прыгали, падали, плыли, сражались друг с другом, убивали и умирали.

Изображения были выполнены желтой охрой, красной глиной, черным углем. Скупые, смелые штрихи подчеркивали мощность мускулатуры, изящество стройных ног, свирепый оскал зубов. Оперенные стрелы, казалось, свистели в воздухе и впивались, дрожа, в трепещущую плоть. Дротики торчали из глубоких ран; ловушки и ямы зияли под ногами беглецов.

Осторожно ступая, Нум приблизился к стене, украшенной изображением огромного быка. Рисунок не был закончен; завершена была только голова с острыми, изогнутыми кверху рогами, влажной черной мордой и блестящим глазом, обведенным глубокой коричневой тенью. Краски казались еще не просохшими. Нум понял, что этот бык был последним творением Абахо, над которым Мудрый Старец трудился после возвращения Мадаев с летней охоты.

Подойдя вплотную к изображению быка, Нум увидел на земле несколько плоских камней с углублениями посредине. Углубления были заполнены разными красками: черным костяным углем, желтой и красной охрой, тщательно растертой глиной разных оттенков, сухой бычьей кровью. Рядом лежали тонкие трубчатые кости для распыления краски на большом пространстве, примитивные кисточки из звериного волоса, гладко отполированные дощечки, на которых смешивают краски, острые кремневые осколки, костяные шила и ножи различных размеров.

Нум поднял факел и снова встретился взглядом с большим быком. Огромное животное словно удивлялось неожиданному посетителю и взирало на него с кроткой жалостью.

Нумом вдруг овладело странное чувство, уже испытанное им ночью, на берегу болотистой речки. Тогда Абахо, вращая над головой ремень из оленьей кожи с просверленным камнем на конце, заставлял звучать глубокий голос бизонов. В этом подземном зале, полном чудес и тайн, как и летней ночью в сердце Большого болота, творилось что-то непонятное, что-то более могущественное, более сильное, чем даже сама смерть. Таинственные связи рождались здесь между животным, которое убивают, и человеком, заставляющим свою жертву снова жить на этих стенах могучим волшебством мастерства и вдохновения…

Сжимая в поднятой руке факел, Нум как зачарованный смотрел, не отрываясь, на громадного быка, потеряв всякое представление о времени и месте, где он находился.

Глухой подземный гул, исходивший, казалось, из самых недр земли, внезапно вывел мальчика из этого экстатического созерцания. Взволнованному воображению его на миг представилось, что он слышит могучий голос большого быка. Охваченный ужасом, Нум повернулся и со всех ног бросился к выходу. И тут только увидел на пороге зала высокую, закутанную в меха фигуру, в которой он, несмотря на владевший им испуг, тотчас же узнал Мудрого Старца Абахо, Главного Колдуна племени Мадаев.


Глава VII ЗЕМЛЯ СОДРОГАЕТСЯ

Обмирая от страха под суровым взглядом Главного Колдуна, Нум медленно пятился назад. Колени его дрожали. Он умоляюще протянул к Абахо руку, но не успел произнести ни слова.

Из недр земли снова послышался глухой гул, наполнивший сердце мальчика невыразимым ужасом. И внезапно земля под ним дрогнула, ушла из-под ног, качнулась сначала вправо, потом влево, затем снова ухнула куда-то вниз. Стены Священной Пещеры зашатались. Подземный гул усилился и перешел в рев, подобный раскату грома. Каменные глыбы с грохотом сорвались с потолка, пол пещеры сдвинулся складками, потом разошелся, а местами раскололся на куски, между которыми зазмеились узкие, глубокие трещины.

Нум увидел, что Абахо бежит к нему, простирая длинную худую руку, и снова попятился, желая избежать удара. И в ту же минуту огромная каменная глыба обрушилась со свода и упала между ними. Острые гранитные осколки брызнули во все стороны. Светильники погасли. Факел выпал из рук Нума и покатился по земле. Густая удушливая пыль заполнила горло. Он бессознательно протянул руки вперед. Пальцы его уперлись в шероховатую поверхность камня, еще вибрировавшую после падения.

На мгновение наступила тишина, словно земля переводила дыхание после исполинского усилия. Затем пол под ногами Нума снова заколебался, но уже не так сильно, как в первый раз, однако в этом медленном упорном раскачивании было что-то еще более ужасающее. Казалось, земля не может остановиться, не может унять охватившую ее дрожь.

Нум хотел крикнуть, но не смог. Рот его сводило судорогой, он с трудом дышал. Тошнота подступала к горлу, ледяной пот струился по всему телу. Страшное, противоестественное колебание почвы под ногами наполняло его неизъяснимым ужасом. Наконец утробная дрожь земли завершилась новым, последним толчком, и наступила тяжелая тишина.

Нум поднялся, шатаясь, с отуманенной головой, не сознавая ясно, жив он или нет. Вдруг, сквозь звон в ушах, до его слуха донесся слабый голос, упорно повторявший его имя:

— Нум! Нум! Нум!..

Испуганному воображению мальчика на миг представилось, что Духи Тьмы зовут его к себе из подземных недр. Но, вслушавшись, он узнал голос Абахо, почему-то доносившийся к нему словно издалека.

Окончательно придя в себя, Нум почувствовал, что дрожит всем телом, меж тем как в груди растет и ширится странная, никогда не испытанная раньше тоска. Вечный мрак, без просвета и исхода, окружал его со всех сторон, сковывал его разум, его волю, его движения. Колени мальчика подогнулись, и он без сил опустился на холодный, усеянный острыми обломками, земляной пол.

Под руку ему попался какой-то предмет. Нум поднял его. Это был факел, который мальчик выронил, когда каменная глыба рухнула перед ним с потолка. На конце факела чуть тлела красноватая искорка.

Стиснув зубы, Нум постарался обрести немного хладнокровия. Это удалось ему, хотя и с большим трудом. Тогда он принялся потихоньку дуть дрожащими, непослушными губами на эту крохотную багровую точку, в которой заключалась для него единственная надежда на спасение. Терпеливые усилия мальчика увенчались успехом. Искорка понемногу разгорелась, и скоро факел снова вспыхнул ярким пламенем. В неверном, колеблющемся свете его перед глазами Нума предстала страшная картина царившего вокруг разрушения.

Пол Священной Пещеры был прорезан глубокими, узкими трещинами, загроможден упавшими со сводов гранитными глыбами. Груда камней наглухо закрывала выход. Рядом с огромным обломком скалы неподвижно лежал Абахо, широко раскинув в стороны худые руки. Правая нога его была неестественно согнута и откинута в сторону; кровь текла из глубокой раны на бедре. Глаза были плотно сомкнуты, лицо бледно и безжизненно.

Нум воткнул свой факел в трещину пола, бросился к Мудрому Старцу, склонился над ним. Слезы душили мальчика.

— Учитель! — крикнул он хрипло и отчаянно. — Учитель, не умирай! Не умирай!

Он сам не понимал, почему эти слова срывались с его дрожащих губ.

Но серые глаза Абахо не открывались. Дыхание не приподнимало его грудь. Руки были по-прежнему раскинуты крестом, раскрытые ладони перепачканы землей и кровью. Нум растерянно осмотрелся по сторонам и встретился взглядом с большим быком. Длинная трещина змеилась вдоль могучей груди благородного животного, словно раздирая ее надвое; глаза смотрели на мальчика с гневным упреком.

Под этим суровым взором Нум ощутил всю тяжесть совершенного им преступления. Снова, во второй раз, он нарушил Священные Законы племени Мадаев и навлек на них гнев и месть таинственных и грозных сил природы. Как смел он оставаться в живых, когда самый благородный и самый мудрый из его соплеменников умер? Проклятие ногам, которые привели его сюда, проклятие рукам, схватившим горящий факел в пещере Абахо, проклятие глазам, созерцавшим Тайну, скрытую от непосвященных! И пусть будет трижды проклята его глупая голова, полная самонадеянных и дерзких мыслей, ложной гордыни и дурного любопытства!

Повернувшись спиной к большому быку, раны которого, казалось, кровоточили от потеков красной охры, Нум дико вскрикнул и в порыве отчаяния ударился изо всех сил головой о неровную поверхность каменной стены. Острый выступ глубоко рассек кожу на его лбу, кровь хлынула из раны, заливая глаза. Физическая боль утоляла душевную. Нум ударился еще и еще раз и вдруг услышал позади себя слабый, прерывающийся голос Абахо:

— Нум! Нум! Перестань сейчас же! Не смей!

Но Нум уже не мог остановиться. Удары, которые он с такой яростью наносил себе, заглушали мучительный стыд и раскаяние, терзавшие сердце мальчика. Только после третьего окрика Абахо он справился с собой настолько, что нашел мужество оглянуться.

— Нум! Ты мне нужен! Подойди сюда.

Упав к ногам Мудрого Старца, Нум разразился отчаянными рыданиями:

— Прости! Прости меня, Учитель!

Абахо не останавливал его. Нум плакал, кричал, молил о прощении. Наконец Главный Колдун с усилием поднял руку, положил ее на голову мальчика и погладил его слипшиеся от крови и пота волосы, испачканные пылью и грязью. Прикосновение этой большой доброй руки немного успокоило Нума. Он закусил до крови губы и усилием воли подавил рыдания. Но отвращение к себе по-прежнему жгло его как огнем. Распухшие губы шептали:

— Я достоин смерти!

Абахо смотрел на мальчика с глубокой жалостью.

— Дитя! Смерть нельзя заслужить, ее можно только принять.

Сжимая в своих ладонях холодную руку Мудрого Старца, Нум страстно обвинял себя во лжи, непослушании и самомнении.

Абахо почти не слушал его. Острая боль в сломанном бедре терзала раненого, он чувствовал, что вот-вот снова потеряет сознание. Но ни один стон, ни одна жалоба не сорвались с сухих, плотно сжатых губ. Когда Нум остановился, чтобы перевести дыхание, Абахо сказал еле слышно:

— Не будем больше говорить о том, что уже свершилось, сын мой!

Он закрыл глаза и замолчал, истощенный сделанным усилием. Глубокая, ничем не нарушаемая тишина сомкнулась вокруг них. Нум едва осмеливался дышать. Спустя несколько минут, показавшихся мальчику вечностью, Абахо вздохнул и, не открывая глаз, заговорил прерывисто, но внятно:

— Мадаи… Мадаи, быть может, погребены под землей, как мы… все до одного… Это землетрясение — самое сильное… самое страшное с тех пор… с тех пор как…

Он не смог окончить фразу и снова умолк, бессильно запрокинув назад седую голову. Нум огляделся вокруг, охваченный новым страхом. До сих пор он не представлял себе до конца весь ужас их положения. Груда камней наглухо закрывала вход в подземный коридор, выводивший на поверхность земли. Нечего было и думать о том, чтобы сдвинуть с места эти гранитные глыбы или проскользнуть в узкие промежутки между ними.

Нум отчетливо представил себе отца, мать, близнецов и маленькую Циллу, засыпанных обвалом, раздавленных каменными обломками в глубине их пещеры. И одновременно почти физически ощутил чудовищную массу земли, окружавшую его со всех сторон, давившую ему на плечи своей тяжестью. Он понял, что обречен умереть в этой пещере от голода и жажды вместе с раненым Абахо. Объятый паническим ужасом, Нум вскочил с места и кинулся, протянув руки вперед, к выходу. Одна лишь мысль владела им: найти лазейку, щель, просвет между камнями, сквозь которые он мог бы проскользнуть, проползти, протиснуться, чтобы выбраться наружу, в долину Красной реки, увидеть снова дневной свет и узнать, немедленно узнать, что с его близкими…

Но руки мальчика встречали всюду лишь холодный, твердый камень, плотный и непроницаемый. Он был замурован, погребен заживо в этих гранитных стенах.

Бессильно уронив руки, Нум застыл на месте, холодея от отчаяния.

И тогда позади вновь прозвучал тихий голос Абахо, звавший его к себе. Нум медленно обернулся. Приподнявшись на локте, Мудрый Старец манил его рукой и шептал:

— Нет, нет, не все потеряно, мой мальчик… у Священной Пещеры есть еще один выход…


Над долиной Красной реки занялся новый день, но пленники Священной Пещеры не знали об этом. Измученный пережитыми волнениями, Нум крепко спал на земляном полу рядом с Абахо. Невзирая на уговоры Мудрого Старца, мальчик ни за что не захотел сразу же отправиться на разведку второго выхода из Священной Пещеры. Нет, нет, он сначала должен оказать помощь Учителю, перевязать его раны! Но операция оказалась сложной и отняла гораздо больше времени, чем они рассчитывали. Абахо вынужден был объяснять Нуму, что тот должен делать, и мучительно страдал из-за неловкости своего юного врачевателя. Сильная боль несколько раз заставляла его терять сознание.

По указанию Абахо Нум разыскал в углу пещеры длинный тонкий шест, служивший Мудрому Старцу указкой, когда он обучал молодых охотников целиться в наиболее уязвимые на теле животных места. С трудом разломав шест на четыре части, мальчик оторвал несколько узких полос от края своей меховой одежды и кое-как привязал ими обломки шеста к сломанной ноге Абахо.

Получилось грубое подобие лубка, которым пришлось, к сожалению, довольствоваться.

По счастью, Абахо всегда носил на поясе кожаный мешочек с различными лекарственными травами и снадобьями. Достав из него несколько зерен растения, обладающего свойством успокаивать боль, Мудрый Старец пожевал их и скоро забылся чутким, тревожным сном. Нум зажег один из уцелевших светильников, погасил факел и примостился возле больного с намерением бодрствовать, охраняя его сон. Но усталость сморила мальчика, и скоро он крепко заснул.

В Священной Пещере царил глубокий мрак, едва рассеиваемый слабым светом единственного светильника. В его дрожащем, неверном мерцании нарисованные на стенах животные продолжали вести свой фантастический хоровод…

Абахо снова очнулся и, приподняв голову, огляделся вокруг. Губы его пересохли от внутреннего жара, он мучительно хотел пить. Сломанная нога болела невыносимо, словно пронзенная раскаленным копьем. Кусая губы, чтобы не застонать, Мудрый Старец посмотрел на спавшего рядом с ним подростка.

На смуглых щеках Нума виднелись следы слез, размазанных по лицу вместе с грязью и кровью. Посиневший и вспухший лоб был рассечен в нескольких местах кровавыми шрамами. А на губах блуждала счастливая улыбка: должно быть, ему снился хороший сон.

Тяжело вздохнув, Абахо отвел глаза от этого юного лица. Сам он готов был мужественно перенести долгую и жестокую агонию в подземном склепе, но при мысли о том, что такая же страшная участь уготована ребенку, едва начинающему жить, все существо его возмущалось. Надо было как можно скорее удостовериться, что второй выход из Священной Пещеры свободен.

С усилием приподнявшись на локте, Мудрый Старец отыскал на полу острый камень и принялся чертить им в пыли план запасного выхода. Закончив чертеж, он разбудил безмятежно спавшего мальчика.

Абахо не дал Нуму времени снова предаться отчаянию и панике. Твердым голосом он приказал ему зажечь факел и подойти к той части каменной стены, где четыре оленя переплывали реку, вытянув тонкие шеи. Повинуясь указаниям Мудрого Старца, Нум высоко поднял факел и увидел над головами оленей, под самым потолком, узкое устье подземного коридора, уходящего во тьму. Толстая, сплетенная из кожаных ремней веревка, привязанная к выступу скалы, свисала до земли. Ухватившись за ее конец, можно было без труда добраться до входа в подземный коридор. Нум сообразил, что может подняться по веревке, держась за нее одной правой рукой, левая была занята факелом.

Приказав мальчику снова подойти к нему, Абахо заставил Нума тщательно изучить и запомнить план запасного выхода. Затем Нум стер сделанный Абахо чертеж и снова начертил его, чтобы крепче запечатлеть в памяти. После этого Главный Колдун и его ученик расстались, не сказав друг другу ни слова на прощанье, словно Нум отправлялся совсем недалеко, по какому-нибудь пустяковому поручению Мудрого Старца. Вскарабкавшись с помощью веревки наверх, мальчик обернулся и молча помахал раненому рукой.

Подземный коридор оказался прямым и узким; сухой каменный пол полого уходил вниз. Нум шел уже довольно долго, не встречая на своем пути ни трещин, ни каменных завалов, ни других следов землетрясения. С каждым шагом надежда на спасение росла и ширилась в его душе. Он миновал несколько боковых проходов, ответвлявшихся в сторону от главного коридора, и пересек два небольших круглых зала, стены которых были украшены странными изображениями. Вокруг неумело нарисованных человеческих фигур виднелись намалеванные черной и красной красками загадочные знаки: точки, волнистые черточки, квадраты, треугольники, окружности. Свет факела выхватывал из тьмы эти таинственные рисунки, среди которых изредка попадался одинокий силуэт бизона или оленя, выполненный с необычайным мастерством и выразительностью.

Во втором зале Нум увидел человеческие маски, украшенные птичьими перьями и разноцветной бахромой. Маски были надеты на грубо отесанные деревянные чурбаны, имевшие отдаленное сходство с человеческими фигурами. Блестящие глаза масок смотрели на Нума в упор, толстые губы уродливо гримасничали, тени плясали на каменных стенах, словно живые…

В глубине зала зоркие глаза Нума заметили вырезанных из дерева птиц с человеческими лицами и людей с птичьими головами, а в самом дальнем углу — большого глиняного идола с опущенными веками и загадочной улыбкой на тонких, крепко сжатых губах.

Но Нум ни разу не остановился, чтобы полюбоваться творениями безвестных древних художников. Значение многих предметов и рисунков было ему непонятно, но суровая красота их поражала воображение. Нум подумал, что когда-нибудь позже он вернется сюда и рассмотрит подробно все собранные здесь чудеса.

Не задерживаясь, мальчик скорым шагом шел вперед, по-прежнему не встречая нигде признаков вчерашнего землетрясения. Подземный коридор постепенно сужался; потолок его опустился и скоро стал таким низким, что Нуму пришлось продвигаться ползком, прикрывая ладонью колеблющееся пламя факела. Едкий дым щипал глаза. Над собой и под собой, слева и справа, впереди и сзади он ощущал страшную давящую тяжесть земных пластов, сжимавших его со всех сторон. С ужасом подумал он о том, что случится, если новый подземный толчок застанет его здесь, в этой каменной трубе, стенкам которой достаточно чуть сдвинуться, чтобы раздавить его, как букашку.

Узкий лаз неожиданно вывел Нума в довольно обширный подземный зал, и вдруг в гробовом молчании, окружавшем его, мальчик отчетливо услышал слабое журчание.

Тоненькая струйка воды падала с потолка в круглый бассейн с гладкими, ослепительно белыми известковыми стенками. Прозрачные сталактиты, свисающие со свода, отражались колеблющимися очертаниями в его зеркальной поверхности.

Нум едва не бросил на землю свой факел. Наспех воткнув его в рыхлую, влажную почву, он опустился на колени, припал губами к живительной влаге и пил долго, большими глотками, пока не утолил сжигавшую его внутренности жажду. Он обмыл прохладной водой свой пылающий, воспаленный лоб, смыл с лица и рук присохшую грязь, пот и кровь.

Нум чувствовал, как жизнь снова возвращается к нему. Пить он больше не стал, зная по опыту, что это может оказаться для него губительным. Его удивляло, что Абахо, так же как и он сам невыносимо страдавший от жажды, ни словом не обмолвился о существовании этого крошечного подземного водоема. Но, подумав немного, мальчик понял причины молчания Мудрого Старца. Абахо не хотел, чтобы Нум возвратился к нему, не дойдя до цели, и отпустил мальчика, не дав ему с собой сосуда для воды.

Нум покраснел от стыда. Теперь он горько сожалел, что задержался так долго около бассейна, в прозрачной воде которого дробился золотыми бликами свет его факела. Проворно выжав воду из длинных черных волос, он откинул их назад, поднялся с колен и решительным шагом двинулся дальше, прислушиваясь к постепенно слабеющей музыке водяных капель, стекающих в белоснежный подземный водоем, вековой покой которого он на мгновение потревожил.


Глава VIII
ВО МРАКЕ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Нум приближался к выходу из подземного лабиринта. Каково же было его изумление, когда он обнаружил, что выход этот находится в его собственной пещере, в глубине маленькой кладовки, где под потолком зияла черная отдушина, внушавшая ему такой страх в далеком детстве.

Завидев впереди слабо брезживший свет, Нум ускорил шаг и через несколько минут добрался до выхода. Воткнув факел в расщелину стены, он спрыгнул вниз, выскочил из кладовки и очутился в отцовской пещере.

Сумрачный свет зимнего дня, проникая через наружный выход, слабо освещал просторное жилище вождя племени. В центре его сиротливо серела кучка холодной золы, свидетельствуя о том, что огонь в очаге уже давно угас. На земляном полу были в беспорядке разбросаны домашняя утварь, одежда, глиняная посуда и оружие. Многих знакомых Нуму с детства предметов не хватало. Количество мехов значительно уменьшилось, наполовину исчезли запасы вяленого мяса и рыбы, висевшие на перекладинах вдоль стен и под потолком. Несколько сухих рыбин валялось на полу, словно кто-то в неистовой спешке срывал их с тонких жердей, на которые они были нанизаны.

Пещера была пуста.

Сдавленным голосом Нум позвал:

— Мамма! Тхор! Ури!

Никто не ответил ему. Нум кинулся к частоколу, защищавшему вход в пещеру. Частокол был цел, но лесенка, с помощью которой перелезали через него, исчезла. Подняв глаза, Нум увидел над собой кусок серого зимнего неба с низкими, отягощенными снегом тучами.

Щемящая тревога охватила мальчика. Он с трудом вскарабкался на частокол и обнаружил лестницу, брошенную на землю по ту сторону ограды.

Долина Красной реки казалась вымершей. Ни звука, ни движения, ни дымка костров. Внезапно Нум понял почему. Часть скалистого берега обвалилась и рухнула в реку вместе с несколькими пещерами, в том числе и с той, что служила жилищем Абахо и его внучке. Обломки скал, поросшие колючим кустарником и молодыми дубками, загромождали речное ложе и замедляли бурное течение воды, которая с ревом бросалась на это новое препятствие, образуя вокруг него пенистые буруны, воронки и водовороты.

Приложив руки рупором ко рту, Нум издал протяжный призывный крик. Только эхо ответило ему. Теряя от страха голову, он спрыгнул с верхушки частокола, едва не повредив при этом снова больную ногу, и сбежал с обрыва вниз, к самой воде. Прибрежный песок был испещрен бесчисленными следами ног, словно люди беспорядочно метались по кромке берега, топтались на месте, шарахались в стороны. Чуть подальше, вниз по течению, следы становились более четкими, выстраивались рядами и длинной цепочкой вели к югу, следуя за всеми излучинами берега. Пятки беглецов увязали во влажной глине и песке, оставляя в них глубокие ямки.

Нум легко разобрался в следах, оставленных его соплеменниками. Он понял, что Мадаи, напуганные землетрясением, сначала поддались жестокой панике, бегая во всех направлениях по берегу и разыскивая своих близких. Затем они бросились в уцелевшие после обвала жилища, схватили второпях продовольствие, оружие, одежду — все, что были в силах унести, — и, нагрузившись тяжелой поклажей, поспешно удалились в южном направлении.

Нум всей душой хотел верить, что его семья избежала гибели во время катастрофы. В момент землетрясения они, вероятно, находились в пещере вождя, за ужином, если только кто-нибудь не отправился в гости к соседям, как это часто случалось. Нум попытался обнаружить среди других следов отпечатки ног своих родителей и братьев, узкие следы маленьких ножек Циллы. Но берег был так истоптан, что разобраться в этом хаосе не сумел бы даже самый опытный следопыт. Поняв тщетность своих усилий, мальчик оторвал глаза от земли и посмотрел на небо, где ветер гнал с севера тяжелые свинцовые тучи.

Нум был один, он был здоров и свободен. Он мог немедленно броситься вдогонку за Мадаями; по их следам, которые, несомненно, приведут его туда, где племя нашло пристанище. Крепко стиснув кулаки и закрыв глаза, мальчик старался побороть охватившее его искушение. Но под горящими от волнения веками всплывало видение: свежие следы людей на влажной глине и растоптанных травах.

Да, у Нума еще было время последовать за Мадаями. Никто не принуждал его вернуться, никто не заставлял проделывать долгий и опасный путь до Священной Пещеры. Бегом, не задерживаясь нигде, он мог нагнать своих охваченных паникой соплеменников уже к рассвету следующего дня. Мадаи были нагружены поклажей, обременены детьми и, возможно, ранеными. Они не могли уйти далеко.

Стараясь не думать о беспомощном раненом старике, неподвижно распростертом на полу во мраке и одиночестве Священной Пещеры, Нум двинулся вдоль берега по следам родного племени. Небо потемнело еще сильней. Редкие снежинки закружились в воздухе; одна из них опустилась на пылающий лоб мальчика. Еще немного — и белая пелена укроет землю, скрыв под собой все следы Мадаев. И тогда в течение долгих зимних месяцев, до самой весны, дорога их бегства будет также неразличима, как путь птицы, пролетевшей над ним высоко в небе. Пройдет день, минует ночь, и Нум на всю зиму останется здесь наедине с тяжело раненным Абахо, а быть может, и совсем один, если Мудрый Старец умрет от ран…

Дважды Нум пускался в путь вдоль берега реки, вдогонку за убежавшими Мадаями. И дважды останавливался. Снег валил все сильней; крупные хлопья, кружась, тихо ложились на землю, заполняя все неровности, все углубления почвы и постепенно скрывая под своим холодным покровом отпечатки человеческих ног на прибрежной отмели…

Еще несколько минут Нум отчаянно боролся с собой. Потом глубоко вздохнул и, закусив губы, чтобы не расплакаться, повернулся спиной к берегу и, прихрамывая, побрел обратно к частоколу.


Возвратившись в Священную Пещеру, Нум обнаружил, что Абахо жив, но по-прежнему очень слаб. Руки старика были холодны как лед, лоб горел огнем. Нум осторожно приподнял с земли голову раненого и дал ему напиться. Сделав несколько глотков, Мудрый Старец открыл глаза, взглянул на мальчика и пробормотал:

— Значит, ты вернулся?

Нум молча кивнул головой. Говорить он не мог. Горло его словно стиснула невидимая жестокая рука. Он слишком много пережил, слишком много выстрадал за последние несколько часов. Силы его были на исходе.

Абахо догадался о том, что происходило в душе мальчика, и не стал расспрашивать его ни о чем. Крепко сжатые губы и отчужденный взгляд больших черных глаз красноречиво свидетельствовали о том, что Нум перенес суровое испытание, истощившее его душевные и физические силы.

Но внешне Нум выглядел спокойным. Он поставил на пол плетеную корзину, которую принес на спине, и достал из нее разные припасы: кусок вяленого бизоньего мяса, соты с медом диких пчел и несколько яблок, которые они с Циллой собрали накануне в ближней рощице. Неужели это было только вчера?

Нуму казалось, что целая вечность отделяла его от этой счастливой минуты.

Абахо съел яблоко, затем отломил кусочек пчелиных сот и высосал из него мед. Пока раненый подкреплял свои силы, Нум, повернувшись к нему спиной, бросил украдкой взгляд на большого быка. Прекрасные темные глаза животного смотрели теперь на него с глубокой нежностью. Судорога, сжимавшая горло мальчика, вдруг ослабела, и Нум, подойдя к раненому, опустился рядом с ним на пол. Ровным голосом он начал рассказывать.

Абахо слушал, не прерывая, не задавая никаких вопросов. Он знал, что Нум заметил все, что нужно, до мельчайших деталей.

Услышав, что в долине Красной реки начался снегопад, Мудрый Старец пробормотал чуть слышно:

— Следы должны быть еще заметны. Ты мог бы нагнать племя…

Нум опустил голову и ничего не ответил. Губы его были плотно сомкнуты, но подбородок еле заметно дрожал. Абахо с усилием положил руку на плечо мальчика и повторил:

— Ты еще успеешь догнать их. Иди, сын мой, иди!..

Резким движением Нум сбросил с плеча худую старческую руку, вскочил на ноги и подошел к стене, где был изображен большой бык. Трещина, образовавшаяся после землетрясения, раздирала могучую грудь быка, словно кровавая рана. Нум дотронулся до нее кончиками пальцев, погладил холодный камень. Рука его скользнула вдоль очертания стройных ног, задержалась на точеных копытах. Огромное спокойствие вдруг сошло в его исстрадавшуюся, истерзанную суровым испытанием душу.

Печально, но уже без горечи подумал он о родителях и братьях, которых, быть может, никогда больше не увидит, о милой девочке, которую так любил… И когда ощутил наконец, что гулкие удары сердца стихли и предательская дрожь в голосе не выдаст обуревавших его чувств, он повернулся лицом к раненому и улыбнулся ему своей обычной светлой улыбкой.

— Мы дорисуем большого быка вместе, Учитель! — сказал он просто.


Начиная с этого дня, жизнь Нума проходила то в Священной Пещере, то в жилище вождя Мадаев.

Снаружи снег валил с утра до вечера без передышки и зимний ветер носился с воем и свистом над безлюдной долиной Красной реки. День можно было отличить от ночи только по более яркому сверканию снега за частоколом.

В Священной Пещере было относительно тепло. Ночью Нум спал рядом с Учителем, завернувшись в меховое одеяло, днем отправлялся в отцовскую пещеру. Там он пек в золе очага каштаны или, натерев их на каменной терке, лепил из густого, вязкого теста толстые лепешки. Иногда он растапливал немного снега в кожаном бурдюке, подвешенном на трех колышках близ очага, клал туда кусок вяленого мяса и бросал в воду раскаленные в пламени костра камни. Скоро вода в бурдюке закипала и мясо потихоньку варилось, делаясь все мягче. Абахо очень одобрял такие супы, утверждая, что они возвращают ему силы.

Занятый с утра до вечера хозяйственными хлопотами, Нум проводил долгие часы в одиночестве. В голове его роилось множество мыслей и предположений. В конце концов он уверил себя, что все члены его семьи живы и Куш, быть может, пришлет в долину Красной реки двух-трех разведчиков еще до наступления больших холодов.

Но дни сменяли друг друга однообразной чередой, и никто не являлся к затворникам. Зима меж тем вступила в свои права, и морозы усилились настолько, что Нум боялся высунуть нос наружу, чтобы осмотреть окрестности с высоты частокола. Обломки скал, упавшие в реку во время землетрясения, покрылись толстым слоем льда, высокие сугробы снега на берегу ослепительно блестели в холодных лучах негреющего солнца.

Нум дрожал от стужи в просторной отцовской пещере, с тоской вспоминая прошлые зимы, когда в жилище вождя день и ночь пылал громадный костер, вокруг которого сидели, работали и спали его родные, а остальные Мадаи то и дело приходили в пещеру повидать Куша и потолковать с ним о разных делах. Они усаживались поближе к огню в своей пышной, заиндевевшей от мороза меховой одежде, от которой скоро начинал валить густой пар, и вели с вождем неторопливые, прерываемые долгими паузами беседы.

Нуму приходилось экономить топливо. Он не решался отправиться в такую метель на другой берег реки, в Большой лес, чтобы пополнить запасы дров и хвороста. Пищу ему тоже надо было расходовать бережно; ее оставалось не так уж много. Оленьи туши и связки вяленой рыбы Нум повесил снаружи, у входа в пещеру, где они промерзли так основательно, что их приходилось рубить топором. Пополнить запасы пищи можно было, только ставя силки на зайцев и белых куропаток, или, прорубив лунку во льду реки, попытаться поймать хоть парочку форелей. Но для этого надо было выбираться наружу, а Мудрый Старец запретил мальчику выходить за пределы частокола.

— Зима в этом году суровая, — говорил Абахо, — и волки озверели от голода. Они знают, что Мадаи покинули эти места и, конечно, бродят возле пещер, надеясь поживиться чем-нибудь съестным. Увидев, что ты один, они не задумываясь накинутся на тебя и разорвут в клочья. А если погибнешь ты, погибну и я.

Нум действительно часто слышал вой волков, охотившихся на опушке Большого леса, на другом берегу реки. Временами два или три самых смелых хищника перебирались по льду через реку, подходили к частоколу и принюхивались, стараясь заглянуть внутрь сквозь просветы между толстыми кольями. И хотя Нум был уверен, что ограда неприступна и опасность не грозит ему, он не в силах был унять охватывавшую его невольную дрожь и старался ничем не обнаружить себя до тех пор, пока волки не уйдут.

Вечерами в теплом полумраке Священной Пещеры узники вспоминали тех, кого они так любили. Вечная ночь подземелья окружала их, давила на плечи своей тяжестью — и все же они строили на будущее самые радужные планы.

— Как только наступит весна, — уверял Абахо, — Мадаи непременно вернутся! Твоя мать не узнает тебя, мой мальчик, — добавлял, ласково улыбаясь, Мудрый Старец. — Ты так вырос за это время, так повзрослел. И — подойди-ка ко мне поближе! — ну конечно, вот и первый пушок на твоих щеках!

Нум краснел до самых ушей. Проходя по подземному залу с маленьким бассейном, он наклонялся над круглой водяной чашей, как над зеркалом, пытаясь проверить слова Абахо. Да, верно, над верхней губой что-то темнело, и щеки на ощупь не были больше такими гладкими, как раньше… Он то и дело трогал бессознательным жестом верхнюю губу, словно приглаживая воображаемые усы. Абахо, добродушно посмеиваясь, следил за его движениями.

Окрепнув, Мудрый Старец начал по вечерам заниматься со своим юным учеником, постепенно передавая ему Знание, которым владел сам. Речь шла не только о рисовании и живописи, но и о многих других вещах, о которых Нум не имел до сих пор ни малейшего представления. Абахо рассказывал ему о движении небесных светил, о смене времен года, о безбрежности океана, который Мудрому Старцу довелось увидеть однажды, в дни молодости. Он описывал также симптомы различных болезней, нападавших временами на племя и косивших людей, как тростник; говорил о лекарственных травах и других снадобьях, которые следовало употреблять в тех или иных случаях недомогания или при лечении ран.

Нум был внимательным и прилежным учеником. Природа одарила его быстрым умом, цепкой памятью. Он выслушивал объяснения Абахо, а когда Учитель замолкал, повторял слово в слово все, что тот только что рассказал ему. Отвечая урок, мальчик мерно покачивался взад и вперед в такт произносимым словам, сохраняя в своей речи даже интонации Мудрого Старца.

Все интересовало Нума. Его жажда знаний была так велика, что он мог часами забывать о пище и сне, если бы Абахо не умерял его усердия. Но больше всего Нум любил чудесные истории, которые Учитель рассказывал ему в конце урока, желая вознаградить мальчика за прилежание и старательность.

Во время этих рассказов голос Абахо звучал в полумраке Священной Пещеры загадочно и таинственно. Изображенные на стенах животные, казалось, замирали в своем вечном движении, чутко прислушиваясь к словам Мудрого Старца. Речь большей частью шла об их далеких предках.

— В начале времен, — ровным голосом говорил Абахо, устремив глаза в пространство поверх головы Нума, — люди и звери жили в мире и согласии…

Нум слушал как зачарованный. До сих пор ему и в голову не приходила мысль, что другие племена населяли когда-то эти места до появления Мадаев, жили в тех же пещерах, охотились в долине Красной реки. Представление мальчика о прошлом не простиралось далее существования отца его отца, которого он лишь смутно помнил.

Рассказы Абахо раскрывали перед пламенным воображением Нума широкие горизонты. Под цветными картинами на стенах, выполненными им самим, Мудрый Старец показывал ученику следы других изображений, менее искусных и совершенных. А под ними — еще более примитивные рисунки, такие неумелые, что подчас можно было лишь с трудом догадаться, изображен ли здесь пещерный медведь, кабан или мамонт.

— Эти рисунки сделаны людьми, которые населяли наши пещеры в незапамятные времена, — объяснял Абахо. — А до этих людей здесь жили другие, которые не умели еще рисовать на камне или вырезать изображения на дереве и кости. Но они уже пользовались огнем, как мы, обтачивали кремни и хоронили своих мертвецов лицом, всегда обращенным в сторону восхода.

Абахо доставал из каменной ниши массивный череп с мощной, выдающейся вперед нижней челюстью и выпуклыми надбровными дугами и рассказывал, что нашел этот череп в земле, как раз под тем местом, где они сейчас сидят. Нум испуганно косился на земляной пол, и ему казалось, что он видит сквозь его толщу черепа и кости этих первых обитателей Священной Пещеры.

Он засыпал Мудрого Старца вопросами. Откуда Учителю все это известно? Он догадался обо всем сам или кто-нибудь открыл ему Знание?

— В молодости я был, как и ты, учеником одного Мудреца из нашего племени, — отвечал Абахо. — Он научил меня всему, что узнал сам, будучи юным, от другого Мудреца, а тот — от предыдущего, — и так один передавал Знание другому с самого начала времен. Знание всегда передается ученикам в глубокой тайне. К сожалению, мы потеряли многое из того, что знали наши предки, и теперь нам надо снова учиться и снова искать, искать не переставая, снова постигнуть утраченные Тайны Природы и Мироздания.

Нум считал, что в этом вопросе Абахо не прав: знания Учителя казались мальчику исчерпывающими и всеобъемлющими.

Абахо только улыбался, покачивая головой, в ответ на пылкие уверения своего юного ученика.

— Ты не всегда будешь думать так, сын мой! Придет день, когда ты сам откроешь еще одну или две новые Тайны, разгадаешь еще одну загадку природы. И в свою очередь передашь приобретенное Знание своим преемникам. А вслед за вами придут новые Мудрецы и будут искать ответа на новые вопросы и загадки. И так без конца — до тех пор, пока будут жить на Земле люди, потому что для Знания нет предела и завершения…

Но Нум плохо представлял себе это слишком отдаленное будущее. Он морщил лоб, хмурил брови и рассеянно чертил пальцем в густой пыли неясные знаки. Тогда, чтобы развлечь мальчика, Абахо принимался учить его охотничьим и боевым песням племени Мадаев или с редким совершенством подражал голосам различных птиц и животных. Стены Священной Пещеры оглашались рычанием хищников, ржанием лошадей, птичьим свистом, пением и кряканьем. Нум веселился от души, слушая эти импровизированные концерты, и молодой смех его будил звонкое эхо в отдаленных подземных гротах и коридорах.

Так проходила, день за днем, долгая суровая зима.


Глава IX
ВОЛЧОНОК

Как-то днем, сидя у очага в отцовской пещере, Нум услышал снаружи отрывистые, глухие удары и понял, что это трещит и лопается лед, сковывавший толстым панцирем буйные воды Красной реки. Морозы еще держались, вьюги и метели по-прежнему свистели и выли, проносясь над безмолвной долиной, но в воздухе уже ясно ощущалось нечто, возвещавшее близкий приход весны.

Нум чувствовал, как с каждым днем силы его прибывают. Он заметно раздался в плечах; на руках вздувались тугие бугры мускулов. Поврежденная лодыжка больше не мучила его; он почти перестал хромать. Временами его охватывало неудержимое желание прыгать и бегать, чтобы как-то израсходовать переполнявшую его энергию. Он по десять раз на дню взбирался на частокол и подолгу озирал с его высоты пустынную, укрытую толстым ковром снега, безмолвную долину Красной реки.

Нум твердо верил, что при первых же признаках наступления весенних дней Мадаи вернутся в родные пещеры. Он старался представить себе удивление и радость своих соплеменников, когда они увидят его целым и невредимым и узнают, что их Мудрый Старец, которого они, без сомнения, оплакивают как погибшего, жив.

Воображая себе эту встречу, Нум громко смеялся от радости.

Однажды мальчику пришло на ум сделать себе новую меховую одежду: старая становилась узка в плечах и коротка. Нум не был искусным портным; честно говоря, ему до этого дня ни разу не приходилось брать в руки костяную иглу — работа эта считалась у Мадаев сугубо женской. Он трудился в поте лица над плотной, неподатливой оленьей шкурой, прокалывая ее толстой иглой и протаскивая затем сквозь отверстие нитку из сухой бизоньей жилы.

Снаружи, за частоколом, бушевала пурга. Северный ветер, свирепо завывая, гнал над землей мириады колючих снежинок.

Вдруг сквозь вой метели до слуха Нума донесся какой-то новый звук. Мальчик поднял голову и прислушался. Чьи-то заунывно-зловещие голоса то примешивались к непрекращающемуся свисту ветра, то сливались с ним в одну монотонную жалобу.

Стая волков охотилась на опушке Большого леса.

Нум отложил в сторону свое рукоделье и проворно вскарабкался на частокол. Волки были так близко, что он без труда различал их. Хищники бежали рысью по нетронутому снегу. Нум не мог разглядеть, какую добычу они преследуют. Наверное, стая выследила зайца или одного из тех маленьких, похожих на лисичек зверьков, чей белый мех сливается с белизной окружающей местности, делая их почти невидимыми.

Потеряв интерес к происходящему, Нум вернулся в пещеру, уселся поближе к очагу и принялся за прерванную работу.

Между тем голоса хищников становились все явственнее. Никогда еще волки не отваживались подходить так близко к покинутым жилищам Мадаев. Обычно они появлялись только в одиночку или парами, крадучись приближались к пещерам под прикрытием прибрежных валунов и высоких сугробов, обнюхивали частокол с наружной стороны и, помедлив немного, уходили обратно, поджав хвост и прижимаясь брюхом к земле.

Но сегодня хищники, казалось, решили брать пещеру приступом.

Нум снова занял свой наблюдательный пост на гребне частокола, осторожно выглядывая наружу из-за верхушек дубовых кольев.

Нет, волки не преследовали на этот раз никакой добычи. Они бежали прямо к скалистой гряде. Должно быть, голод сильно мучил их, раз звери, забыв о своей привычной осторожности, выбрались из-под защиты деревьев на открытое место, не имея перед собой вспугнутой дичи.

Нум взглянул с тревогой на три небольшие оленьи туши и связку вяленой рыбы, висевшие на шестах у входа в пещеру. Что, если обезумевшим от голода хищникам удастся перескочить через высокую ограду, уничтожить эти скудные припасы и тем обречь Абахо и Нума на голодную смерть?

Испуганный этой мыслью, мальчик снял мясо и рыбу с шестов и перетащил в маленькую кладовку в глубине отцовского жилища. Если положение станет угрожающим, он успеет унести запасы в Священную Пещеру. Затем Нум снова вскарабкался на частокол и, прикрывая лицо от режущего ветра, бросил быстрый взгляд наружу.

Волки с той же скоростью бежали к реке, от которой их теперь отделяло расстояние, равное полету стрелы. Впереди скакал большой волк с седой шкурой, изорванными ушами и облезлым хвостом — матёрый зверь, когда-то, по-видимому, обладавший огромной силой. Рядом с ним, стараясь не отставать от старика, бежал совсем небольшой волчонок, прижимавшийся на ходу к тощему боку седого волка. Остальные хищники следовали за ними, выстроившись полукругом, концы которого постепенно вытягивались и смыкались вокруг бегущих впереди.

Нум мгновенно догадался, что происходит. Абахо как-то рассказывал ему, что, когда вожак волчьей стаи становится стар и слаб, стая при отсутствии другой добычи обрекает его на съедение. Судя по всему, именно такая участь ожидала огромного седого волка, бежавшего впереди обезумевшей от голода своры хищников. Теперь уже не он вел за собой эту свору по охотничьей тропе, но сам превратился в добычу изголодавшейся стаи.

Преследователи гнали старого вожака прямо к обледеневшему берегу Красной реки. Стоило ему немного уклониться влево или вправо, как зловещий полукруг сразу же стягивался вокруг него петлей. Время от времени вожак оборачивался, чтобы убедиться, что волчонок по-прежнему следует за ним, а иногда, невзирая на возраставшую с каждой минутой опасность, слегка замедлял свой бег, чтобы малыш мог догнать его.

На что он надеялся? Хотел ли пересечь замерзшую реку, проникнуть в покинутое жилище людей и там, прислонившись спиной к стене, до последней капли крови защищать свою жизнь и жизнь маленького существа, доверчиво бежавшего рядом с ним на своих слабых лапках? Или он думал проскользнуть в какой-нибудь узкий лаз и спастись от преследователей в недрах подземного лабиринта?

Никто не знал, что на уме у беглеца. Но он бежал прямо к частоколу, за которым притаился Нум, бежал из последних сил!

Волк уже пересек реку, достиг обрывистого скалистого берега и начал взбираться по нему вверх, как вдруг, обернувшись на ходу, чтобы удостовериться, что волчонок не отстал, споткнулся об острый выступ и скатился обратно на речной лед. В то же мгновение волки, рыча и отталкивая друг друга, кинулись к нему. Но, прежде чем первый нападающий успел наброситься на свою добычу, старый вожак вскочил на ноги, обернулся и встретил врагов лицом к лицу.

Грозно оскалив огромные желтоватые клыки, все еще внушавшие стае почтительный страх, седой волк стоял во весь свой могучий рост перед преследователями, которые окружали его со всех сторон почти правильным кольцом, но не решались напасть. Медленно, но неуклонно хищники сжимали кольцо, подползая к добыче по снегу так незаметно и неощутимо, что казалось, они недвижно застыли на месте. Один из них, почти такой же огромный, как старый волк, был, по-видимому, новым вожаком стаи. Как только молодой вожак делал движение лапой, остальные тотчас же следовали его примеру. Это он подал сигнал к атаке.

Молниеносным прыжком молодой вожак ринулся на волчонка и рванул его зубами за плечо. Волчонок отчаянно взвизгнул и спрятался под брюхом старого волка.

И тотчас же, словно по команде, волки, щелкая зубами, бросились в бой.

С этой минуты Нум видел только рычащий клубок ощетинившихся серых тел, катавшихся по льду Красной реки. Перед глазами его мелькали головы, хвосты и лапы, клочья вырванной шерсти, разинутые пасти с окровавленными зубами.

Сквозь вой и рычание сцепившихся в смертельной схватке зверей до ушей Нума временами доносился пронзительный, раздирающий душу визг маленького волчонка.

Нум хорошо знал, что значит быть слабым и неспособным к защите. Он ясно представлял себе ужас несчастного малыша, отбивающегося в безнадежной борьбе от огромных, во много раз превосходящих его силой зверей. Острая жалость к волчонку пронзила сердце мальчика.

Не отдавая себе ясного отчета в своих действиях, Нум бросился в пещеру, схватил смолистый факел, зажег его в пламени костра, снова взобрался на частокол и, потрясая факелом, испустил боевой клич Мадаев.

Поглощенные яростной борьбой, волки не сразу расслышали голос мальчика. Старый и новый вожак, схватив друг друга за горло, катались по льду. Седой волк дрался с мужеством отчаяния, но было очевидно, что победителем из этой борьбы ему не выйти. Мощные клыки его противника впились мертвой хваткой в горло старика и сжимали его сильней и сильней. Вдруг глаза седого волка закрылись, голова упала на плечо… Всё было кончено.

Остальные хищники, обезумевшие от борьбы, запаха крови и голода, яростно рычали.

Нум снова испустил боевой клич и, размахнувшись, швырнул свой факел в середину свалки, которая шла теперь у самого берега, напротив частокола. Факел просвистел в воздухе и угодил прямо в центр живого клубка, опалив шерсть двум или трем хищникам. Перепуганные волки кинулись прочь, поджав хвосты и жалобно воя от страха.

Нум тем временем зажег два новых факела и появился на гребне частокола, размахивая пылающими ветками и крича что было сил. Паника овладела хищниками. Они были уверены, что пещеры пусты, что в них никого нет, — но вот перед ними человек, их исконный враг, и в руках его самое грозное, самое страшное оружие — огонь!

Нум метнул второй факел. Он пролетел над головами волков и упал в сугроб, рассыпая вокруг тучи огненных искр. Волки шарахнулись в стороны, опасаясь новых, мучительных укусов пламени, — и Нум увидел седого волка, распростертого на снегу. Он лежал в луже крови, не шевелясь, а рядом с ним вытянулся волчонок, лапы которого временами слабо вздрагивали.

Нум высоко поднял над головой третий факел. Ветер раздувал красноватое пламя, искры летели вихрем. Напрягая голос, мальчик снова закричал, осыпая волков угрозами и бранью. Хищники смотрели на него ошеломленные, моргая глазами, прижав уши к голове и опасливо поджимая хвосты.

Вращая факел над головой, Нум сделал движение, словно собирался бросить его в сторону стаи. Но волки, не дожидаясь, пока огонь настигнет их, кинулись врассыпную. Прижимаясь брюхом к синеватому льду, они пересекли реку и открытое пространство противоположного берега — черные на белом снегу — и скрылись за деревьями Большого леса. Оттуда, с опушки, они, вероятно, будут следить за тем, что произойдет на льду реки, но вряд ли отважатся вернуться к месту кровавого побоища до наступления темноты.

Нум был опьянен своей победой.

Недолго думая он перекинул лестницу через частокол и спустился по ней на берег. Абахо категорически запретил ему выходить за пределы частокола. Но разве Нум не обратил только что в бегство целый десяток хищников?

Громко смеясь и крича от радости, мальчик двинулся к реке, шагая прямо по обледенелому снегу, звонко скрипевшему под его ногами.

Ах, какое это было наслаждение — очутиться наконец на свободе, под необъятным куполом зимнего неба, после стольких дней вынужденного затворничества в темноте подземелья!

Спускаясь по крутому откосу, Нум поскользнулся и, чтобы не скатиться вниз, ухватился за выступ льда. Жестокий холод обжег его пальцы. Он сам не понимал, что так неудержимо влечет его к месту кровавой схватки. Быть может, ему просто захотелось рассмотреть поближе простертого на снегу старого волка?

Ветер налетал яростными порывами и, казалось, задался целью сбить мальчика с ног. Нум шел согнувшись, отворачивая лицо, и чувствовал, как тысячи острых ледяных крупинок впиваются, словно иголки, в его щеки и лоб. Глаза то и дело застилало слезами. Одной рукой он прикрывал пламя факела, который предусмотрительно захватил с собой, другой придерживал на груди меховую одежду.

Осторожно приблизившись к месту боя, Нум убедился, что опасаться ему нечего. Старый вожак был мертв. Темная кровь еще сочилась из его бесчисленных ран, но тут же застывала на морозе.

Нум подумал, что следовало бы оттащить мертвого волка к пещере и снять с него шкуру. Это был бы его первый охотничий трофей! Он подарит шкуру Цилле — то-то она обрадуется! Но — увы! — шкура старого вожака была вся изорвана, мех висел клочьями. Нет, такой трофей стоит немногого!

Нум наклонился, чтобы пощупать мех свободной рукой. И в ту же минуту волчонок, неподвижно распластавшийся на льду рядом со старым волком — Нум счел его также мертвым! — внезапно поднял голову и вцепился острыми зубками в онемевшие от холода пальцы мальчика. Туловище и задние лапы волчонка были придавлены телом вожака, свободны были только передние лапы и голова.

Нум вскрикнул от неожиданности и сделал шаг назад. Средний палец его слегка кровоточил, но особой боли он не испытывал. Волчонок злобно глядел на мальчика, оскалив маленькие белые клыки, и глухо рычал. Он был перепуган до смерти и очень несчастен.

Нум глядел на звереныша чуть усмехаясь. Впрочем, долго рассматривать малыша не приходилось. Холод сковывал все тело мальчика, руки и ноги застыли так, что Нум их совсем не чувствовал. Он представил себе, какая страшная участь ожидает волчонка, если оставить его здесь и уйти. Повинуясь внезапному порыву, Нум схватил зверька за шиворот, вытащил из-под трупа старого вожака и, не обращая внимания на его визг и отчаянные попытки вырваться, понес к берегу.

Перелезть через частокол с извивающимся волчонком в одной руке и факелом в другой было нелегким делом. Когда запыхавшийся Нум очутился наконец внутри пещеры, он был совершенно измучен и вдобавок продрог до самых костей. Он опрометью кинулся к костру, волоча за собой своего маленького пленника.

Отогревшись немного у огня, Нум обнаружил, что волчонок, ухватившись крепкими маленькими зубами за край его одежды, изо всех сил старается оторвать от нее клок меха. Челюсти зверька были стиснуты, глаза воинственно сверкали, из горла вырывалось глухое рычание. Он был живым воплощением бессильной ярости.

Нум весело рассмеялся. Несмотря на свой грозный вид, волчонок был ужасно смешон. Нум обхватил ладонями шею зверька и слегка сжал ее. Волчонок сразу потерял дыхание, челюсти его разжались, рычание перешло в жалобный хрип.

Придерживая звереныша одной рукой, Нум снял со стены пещеры длинный ремень сыромятной кожи, сделал на одном конце его петлю и надел на шею волчонка. Другой конец ремня он привязал к колышку, вбитому в земляной пол. Затем отпустил волчонка и снова уселся на свое место у очага.

Почувствовав себя свободным, волчонок со всех ног кинулся к выходу. Но ремень натянулся, и петля едва не задушила его. Он упал на землю всеми четырьмя лапками вверх, вскочил, снова рванулся прочь, упал снова. Борьба была яростной, но бесцельной: ремень прочно держал малыша на привязи.

Сидя на корточках у костра, Нум с любопытством рассматривал свой неожиданный трофей. Волчонок был весь исцарапан и искусан, однако серьезных ран на его теле не было. Видно, старый волк до последней минуты защищал его, прикрывая своим телом. Но зверек так отчаянно рвался с привязи, все туже затягивая петлю на шее, что каждую минуту рисковал задохнуться.

Наконец, поняв тщету своих усилий, волчонок прекратил сопротивление. Он сел на задние лапы, поднял кверху острую мордочку и, глядя на потолок пещеры, словно он был небесным сводом, заскулил так тоскливо и отчаянно, что у Нума дрогнуло сердце.

Ему уже не хотелось больше смеяться. Он вдруг вспомнил ту пронзительную, щемящую тоску, которая охватила его, когда он счел себя заживо погребенным в недрах земли. Вспомнил, какое отчаяние овладело им, когда он стоял один-одинешенек на пустынном берегу Красной реки назавтра после землетрясения.

И сердце мальчика наполнилось жалостью и нежностью к крошечному существу, потерявшему в один день, подобно Нуму, все, что было ему дорого, и испытавшему, вероятно, такую же тоску и боль, какую испытал когда-то он сам.

Поднявшись с места, Нум подошел к волчонку. Бедный зверек задыхался от усталости и отчаяния, но глаза его по-прежнему горели лютой, неутолимой злобой.

— Ты остался один, — пробормотал Нум. Ты слаб и беспомощен… Я тоже был слаб и тоже остался один…

Протянув руку, Нум хотел погладить своего пленника. Но волчонок, хрипло рыча, вскочил на ноги и попытался укусить протянутую к нему руку, однако не дотянулся до нее и, обессиленный, свалился обратно на земляной пол.

Он не понимал намерений Нума и по-прежнему считал его своим заклятым врагом. Никаких иных отношений с человеком, лишившим его свободы, у него не могло быть.


Глава X
ЯК И ПЕЩЕРНЫЙ МЕДВЕДЬ

Однажды утром в долину Красной реки пришла весна. Ночью лед на реке треснул и разошелся в стороны, оставив посреди русла широкую полосу чистой воды. Ветер дул с юга. Солнце ослепительно сияло в чистом, без единого облачка, голубом небе.

Нум проснулся на своем ложе из шкур и, подняв голову, прислушался. Снаружи, из-за бревенчатого частокола в пещеру явственно доносилась ликующая песня освобожденной от зимнего плена воды. Сосульки, висевшие у входа, таяли под утренними лучами солнца; веселая капель звенела хрустальным звоном.

— Учитель! Учитель! Весна!

Абахо открыл глаза и, откинув меховое одеяло, сел на ложе. Вот уже несколько дней, как старик и мальчик перебрались из Священной Пещеры в жилище вождя племени, чтобы присутствовать при великом событии, которого они так долго и так горячо ждали.

Давно пора было зиме кончиться! Запасы пищи у обоих затворников подходили к концу. Один волчонок пожирал больше мяса, чем Абахо и Нум, вместе взятые. Он не брезговал даже сухими, уже начавшими подгнивать каштанами.

Нум придумал волчонку имя: он назвал его Яком, потому что маленький зверь требовал пищу коротким отрывистым тявканьем: «Як, як, як!»

Опираясь на плечо Нума, Абахо подошел к выходу из пещеры и с трудом поднялся по лесенке, между тем как Нум, гибкий и проворный, одним прыжком взлетел на гребень частокола. Они одновременно выглянули наружу и замерли от восторга перед открывшейся их глазам картиной.

Высоко в небе летели черные треугольники журавлей, направляясь к северу. Огромные птицы протяжно и звонко кричали, то и дело нарушая строй: каждый старался занять первое место позади вожака стаи.

По реке плыли голубоватые льдины, крутясь в водоворотах и разбиваясь на тысячи сверкающих осколков у загромождавших русло каменных глыб. Снег в долине таял на глазах. веселые говорливые ручейки уже бежали там и сям к реке, пробираясь мимо зеленеющих кустиков первой весенней травки и голубых подснежников, которые успели раскрыться на их пути.

На голых, пригретых солнышком ветвях деревьев лопались почки, спеша выпустить на свет крохотные бледно-зеленые листочки. Ближе к берегу из красноватой влажной глины выглядывали острые стрелки ирисов.

Дрожащие губы Абахо шептали слова благодарности Великому Духу, позволившему ему еще раз увидеть чудо пробуждающейся от зимнего сна природы. А зоркие глаза Нума были устремлены на крутой откос берега, изрытый десятками отверстий птичьих гнезд. Скоро в этих гнездах появятся свежие яйца, которые он не преминет собрать. Нум с удовольствием думал об этом, поглаживая впалый живот и глубоко, всей грудью вдыхая весенний воздух, полный запахов тающего снега и влажной земли.

Услышав голоса людей, волчонок проснулся и заворочался в своем углу. Он приоткрыл один глаз и увидел, что ночь кончилась и наступил день. Печальный вздох вырвался из груди звереныша; он снова закрыл глаза и положил острую мордочку на вытянутые лапы.

Пленник чувствовал, однако, что там, за частоколом, происходит что-то необычное, новое. Это была первая весна в его коротенькой жизни. Кончики его толстых лап покалывало, словно он отлежал их за ночь.

Волчонок снова вздохнул так глубоко и протяжно, что облако пыли взметнулось вокруг его головы. Какое ему дело, что в мире весна и наступают теплые дни, раз он все равно обречен томиться на привязи в глубине темной и сырой пещеры?

Нум услышал этот вздох и понял, что его маленький пленник проснулся. Спрыгнув с частокола, мальчик подошел к волчонку и присел перед ним на корточки. Як вздрогнул и, не открывая глаз, прижал уши к затылку. Поведение Нума всегда приводило волчонка в замешательство. Молодой хозяин вообще обращался с ним вполне разумно, но временами вел себя так странно, что Як не знал, что и подумать.

Вчера, например, он пожелал во что бы то ни стало научить Яка танцевать на задних лапах!

Як ненавидел подобные шутки. Он не любил также слышать, как хозяин смеется: ему казалось, что Нум насмехается над ним.

Как раз в эту минуту Нум весело рассмеялся, и Як заворчал, сердито оскалив острые клыки, но не открывая глаз, потому что не выносил лукавого насмешливого взгляда молодого хозяина, когда на того находило его непонятное настроение.

— Як! Як! Слышишь? Весна!

Волчонок только крепче прижал уши к голове. Он не понимал языка людей; звуки членораздельной речи казались ему дикими и неизменно вызывали удивление. Радостный голос Нума нестерпимо раздражал волчонка; вся шерсть на его спине встала дыбом.

— Вставай, лентяй, хватит спать! На дворе весна!

Абахо, в свою очередь, приблизился к маленькому волку. Рука его легла, мягкая и успокаивающая, на взъерошенную серую шерстку. Як не шевельнулся. Он терпел с грехом пополам прикосновение этой большой худой руки, когда-то заботливо промывавшей и перевязывавшей его раны. Рука была ласковой, но твердой, и волчонок испытывал к ней некоторое доверие.

Мудрый Старец никогда не старался вывести Яка из терпения. Он разговаривал с волчонком ровным и спокойным голосом, маленький хищник иной раз тихонько скулил и повизгивал, когда Абахо гладил его, потому что эти мягкие прикосновения напоминали ему ласки матери-волчицы. Если бы Як жил вдвоем с Абахо, он, без сомнения, скоро привязался бы к Мудрому Старцу и, быть может, научился бы лизать эту дружескую и добрую руку.

Но с Нумом волчонок всегда держался настороженно; мускулы его были напряжены, шерсть на спине стояла дыбом. От молодого хозяина можно было ожидать в любой момент какого-нибудь подвоха. Не то чтобы Як ненавидел Нума — совсем нет! — он просто еще не доверял ему.

В маленьком диком сердце волчонка жило воспоминание о том, как Нум спас ему жизнь, и он ощущал смутное чувство благодарности к мальчику. Но это совсем не означало, что Як должен безропотно сносить бурные проявления дружеских чувств молодого хозяина, его непонятные выходки и оскорбительный, насмешливый смех.

Если Нум надолго оставлял волчонка в покое, Як любил, положив лобастую голову на вытянутые лапы, следить, как молодой хозяин быстро ходит взад и вперед по пещере, наклоняется и выпрямляется, гибкий, словно тростник, и проворный, как белка, пытаясь разрядить накопившуюся в мускулах молодую энергию. С Нумом Як мог бы бегать до потери дыхания, прыгать через препятствия, взбираться на холмы и скатываться в лощины, с ним он мог бы играть!

Но, увы! Все усилия Нума были направлены к тому, чтобы зверек почувствовал его превосходство над собой. Зажав в своих ладонях острую черную мордочку, он заставлял волчонка глядеть ему прямо в глаза и торжествовал, когда Як, не выдержав пристального взгляда мальчика, опускал веки. Он непременно хотел научить волчонка давать лапу, а протягивая ему кусочки мяса, высоко поднимал их над головой Яка, чтобы тот встал на задние лапы или прыгнул вверх… И проделывая все это, он весело смеялся.

Як изо всех сил сдерживался, чтобы не укусить обидчика, потому что Нум был тем, кто давал ему пищу, а еще потому, что однажды попробовал огрызнуться и был строго наказан.

Нум искренне огорчался этой явной неприязнью, причины которой он не умел осознать. Мальчик всей душой хотел, чтобы они с Яком стали друзьями. Видя, с каким удовольствием волчонок позволяет Абахо ласкать и гладить его, Нум молча уходил в темный угол пещеры и сидел там, надувшись, снедаемый обидой и ревностью.

Абахо советовал Нуму проявлять больше терпения и выдержки, не кричать так громко на Яка, не насмехаться над ним. Но терпение отнюдь не было главной добродетелью его молодого ученика.

С каждым днем весна вступала в свои права. Долина Красной реки оживала и расцветала на глазах. Нум с такой тоской во взоре следил с высоты частокола за этим буйным обновлением природы, что в конце концов Абахо скрепя сердце разрешил ему покидать пределы пещеры, не удаляясь от нее, разумеется, слишком далеко. Абахо охранял мальчика во время этих вылазок, следя за ним с гребня частокола, где Нум соорудил из зеленых веток удобное ложе, чтобы Мудрый Старец не утруждал свою больную ногу.

Полулежа в этом подобии гамака, Абахо смотрел, как Нум бьет острогой форелей на перекатах Красной реки, вздувшейся от быстрого таяния снегов и катившей мимо них свои мутные, красноватые от глины, буйные воды. Крепкое дубовое копье, прислоненное к частоколу, было всегда у него под рукой на случай опасности. Но глаза Мудрого Старца частенько отрывались от созерцания юного ученика и задумчиво устремлялись вдаль, на юг, откуда должны были вернуться Мадаи, если они вообще когда-нибудь вернутся.

Нум сплел для волчонка новый, более длинный, ремень и перевел его наружу, за пределы частокола. Як быстро научился бегать вокруг молодого деревца, к которому был привязан, скакать и прыгать как можно выше. Мускулы его крепли и твердели, острые белые клыки обещали достигнуть внушительных размеров.

Присев на задние лапы, волчонок наблюдал за полетом ворон, носившихся над ним с громким карканьем, или, склонив голову набок, тревожно прислушивался к далекому рычанию двух пещерных львов, бродивших уже несколько дней по вершинам холмов, подстерегая стада оленей, перебирающихся на летние пастбища. Но самое сильное впечатление производили на Яка рыболовные успехи Нума. Волчонок так полюбил нежное розовое мясо форелей и лососей, что хвост его помимо воли начинал весело вилять, когда Нум подходил к нему с трепещущей рыбиной в каждой руке.

Первое время резкие движения рыб пугали волчонка. Нум украдкой посмеивался, глядя, как Як то пятится назад, то с бесконечными предосторожностями возвращается к своей добыче и снова удирает, визжа от страха, словно форель укусила его за нос. Однако очень скоро Як научился прижимать бьющуюся рыбу лапой к земле и, оглушив ее, съедать без остатка, громко причмокивая от удовольствия.

Волчонку пришлись по вкусу не только лососи и форели. Он обожал яйца водяных птиц да и от самих птиц не отказывался. Нум ставил на диких гусей и уток хитрые силки и ловушки, а Мудрый Старец ощипывал птиц и жарил в пламени костра, нанизав на гибкий ореховый прут. Не брезговал Як и речными моллюсками, сваренными в бульоне из душистых трав по рецепту, известному одному Абахо.

Полный желудок делал волчонка добрее и уступчивее. Сидя под деревцем на берегу реки, он с доброжелательным интересом следил за ловкими движениями своего молодого хозяина.

Как-то погожим днем Нум, стоя на прибрежном валуне с острогой в руках, подстерегал громадного лосося, укрывшегося между двух подводных камней. Лосось отдыхал на пути к прозрачному горному ручью в верховьях Красной реки, где была его родина.

Все внимание мальчика было сосредоточено на этой великолепной добыче. Як смотрел на Нума затаив дыхание и время от времени облизывал губы острым розовым языком.

Абахо рыбная ловля интересовала мало. Взгляд Мудрого Старца был направлен в глубину долины, как это случалось теперь с ним все чаще и чаще.

Вдруг волчонок вздрогнул и глубоко втянул носом воздух. Тяжелый запах хищного зверя долетел до его чутких ноздрей. Як медленно отвел глаза от реки и повернул голову в ту сторону, откуда доносился зловещий запах.

Нум складывал свой улов на плоском камне, довольно далеко от берега, чтобы рыбы не могли попрыгать обратно в воду. И здесь, возле этого камня, держа большую форель в могучих лапах с длинными когтями, способными одним ударом вспороть брюхо оленю или бизону, возвышался, словно скала, огромный бурый медведь с полуоткрытой пастью, в которой сверкали чудовищные клыки. В мгновение ока медведь управился с форелью и нагнулся за следующей. Маленькие злые глазки смотрели то на мальчика, то на волчонка. Инстинкт подсказывал хищнику остерегаться людей и не подходить близко к их жилищам, но голод на этот раз взял верх над обычной осторожностью. Медведь только сегодня утром вылез из берлоги после долгой зимней спячки. Тусклая, свалявшаяся шкура болталась на нем, как на вешалке, жестокий голод терзал внутренности зверя.

Як замер от ужаса. Крепко привязанный к деревцу, в нескольких десятках шагов от огромного хищника, он был совершенно беспомощен и не мог даже спастись бегством. Злобный взгляд медведя, казалось, говорил волчонку: «Подожди, голубчик, вот управлюсь с рыбой и до тебя очередь дойдет!»

Нум между тем ничего не видел и не слышал. Медленным незаметным движением он поднимал вверх руку с зажатой в ней острогой, собираясь поразить своим оружием большого лосося. Свинячьи глазки медведя жадно следили за всеми движениями мальчика.

Внезапно Як сообразил, что изголодавшееся чудовище, пренебрегая его поджарым, шерстистым тельцем, несомненно предпочтет ему эту изысканную добычу с тонкой кожей и сочным, нежным мясом. От этой мысли волчонок почувствовал огромное облегчение, но в ту же минуту в его мозгу мелькнуло смутное воспоминание о том, что Нум спас его от смерти, рискуя собственной жизнью.

Сердце Яка бурно забилось. Нет, он не может, не должен дать погибнуть этому человеческому существу, которое было его хозяином. Як приоткрыл было пасть, собираясь залаять, но медведь метнул на него яростный взгляд, приказывавший волчонку молчать: «Если ты поднимешь тревогу, ты погиб!»

Як часто заморгал глазами. Он дрожал всем телом — от кончика носа до кончика хвоста. Медведь казался волчонку все громаднее и громаднее, все страшнее и страшнее. Хищник меж тем доел последнюю форель, облизнулся и, опустившись на передние лапы, двинулся к реке. Его грузная и тяжеловесная походка вдруг сделалась совсем легкой. Он шел, переваливаясь с одной лапы на другую, но совершенно бесшумно.

Изловчившись, Нум ударил лосося острогой. Вода яростно забурлила между валунами. Лосось бился неистово, пригвожденный острогой к каменистому дну.

А медведь продолжал свой страшный, беззвучный путь.

Як не колебался больше. Подняв острую мордочку к небу, он отчаянно и предостерегающе завыл.

Нум быстро выпрямился и бросил взгляд через плечо. Лицо его, только что сиявшее гордостью удачной охоты, внезапно помертвело. Он выпустил из рук острогу, течение тут же унесло ее. Нум медленно обернулся. Руки его беспомощно висели вдоль тела, скованного смертельным ужасом.

Як не выл больше. Он молча и яростно рвался с привязи, кидаясь вперед и натягивая изо всех сил державший его в плену ремень. Позади себя волчонок слышал тревожные восклицания Абахо. Старик перекинул больную ногу через частокол и с трудом спускался вниз по лесенке.

Медведь грозно заревел и поднялся на задние лапы. Он казался чудовищным, огромным… Як видел теперь только широкую спину хищника, заслонявшую от него Нума.

Рванувшись из последних сил, волчонок оборвал наконец ремень — как раз в ту минуту, когда медведь поднял передние лапы, готовясь обрушить их на плечи безоружного мальчика. Одним прыжком Як очутился на спине чудовища, вцепился зубами и когтями в густой мех, пополз по нему вверх, как по горе, и, добравшись до головы, впился своими острыми зубами в левое ухо страшилища.



Взревев от неожиданности и жгучей боли, медведь вскинул лапы к голове, чтобы сбросить со своего загривка маленького смельчака. Страшные кривые когти скользнули по мордочке волчонка, оставив на ней глубокие следы. Кровь хлынула из ран. Но Як не ослабил хватки. Напротив, он вонзил зубы еще глубже, прокусив насквозь ушной хрящ.

Нум молниеносно отпрянул назад, схватил запасную острогу с острым костяным наконечником и ударил ею прямо по ноздрям косматого хищника.

Ярость медведя была неописуемой. Выбросив вперед обе лапы, он рванул когтями обнаженную грудь противника. Нум пошатнулся от удара и упал навзничь в воду. Бурное течение подхватило его и бросило на возвышавшийся посреди реки обломок скалы. Ухватившись за него руками и ногами, Нум высунул голову из воды и увидел Абахо, бежавшего к медведю так быстро, как только позволяла ему больная нога. В руках у Мудрого Старца было тяжелое дубовое копье.

Медведь, по-прежнему стоявший на задних лапах, был раза в полтора выше рослого Абахо и раз в десять сильнее его. Глядя на этого смелого человека, размахивавшего оружием и испускавшего воинственные крики, хищник на мгновение замер в нерешительности, видимо соображая своим неповоротливым умом, что ему делать дальше.

Воспользовавшись этим мгновением, Як выпустил ухо медведя, подтянулся чуть повыше и, распластавшись на огромной морде чудовища и закрыв ему своим телом глаза, вцепился зубами в его мокрый черный нос.

Долина Красной реки огласилась ужасным воплем. Медведь широко разинул свою зловонную пасть, длинный розовый язык свесился из нее, извиваясь, словно змея. Подняв к голове лапы, хищник пытался ощупью сорвать и сбросить с нее маленького волка.

И тогда Абахо, подбежав к ослепленному хищнику, страшным усилием своих худых, старческих, но еще крепких рук вонзил копье прямо в сердце чудовища.

Медведь рухнул как подкошенный, увлекая волчонка в своем падении. Як покатился по земле, но тут же вскочил на ноги и с торжествующим лаем закружился вокруг поверженного врага.

Он был свободен, ничто не удерживало его. Он мог убежать и вернуться в лес, к дикой и привольной жизни. Нум с трудом выбирался из воды и не стал бы догонять его. Абахо вообще не мог бегать. Но Як даже не подумал воспользоваться долгожданной свободой.

Он кинулся к молодому хозяину, затем подскочил к Абахо, потом снова к Нуму и так бегал между ними обоими до тех пор, пока старик и мальчик не очутились рядом. Волчонок увидел, как они упали друг другу в объятия, и, подбежав, уселся у их ног, тихонько повизгивая, чтобы напомнить о своем присутствии.

Нум нагнулся к маленькому волку, протягивая ему обе руки. Як позволил хозяину ласково поднять себя с земли. Мальчик порывисто прижал своего нового друга к израненной груди. И кровь, обагрявшая тела обоих, в первый раз смешалась вместе.

Так был впервые заключен дружественный союз между человеком и волком. И дружбе этой, скрепленной кровью, суждено было стать нерушимой на все последующие времена.


Глава XI
БОЛЬШИЕ СТУПНИ

Шкура черного медведя, распяленная на шестах у входа в пещеру, сохла под горячими лучами солнца, и Нум уже думал через день-другой заняться ее выделкой, как вдруг уединенную жизнь двух отшельников нарушило неожиданное посещение.

Весенняя пора была на исходе, и лето вступало в свои права. С каждым днем Абахо и Нум все пристальней и тревожней всматривались в глубину долины, ожидая, что из-за пышных зарослей вдруг покажутся разведчики, посланные Кушем.

Но дни проходили за днями, не принося никаких известий о судьбе племени Мадаев.

Нум совсем пал духом. Он окончательно уверился, что Мадаи, спасаясь от землетрясения, заблудились в снежном буране, который начался на следующий день после их бегства, и погибли все до одного. Абахо старался как мог развеять его мрачные мысли.

— Твой отец осмотрительный и храбрый человек, — говорил Мудрый Старец, — и Мадаи, предводительствуемые им, несомненно, достигли пещер, где обитают Малахи. Ты знаешь, что до них всего шесть дней пути. Для наших соплеменников такое расстояние даже в самую лютую пургу не страшно.

Нум печально качал головой. Он сильно сомневался, что отец жив. А Мамма, а близнецы, а маленькая Цилла?

— Я думаю, — отвечал Абахо, — что Мадаи прожили всю зиму впроголодь и, едва дождавшись весны, откочевали на юг, в наши охотничьи угодья, чтобы пополнить запасы пищи, как мы это делаем каждый год. Осенью они непременно вернутся сюда, вот увидишь!

Нум недоверчиво смотрел на Мудрого Старца.

— Как только ты сможешь ходить, Учитель, — говорил он, вздыхая, — мы отправимся к Малахам и все разузнаем.

Абахо не хотелось огорчать мальчика, но в глубине души он был убежден, что Малахи, так же как и Мадаи, давно откочевали на юг, и пещеры их стоят пустыми. К тому же Мудрый Старец подозревал, что плохо сросшаяся нога не позволит ему преодолеть тяжелый путь через холмы и ущелья, отделяющие стоянку Мадаев от их ближайших соседей.

Старик и мальчик проводили долгие часы на берегу реки, напряженно глядя вдаль. Им так хотелось снова увидеть друзей и близких, снова зажить повседневной, привычной жизнью родного племени. С тоской вспоминали они охотничьи и боевые песни Мадаев, их танцы и пантомимы, изображавшие радость или горе, веселые трапезы и мирные вечерние беседы, когда все члены семьи собираются вокруг пылающего в пещере костра. Ах, какое это счастье — чувствовать, что ты не один в целом мире, отрезанный от всего, что тебе близко и дорого, видеть вокруг знакомые лица и слышать другие голоса, кроме собственного!

Абахо больше не уединялся в Священной Пещере, не украшал ее стены новыми изображениями. Длинный путь по подземным залам и коридорам был утомителен для его больной ноги, но, главное, Мудрый Старец не ощущал в себе священного огня творчества.

Нум сидел, погрузившись в печальные думы. Як лежал рядом, положив голову ему на колени.

В такие минуты преданная любовь маленького волка была особенно дорога мальчику. Як словно понимал грустное настроение хозяина и пытался по-своему утешить его. Волчонок уже жалел о том времени, когда Нум целыми днями поддразнивал его и смеялся над ним! Теперь Як охотно разрешил бы молодому хозяину подергать его за уши и даже готов был добровольно плясать на задних лапах, лишь бы вызвать хоть тень улыбки на лице мальчика.

Но Нум только рассеянно поглаживал голову своего четвероногого приятеля, по-прежнему устремив глаза на далекий горизонт.

Абахо мучили другие заботы. Он знал, что лето проходит быстро и, если Мадаи осенью не вернутся, они с Нумом рискуют остаться на зиму без достаточных запасов пищи. Вяленой рыбы у них, правда, будет вдоволь, хватит и каштанов, за которыми Нуму придется ходить осенью в ближайший лес под охраной своего верного волка. Но всего этого, конечно, далеко не достаточно для того, чтобы встретить во всеоружии вторую суровую зиму.

«Как только лето кончится, — думал Абахо, — Нум должен отправиться один к пещерам племени Малахов. Они скоро возвратятся с юга, из своих охотничьих угодий. Дикие звери не осмелятся напасть на мальчика в пути, если Як будет рядом с ним. Малахи, конечно, окажут нам помощь. Мы не можем оставаться здесь еще одну зиму… Но надо будет ждать до последней минуты, на тот случай, если Мадаи все-таки вернутся…»

Однако с каждым днем Абахо терял надежду на их возвращение, и Нум со страхом всматривался в осунувшееся лицо Учителя. Тоска по родичам словно проводила по этому лицу резцом все новые и новые морщины.

Как-то под вечер, ясным осенним днем, Нум ловил раков на берегу Красной реки, ловко переворачивая подводные камни и коряги, и вдруг услышал тревожное восклицание Абахо, полулежавшего, как обычно, в своем гамаке на гребне частокола.

Нум пулей вылетел на берег и взбежал по крутому откосу. Як несся за ним по пятам. После случая с пещерным медведем они научились мгновенно кидаться под защиту частокола, не теряя времени на праздные вопросы.

Лишь очутившись в безопасности и убрав лестницу, Нум, задыхаясь от волнения, спросил:

— Что? Что случилось, Учитель?

Дрожащей рукой Абахо указал на юг:

— Там… там люди…

Нум проворно выпрямился и впился взглядом в глубину долины, приложив козырьком руку к своим зорким глазам. Он сразу разглядел пять человеческих фигур, двигавшихся вдоль берега вверх по течению Красной реки. Некоторое время Нум молча наблюдал за ними. Абахо, зрение которого уже не было таким острым, как у его ученика, стиснул до боли худые пальцы, но воздержался, по своей привычке, от нетерпеливых вопросов.

Скоро Нум смог разглядеть как следует цепочку людей, приближавшихся к их пещере. Нет, эти низенькие, коренастые и тяжело нагруженные огромными тюками люди ничем не напоминали высоких и статных Мадаев. Они брели, согнувшись, тяжелой неуклюжей походкой, выбрасывая вперед колени, — совсем не похожие на соплеменников Нума: стройных, стремительных и гибких, с горделивой осанкой.

— Наши? — спросил, не вытерпев, Мудрый Старец. Голос его еле заметно дрожал.

Нум тихонько покачал головой:

— Нет, Учитель!

Они посмотрели друг другу в глаза, полные отчаяния. Но Абахо тут же овладел собой.

— Быть может, мы узнаем от них какие-нибудь новости о племени!

Глаза Нума заблестели. Новости! Если этим людям известно что-нибудь о Мадаях, надо немедленно бежать к ним навстречу и все разузнать!

Он уже перекинул лестницу через частокол, намереваясь спуститься наружу, но Абахо удержал его, схватив за руку:

— Будь осторожен, сын мой! Дадим этим незнакомцам приблизиться. Пока они нас не увидели, у нас есть время укрыться в Священной Пещере. Намерения их нам неизвестны: может, они дружественные, а может, и нет. Если это грабители покинутых пещер, они, не задумываясь, убьют нас. Понаблюдаем сначала за ними так, чтобы они нас не заметили!

Нум повиновался, хотя подозрительность Абахо показалась ему чрезмерной. Сколько он себя помнил, никогда еще не было случая, чтобы какой-нибудь человек забрел с дурными намерениями на территорию Мадаев. Даже самые отдаленные племена знали, что Мадаи хоть и миролюбивы от природы, но при необходимости сумеют постоять за себя и дать достойный отпор любому врагу.

Нуму ни разу еще не пришлось видеть человека, поднимающего оружие на другого человека, чтобы пролить его кровь. Он с трудом представлял себе такую возможность. Но Мудрый Старец Абахо хорошо знал, что слабость и потворство поощряют коварные замыслы злых людей.

Они дали незнакомцам приблизиться к скалистой гряде на расстоянии полета стрелы. Тропинка, петляя, поднималась по глинистому откосу. Путники шли медленно, сгибаясь чуть не пополам под тяжестью своей поклажи, состоявшей из огромных, по-видимому, кожаных тюков, привязанных к спинам пришельцев широкими ремнями.

Мало-помалу фигуры чужеземцев становились отчетливее. Ростом они были намного ниже Мадаев, но зато гораздо коренастее. Руки, которые они время от времени поднимали, чтобы поправить на спине свой груз, свисали до самых колен. Ноги же у чужаков были, наоборот, короткие и кривые, с широкими плоскими ступнями.

Вся одежда пришельцев состояла из узкой набедренной меховой повязки. Мех был короткий и гладкий, красивого серебристого цвета. Нум никогда не видел такого меха. Кожа незнакомцев, очень белая, была густо усеяна рыжими веснушками. Длинные и прямые медно-красные волосы, обильно смазанные каким-то жиром и связанные на макушке узким кожаным ремешком, горели огнем в лучах заходящего солнца.

Нум с любопытством разглядывал чужаков, крепко сжимая ладонью морду Яка, чтобы волчонок не вздумал залаять.

Человек, шедший впереди других, остановился. Четверо остальных последовали его примеру, опустив свою ношу на землю. Вожак приложил руку к кустистым бровям, таким же огненно-рыжим, как и густая шерсть, курчавившаяся на его широкой груди, длинных руках и массивных плечах. В ноздри приплюснутого носа была продета тоненькая белая косточка, на обоих концах которой висели, покачиваясь в такт ходьбе, две маленькие розовые, закрученные спиралью, раковины.

Абахо откинулся назад со вздохом облегчения.

— Нам нечего опасаться этих пришельцев, сын мой! Я узнал их. Это люди из племени Больших Ступней. Они живут на берегу моря, далеко-далеко отсюда, в той стороне, где заходит солнце. Большие Ступни — искусные рыболовы, но плохие воины и охотники. Они не умеют обтачивать кремни и кости. Никогда не осмелятся они напасть на нас, тем более что с нами Як!

Услышав свое имя, волчонок заволновался. Он очень вырос за лето, клыки его достигли солидных размеров. Ростом Як был почти со взрослого волка, но в характере и повадках его оставалось еще много щенячьего.

Волчонок мог бы, если захотел, без труда освободиться от руки Нума, по-прежнему сжимавшей его морду. Живые глаза Яка блестели от нетерпения. Но он уже научился беспрекословно повиноваться во всем молодому хозяину.

— Эти люди приходят к нам, чтобы обменять дары моря на обточенные кремни и разное оружие, — продолжал Абахо. — Они, наверное, узнали от кого-нибудь, что пещеры покинуты Мадаями, и явились, чтобы разведать: нельзя ли здесь чем-нибудь поживиться? Как же они удивятся, найдя нас здесь! Думаю, что ты можешь показаться им, Нум! Я подержу Яка. Если они вдруг проявят враждебные намерения, я спущу на них волка. Впрочем, я уверен, что необходимости в этом не будет.

Нум не стал ждать, чтобы Абахо повторил свои слова. Он отпустил Яка, строго приказав ему сидеть смирно и слушаться Абахо, перемахнул через частокол и опрометью бросился навстречу пришельцам.

Радуясь встрече с новыми людьми, кто бы они ни были, Нум бежал, подпрыгивая, словно дикий жеребенок, и во все горло кричал незнакомцам слова дружбы и привета.

Большие Ступни, должно быть, приняли мальчика за привидение, потому что снова остановились и сбились в кучу с искаженными от страха лицами. Приблизившись к ним, Нум замедлил свой бег, и Абахо увидел, как он принялся объясняться жестами с вожаком. Видимо поверив наконец, что перед ними не призрак, а живой человек из плоти и крови, пришельцы мало-помалу оправились от испуга, вызванного неожиданным появлением мальчика.

Абахо, в свою очередь, перебрался через частокол, оставив Яка в пещере.

Люди с берегов моря снова взвалили на плечи тяжелые тюки и двинулись к пещерам, бросая вокруг подозрительные и недоверчивые взгляды.

Абахо сделал несколько шагов навстречу пришельцам. Его высокая фигура с посохом в руке, благородный, полный достоинства вид и величавая красота лица, обрамленного белыми словно снег волосами, произвели на незнакомцев глубокое впечатление. Они опустились на колени перед Мудрым Старцем, касаясь лбами земли и восклицая что-то тонкими, жалобными голосами, так мало подходившими к их грубым лицам и массивным фигурам.

Ласковой, но твердой рукой Абахо поднял с земли вожака пришельцев. Рыжий человек выпрямился и дважды ударил себя кулаком в волосатую грудь:

— Гоур! Гоур!

Мудрый Старец понимающе улыбнулся и, повторив его жест, ответил:

— Абахо! Абахо!

Затем он представил пришельцам Нума, а вожак Больших Ступней назвал по имени следовавших за ним людей:

— Ахим! Оук! Кохим! Омфи!

После этой церемонии все широко заулыбались, хорошо зная, что обмен именами — верный признак доброго расположения и мирных намерений.

День угасал. В косых лучах вечернего солнца рыжие волосы пришельцев пылали, словно крошечные костры. Абахо жестами пригласил прибывших провести ночь в его пещере. Рыжеволосые люди подняли свою поклажу и, тяжело ступая, двинулись вслед за Мудрым Старцем. Нум шел сзади, замыкая шествие, и с изумлением рассматривал широкие следы, которые пришельцы оставляли на песке. Вот уж действительно Большие Ступни — ничего не скажешь! Сами маленькие, а ноги громадные, куда больше, чем у Мадаев!

Нум был ужасно рад этому неожиданному посещению. Он еле сдерживался, чтобы не бежать, как мальчишка, рядом с пришельцами. Все же, не утерпев, он украдкой протянул руку и тронул кончиками пальцев невиданный серебристый мех, в который были завернуты пожитки незнакомцев. Мягкий и шелковистый на ощупь, мех был усеян там и сям круглыми темными пятнышками.

Гоур заметил жест молодого Мадая. Обернувшись, он указал пальцем на мех и повторил дважды, широко улыбаясь:

— Тюлень! Тюлень!

И залился довольным смехом, отлично понимая, что его товар понравился мальчику и, значит, за него можно будет запросить хорошую цену.

Подойдя к частоколу, рыжие человечки ловко перебросили через ограду свои тюки, а затем перебрались сами.

Но едва ноги их коснулись земляного пола пещеры, как из глубины ее раздалось угрожающее рычание. Пришельцы в ужасе прижались друг к другу; слышно было, как зубы их стучат от страха при виде вспыхнувших в темноте зеленых огоньков.

Взглянув на их испуганные лица, Нум громко расхохотался. Он шагнул в глубь пещеры и вернулся, держа Яка за загривок. Волчонок шел неохотно, упираясь толстыми лапами в глиняный пол, на котором его когти оставляли глубокие следы. Губы Яка кривились в недовольной гримасе, обнажая острые белые клыки. Вид у него был малоприветливый.

Увидев волка, рыжие человечки опрометью кинулись обратно к частоколу и с необычайным проворством вскарабкались на него один за другим. Они и вообще-то панически боялись волков, но этот странный волк, живущий вместе с людьми в их пещере, внушал пришельцам поистине суеверный ужас.

Гоур, вожак, вошедший в пещеру первым, оказался последним у лестницы, прислоненной к частоколу. Соплеменники мешали ему, толпясь и толкаясь, и Гоур никак не мог ухватиться за лестницу своими длинными волосатыми руками.

Возбужденный криками и шумом, Як вырвался из рук Нума, подскочил сзади к рыжему вожаку и вцепился зубами в его набедренную повязку. Волчонок хотел только поиграть с незнакомцем, как он делал это обычно со своим другом Нумом. Но увы! — бедняга Гоур ничего не знал о его благих намерениях. Почувствовав, что волк держит его, рыжий человечек пронзительно завизжал и сделал попытку взобраться на частокол. Но Як, расшалившись окончательно, повис на нем сзади и стал раскачиваться взад и вперед, очень довольный новой игрой. Когти его задних лап скользили по голым икрам Гоура.

Рыжий человечек решил, что он погиб! Охваченный ужасом, он закрыл глаза. Силы изменили ему, пальцы выпустили перекладину лестницы, и Гоур, словно мешок, тяжело рухнул на землю, полуживой от страха…

Як нагнулся над ним и с явным любопытством стал обнюхивать упавшего. Гоуру же представилось, что волк выбирает на его теле самое нежное место, чтобы вонзить в него свои смертоносные клыки. Маленькие, глубоко посаженные глазки Гоура едва не выкатились из орбит, с толстых губ срывались отчаянные стоны и крики.

Но Яку уже надоела игра. Он внезапно потерял всякий интерес к поверженному, жалобно вопящему человечку. Обнюхав в последний раз рыжие волосы Гоура, густо смазанные каким-то сильно пахнущим жиром, Як вдруг оглушительно чихнул, изгоняя из своих нежных ноздрей этот резкий запах, и со скучающим видом удалился в глубь пещеры, брезгливо морща нос и отфыркиваясь.

Гоур, опрокинутый навзничь, все еще боялся пошевельнуться и был похож на перевернутого на спину большого жука, беспомощно перебирающего в воздухе короткими лапками.

Взрыв хохота огласил обширную пещеру. Нум и Абахо, несмотря на всю свою природную сдержанность и врожденное чувство гостеприимства, не смогли не рассмеяться, глядя на это забавное зрелище. Они так давно не имели повода посмеяться вволю, от всей души! Обоим казалось, что тяжкий груз печали и тоски спадает с их души от этого неудержимого смеха.

Сидя верхом на гребне частокола, рыжие человечки смотрели на Мадаев, широко разинув от изумления свои огромные рты, а предводитель их по-прежнему лежал распростертый в пыли, не решаясь встать на ноги.

Внезапно самый юный из пришельцев громко фыркнул и засмеялся; остальные последовали его примеру. Теперь, почувствовав себя в безопасности, они поняли наконец весь комизм происшествия и веселились, как дети, подталкивая друг друга кулаками и локтями и хохоча во все горло.

Но Гоуру было не до смеха. Яростно вращая глазами, он кидал на соплеменников свирепые взгляды. Грудь его тяжело вздымалась, ракушки, украшавшие приплюснутый нос, тряслись и раскачивались. Он задыхался от обиды и гнева.

Удивленный поначалу громким смехом людей, Як, однако, скоро сообразил, что они смеются не над ним, и присоединился к общему веселью. Радостно визжа и тявкая, он запрыгал вокруг Абахо и Нума.

Нахохотавшись всласть, рыжие человечки вытерли тыльной стороной ладоней выступившие на глазах слезы, спрыгнули с частокола и помогли своему предводителю подняться. Очутившись на ногах, Гоур тоже попытался рассмеяться, но смех его звучал фальшиво и было заметно, что он совсем не склонен относиться юмористически к нелепому положению, в которое попал благодаря Яку. Глаза его злобно сверкали, толстые волосатые пальцы судорожно сжимались и разжимались, словно собираясь сомкнуться на чьем-то горле…

Як яснее, чем люди, почувствовал эту затаенную ненависть и предусмотрительно удалился в глубь пещеры, смутно догадываясь, что нечаянно, играя, нажил себе врага.

Однако в последующие дни ничто не указывало на то, что Гоур сохранил какое-либо воспоминание о случившемся.

Пришельцы оказались жизнерадостными и очень смешливыми людьми. Отвагой и мужеством они, правда, не отличались, но были всегда веселы и деятельны. Смеялись Большие Ступни из-за любого пустяка, раскрывая во всю ширь свои огромные рты и запрокидывая назад массивные головы с широкими приплюснутыми носами.

Проявляя замечательное умение и сноровку, они целыми днями трудились над постройкой плота, на котором рассчитывали спуститься вниз по течению реки, вплоть до самого океана. Нум с жадным любопытством присматривался к работе гостей и даже попытался перенять их мастерство. После долгих усилий ему удалось соорудить небольшой плот из древесных стволов, связанных кожаными ремнями.

Абахо тем временем изучал язык Больших Ступней и скоро овладел достаточным запасом слов, чтобы задавать пришельцам вопросы и отвечать на них. Так он узнал, что Большие Ступни не встречали на своем пути Мадаев. Но во время долгих странствий они слышали от других людей, что уцелевшие после катастрофы Мадаи нашли прибежище у дружественного племени Малахов. Оба племени объединились для совместной летней охоты на юге, откуда они в конце лета должны были возвратиться в родные края. Рыжие человечки не знали ни числа, ни имен тех, кто спасся от землетрясения, однако утверждали, что вождь племени Куш жив.

Нум готов был отдать пришельцам все, что имел, за эту радостную весть. Он мог без конца слушать их рассказы, сопровождавшиеся оживленной мимикой и выразительными жестами.

Абахо проявлял гораздо меньше энтузиазма. Он подозревал, что, получив эти сведения, Большие Ступни направились в долину Красной реки, надеясь поживиться кое-чем в покинутых Мадаями пещерах. К счастью, они были слишком трусливы, чтобы замыслить зло против раненого старика и подростка. Главный Колдун племени Мадаев внушал рыжим человечкам глубочайшее почтение, смешанное с суеверным страхом.

Свои сомнения Мудрый Старец хранил про себя и был доброжелателен и приветлив с чужеземцами, охотно обмениваясь с ними разными предметами.

Скоро тюки из тюленьего меха наполнились искусно обточенными кремнями и оружием. Взамен Абахо получил красивые раковины, кожаный мешочек с драгоценной морской солью и большую связку тонких и прочных иголок из костей океанских рыб. Мудрый Старец отлично видел, что Большие Ступни всячески стараются получить побольше, а отдать поменьше. За одну серебристую шкурку тюленя, которую Нум мечтал подарить Цилле, Гоур потребовал целую дюжину острых кремневых наконечников для стрел, три бурдюка из кожи бизона и два дубовых копья, закаленных в огне костра.

Среди скрытых в меховых тюках морских раковин была одна такая большая и красивая, что глаза Нума загорались от восторга всякий раз, как он ее видел. Свернутая изящной спиралью и усеянная острыми шипами кораллового цвета, раковина была белой снаружи и нежно-розовой внутри. К тому же — о чудо из чудес! — каждый раз, когда Нум прижимал прекрасную раковину к уху, ему слышался смутный, таинственный гул. Абахо объяснил ему, что это голос самого океана.

Гоур сразу приметил, что Нум без ума от большой раковины. Однако все время, пока длился обмен, он давал понять мальчику, что не намерен расставаться с нею. Раковина принадлежит лично ему, объяснял Гоур, и выменивать ее на что бы то ни было он не собирается. И, разумеется, чем категоричнее отказывал Гоур, тем сильнее становилось желание Нума обладать чудесным сокровищем моря. Он грезил о прекрасной раковине по ночам, представляя себе, как водрузит ее на каменной подставке посреди Священной Пещеры, и большой бык будет удивленно взирать на океанскую диковину своими большими грустными глазами…

Наступил канун отъезда рыжих человечков, но Гоур был по-прежнему непреклонен.

Большие Ступни в последний раз проверили крепления своего бревенчатого плота. Он был значительно больше, красивее и прочнее, чем тот, который построил Нум. Стволы деревьев у его плота были связаны менее искусно и кое-где уже грозили разойтись.

Рыжие человечки сложили на плоту свои тюки из серебристого тюленьего меха и привязали их к бревнам. Чудесная раковина по-прежнему лежала в глубине одного из этих тюков, ей предстояло отправиться обратно на берег океана, где была ее родина.

Нум сидел на берегу, наблюдая за приготовлениями Больших Ступней к отъезду, и машинально поглаживал голову Яка, почесывая за ушами. Глаза волчонка были полузакрыты от удовольствия. Давно минуло то время, когда прикосновение человеческой руки заставляло Яка ощетиниваться и рычать.

Но Нум был слишком поглощен своими мыслями, чтобы обращать внимание на четвероногого друга. Не заметил он и приближения Гоура.

Як учуял своего тайного недоброжелателя и поднял голову, навострив острые уши. Нум обернулся и увидел вожака рыжих человечков, присевшего на траву рядом с ним. На коленях у Гоура лежала розовая раковина. Озаренная лучами солнца, она казалась еще прекраснее, чем когда-либо. Сердце Нума екнуло, но он промолчал, не желая унижаться до новых просьб.

Гоур широко улыбнулся и посмотрел прямо в глаза мальчику:

— Нум по-прежнему хочет иметь эту раковину?

Нум кивнул головой, не разжимая губ.

— Гоур согласен отдать раковину Нуму.

Лицо мальчика просияло от радости, и он невольно протянул руку. Но Гоур резким жестом прикрыл раковину ладонью.

— Гоур отдаст раковину Нуму, если Нум взамен отдаст Гоуру волка!

Волосатый палец указал на Яка.

Ошибиться было невозможно. Рыжий вожак задумал обменять чудесную раковину на волчонка и, чтобы достигнуть своей цели, хитрил и тянул до последней минуты.

Рука Нума упала на колени. Отдать Яка! Нет, об этом не могло быть и речи! Негодование душило мальчика: он не мог вымолвить слова от возмущения. Ободренный его молчанием, Гоур продолжал:

— Волк очень забавный! Он будет забавлять Гоура! Забавлять жену Гоура, детей Гоура! Нум отдает Гоуру волчонка, а Гоур отдает ему красивую раковину.

Нум молча покачал головой. Он лихорадочно перебирал в уме, что бы такое предложить рыжему вожаку вместо Яка? Новое оружие? Медвежью шкуру — его первый охотничий трофей? С трудом подбирая слова незнакомого языка, он проговорил:

— Як… очень злой… Он… может укусить Гоура…

Чтобы Гоур лучше понял, Нум жестом показал, как это произойдет. Рыжий вожак злобно усмехнулся:

— Если волк укусит Гоура, Гоур сделает вот так!

Он сплел пальцы волосатых рук и крепко стиснул их, показывая, как задушит зверя. Кровь хлынула к щекам Нума. Значит, Гоур хочет приобрести Яка лишь для того, чтобы отомстить за испытанное по его вине унижение? Он, наверное, собирается связать волчонка и избить, а быть может, и убить!

Нум опустил ресницы, чтобы скрыть гнев, загоревшийся в его взгляде. Лучше избежать всяких недоразумений с пришельцами накануне их отъезда. С трудом сдерживая клокотавшую в нем ярость, мальчик глухо пробормотал:

— Нум сказал: нет!

Вопреки его ожиданиям Гоур не стал настаивать. Он поднялся с места, подошел к своему тюку и сунул туда прекрасную раковину. Потом, возвратившись, снова уселся рядом с мальчиком и дружески улыбнулся ему.

«Зря я приписывал ему дурные намерения, — подумал Нум. — Он, оказывается, совсем не злопамятен!»


Глава XII
ПОГОНЯ

На следующее утро Нум проснулся рано. Солнце еще не всходило, но небо на востоке уже посветлело, возвещая близость зари.

Перевернувшись на спину, мальчик блаженно потянулся и протер глаза. Давно не чувствовал он себя таким бодрым и полным надежд. Большие Ступни собирались сегодня отправиться восвояси, но теперь Нума совсем не огорчала перспектива снова очутиться наедине с Абахо.

У них было о чем потолковать на свободе, оставшись вдвоем. Накануне вечером Мудрый Старец рассказал Нуму о важном решении, которое он принял: если оставшиеся в живых Мадаи не вернутся в долину Красной реки до наступления холодов, Нум и Абахо отправятся сами к стоянке Малахов, чтобы соединиться с сородичами.

Поврежденная год назад лодыжка Нума зажила почти бесследно, и он мог без особых усилий выдержать несколько дней утомительной дороги. Зато сломанная нога Абахо внушала опасения. И тем не менее Мудрый Старец утверждал, что, делая небольшие переходы, он сумеет преодолеть долгий и тяжкий путь через долины и холмы. Если же во время перехода силы изменят Абахо и он не сможет идти дальше, Нум оставит его в надежном укрытии, а сам дойдет один до стоянки Малахов и попросит помощи. Як будет сопровождать мальчика, защищая его от диких зверей.

Вспомнив об Яке, Нум широко улыбнулся. Теперь он больше никогда не будет чувствовать себя одиноким. Як не только товарищ его игр, но и верный друг. Разве не он спас Нуму жизнь, отважно бросившись на страшного пещерного медведя? И не он ли, несмотря на свой возраст, внушил рыжим человечкам спасительный страх, который наверняка удержал их от поползновения ограбить покинутые жилища Мадаев?

Закинув руки за голову и мечтательно устремив глаза в потолок пещеры, Нум дал волю своему воображению. Как только они с Абахо разыщут Мадаев и соединятся с ними, он начнет приучать Яка к охоте. Волчонок с его тонким чутьем будет помогать Мадаям выслеживать дичь, а затем загонять добычу в заранее приготовленные западни и ловушки. Нум уже видел себя идущим по следу оленя или антилопы в сопровождении своего верного четвероногого помощника. Он видел, как они вдвоем выгоняют навстречу охотникам быков и косуль, горных баранов и диких лошадей. Голод перестанет угрожать Мадаям, если Як будет жить и охотиться с ними. Правда, Нум не знал точно, сколько лет живут волки и когда они становятся старыми. Но тут новая мысль мелькнула в его разгоряченной мечтами голове, и он снова радостно улыбнулся.

Будущей весной Як достигнет зрелого возраста. Может случиться, что он отправится в лес отыскивать себе подругу и вернется вместе с ней в становище. Их потомство появится на свет уже в человеческих жилищах. Волчата с самого рождения будут жить с людьми, не помышляя о дикой и вольной жизни. Нум представил себе воинов родного племени, отправляющихся на Большую Охоту в окружении целой своры чутких, преданных и неутомимых союзников. И это еще не все! Прирученные волки будут охранять стойбища Мадаев во время весенних и осенних кочевий, и утомленные дневным переходом люди смогут спокойно спать у походных костров. При малейшей опасности четвероногие дозорные поднимут тревогу и будут сражаться бок о бок с людьми в случае нападения свирепых хищников. А быть может — почему бы нет? — Мадаям с помощью таких обученных волков удастся удерживать стада травоядных на определенной территории, чтобы всегда иметь под рукой свежее мясо? Нет, даже самому Абахо никогда не приходили в голову такие смелые мысли!

Представив себе в подробностях это чудесное время, когда люди и звери восстановят свой союз и былую дружбу, Нум весело рассмеялся.

Мальчику захотелось немедленно приласкать Яка, сулившего его соплеменникам такие ослепительные перспективы, и он, приподнявшись на локте, бросил взгляд в дальний угол пещеры, где волчонок имел обыкновение проводить ночь. В пещере царила глубокая тишина, но мальчик нисколько не удивился ей. Он знал, что Абахо еще с вечера удалился в Священную Пещеру, чтобы испросить у Великого Духа покровительства и помощи перед тем, как принять окончательное решение. Что же касается Больших Ступней, то они, вероятно, поднялись еще до света, чтобы заняться последними приготовлениями к отплытию. Иначе Нум, конечно, услышал бы их шумное дыхание и громоподобный храп.

Вглядываясь в темный угол пещеры, Нум позвал ласково:

— Як! Як! Пойди сюда.

Услышав свое имя, волчонок обычно сразу же подбегал к ложу хозяина и облизывал его лицо своим шершавым розовым языком. Но сегодня он, должно быть, спал так крепко, что не слышал голоса мальчика. Нум повторил свой призыв. Потом свистнул — сначала тихо, затем громче. Як не отзывался.

Нум поднялся со своего ложа очень недовольный.

— Ах, ты не желаешь просыпаться, лентяй! — проворчал он. — Ну погоди! Сейчас я до тебя доберусь.

Он ощупью направился к кладовке в глубине пещеры. У входа в нее волчонок устроил себе уютное логово из сухой травы и обрывков звериных шкур.

Подстилка была пуста.

Нум выпрямился так стремительно, что стукнулся макушкой о низкий каменный свод. Потирая вздувшуюся на темени шишку, он подумал, что Як, быть может, выбежал из пещеры вслед за Гоуром и его людьми, желая составить им компанию. Все это было, конечно, довольно странно. Нум знал, что волчонок не питал никакой симпатии к рыжим человечкам и их вожаку, и они в свою очередь платили ему такой же неприязнью. Тем более удивительным было вчерашнее желание Гоура выменять Яка на большую розовую раковину. Правда, вожак Больших Ступней не настаивал на своем предложении. Он сразу же прекратил разговор, как только увидел, что Нум не согласен. Гоур, по-видимому, не придавал этой сделке большого значения, иначе проявил бы, несомненно, больше настойчивости и упорства…

И вдруг страшная догадка мелькнула в уме мальчика. Гоур уж слишком легко, слишком быстро отступился от предложенной им сделки. У него, безусловно, был на уме какой-то другой, нечестный замысел…

Забыв о вспухшей на голове шишке, Нум опрометью кинулся к выходу и взобрался по лесенке на частокол.

Над долиной Красной реки занимался серенький ненастный день. Мелкий дождик сыпал с неба, покрывая тонкой рябью ровную гладь Красной реки. Не обращая внимания на дождь, Нум спрыгнул с частокола и бросился к маленькой заводи, где был привязан построенный рыжими человечками плот. Заводь была пустынна: ни Гоура, ни его людей, ни плота с поклажей!

Нум приложил руки ко рту и крикнул отчаянно:

— Як! Як! Вернись!

На миг ему почудилось, что с дальнего конца долины до него долетел слабый, жалобный визг. Затем все стихло. Нум крикнул снова. Лишь эхо, отраженное скалистыми берегами, ответило ему:

«Як! ак! ак! ак!..»

Сомнений больше не было: Гоур и его люди похитили маленького волка, увезли его с собой…

Гнев и возмущение охватили Нума. Глаза его словно застлало красным туманом, река заплясала в своих скалистых берегах, торчавшие из воды валуны то сходились, то расходились в разные стороны, деревья раскачивались, как пьяные, под порывами северного ветра, дождь хлестал по лицу; холодные струйки стекали вдоль щек и шеи, просачивались за вырез меховой одежды. Резким жестом Нум отбросил назад свои длинные намокшие волосы и побежал обратно к пещере. Решение созрело в его голове сразу: Большие Ступни не могли уплыть далеко; их плот тяжело нагружен, они должны передвигаться по реке с большими предосторожностями, особенно на порогах, где течение становится бурным и стремительным. У Нума есть все шансы догнать похитителей.

Он ворвался в пещеру, словно вихрь. Абахо еще не было. О том, чтобы предупредить Учителя, не могло быть и речи: это отняло бы слишком много времени. К тому же Нум не был уверен, что Мудрый Старец одобрит его решение пуститься одному по следам Больших Ступней. Благоразумнее было уйти до возвращения Абахо из Священной Пещеры.

Нум в спешке сорвал с шеста кусок вяленого мяса и пару сухих форелей, сунул их в кожаный мешок, заткнул за пояс свой каменный топорик и, выхватив из костра обугленную головешку, нарисовал на стене пещеры картину, которая должна была объяснить Абахо то, что произошло. Сначала он изобразил большую человеческую ногу и внутри нее — голову волка. Рядом с ногой нарисовал стрелу, упирающуюся в заштрихованный мелкими черточками квадрат; затем постарался с грехом пополам изобразить самого себя в виде маленького человечка, одна нога которого была заметно короче другой. Рисунок заканчивался второй, изгибавшейся назад стрелой, образующей почти замкнутый круг.

Это письмо-рисунок, по мысли Нума, должно было обозначать следующее: Большие Ступни похитили Яка и увезли его на своем плоту; Нум отправляется в погоню за грабителями; он скоро вернется.

Швырнув головню обратно в костер, Нум взял в руки мешок с провизией и перемахнул через ограду. Копье, которым Абахо убил весной пещерного медведя, было прислонено к наружной стене. Нум поднял его и положил на плечо. И тут только вспомнил про маленький плот, который он начал строить, пытаясь перенять мастерство рыжих человечков. Это весьма неустойчивое и непрочное сооружение было привязано в маленькой бухточке неподалеку от пещеры. Древесные стволы, составлявшие основу плота, были скреплены тонкими ремнями так неумело, что могли, того и гляди, рассыпаться. Но ничего не поделаешь! Как бы плохо ни держался на воде этот недостроенный плот, придется воспользоваться им; при всех обстоятельствах он будет двигаться быстрее, чем человек, идущий пешком вдоль речного берега.

Бросив мешок и копье на бревна плота, Нум прыгнул на него и оттолкнулся от берега шестом. Течение подхватило плот и потащило за собой.

Красная река катила по долине свои мутные глинистые воды; то справа, то слева в нее впадали прозрачные горные ручьи. Первое время Нум орудовал кое-как шестом, пытаясь избежать столкновения с гранитными валунами, загромождавшими речное ложе. Но шест был слишком коротким и зачастую не доставал до дна. Отталкиваясь от очередного встречного валуна, Нум не рассчитал силы удара и выпустил из рук шест, который тут же исчез в водовороте. Нум лег ничком на плот и попытался поймать шест, но все усилия его оказались напрасными. Оставалось лишь довериться случаю и плыть по течению в надежде, что хрупкое сооружение хоть сколько-нибудь времени продержится на воде.

Растянувшись на неровных бревнах и уцепившись руками за плот, Нум от нечего делать стал размышлять о вероломном поступке Больших Ступней. Время от времени размышления его прерывал новый удар плота о встречную скалу или выдававшийся на середину реки каменистый мыс. Нум подгребал руками воду, старался как мог выправить положение плота на поверхности реки, и опасное плавание продолжалось.

Никогда еще мальчику не случалось передвигаться с такой головокружительной быстротой. Самый лучший бегун племени не смог бы сейчас состязаться с ним в скорости. Но ни свежий ветер, летевший ему навстречу и свистевший в ушах, ни дождь, хлеставший по лицу и обнаженным рукам, ни сменяющийся непрерывно по обеим сторонам реки пейзаж — ничто не могло отвлечь мальчика от терзавшей его тревоги за судьбу Яка. Его внимание не привлекло внезапное появление на поверхности реки выдры, а за ней — двух водяных крыс. Даже стадо пришедших на водопой косуль, шарахнувшихся прочь при его приближении, не вывело Нума из оцепенения.

Около полудня до слуха мальчика донеслось громкое рыкание пещерного льва, бродившего где-то неподалеку. Чуть позже плот прошел в непосредственной близости от стада бизонов, стоявших по грудь в воде и с изумлением взиравших на невиданное сооружение. А ближе к вечеру наш путешественник мог полюбоваться дикими лошадьми, мчавшимися ему навстречу по берегу с развеваемыми ветром длинными гривами.

Руки и ноги Нума затекли от вынужденного бездействия, он промок до костей. Чтобы хоть немного размяться и согреться, мальчик стал снова грести руками. Но плот вдруг резко встряхнуло, бревна разошлись в стороны, и Нум очутился в воде.

К счастью, глубина на месте первого в мире кораблекрушения была небольшая, и Нум, выпрямившись, нащупал ногами дно.

Река бежала здесь по каменистому ложу, устланному плоскими гранитными плитами, там и сям торчавшими из воды. Чуть дальше она, по-видимому, низвергалась вниз водопадом.

Выбравшись на берег, Нум различил вдали грохот падающей воды и понял, что плот развалился как нельзя вовремя, избавив его от верной гибели в пучине водопада. Разбитый плот, подхваченный течением, уже исчезал вдали, а вместе с ним и кожаный мешок с провизией и дубовое копье. Теперь единственным оружием Нума был каменный топорик, засунутый за пояс.

Лежа ничком на мокром глинистом берегу, Нум предался самым мрачным мыслям. Что ему теперь делать вдали от родного жилища? Чем кормиться, как защищаться от диких зверей? Как догнать наглых похитителей Яка, которые на своем большом и прочном плоту продолжают быстро спускаться по реке к неведомому морю?

Он представил себе на мгновение, что Большие Ступни уже расправились с Яком, и сердце его горестно сжалось. Закрыв лицо руками, Нум до крови закусил губу, чтобы не разрыдаться. Все кончено! Его мечте, такой заманчивой и прекрасной, не суждено осуществиться. Не будет в его жизни ни совместной охоты, ни преданной дружбы, ни чудесного союза между человеком и зверем. Мадаям снова придется в полном одиночестве вести суровую борьбу со слепыми и враждебными силами окружающей природы.

Словно живая, возникла перед его глазами острая черная мордочка потерянного друга, его умные преданные глаза, розовый язык, свешивавшийся между белых клыков, когда Як, запыхавшись от жары и быстрого бега, усаживался у ног Нума, прижимаясь к ним теплым боком и заглядывая хозяину в лицо. Бессознательным движением Нум протянул руку и, не открывая глаз, пробормотал:

— Дай лапу, волчок!

Холодные капли дождя упали на раскрытую ладонь мальчика, и он, тяжело вздохнув, сжал пальцы в кулак и прошептал:

— Як! Як! Где ты?

И вдруг, словно во сне, услышал далекий-далекий вой.

Нум как ужаленный вскочил на ноги. Струйки дождя стекали по его лицу, шум водопада стоял в ушах, река по-прежнему катила мимо него буйные воды, покрытые мелкой рябью дождевых капель… Значит, он не спит, значит, ему это не пригрезилось! Нум напряг слух, надеясь снова услышать этот странный, неведомо откуда долетевший до него вой. Но, кроме однотонного шороха дождя и отдаленного грохота водопада, ничего не уловил.

Отряхнувшись, как после купания, Нум тихо побрел вдоль берега по направлению к водопаду. Течение становилось все стремительнее, и скоро Нум увидел вдали радужное облако пены и водяных брызг, висевшее над тем местом, где воды реки низвергались с высокого обрыва. Низкорослые деревья, судорожно цеплявшиеся за прибрежные скалы, склоняли свои искривленные вершины над водопадом; нижние ветви мокли в пенящейся воде, которая, казалось, норовила оторвать их и унести с собой.

Нум скользнул под сень этих мощных деревьев, узловатые корни которых обвивались вокруг прибрежных валунов, словно гигантские змеи.

«Для того чтобы переправиться через водопад, — думал Нум, — Большие Ступни вынуждены были, вероятно, вытащить свой плот на берег, разгрузить его, снести тюки вниз, к подножию водопада, вернуться за плотом и перетащить его туда же по суше. Эта работа, несомненно, отняла у них немало времени, и, поскольку ночь уже приближалась, вполне возможно, что они выбрали именно это место для ночлега».

Нум продвигался вперед с бесконечными предосторожностями. Он знал, что шум водопада заглушает его шаги, но не хотел, чтобы рыжие человечки заметили его на высоком обрыве, и старался не раскачивать деревья и кустарники, сквозь которые продирался.

Скоро он достиг невысокого утеса, возвышавшегося над самым водопадом, глянул вниз — и в страхе отпрянул назад. Огромная масса пенистой, словно кипящей воды, стиснутая с обеих сторон отвесными скалами, с грохотом неслась по узкому каменному коридору и в конце его стремительно падала вниз, разбиваясь на тысячи струй, подпрыгивая и крутясь, вскипая и клокоча. Над водопадом стояло плотное облако из мельчайших водяных капель.

Низвергнувшись вниз, Красная река, бурля и пенясь, мчалась дальше, ударяясь о гранитные скалы, постепенно замедлявшие ее бег, и затихала наконец, выплескиваясь маленькими волнами на низкий, отлогий берег, усыпанный белой галькой.

Преодолевая головокружение, Нум ухватился обеими руками за толстый корявый сук, склонился над бездной и, несмотря на туман и сгущающиеся сумерки, убедился, что не ошибся в своих предположениях.

Большие Ступни расположились лагерем ниже водопада, на отлогом берегу. Плот их лежал на белой гальке у самой воды, а чуть повыше его пылал костер, вокруг которого были сложены знакомые Нуму тюки из серебристого тюленьего меха. Рыжие человечки суетились вокруг костра, поджаривая на ужин какую-то дичь. Гоур что-то рассказывал своим подчиненным, азартно размахивая длинными руками. Волосы его отливали медью в свете костра.

Увидев вожака Больших Ступней, Нум задрожал. Что сделал с Яком этот трусливый, подлый и жестокий человек? Волчонка нигде не было видно: ни у костра, ни около плота. Наверное, его уже убили…

Вдруг Гоур поднялся с места. Отсюда, с высоты, он показался Нуму еще ниже и коренастее, чем на самом деле. С увесистой дубиной в одной руке и с каким-то куском — должно быть, мяса — в другой, рыжий вожак медленно направился к ольховой рощице, начинавшейся сразу же за галечной отмелью. Он вошел под своды деревьев, и Нум потерял его из виду. Мальчик отдал бы многое, чтобы узнать, зачем Гоуру понадобилось идти в эту рощу. Вытянувшись и почти повиснув над кипящей водой, он смотрел, не отрываясь, на темную массу деревьев. Внезапно сквозь шум и грохот водопада до его ушей донесся пронзительный жалобный вопль. В одно мгновение Нум понял все. Як был привязан в рощице. Гоур принес ему еды, но волчонок, обезумев от ярости и страха, укусил своего похитителя. Теперь обозленный Гоур избивает беззащитного пленника дубиной…

Несмотря на оглушительный шум воды, Нуму казалось, что он слышит удары этой дубины, падавшие один за другим на спину его четвероногого друга. Теряя голову от бессильного гнева, мальчик готов был выпустить ветку дерева и дать водопаду увлечь себя вниз, в надежде, что бурлящий поток выбросит его прямо на галечник, в нескольких шагах от стоянки Больших Ступней. Он уже представил себе, как обрушивается, словно ураган, на их лагерь, сокрушая все на своем пути, чтобы отомстить за Яка…

К счастью, рассудок вовремя взял верх над бушевавшими в груди Нума чувствами. Увидев, что четверо оставшихся у костра людей тоже поднялись с места и направляются к ольховой рощице — вероятно, для того, чтобы помочь своему вожаку истязать волчонка, — Нум вспомнил, что он один, что у него нет при себе никакого оружия, кроме каменного топорика, и понял, что, если даже ему удастся выбраться живым из водопада, Большие Ступни, впятером, расправятся с ним за несколько минут…

Он выпустил ветку и отступил под сень деревьев, стискивая голову руками. Он не хотел, не мог больше слышать истошного визга избиваемого волчонка. Сделав несколько шагов назад, Нум споткнулся об узловатый корень и упал. Он лежал без сил на холодной, мокрой земле, вытянувшись вдоль толстого, похожего на огромную змею, древесного корня и прижавшись щекой к шершавой влажной коре. Дерево все время еле уловимо вибрировало у самого его виска и, казалось, старалось передать мальчику хоть часть той стойкости и упорства, с каким оно боролось за свое право на жизнь, вцепившись корнями в прибрежные скалы у края бездны, ежеминутно готовой поглотить его…

Думая об этом, Нум вдруг устыдился своего малодушия, и мужество вернулось к нему. Он медленно поднялся на ноги и пробормотал:

— Я здесь, Як! Я здесь!

Отойдя от водопада, Нум осторожно спустился с обрыва и под прикрытием наступившей темноты подкрался к ольховой рощице. Костер на берегу догорал, бросая вокруг красноватые отсветы пламени. Плот уже был спущен на воду и загружен тюками. Большие Ступни, видимо, предпочитали ночевать не на суше, а посреди реки, где чувствовали себя в полной безопасности от ночных хищников. Они уже успели заснуть. Даже не сочли нужным выставить дозорного.

Нум продвигался медленно, вытянув вперед руки, чтобы не налететь впотьмах на дерево. Он совершенно не представлял себе местности и почти ничего не видел в густой тени деревьев, во мраке безлунной ночи. Пальцы мальчика ощупывали шершавые стволы деревьев, то и дело натыкаясь на острые сучки и колючки. Изодранные в кровь босые ступни горели огнем. Он слышал, как из-под ног с легким шорохом разбегаются какие-то зверьки, иногда касаясь на ходу его обнаженных икр. Дрожь пробегала по телу Нума всякий раз, когда он ощущал эти леденящие душу прикосновения. Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть от неожиданности, он продолжал идти вперед в кромешной тьме.

Время от времени Нум останавливался и тихонько звал:

— Як! Як! Где ты?

Порой на опушке рощи заунывно вскрикивала ночная птица; откуда-то издалека доносился зловещий хохот гиен; лягушки громко квакали в соседнем болоте. Но Як не отзывался.

Нум с отчаянием подумал, что Як, вероятно, не выдержал зверской расправы и погиб. Утратив уже всякую надежду, он машинально шел вперед, и вдруг его правая нога наткнулась в темноте на что-то теплое и мягкое, чуть дрогнувшее от его прикосновения.

Нум бросился на колени и судорожно запустил пальцы в густую шерсть. Да, это был Як! И он был жив! Но что сделали с ним негодяи! Все тело волчонка было исполосовано ударами, шерсть на спине и боках слиплась от крови, а кое-где была вырвана и висела клочьями.

Почувствовав руку Нума, лихорадочно ощупывавшую его тело, волчонок глухо, жалобно застонал. Нум провел пальцами по морде Яка и обнаружил, что челюсти волчонка плотно стянуты сыромятным ремнем. Подсунув под ремень острый каменный топорик, Нум не без труда перерезал его и, приподняв израненную голову маленького волка, крепко прижал ее к своей груди. Со слабым счастливым визгом Як облизал горячим языком лицо своего спасителя. У Нума вдруг запершило в горле, и, не в силах долее сдерживаться, он заплакал навзрыд, продолжая прижимать к себе мохнатую голову друга.

Но тут же он спохватился, что надо уходить, и как можно скорее!

Нум осторожно опустил голову Яка на землю, перерезал ремни, которыми были связаны его лапы, и шепотом приказал волчонку смирно дожидаться его возвращения. Як, казалось, понял слова хозяина. Он послушно улегся на бок и принялся зализывать раны.

А Нум направился к реке, дошел до края галечной отмели и, придерживая у пояса свой кремневый топорик, вошел в воду. План мести возник в его голове сразу, как только он обнаружил, что Большие Ступни расположились на ночлег посредине реки.

Войдя в воду, Нум бесшумно добрался до гранитного валуна, к которому был привязан плот, и нащупал прочный, искусно сплетенный из кожаных ремней канат. Большие Ступни спали крепко. И мальчик беззвучно рассмеялся в темноте, представив, какое безрадостное пробуждение ожидает трусливых похитителей Яка.

Нум отдохнул немного, прислонившись к скользкому валуну, затем вынул из-за пояса топорик и начал тихонько перепиливать лезвием кожаный канат. Это был тот самый канат, который Гоур выменял у Абахо на маленький мешочек с морской солью. Канат был сделан прочно, на совесть; пропитавшая кожу вода делала его еще прочнее, а лезвие топорика уже изрядно затупилось, пока Нум разрезал им путы, связывавшие Яка. Трижды Нум прерывал работу, чтобы перевести дыхание и удостовериться, что Большие Ступни по-прежнему безмятежно спят.

Наконец последний ремешок в канате поддался судорожным усилиям мальчика. Нум выпустил из рук конец каната, и плот заскользил вниз по течению Красной реки: сначала медленно, потом все быстрее и быстрее и через минуту исчез в темноте.

Нум подождал еще немного, жадно прислушиваясь. Внезапно тишину ночи огласили громкие отчаянные крики. Большие Ступни очнулись наконец от своего блаженного сна, очнулись на стремнине реки, увлекаемые ее бурным течением в кромешную тьму осенней ночи, не понимая спросонок, что же такое случилось с ними, но предчувствуя, чем может закончиться это неожиданное ночное плавание.

Нум расхохотался во все горло и крикнул вслед стремительно уплывающему плоту:

— Это я, Нум! Это я перерезал канат! Я, Нум из племени Мадаев, хозяин Яка!

Он выбрался на берег и направился в ольховую рощицу, продолжая смеяться от всего сердца над шуткой, которую он сыграл с мучителями своего четвероногого друга.

Як встретил мальчика изъявлениями самой бурной радости. Он уже оправился настолько, что мог держаться на ногах и потихоньку следовать за хозяином.

Целых четыре дня шли они вверх по течению Красной реки, питаясь ягодами и сырой рыбой. Когда же, на исходе четвертого дня, вдали возникли знакомые очертания гранитной гряды, крик изумления и восторга вырвался из груди Нума. Он увидел, что Мадаи возвратились наконец в свои родные пещеры!


Глава XIII
ВОЗВРАЩЕНИЕ МАДАЕВ

Нум понял, что Мадаи вернулись задолго до того, как они с Яком добрались до родного становища.

Поднявшись на вершину одного из холмов, господствовавших над долиной Красной реки с юга, он увидел высокий столб дыма, медленно поднимавшийся к вечернему небу.

Сначала Нум решил, что это Абахо зажег перед пещерой большой огонь, чтобы ему с Яком не пришлось плутать в темноте. Потом с замиранием сердца подумал, что загорелся запас хвороста и дров, заготовленный на зиму.

Но нет, этот огонь не был похож на пожар. Светлый дым уходил широкой струей прямо в небо, а через определенные промежутки времени вдруг начинал валить густыми клубами, как это бывает, когда в огонь подбрасывают большие охапки хвороста. Мудрый Старец не смог бы разжечь один такой громадный костер. А при пожаре огонь горит ровным пламенем, пока не уничтожит до конца все запасенное топливо…

Нум стоял на вершине холма, прижимая руки к бурно бьющемуся сердцу.

Як воспользовался остановкой, чтобы растянуться у ног хозяина. Он совершенно выбился из сил за время пути; раны его еще не закрылись и причиняли волчонку жестокие страдания. Он лежал, свесив язык между острыми белыми клыками, привалившись к ногам Нума. Отдышавшись, Як принялся зализывать раны, не проявляя никакого интереса к столбу серого дыма, производившему такое впечатление на его молодого хозяина. Для Яка Мадаи попросту не существовали. Правда, Нум часто рассказывал своему мохнатому приятелю об отце, о Мамме, о близнецах Тхоре и Ури и конечно же о маленькой Цилле, о том, как недостает ему подчас веселого смеха девочки, ее милого голоса и ясных глаз. Но — увы! — хотя волчонок и понимал теперь многие отдельные слова человеческой речи, рассказы Нума были для него лишь пустым звуком. Як знал только двух людей: Абахо и Нума, которым он доверял и которых любил, да еще Гоура с его подчиненными, вызывавшими в сердце молодого волка страх и лютую ненависть.

Як плохо помнил свое раннее детство: волчицу-мать, кормившую и облизывавшую его в берлоге под корнями поваленного бурей дерева, других волчат, с которыми он играл на полянке близ логовища, отца, погибшего на льду Красной реки в битве с разъяренной волчьей стаей. А о будущем волчонок никогда не помышлял.

Як даже не представлял себе, что его жизнь может измениться. Он был уверен, что всегда будет жить в пещере вместе с добрым старцем, у которого был такой ласковый, успокаивающий голос, и с молодым хозяином, которому Як был предан всей душой, потому что тот дважды спас ему жизнь.

Як считал, что они втроем представляют собой отдельный, обособленный от всего остального, мирок, где царят согласие, полная безопасность и уверенность в завтрашнем дне. Он не мог понять нетерпения Нума, понуждавшего его снова пуститься в путь.

— Быстрей, быстрей, мой волчонок! Поднимайся, дружище, бежим! Мадаи вернулись, понимаешь? Это, конечно, они развели такой большой костер, чтобы отпраздновать свое возвращение в родные места. Сейчас все, наверное, пляшут вокруг костра, поют и веселятся… Мы должны быть вместе с ними на этом празднике! В путь, Як, в путь!

Як тяжело вздохнул. Он предпочел бы еще немного отдохнуть. Но Нум, схватив приятеля за передние лапы, заставил приплясывать вместе с ним веселый танец, не обращая внимания на жалобные повизгивания волчонка.

— Я увижу мою маму, моего отца, моих братьев! Я увижу маленькую Циллу!

В эту счастливую минуту Нум совсем забыл о том, что может не встретить кого-то из близких. Они, конечно же, все тут, они счастливы, что нашли его и Абахо живыми и невредимыми! Нуму казалось, что он слышит удивленные возгласы сородичей: «Как ты вырос, Нум! И ты больше не хромаешь! А кто это с тобой? Твой ручной волк? Можно нам погладить его? Он нас не укусит?»

И Нум, счастливый и гордый, станет показывать всем, как надо гладить Яка, тихонько проводя рукой по короткой и жесткой шерстке от лба к загривку, почесывая за ушами и приговаривая ласковые слова…

Он ничуть не сомневался в том, что эти ласки доставят Яку такое же удовольствие, как в тех случаях, когда он гладит его сам.

До родных пещер оставалось еще более двух часов ходьбы. Но, забыв о своей усталости и слабости волчонка, Нум несся как вихрь сквозь каштановые и дубовые рощи, не обращая внимания на ветки, царапавшие и хлеставшие его по лицу.

Як бежал за ним с трудом, строптиво прижав уши к затылку и скривив губы в недовольной гримасе. Из горла его время от времени вырывалось глухое, недовольное ворчание. К чему такая безумная гонка, в которой, по его, Яка, мнению, нет абсолютно никакой надобности?

Наконец они достигли устья долины, и Нум остановился, чтобы перевести дыхание перед подъемом на крутой береговой откос.

Пока они мчались словно одержимые по лесам и холмам, ночь успела спуститься на землю, и Нум уже не различал больше впереди высокого столба серого дыма, возвещавшего о возвращении Мадаев. Но то, что открылось его взору теперь, было несравненно прекраснее.

На широкой площадке перед входом в жилище вождя пылал гигантский костер. Бушующее пламя взвивалось алыми языками к ночному небу, озаряя багровым светом окрестные скалы. В его фантастическом освещении они казались отлитыми из золота или меди.

А вокруг этого великолепного костра, четко выделяясь черными силуэтами на его огненном фоне, кружились в стремительной пляске Мадаи, празднуя свое прибытие в родные края.

Все мужчины были в парадных одеяниях. Высокие прически украшали их головы, пышные меховые одежды развевались за плечами, на мускулистых руках и лодыжках красовались браслеты из резной кости, разноцветных камушков и раковин. Мужчины плясали боевой танец, высоко вскидывая колени и потрясая оружием, а женщины, усевшись в круг возле костра, ударяли ладонями в такт пляске или били в барабаны из кожи оленя, натянутой на высушенные и выдолбленные тыквы.

Громкая, радостная песня летела к темному небу, усыпанному крупными и яркими осенними звездами.

Нум не мог еще различить с такого расстояния лица танцоров. Ему показалось, однако, что он видит среди них высокую, широкоплечую фигуру отца. Сердце мальчика радостно забилось. Он обернулся и возбужденно крикнул:

— Як, идем скорей! За мной!

Только тут Нум заметил, что волчонок отстал от него на несколько десятков шагов. Присев на задние лапы, навострив уши и подняв вверх острую морду, Як настороженно втягивал ноздрями ночной воздух. Вид у него был угрюмый и встревоженный.

«Мне незнакомы эти запахи, — казалось, думал Як. — Насколько я могу понять, это запахи людей… чужих людей…»

Шерсть на спине волчонка встала дыбом. Человеческие существа — за исключением Абахо и Нума — вызывали теперь в нем лишь недоверие и жгучую ненависть. Боль от нанесенных Гоуром ударов была еще свежа в памяти Яка. Правда, запах Мадаев ничем не напоминал едкого запаха прогорклого тюленьего жира, которым так и разило от Больших Ступней, но дикое сердце молодого волка все равно было полно сомнений. Как узнать, будут ли эти новые люди добры к нему? Вдруг они тоже начнут обижать его?

Поняв настроение волчонка, Нум подбежал к нему и порывисто обнял за шею:

— Не бойся, мой маленький Як! Мадаи не причинят тебе зла! Нет, нет, они будут очень рады нам. И они непременно полюбят тебя, потому что я тебя люблю. Пойдем со мной, не бойся!

Як дал уговорить себя. Что ему оставалось делать? Бросить Нума и вернуться снова к дикой жизни? Ну нет, он даже думать об этом не хотел! Ведь он любил своего сумасбродного молодого хозяина.

Долгие месяцы провел Як вместе с людьми, деля с ними кров и пищу и засыпая вечером в блаженной уверенности, что никто не нападет на него врасплох во мраке ночи, а утром снова будет пища, которую не надо добывать. Пещеры Красной реки заменили ему родную берлогу, стали его жилищем, его собственной территорией.

Но именно по этой причине волчонок имел все основания считать Мадаев дерзкими захватчиками и чужаками.

Скрепя сердце Як последовал за своим молодым хозяином. Он понуро плелся позади Нума на полусогнутых лапах, готовый при малейшей опасности отпрянуть в сторону и спастись бегством. Боевые палицы и копья, которыми размахивали в такт пляске танцоры, напоминали маленькому волку страшную дубину Гоура, и он не мог сдержать глухого рычания, вырывавшегося временами из его глотки.

А Нум уже забыл о своем четвероногом друге. Он вдруг увидел Мамму, подходившую к костру с большой ивовой корзинкой, наполненной доверху дикими яблоками и грушами.

Мамма выглядела немного постаревшей. Ее смуглое лицо, дышавшее, как всегда, кротостью и добротой, хранило следы перенесенных испытаний и какого-то большого горя, о котором Нум еще не знал. Укутанный в меха ребенок крепко спал за ее плечами, ничуть не обеспокоенный царившим вокруг шумом. Нум подумал, что мать малыша, вероятно, сильно устала с дороги или чувствовала себя нездоровой, и Мамма со своей обычной отзывчивостью взяла у нее ребенка.

Нум прорвался сквозь толпу танцоров, перемахнул через языки пламени, раздвинул ряды сидевших на корточках женщин, продолжавших ритмично ударять в ладоши, и повис на шее Маммы.

— Мамма! Мамма! Это я!

Корзина выскользнула из рук Маммы; яблоки и груши покатились по земле. Нум услышал ее радостный, до боли знакомый голос:

— Нум! Мальчик мой!

Ах, какое это было счастье, какое блаженство! Уткнувшись лицом в материнское плечо, Нум чувствовал, как слезы, помимо воли, наполняют его глаза. Он так долго ждал этой минуты, так долго мечтал о ней, так горячо надеялся, что его дорогая Мамма не погибла и он сможет когда-нибудь обхватить ее шею руками и прижаться, как маленький, к ее груди! Прильнув к матери и не смея поднять лица, залитого счастливыми слезами, Нум вдруг обнаружил, что Мамма почему-то стала меньше ростом. Ему пришлось даже немного нагнуться, чтобы обнять ее. Ребенок, разбуженный его бурным объятием, орал во все горло. И внезапно Нум понял, что не Мамма за время их разлуки стала ниже, а он, Нум, вырос.

Он поднял голову и радостно засмеялся, глядя на мать сияющими глазами:

— Мамма! Мамма! Это ты? Как я счастлив, что вижу тебя!

Теперь ему совсем не хотелось плакать, и он с недоумением смотрел на слезы, катившиеся по щекам матери. Положив ему на плечи обе руки, она лепетала, всхлипывая:

— Нум, мальчик мой! Как ты вырос! Тхор и Ури были бы так рады увидеть тебя…

И Нум вдруг понял, почему плачет Мамма. Смех его оборвался, он тревожно оглянулся вокруг. Все Мадаи — мужчины, женщины и дети — окружали их плотным кольцом. Сквозь ритуальную раскраску, украшавшую их красивые, мужественные лица, Нум узнавал большинство соплеменников: вот Соук, искусный резчик камней, вот Енок — лучший охотник племени, вот Ада, его жена, и Лоук, их старший сын, а вот старая Мафа, ее дочь Джила и внук Бару… Но скольких сородичей не хватает!

Большая тяжелая рука легла на плечо мальчика, и Нум стремительно обернулся:

— Отец! О, отец… это ты!

Куш, вождь племени Мадаев, стоял перед ним. Он тоже показался Нуму чуточку ниже ростом, но крупные, волевые черты его красивого лица дышали тем же достоинством и благородством, что и раньше.

Нум и Куш не бросились друг другу в объятия, не стали целоваться. Такие нежности между мужчинами не приняты. Но взгляды их были красноречивее всяких слов.

В глазах отца Нум прочел гордость за сына, которого он нашел таким рослым и широкоплечим, почти без признаков хромоты. Абахо, наверное, уже успел рассказать вождю, как Нум вел себя в течение долгой и суровой зимы. Теперь Куш больше не скажет о нем: «Бедный мальчик!» Но почему глаза отца так грустны и он даже не улыбается Нуму?

Побледнев от волнения, мальчик еле слышным голосом спросил:

— А где мои братья? Где Тхор и Ури? Где Цилла?

Куш скорбно склонил голову:

— Тхор был тяжело ранен в грудь во время землетрясения, Нум! Мы унесли его с собой на носилках. Он сильно страдал во время перехода, и с нами не было Абахо, который умеет врачевать раны. Когда мы добрались наконец до становища Малахов, Тхор уже потерял сознание и бредил. Главный колдун Малахов пытался спасти его, но было поздно…

Нум задрожал всем телом. Возможно ли это? Тхор, его старший брат, умер! Такой большой, такой сильный и жизнерадостный! Тхор, который был всегда весел и смеялся из-за всякого пустяка!..

— А Ури, — глухим голосом продолжал Куш, — с тех пор как брата его не стало, сделался сам не свой; бродит целыми днями как потерянный, словно лишился половины души… Он не пожелал вернуться с нами сюда и остался у Малахов, чтобы не покидать могилы Тхора… Но я надеюсь, что со временем он утешится и женится на старшей дочери вождя Малахов. А маленькая Цилла…

— Я здесь! — прозвенел в толпе высокий и свежий голос. — Мой дед Абахо сказал, что Нум пришел!

Нум порывисто обернулся. Он ожидал увидеть свою маленькую приятельницу, как всегда тоненькую и хрупкую, в коротком меховом одеянии с пестрой бахромой, с длинными черными волосами, перехваченными ремешком из красноватой кожи. Но Цилла тоже была не такой, как раньше, она тоже изменилась…

Вместо того чтобы бежать вприпрыжку, словно дикая козочка, она подошла теперь к ним неторопливой и плавной походкой, опустив густые ресницы, затенявшие удлиненные темные глаза.

Волосы Циллы больше не падали свободно на худенькие плечи; они были искусно заплетены в десятки тоненьких черных косичек, стянутых на затылке нарядной повязкой из белого меха. Смуглые руки и щиколотки стройных ног украшали красивые браслеты из разноцветных камушков и пестрых раковин.

Нум смотрел на Циллу, онемев от изумления. Неужели это та самая девочка, для которой он совсем недавно вырезал кукол из веток каштана?

Он не осмелился броситься к ней на шею, как сделал бы год назад, и удовольствовался тем, что неловким жестом протянул девушке руку. Цилла церемонно пожала кончики его пальцев, даже не удостоив взглядом бывшего товарища своих детских игр. Потом, повернувшись к Мамме, ласково обняла плечи своей приемной матери:

— Не плачь, Мамма! Не надо. Теперь, когда Нум нашелся, у тебя снова три сына!

Нум изумился еще больше. Три сына? Он ничего не понимал. Раз бедный Тхор ушел из этого мира, у Куша и Маммы теперь только два сына: он и Ури! Но Ури остался навсегда в становище Малахов, и, значит, теперь у отца с матерью один сын — Нум, будущий Главный Колдун племени Мадаев.

Заметив недоумение Нума, Цилла искоса посмотрела на него насмешливым взглядом. Потом вытащила из-за спины Маммы плачущего ребенка, поцеловала его в пухлую щечку и протянула Нуму:

— Познакомься со своим новым братцем, Нум! Его зовут Эко!

В полной растерянности Нум взял у девушки младенца и, неумело держа его перед собой на вытянутых руках, стал рассматривать крошечное личико. Ребенок тоже уставился на Нума мутными, неосмысленными глазками. Незнакомое лицо, по-видимому, напугало малыша: он вдруг сморщился, широко раскрыл беззубый розовый ротик, сжал малюсенькие кулачки и снова оглушительно заревел.

Нум не знал, что делать с ребенком, как успокоить его. Он ухватил малыша под мышки и стал энергично трясти и раскачивать. Не привыкший к такому бесцеремонному обращению Эко завопил еще громче. Кто-то приглушенно фыркнул за спиной Нума, кто-то засмеялся прямо ему в лицо.

Мамма торопливо взяла из рук Нума заходившегося криком ребенка и крепко прижала к груди. Лицо ее словно озарилось светом и вдруг стало совсем юным.

— Не плачь, мой маленький! Не плачь, мой хороший! Не плачь, мой любимый сыночек!

Сыночек сразу же замолчал и принялся с увлечением сосать свой кулачок. Мамма нежно улыбнулась. Слезы, которые только что текли из ее глаз, уже высохли на смуглых щеках.

Нум увидел, что окружавшие их Мадаи тоже улыбаются. Смерть Тхора не была для них, как для него, ошеломляющей новостью. Время смягчило остроту утраты. Что поделаешь, так уж устроена жизнь: одни покидают этот мир, другие вступают в него. Племя не погибло во время катастрофы, и это — главное.

Мамма удалилась в пещеру, сказав, что ей пора кормить Эко; потом она уложит его спать и вернется, чтобы поговорить обо всем на свободе со старшим сыном. Куш пошел провожать жену. Его суровое лицо светилось затаенной нежностью. Эко лепетал что-то на своем птичьем языке, крепко ухватившись крошечной пухлой ручонкой за большой палец отца.

Двое мужчин принесли огромные охапки хвороста и подбросили их в костер. Яркое пламя взвилось к небу, озаряя окрестность. Женщины снова запели, ритмично ударяя в ладоши; мужчины закружились вокруг костра в стремительной пляске. Праздник возвращения продолжался.

Нум остался один на один с Циллой, с этой новой Циллой, которую он едва узнавал и которая внушала ему необъяснимую робость. Девушка с веселым любопытством смотрела на него из-под длинных ресниц, наматывая на палец кончик одной из своих бесчисленных косичек.

— Я так рада, что ты остался жив! — сказала она звучным грудным голосом. — Мы были уверены, что вы оба погибли под развалинами нашего прежнего жилища — ты и мой дед Абахо. Я долго плакала…

Слова Циллы пробудили в сердце Нума горячую радость. Он откашлялся, чтобы скрыть охватившее его волнение. Надо было что-то ответить девушке, и ответить немедленно, а он не знал, с чего начать. Ему хотелось рассказать ей так много!

Нуму казалось, что не год, а добрый десяток лет прошел с того дня, когда земля заколебалась у него под ногами, а стены Священной Пещеры пошатнулись, словно деревья под напором ветра. Знала ли Цилла о том, что весной его едва не растерзал пещерный медведь? Знала ли, что Нум приручил волчонка, что этого волчонка зовут Як, что люди, пришедшие с берегов далекого океана, похитили Яка, и тогда он, Нум, бросился за ними в погоню, спас волчонка и…

Да, да, Цилле все это уже известно. Абахо, ее дед, успел рассказать ей обо всех событиях в жизни двух невольных отшельников. Склонив голову на плечо и глядя в сторону, девушка сказала:

— Я тоже должна сообщить тебе важную новость, Нум! Ты помнишь младшего сына Тани, вождя наших друзей Малахов? Он хочет, чтобы я вышла за него замуж будущей весной!

Нум онемел от неожиданности. Сердце его упало. Он знал, что девушки его племени рано выходят замуж, но Цилла еще недавно, совсем недавно была ребенком, маленькой девочкой!..

— Это он подарил мне такие красивые браслеты, — продолжала кокетливо Цилла. — Они ведь красивые, скажи? Они тебе нравятся?

Нум посмотрел на девушку мрачным взглядом. Неужели это правда? Циллу, маленькую Циллу, подругу его детских лет, собирается взять в жены этот верзила и хвастун, отплясывавший с ней прошлой осенью на празднике встречи у Малахов? Нум вспомнил долговязого подростка с еле пробивающимися усиками, которые он поглаживал с важным видом, всячески стараясь показать, что он уже взрослый мужчина. Нечего сказать, нашла сокровище!

— Я иду за моим волком, — хмуро процедил Нум, стараясь не глядеть на Циллу. — Он побоялся прийти сюда вслед за мной. Он меня ждет!

Цилла весело рассмеялась. Она отлично видела, что Нум ревнует, что он вне себя от огорчения, и чувства мальчика отнюдь не были ей неприятны.

— Дай мне руку, — сказала она, грациозным жестом откидывая назад свои косы, — я пойду с тобой.


Глава XIV
РАЗЛУКА

Сколько раз за долгую зиму, проведенную в суровом одиночестве, Нум представлял себе в мечтах тот счастливый день, когда этому одиночеству придет конец!

И вот долгожданный день наступил, но он оказался совсем не таким счастливым и безоблачным, каким рисовался воображению Нума.

Мадаи с вежливым вниманием слушали рассказ о нелегкой жизни двух отшельников, но сами они пережили за этот год не меньше приключений и трудностей и торопились поведать обо всем Мудрому Старцу и его юному ученику. У Мадаев имелось теперь множество общих воспоминаний, которые были чуждыми и непонятными для Нума и Абахо. Прожив несколько месяцев в становище Малахов, Мадаи знали по именам всех членов дружественного племени. Разговаривая, они то и дело ссылались на мнения своих гостеприимных хозяев, вспоминали их поступки, слова, различные эпизоды совместной жизни. Мадаи переняли у новых друзей ряд приемов и обычаев, находя их более удобными и совершенными, чем те, что были приняты у них до сих пор. Они смеялись шуткам и намекам, которые Нум не мог разгадать.

К тому же у племени скопилось множество срочных и неотложнейших работ. Их надо было завершить до наступления суровой зимы. Самые сильные мужчины приводили в порядок пострадавшие от землетрясения жилища, очищая пещеры от обломков и мусора, укрепляя расшатавшиеся своды и стены. Другие чинили и крепили частоколы, защищавшие вход. Женщины торопились сшить для всех зимние меховые одежды, высушить и провялить мясо и рыбу. Старики и дети целыми днями пропадали в лесу, собирая грибы и каштаны, плоды и ягоды, мед диких пчел и съедобные коренья. К вечеру все валились с ног от усталости. Но вместо того чтобы удалиться на покой в свое жилище вместе с семьей, приходилось укладываться спать вповалку на полу одной из немногих уцелевших пещер. Пещера вождя племени была самой обширной и потому самой перенаселенной. Целая орава ребятишек спала в плетеных колыбельках, подвешенных к потолку, и задавала по ночам оглушительные концерты, мешавшие спать взрослым.

Нуму совсем не нравилась эта шумная и беспокойная жизнь. Истошные вопли младенцев будили его не один раз за ночь. В пещере было жарко и душно, воздух спертый и тяжелый. К утру, потеряв терпение и надежду уснуть, Нум вставал раньше всех, но, когда он пытался выбраться из пещеры наружу, шагая через тела спящих людей, кто-нибудь, проснувшись, сердито спрашивал мальчика, отчего ему не спится и почему он не дает покоя людям?

Но хуже всего обстояло дело с Яком. Мадаи никак не могли — да и не хотели! — привыкнуть к волчонку, смириться с его присутствием в человеческих жилищах.

Первая встреча Яка с Циллой глубоко разочаровала Нума. Ему навсегда запомнилась минута, когда девушка и волчонок вдруг очутились лицом к лицу в глубине каштановой рощи, где Нум оставил своего четвероногого друга в день возвращения Мадаев.

Цилла слышала, как ее дед Абахо рассказывал соплеменникам о «маленьком волке», и решила, что ростом Як не больше зайца. Но с того далекого зимнего дня, когда Нум спас волчонка от неминуемой гибели, прошло много месяцев, и Як успел превратиться в почти взрослого волка.

Увидев в полумраке рощи присевшего на задние лапы большого зверя с горящими зеленым огнем глазами, в полуоткрытой пасти которого белели внушительных размеров клыки, Цилла побледнела как смерть и испуганно попятилась назад.

— Уйдем скорее, Нум! Мне страшно! Страшно!

Нум стал успокаивать девушку. Як очень ласковый, говорил он, очень послушный. Он никогда не кусается. Цилле совершенно нечего бояться его.

И Цилла, желая доставить Нуму удовольствие, поборола свой страх и сделала несколько шагов вперед, крепко держась за руку друга.

Но тут Як сам все испортил. Увидев чужого человека, голос и запах которого были ему незнакомы, волчонок как ужаленный вскочил на ноги, и густая шерсть на его загривке поднялась дыбом. Он был еще полон воспоминаний о коварстве Гоура и его соплеменников. Жестокость людей сделала молодого волка недоверчивым.

Як стоял перед Циллой, весь ощетинившись, и злобно рычал, опасаясь какого-нибудь враждебного выпада с ее стороны. А Цилле показалось, что волчонок собирается укусить ее. Не дожидаясь дальнейшего развития событий, она вырвала свою руку из руки Нума и кинулась со всех ног обратно к пещерам, выкрикивая как безумная:

— Волк! Волк!

Услышав ее вопли, мужчины прервали танец и схватились за оружие, а женщины, прижимая к себе детей, бросились под защиту частокола, громко визжа от страха.

Так в обстановке всеобщей паники и суматохи состоялось первое знакомство Мадаев с прирученным волком, знакомство, о котором Нум так долго и горячо мечтал.

Нум крепко держал Яка за загривок, чтобы тот не вздумал убежать. Он всячески успокаивал волчонка, как только что пытался успокоить Циллу. Но это было также тщетно! Перепуганный шумом и криками, Як дрожал всем телом и ложился на землю всякий раз, когда Нум немного ослаблял хватку. Нуму хотелось бы взять Яка на руки, чтобы показать Мадаям, насколько он безобиден и не опасен. Но — увы! — Як был теперь так велик и тяжел, что Нуму пришлось тянуть и волочить его за собой к костру по земле, успокаивая лишь голосом и жестами.

Як не узнавал больше знакомую местность возле пещеры. Гигантские языки пламени праздничного костра пугали его. Рослые, широкоплечие Мадаи, с ярко раскрашенными красной глиной и желтой охрой лицами и боевым оружием в руках, внушали волчонку ужас. Десятки незнакомых запахов вторглись в его чуткие ноздри; пронзительные крики убегающих женщин и детей звенели в ушах.

Нум остановился в нескольких шагах от вооруженных до зубов мужчин. Он понимал, что страх — плохой советчик, и опасался бессмысленной кровавой схватки, которая могла вот-вот вспыхнуть. Взгляд мальчика искал в толпе сородичей отца, но Куша нигде не было видно. К счастью, на месте происшествия появился Абахо.

Мудрый Старец раздвинул шеренгу потрясавших оружием людей и твердым шагом направился к Нуму и его питомцу. Увидев Абахо, Як радостно взвизгнул. Если бы Нум не держал его так крепко, волчонок давно бы кинулся на грудь своему доброму старому хозяину.

Подойдя вплотную к мальчику, Абахо сказал негромко:

— Отпусти его, Нум!

Спокойный и властный голос Главного Колдуна племени сразу разрядил напряженную до предела обстановку. Нум выпустил загривок волчонка, и судорожно сжатое, готовое к прыжку тело Яка распрямилось. Почувствовав себя свободным, волчонок, не помня себя от радости, рванулся к Абахо. Он совсем позабыл о Мадаях, стоявших в боевой готовности позади Главного Колдуна. Поднявшись на задние лапы, Як положил передние на грудь Мудрого Старца и принялся лизать ему лицо, тихо повизгивая от счастья.

Абахо гладил Яка по спине, почесывал за ушами, похлопывал по загривку:

— Ну, здравствуй, мой хороший! Здравствуй, мой волчок!

Онемев от изумления, Мадаи смотрели во все глаза на это невиданное зрелище. Они глубоко уважали и почитали своего Мудрого Старца и никогда не осмеливались критиковать или осуждать его решения и поступки. Но этот необычайный, неслыханный союз с одним из самых свирепых врагов человека казался им столь же невероятным и удивительным, сколь вызывающим опасения. Каким могучим колдовством, какими тайными магическими заклинаниями удалось Мудрому Старцу укротить кровожадного хищника? Никто — от самого начала времен — не видел и не слышал ничего подобного!

Оставив Абахо, Як бросился обратно к Нуму. Он уже совсем успокоился и теперь испытывал неудержимую потребность как-то выразить обуревавшую его радость встречи с любимыми хозяевами. Подскочив к Нуму, он с разбегу толкнул его головой в грудь. Это была их излюбленная игра. Нум, смеясь, опрокинулся на спину, Як насел на него, и оба стали кататься по траве, толкая друг друга и покрякивая от удовольствия.

Безмолвно наблюдавшие за этой сценой Мадаи испустили дружный крик ужаса. Им показалось, что волк сейчас растерзает мальчика.

Но ничего похожего, разумеется, не произошло. Нум скоро взял верх над своим противником и, в свою очередь, прижал волчонка к земле. Як, фыркая, покусывал ему волосы, уши и пальцы, не зная, как выразить распиравший его восторг. А Нум дергал приятеля за хвост и за лапы и весело смеялся.

Мадаи не могли прийти в себя от изумления.

Наконец игра закончилась. Нум поднялся с земли, отряхнулся и принял достойный вид, а Як уселся у его ног, щуря глаза на яркое пламя.

Абахо обернулся к соплеменникам и неторопливо заговорил:

— Вы все видели, о Мадаи! Этот волк никому не сделает зла. Он стал нашим союзником и другом с тех пор, как Нум спас ему, совсем маленькому, жизнь. А затем уже волчонок спас Нума от страшного пещерного медведя. Я рассказывал вам об этом. И теперь мы связаны с ним такой крепкой дружбой, что никакая сила на свете не сумеет разрушить ее!

Дружба с волком! Мадаи молчали, подавленные и полные сомнений. Как ни говорите, а волк — это волк! Будут ли могущественные чары, сделавшие другом Главного Колдуна и его ученика этого странного представителя волчьей породы, охранять от его страшных зубов и когтей других членов племени? Женщины, сбившись в кучку позади шеренги вооруженных мужчин, возбужденно перешептывались, глядя расширенными от страха глазами на невиданное чудо. Нум заметил среди них Циллу, еще бледную от пережитого испуга, и поманил ее рукой:

— Подойти сюда, Цилла, подойди! Да не бойся же!

Но девушка лишь отрицательно помотала головой и не двинулась с места.

Абахо сделал знак, что хочет что-то сказать. Взволнованный шепот женщин стих. Мудрый Старец простер вперед руку:

— Слушайте меня, Мадаи, слушайте внимательно! Этот волк еще молод, но когда он достигнет зрелости, он будет хорошим охотником. Он поможет вам выслеживать добычу в лесу и в степи, загонять ее в западни и ловушки. А летом, во время кочевья, он будет охранять нашу стоянку от хищников. Когда же Як найдет себе самку, он, возможно, приведет ее в становище. Тогда мы вырастим их детенышей с самого рождения и у нас будет уже не один, а много верных и сильных помощников, которые станут нашими союзниками и будут служить нам преданно и усердно.

Глухой недоверчивый ропот толпы был ответом на речь Мудрого Старца. При всем безграничном уважении, которое Мадаи питали к Главному Колдуну, слова Абахо не вселили в них уверенности. Напротив, они испугали их своей неслыханной смелостью. Внезапно из толпы послышался глубокий, мужественный голос Куша:

— Речи Абахо полны великой мудрости. Почему бы нам не заключить союз с этим молодым волком? Я хочу попробовать.

Спокойным, твердым шагом вождь пересек открытое пространство, безоружный, с протянутой вперед рукой. Увидев его, Як вздрогнул и приложил уши к голове. Но Нум крепко обнял волчонка за шею и зашептал ему в самое ухо:

— Не бойся, Як! Это мой отец. Это Куш. Ты должен полюбить его.

Куш остановился перед ними и медленно нагнулся, протягивая руку к Яку. Волчонок обнюхал пальцы вождя, глубоко втягивая носом воздух, словно старался запомнить этот новый для него человеческий запах. Затем, видимо успокоенный, он широко раскрыл пасть и зевнул, обнажив белые клыки и розовый язык.

Нум облегченно засмеялся.

— Як! Дай моему отцу лапу. Дай лапу!

Як оглянулся на молодого хозяина, секунду помедлил в нерешительности, потом важно поднял толстую лапу с внушительными когтями и осторожно положил ее на широкую смуглую ладонь вождя Мадаев. Союз был заключен.

Куш выпрямился и, опустив руку на плечо сына, торжественно провозгласил:

— Это прекрасная мысль, Нум! Я очень доволен тобой.

Сердце мальчика радостно забилось. Он был счастлив, как никогда в жизни. «Теперь, — думал он, — битва за Яка выиграна!»


Разочарование наступило на следующий же день. Приручить дикого лесного зверя, жить все время в непосредственной близости со страшным хищником, надеяться, что он со временем начнет охотиться вместе с людьми, помогая им выслеживать и загонять добычу, что у него когда-нибудь родятся детеныши, которые появятся на свет в пещерах, где живут люди, — все эти представления были настолько новы и необычны, что Мадаи никак не могли освоиться с ними, поверить в их возможность и реальность.

Все новые, даже самые гениальные идеи требуют долгого времени, для того чтобы люди осмыслили и осознали их.

Невзирая на пример, который подавали своим соплеменникам Абахо, Куш и Нум, Мадаи упорно не желали привыкать к присутствию Яка. Они не причиняли волчонку зла, но всячески избегали его. Женщины обходили Яка далеко стороной и сдавленными от страха голосами звали к себе детей, как только волчонок появлялся неподалеку от них. А Яку так хотелось поиграть с юными Мадаями! Он с любопытством и завистью следил за мальчишками, которые носились как угорелые по долине, плавали и ныряли в водах Красной реки. Порой, не выдержав соблазна, Як бросался в самую гущу играющих, и бывал страшно удивлен, видя, как ребятишки, отчаянно визжа, кидаются от него врассыпную. Огорченный и недоумевающий, он отходил в сторону и, усевшись на задние лапы, поднимал острую морду к небу и обиженно выл. Женщины уверяли, что от этого воя волосы на их голове встают дыбом.

Старики ворчали втихомолку, что волчонок пожирает слишком много мяса. Придется заготовить для него на зиму не один десяток туш, иначе зверь, проголодавшись, начнет есть малых детей…

Нуму все это было известно. Но больше всего огорчало мальчика отношение Циллы.

Девушка ненавидела Яка и не старалась скрыть свои чувства. Ненависть ее вызывалась двумя причинами. Цилла панически боялась волчонка и при виде его не могла сдержать невольной дрожи ужаса. Кроме того, она считала, что Нум уделяет слишком много времени своему четвероногому другу. Раньше Нум сопровождал Циллу повсюду и не расставался с ней целыми днями; теперь же он ходил везде с Яком, не отстававшим ни на шаг от хозяина. Нум проводил долгие часы в Священной Пещере, куда женщины не имели права входить; Як не разлучался с мальчиком и там. Сердце Циллы терзалось страхом, ревностью и завистью.

Даже Мамма, такая добрая и кроткая, и та недолюбливала Яка. Опасаясь за своего маленького Эко, она не решалась оставить ребенка в колыбели или положить рядом с собой на землю и весь день таскала его на спине. К вечеру она так уставала, что становилась угрюмой и раздражительной.

Проходя с Яком по долине или по берегу Красной реки, Нум с горечью замечал, как вокруг них возникает пустое пространство. Мужчины отворачивались, нахмуренные и недовольные, женщины замолкали и, подхватив на руки малышей, торопливо удалялись.

Правда, некоторых охотников, главным образом молодых, чрезвычайно пленяла и увлекала мысль о совместной охоте; они понимали, что тонкое чутье волчонка и его быстрые ноги могли бы оказать им неоценимую помощь. Но сторонники Яка были слишком немногочисленны, чтобы разрядить создавшуюся обстановку, которая накалялась с каждым днем все больше и больше.

Скоро начался отлет птиц на юг, затем полили холодные осенние дожди. Они лили не переставая, упорные до безнадежности. Мадаи вынуждены были не выходить по целым дням из перенаселенных до отказа жилищ.

Нум проводил все свободное время в Священной Пещере. Абахо возобновил занятия со своим юным учеником. Теперь он обучал Нума искусству живописи, показывая, как растирать на камне краски, как пользоваться самодельными орудиями для рисования. Як лежал у ног молодого хозяина и временами тяжело вздыхал. Эта уединенная и малоподвижная жизнь совсем не устраивала его. Волчонок худел с каждым днем. Бока его ввалились, живот впал, пышная густая шерсть потускнела и вылезала клочьями. Нум не решался кормить Яка на виду у всех и приносил ему еду в Священную Пещеру. Но Як, почти не покидавший теперь свое подземное жилище с его вечным мраком и сырым, спертым воздухом, быстро терял аппетит. Он нехотя обнюхивал мясо, перевертывал его, брезгливо скривив губы, и, отвернувшись, клал морду на лапы и тяжко вздыхал, вздымая тучи рыжей пыли вокруг исхудалой головы.

Нум с тоской думал, что, если им придется провести так всю долгую зиму, волчонок не доживет до весны.

Однажды, после длительных и безуспешных попыток заставить Яка поесть, он в полном отчаянии заговорил о своих опасениях с Мудрым Старцем.

Абахо вздохнул.

— Я давно заметил все это, сын мой, — сказал он грустно, — но не начинал с тобой разговора; мне хотелось, чтобы ты сам понял, что так продолжаться больше не может. Яку стало плохо жить с нами. Надо возвратить ему свободу!

— Но он же на свободе, Учитель!

— Он был на свободе, пока мы жили здесь одни, мой мальчик. Разве ты не видишь преград, которые поднялись вокруг него с тех пор, как вернулись Мадаи? Преграда недоверия, преграда страха, преграда ненависти и даже — я знаю это! — преграда ревности. Нет, Як не свободен больше, он стал пленником Священной Пещеры. Он не может выйти отсюда наружу, не может играть и бегать, как ему хотелось бы, а скоро не сможет больше жить!

Нум опустил голову; пальцы его судорожно сжались в кулаки. Абахо заметил его жест и, помолчав немного, продолжал:

— Не надо сердиться из-за этого на наших соплеменников, Нум! Вспомни, что они не видели, как мы с тобой, нашего Яка, когда он был совсем маленьким и беспомощным. Для них он — сильный, опасный хищник, извечный враг человека, звериные чувства которого могут когда-нибудь пробудиться. И, быть может, они не совсем неправы. Представь себе, что Як сорвется и произойдет несчастный случай. Какая страшная ответственность падет тогда на нас с тобой! И вот что я тебе скажу, сын мой: думается мне, что время для союза между человеком и волком еще не наступило…

Мудрый Старец поднялся с места и подошел к стене с изображением большого быка. Теперь рисунок был закончен.

Благородное животное смотрело на своего творца кротким и задумчивым взглядом.

— Вспомни, чему я учил тебя, Нум! Когда-то, давным-давно, в этих пещерах жили люди, еще не умевшие рисовать. Обмакивая пальцы в красную глину, они чертили на стенах своих жилищ лишь самые простые знаки: черточки, точки, круги, треугольники. Ты видел их. Потом на смену этим неумелым людям пришли другие; острыми осколками кремня они выцарапывали на мягком камне разные изображения. А следующие поколения уже овладели мастерством рисунка: сначала они рисовали черным углем, потом красной и желтой охрой, потом несколькими красками одновременно. Но не сразу, не за несколько дней или месяцев достигли они мастерства: для этого понадобилось много, очень много времени, гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Так будет и с нашей мыслью о союзе людей и волков, с этой смелой и прекрасной мыслью, которая пришла нам в голову — тебе и мне. Когда-нибудь, много лет спустя, люди, без сомнения, привыкнут к ней, поймут ее пользу и необходимость. Они перестанут бояться прирученных волков, будут спокойно жить в одной пещере и спать с ними рядом, вместе охотиться и добывать пищу, вместе сражаться с другими хищниками. Разум и воля человека объединятся с чутьем и выносливостью зверя. И — кто знает! — звери, быть может, будут помогать человеку и во многих других делах. Но этот человек будущего не будет, конечно, похож на теперешних людей. Он будет больше знать и больше уметь. Да и волки к тому времени уже не будут такими, как сегодня, и возможно, будут называться иначе. Чтобы понять это, сын мой, надо помнить и знать, что ничто в природе не стоит на месте. Мир вокруг нас непрестанно меняется, и мы меняемся вместе с ним, из поколения в поколение, хотя подчас и не замечаем этих изменений в повседневной жизни. Одним людям дано понимание великих Законов природы, другим — нет, пока еще нет… Мадаи, наши соплеменники, — простые сердцем охотники и воины, они не видят ничего дальше кончика своих копий…

— Но мой отец мог бы, во всяком случае…

— Твой отец мудр и прекрасно все понимает. Мы долго беседовали с ним. Он считает, что еще наступит время, когда люди установят союз с волками. Но он понимает также, что время для этого еще не наступило. Мадаи боятся Яка. Они не верят ему. Поверь моему опыту, сын мой, не следует срывать плоды, пока они не налились соком зрелости!

Нум, в свою очередь, поднялся с места. Он понимал, что слова Абахо полны глубокой мудрости, против которой ему нечего было возразить. В глубине его души уже много дней зрела решимость расстаться, пока не поздно, со своим преданным и верным другом, вернуть ему свободу и жизнь. Но как тяжела, как бесконечно тяжела была его сердцу эта вынужденная, эта жестокая разлука!

Он подошел к лежавшему в углу пещеры Яку, присел перед ним на корточки и стал гладить волчонка по костлявой спине.

— Нам скоро придется расстаться, мой маленький Як!

— Завтра! — сказал Абахо. — Приближается зима. Як должен научиться добывать себе пищу до наступления больших холодов.

Нум стиснул зубы. Завтра! Уже завтра он не увидит больше этих добрых янтарных глаз, смотревших на него с такой безграничной преданностью и любовью. Никто больше не ткнется к нему в колени холодным мокрым носом, не оближет его пальцев шершавым розовым языком, не прижмется к его ногам, колотя хвостом по земле и чуть повизгивая от радости…

Закрыв глаза и крепко прижав к себе лобастую голову друга, Нум пытался собрать все свое мужество, чтобы не расплакаться, чтобы не возненавидеть лютой ненавистью соплеменников, которые не понимали, которые не могли еще понять…

Абахо видел, что Нум борется с собой, стараясь овладеть своими чувствами, и не говорил ему ни слова. Мудрый Старец знал, что борьба будет трудной, но знал также, что у его ученика достанет силы духа, чтобы выйти победителем из этой мучительной борьбы.

Наконец Нум поднял голову и выпрямился. Всего за несколько минут черты его лица утратили свое открытое детское выражение: теперь это было суровое и замкнутое лицо взрослого человека.

— Мы уйдем на рассвете, — сказал он глухо, — я отведу Яка на опушку Большого леса…

— Мы пойдем вместе с тобой, — мягко отозвался Абахо, — я и твой отец Куш. Втроем нам будет легче сказать «прощай!» нашей прекрасной мечте.


Глава XV
СНОВА ВЕСНА

Потянулись долгие зимние месяцы.

С того дня как Нум согласился на разлуку со своим четвероногим другом, среди Мадаев вновь воцарились мир, спокойствие и согласие.

В первое время сородичи, испытывая горячую признательность Нуму за принесенную им для блага племени жертву, всячески старались выказать мальчику свою дружбу. Встречая Нума, Мадаи широко улыбались ему, ласково подталкивали локтями и кулаками, дарили разные мелкие подарки. Но мальчик, поглощенный своим горем, равнодушно принимал эти изъявления симпатии, ни на минуту не забывая, что только из-за косности соплеменников ему пришлось расстаться с Яком.

И после кратковременного облегчения Мадаи снова почувствовали смущение и неловкость, поняв, что причинили мальчику жестокое и непоправимое горе.

Нум проводил теперь долгие часы, сидя на гранитном валуне возле входа в отцовскую пещеру. Не отрывая глаз от темневшей вдали опушки Большого леса, он лихорадочно прислушивался ко всем звукам, которые доносил до него оттуда порывистый, холодный ветер. Страшная мысль терзала его день и ночь: жив ли Як? Что. если дикие сородичи не захотели принять его обратно в свою стаю и прогнали волчонка, а быть может, растерзали, как некогда старого вожака, отца Яка? Глядя перед собой остановившимися от ужаса глазами, Нум видел Яка в луже крови, умирающего на холодном снегу, отвергнутого всеми: и волками и людьми. Это видение преследовало мальчика; он не в силах был отделаться от горького предчувствия.

Но однажды вьюжным морозным вечером, когда ветер вздымал с земли мириады снежинок и со страшной скоростью гнал их перед собой вдоль берегов Красной реки, Нум вдруг отчетливо услышал сквозь вой пурги голос своего четвероногого друга. Глубокий и мощный, он поднимался к серому зимнему небу и, казалось, говорил:

«Я здесь, я здесь, мой хозяин! Я помню тебя, я предан тебе по-прежнему!»

С этого вечера Нум словно ожил, стряхнув с себя владевшее им оцепенение. И все Мадаи ощутили, как с души у них свалилась огромная тяжесть. Воины и охотники, мужчины и женщины, старики и дети наперебой выражали мальчику свою любовь и внимание. А Цилла улыбалась ему так ласково и нежно, словно хотела испросить прощение за неведомую вину.

И тогда по вечерам, сидя у жаркого костра в отцовской пещере, Нум начал говорить соплеменникам о Яке. Он рассказал Мадаям, как спас волчонка от изголодавшейся, разъяренной стаи, как долго приручал его, стараясь лаской и терпением победить природную дикость и недоверие маленького хищника. Он рассказал про случай с пещерным медведем, когда Як впервые доказал свою преданность и отвагу; рассказал о Больших Ступнях, об их трусости, вероломстве и низости, о том, как ему пришлось в одиночку пуститься за ними в погоню, чтобы спасти Яка от верной гибели…

Сгрудившись вокруг пылавшего посреди пещеры костра, Мадаи затаив дыхание слушали Нума. Глаза их сверкали от возбуждения, яркое пламя отражалось в темных зрачках. Наивные и непосредственные, как дети, несмотря на внешнюю суровость, они обожали такие увлекательные, захватывающие дух рассказы и переживали все события так горячо и заинтересованно, словно сами были их участниками. Лица их то вспыхивали, то бледнели, они то вздрагивали, то замирали, то весело смеялись и хлопали в ладоши, то сжимали кулаки и потрясали ими в воздухе, и снова жадно слушали, боясь проронить слово и едва осмеливаясь дышать. В самых патетических местах рассказа лучшие танцоры вскакивали с места и изображали в пантомиме нападение пещерного медведя, испуг и унижение Гоура, крушение плота, на котором Нум пустился в погоню за Большими Ступнями, освобождение Яка.

Так мало-помалу молодой волк, изгнанный Мадаями, сделался в их глазах легендарным существом, сказочным героем, образцом отваги, дружбы и преданности.

Если погода позволяла, дети племени выбегали из тесных и душных жилищ на берег реки, чтобы хоть немного размяться. У них были теперь новые игры: «в волка и пещерного медведя», «в волка и рыжих человечков», «в спасение Яка». Но никто из ребят не хотел быть Гоуром, и каждый мечтал сыграть Яка. Прижав ладони к вискам, они поднимали над темноволосыми головенками указательные пальцы, изображавшие острые уши маленького волка, или же носились вприпрыжку среди сугробов, подражая волчьему бегу.

Нум веселился от души, глядя на эти новые, рожденные его рассказами игры.

— Видишь, сын мой, — говорил довольный Абахо. — Твоя жертва не была бесцельной. Она пошла на пользу нашей затее. Если бы мы с тобой упорствовали, не желая расставаться с Яком, дело кончилось бы тем, что Мадаи в один прекрасный день убили бы нашего питомца, потому что все племя жило в постоянном страхе. А теперь они узнали о волчонке столько хорошего, что многие в глубине души уже жалеют об его изгнании.

— Як вернулся к своей прежней дикой жизни, — грустно отвечал Нум — Назад он не придет.

— Кто знает? — задумчиво улыбался Абахо. — Кто может это знать?

Нум молча качал головой, но в самой глубине души не мог запретить себе надеяться. Несколько раз с опушки Большого леса к нему долетал голос Яка, уже не визгливый и пронзительный, как в раннем детстве, а глубокий, низкий и мощный. Это был голос взрослого зверя в расцвете сил, торжествующая песня свободного и счастливого существа, разносившаяся далеко вокруг над заснеженными просторами. На исходе зимы к голосу молодого волка присоединился другой, более высокий и звонкий. Як больше не охотился один, он нашел себе подругу.

Нум понял, что теперь ему никогда не увидеть больше своего верного друга.

Но у мальчика не было времени предаваться отчаянию и горю. Другие волнения и заботы отвлекали его от горьких дум.

С приближением весны Мадаев охватило неясное беспокойство. Они по сто раз на дню поднимали вверх головы и зорко всматривались в небо на юге, мечтая увидеть наконец в весенней лазури первые стаи перелетных птиц, возвращающихся в родные места из жарких стран, где они провели зиму. По ночам люди просыпались и чутко прислушивались — не трещит ли на реке лед. Они выискивали на освободившихся от снега южных склонах холмов первые весенние ростки и, радостно смеясь, показывали их друг другу.

Мужчины приводили в порядок охотничье оружие и испытывали его. Из тесной пещеры Сика, оружейника, с утра до вечера доносились то звонкие, то глухие удары. Осколки кремня летели во все стороны. Наконечники для стрел, дротиков и копий выстраивались рядами вдоль стен, зубчатые и острые. Помощники Сика терпеливо оттачивали и шлифовали мелким песком затупившиеся лезвия каменных топоров и костяных копий.

Женщины готовили в дорогу меховые одежды и одеяла, собирали остатки зимних запасов пищи, закапывали в укромных уголках пещер ненужные в походе орудия и предметы домашнего обихода и то и дело ссорились из-за тесноты и перенаселенности жилищ.

Дети и подростки еле сдерживали свое нетерпение. Мысленно они уже видели себя на необъятных просторах далекого юга. Забывая ожидавшие их на многодневном пути трудности, не помня изнурительного осеннего перехода, они думали только о переправах через многоводные реки и о новых горизонтах, открывающихся с высоты каждого горного перевала.

Жажда дальних странствий владела всеми Мадаями — от мала до велика.

Нум был совсем не прочь участвовать в этой всеобщей веселой суете и сборах. Он тоже чувствовал зуд в ногах и смутное беспокойство в сердце. Но Мудрый Старец не давал ему ни минуты роздыха. Он вдруг решил — неизвестно с какой целью — устроить Нуму генеральный экзамен и проверить, запомнил ли тот все Знание, преподанное ему за два года обучения. Уединившись с Абахо в Священной Пещере, Нум целыми днями повторял рецепты лекарств и снадобий, начатки примитивной анатомии, обрядовые песни, молитвы и заклинания. Он заучивал расположение ночных небесных светил, по которым следовало определять направление в дремучих лесах, горных ущельях и необъятных степных просторах. Все это он уже давно знал наизусть, и бесконечные повторные вопросы Абахо раздражали и возмущали его до крайности. Но Мудрый Старец, словно не замечая его нетерпения, снова и снова испытывал прочность его познаний и остроту ума.

Почему Абахо выбрал для проверки столь неподходящее время? Неужели он не видит, что Нум сгорает от желания закончить беседу и ждет не дождется, когда Мудрый Старец отпустит его собираться в дорогу вместе со всеми Мадаями?

Однажды к вечеру Нум, не выдержав, спросил:

— К чему эти бесконечные повторы, Учитель? К чему они сейчас, когда мы на днях выступаем в поход и нам обоим давно пора заняться дорожными приготовлениями и сборами?

Помолчав немного, Абахо ответил:

— Настало время открыть тебе правду, сын мой! Я не иду с вами на Юг в этом году!

Нум растерялся от неожиданности. В полном недоумении смотрел он на Учителя. Абахо вздохнул:

— Да, мой мальчик, я не пойду нынче с вами. Моя больная нога не выдержит трудностей дальнего пути. А быть своим сородичам в тягость во время кочевья я не хочу. Ты заменишь меня в походе и на летней стоянке.

Сердце в груди мальчика упало. Абахо не будет с ними в походе! Нет, это немыслимо, это просто невозможно себе представить! Широко раскрыв глаза, Нум смотрел на Абахо и вдруг заметил, как сильно сдал за эту зиму Мудрый Старец. Сломанная во время землетрясения нога его так и не срослась как следует, он передвигался с трудом и сильно хромал. Одышка мучила его. И Абахо решил остаться на берегах Красной реки в обществе трех или четырех стариков, которым, так же как и ему, долгое путешествие на Юг было уже не под силу.

Пристально глядя на Нума, Абахо торжественно повторил, что поручает племя Мадаев ему, своему ученику и преемнику. Нум будет лечить больных и раненых, возносить молитвы духам Земли, Воды, Воздуха и Огня, созерцать утром и вечером небо, намечая по звездам путь, которого Мадаям следует держаться, или отыскивать дорогу, если путникам случится потерять ее и заблудиться. И — самое трудное, самое сложное! — он должен стать другом, советчиком и помощником для всех тех, кто нуждается в совете, поддержке и помощи.

Самонадеянный, воображавший, что он уже знает все, Нум вдруг с ужасом обнаружил, что еще не имеет представления о множестве вещей. Это открытие окончательно сразило его. Он почувствовал, что слишком молод и неопытен, что ему не по силам такая огромная, такая тяжкая ответственность. Бросившись на колени перед Абахо, он стал умолять Учителя не отпускать его одного на летнее кочевье. Пусть Мудрый Старец и на этот раз сопровождает племя Мадаев, даже если его придется нести всю дорогу на носилках!

Но Абахо не внял его мольбам. Он молча отвязал от пояса свой кожаный мешочек, вынул из него заветный талисман и торжественно вручил Нуму.

Нум узнал круглый, просверленный посредине камень на тонком кожаном ремешке, с помощью которого Абахо два года тому назад воспроизводил глубокий и мощный голос бизонов.

Нум, как и все его сородичи, безоговорочно верил в могущество талисманов. Он бережно спрятал на груди магический камень, но сознание непосильной ответственности не проходило.

Совсем недавно Нум потерял Яка, своего единственного преданного друга. Сегодня он теряет — правда только на время — мудрого и доброго Учителя, направлявшего его первые шаги по дороге Знания. Кого ему предстоит потерять завтра?

Нум поделился своими огорчениями с матерью, но Мамма выслушала его рассеянно и безучастно: мысли ее были заняты другим. Маленький Эко, ее младший сын, вот уже несколько дней заходился от приступов кашля, и Мамма думала только о том, как облегчить страдания малыша. Не знает ли Нум верного средства, чтобы избавить Эко от болезни?

Нум постарался применить для лечения братишки все знания, которые передал ему Абахо. Потом подошел к отцу и хотел поговорить с ним и посоветоваться. Но Куш был слишком занят приготовлениями к походу, чтобы выслушать Нума внимательно. На нем, как на вожде племени, лежала вся ответственность за удачу летнего кочевья.

Печально вздохнув, Нум отправился к Цилле. Он несколько пренебрегал ею этой зимой, занятый учебой и неотвязными мыслями о Яке. Разговоры молодой девушки частенько казались ему пустыми и бессодержательными. Цилла проводила теперь все свободное время, расшивая свои меховые одежды разноцветными кожаными ремешками, костяными бусами и раковинами. Прищурив длинные ресницы, она окидывала оценивающим взглядом свою работу, затем, приложив к вышивке браслеты, подаренные ей сыном вождя Малахов, любовалась творением своих рук.

Нум поделился с девушкой терзавшими его сомнениями и опасениями. Цилла проявила самое дружеское сочувствие его невзгодам:

— Ах, как досадно, что дед Абахо не может сопровождать нас, как обычно, в походе! Но он действительно сильно постарел и ослабел. Впрочем, я уверена, что ты прекрасно справишься без него, Нум! Ты теперь такой умный и так много знаешь!

Голос у Циллы был мягкий и певучий, глаза смотрели на Нума дружелюбно и ласково, на губах блуждала загадочная улыбка. Но Нуму вдруг показалось, что мысли ее где-то далеко. О чем она думала? Не желая испытать новое разочарование, Нум остерегся задать ей этот вопрос, томивший его неясным предчувствием беды.

Загадка разрешилась скоро.

…Уже пять дней племя кочевало в южном направлении. Навстречу ему буйно и победно шествовала весна. Пробудившись от долгой зимней спячки, природа словно торопилась наверстать упущенное. Все вокруг зеленело и цвело, благоухало и пело. Всюду звенели и бурлили весенние ручейки, бежавшие по ложбинам среди мха и молодой зелени, сталкиваясь и сливаясь, огибая полянки цветущих ирисов и примул. На деревьях лопались и раскрывались почки, выпуская на волю нежные, светло-зеленые листья, трепетавшие на свежем весеннем ветру. Даже нависшие над рекой угрюмые гранитные утесы, казалось, ожили и помолодели. Розовые в лучах утренней зари и кирпично-красные на закате, они словно тоже участвовали в общем празднике обновления.

Вечером пятого дня Мадаи сделали привал на опушке каштановой рощи. Пышная молодая листва весело шелестела над головой.

Нум озабоченно расхаживал среди сородичей, прикладывая целебные травы к ссадинам, порезам и ушибам, растирая натруженные во время дневного перехода плечи и колени. Ему некогда было думать о собственной усталости и поврежденной лодыжке, которая к вечеру начинала тихонько ныть.

Нум не смог бы сказать, доволен ли он. Но он чувствовал, что нужен соплеменникам, и это сознание было для него лучшей наградой за все труды.

Утешив, как умел, маленькую девочку, которая, плача, показывала ему расцарапанную колючкой ручонку, Нум выпрямился и увидел трех незнакомых людей, направлявшихся к становищу Мадаев. Самый высокий из них оживленно махал ему рукой. Нум всмотрелся — и вдруг, к великой своей радости, узнал Ури. Его сопровождали двое юношей из племени Малахов.

Среди веселой суматохи, поднявшейся в становище Мадаев при появлении гостей, Нум сначала ничего не заметил. В стоявшем рядом с Ури молодом и стройном воине он не сразу узнал долговязого, нескладного подростка, плясавшего с Циллой на празднике встречи двух племен. За эти годы сын Тани превратился в красивого юношу, который мало чем напоминал прежнего самодовольного мальчишку, безудержно хваставшего своими охотничьими подвигами. Теперь это был спокойный, уверенный в себе человек, державшийся с большим достоинством, как и подобало сыну вождя племени. Широкая улыбка то и дело освещала его открытое, мужественное лицо.

Нум не заметил также, что Цилла стоит в стороне, потупившись, и лишь украдкой наблюдает сцену встречи сквозь опущенные ресницы. На девушке была расшитая разноцветными бусами и раковинами праздничная одежда; тонкие смуглые пальцы беспокойно перебирали камушки на пестрых браслетах, украшавших ее обнаженные руки.

Смысл происходящего дошел до Нума только в конце трапезы, когда сын Тани поднялся с места, подошел к Цилле и взял ее маленькую руку в свою широкую ладонь. Маленькая рука задрожала, но девушка не отпрянула назад, не отдернула руки. Все также не поднимая глаз, она встала с места, позволила сыну Тани подвести себя к Кушу, и Куш громко и торжественно спросил Циллу, согласна ли она покинуть родное племя, чтобы стать женой сына вождя дружественного племени Малахов?

Нум не расслышал робкого «да», слетевшего с уст подруги его детских игр. Но ему незачем было слышать ее ответ. Все было и так ясно.

Едва дождавшись начала ритуальной пляски, которой Мадаи отмечали помолвку юной пары, Нум проскользнул между танцорами, покинул становище и углубился в лес. Он шел быстро, не разбирая дороги, и продирался сквозь колючий кустарник так стремительно, словно за ним гнались по пятам враги. Ночной мрак, окружавший его со всех сторон, был не так черен, как его мысли. Он чувствовал себя совершенно одиноким — теперь уже по-настоящему и навсегда!

Поравнявшись с большим раскидистым дубом, Нум бросился ничком на землю, поросшую густым мхом, и спрятал лицо в ладонях.

Сколько времени пролежал он так, Нум не мог бы сказать. Но вдруг до слуха его донесся издалека чей-то голос. Нум приподнялся на локте с бурно забившимся сердцем и прислушался. Этот голос… Этот низкий горловой голос, прозвучавший словно дружеский призыв из темной глубины леса… Нум отличил бы его среди десятков других голосов. Мог ли он не узнать его?

Одним прыжком Нум вскочил на ноги и, напрягая зрение, стал всматриваться в ночную мглу, которая здесь, под сводами могучих деревьев, казалась еще непрогляднее. Сдавленным от волнения голосом он крикнул:

— Як!.. Як! Это ты?..

И замолк, прислушиваясь к ночным звукам и шорохам, заполнявшим лесную чащу. С опушки леса чуть слышно доносились веселые песни Мадаев, сопровождаемые глухим рокотом барабанов. Ночной ветерок слабо шелестел в густой листве.

Внезапно Нум увидел вдали два зеленых огонька, светившихся в темноте между ветвями. Спустя минуту рядом с этими двумя огоньками вспыхнули еще два.

Не раздумывая ни минуты, Нум бросился к ним, протянув вперед обе руки. В чаще послышался треск и быстро удалявшиеся шаги; сухой валежник хрустел под ногами беглецов. Две зеленые точки исчезли сразу; две других еще некоторое время мерцали вдали, затем тоже погасли.

— Як! — крикнул в отчаянии Нум. — Як! Где ты? Не уходи. Не уходи, Як!

Жалобное повизгивание было ему ответом. Нум понял, что не ошибся. Его четвероногий друг был здесь, совсем близко от него! Но что-то мешало молодому волку подойти к своему хозяину. Должно быть, это была волчица, подруга Яка. Испуганная и недоверчивая, она стояла рядом с ним, готовая обратиться в бегство при малейшем подозрительном движении, малейшем намеке на опасность.

Нум перестал звать Яка и прислушался. Оба зверя явно пререкались между собой на своем языке. Нум отчетливо слышал низкий голос Яка и нервное, нетерпеливое потявкивание волчицы. Затем все стихло. Спор был окончен: подруга Яка, по-видимому, настояла на своем. Як ушел за ней следом и больше не вернется!

Тяжело вздохнув, Нум прислонился плечом к ближнему дереву. Глубокая усталость и безразличие вдруг овладели им. Он тихо опустился на мягкий мох у подножия лесного великана и закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать. Мрак, обступивший его, показался мальчику еще чернее, еще безысходнее. Ему было холодно и невыразимо тоскливо…

И вдруг чье-то жаркое дыхание коснулось его безжизненно лежавшей на земле руки. Нум вздрогнул и, не меняя положения, шепнул еле слышно:

— Як… это ты?

Радостный визг прозвучал в ответ, две огромные лапы мягко легли на плечи Нума, мокрый холодный нос ткнулся в его щеку. Потом такой же мокрый, но горячий язык в мгновение ока облизал все лицо мальчика.

— Это ты! Это ты!

Нум протянул вперед обе руки и обхватил ими большое, мускулистое и мохнатое тело; Як сильно вырос за минувшую зиму.

Они замерли на несколько мгновений, не выпуская друг друга из объятий. Радость их была так велика, что оба плакали каждый на свой манер, — хотя Нум не чувствовал, как крупные слезы текут по его щекам. Як тихо скулил и взвизгивал хриплым от волнения голосом.

Внезапно позади них послышалось сухое, отрывистое тявканье. Подруге Яка, должно быть, надоело ждать его, и она громко выражала свое неудовольствие и нетерпение. Еще не опомнившись как следует, оба друга обернулись в сторону леса, откуда прозвучал призыв волчицы. Поднимавшаяся над деревьями луна озаряла бледным светом густой подлесок.



Нум смутно различил в двух десятках шагов силуэт молодой волчицы с тонкой мордой и острыми ушами, которые она то навострила, то прижимала к голове. Два горящих зеленым огнем глаза смотрели в упор на мальчика, мигая время от времени, словно не могли выдержать человеческого взгляда. Нум сидел неподвижно, стараясь не шевелиться.

Оставив хозяина, Як в два прыжка очутился рядом со своей молодой подругой. Ткнув волчицу мордой в бок, он заставил ее подняться и стал потихоньку подталкивать к Нуму.

Волчица шла с явной неохотой, упираясь в землю передними лапами и отворачивая в сторону узкую морду. Шерсть на ее спине стояла дыбом, клыки сердито оскалились. В нескольких шагах от Нума волчица остановилась, прерывисто дыша и поводя боками, словно загнанная лошадь. Потом легла на землю и положила морду на лапы, отказываясь идти дальше.

Нум осторожно поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений. Волчица глухо зарычала. Медленно, с бесконечными предосторожностями, Нум сделал шаг, потом другой, почти не отрывая ног от земли.

Остановившись перед лежащей на земле волчицей, он протянул к ней руку.

Волчица, ворча и оскаливаясь, понюхала пальцы, от которых исходил ненавистный человеческий запах. Но к этому враждебному запаху примешивался еле уловимый аромат сырого мха и влажной земли, на которой только что лежала рука Нума, и — главное — хорошо известный, привычный для нее запах Яка. Почуяв этот знакомый запах, волчица перестала рычать, и только в глубине ее глаз по-прежнему мерцали холодные зеленые огоньки.

Нум подождал немного, чтобы дать ей прийти в себя и успокоиться. Затем тихо нагнулся. Рука его мягко коснулась прижатых к затылку острых ушей и легла, дружественная, спокойная и уверенная, на голову волчицы. Маленькая дикарка не шелохнулась. Нум заговорил с ней медленно и ласково. Речь его была неторопливой и плавной; это была человеческая речь, и слова ее, разумеется, не были понятны волчице… И все же… все же она, по-видимому, понимала что-то в самой интонации этой речи, потому что понемногу обретала спокойствие. Судорожно напряженные мускулы тела расслабились, уши поднялись и снова встали торчком, злые зеленые огоньки в глазах погасли. Волчица слушала человека, она уже доверяла ему.

Як стоял рядом с волчицей и тихо повизгивал от удовольствия. Он был безмерно рад, что его любимый хозяин и молодая подруга тоже заключили между собой прочный, дружеский союз.

И Нум вдруг забыл свои горести, опасения и обиды. Он больше не чувствовал себя одиноким. Новый мир открывался перед ним, и ему — первому среди людей! — суждено было проложить дорогу в этот чудесный, суливший такие заманчивые возможности мир, — мир дружбы, мир союза между человеком и зверем.





Герберт Уэллс
ЭТО БЫЛО В КАМЕННОМ ВЕКЕ



Глава I
УГ-ЛОМИ И АЙЯ

Случилось это в доисторические времена, не сохранившиеся в человеческой памяти, во времена, когда можно было, не замочив ног, пройти из Франции (как мы теперь ее называем) в Англию и когда широкая Темза лениво несла свои воды меж топких берегов навстречу отцу своему, Рейну, пересекавшему обширную равнину, которая ныне находится под водой и известна нам как Северное море. В те далекие времена низменности у подножия меловых холмов Южной Англии еще не существовало, а на юге Сэррея тянулась гряда поросших елью гор, чьи вершины большую часть года были покрыты снегом. Остатки этих вершин сохранились и по сей день — это Лейс-Хилл, Питч-Хилл и Хайндхед. На нижних склонах за поясом лугов, где паслись дикие лошади, росли тисы, каштаны и вязы, и в темных чащах скрывались серые медведи и гиены, а по ветвям карабкались серые обезьяны. У подножия этой гряды, среди лесов, болот и лугов на берегах реки Уэй, и разыгралась та маленькая драма, о которой я собираюсь рассказать. Пятьдесят тысяч лет прошло с тех пор, пятьдесят тысяч, если подсчеты геологов правильны.

В те далекие дни, как и сейчас, весна вселяла радость во все живое и заставляла кровь быстрей струиться в жилах. По голубому небу плыли громады белых облаков, веял теплый юго-западный ветер, мягко лаская лицо. Взад-вперед носились вернувшиеся с юга ласточки. Берега реки были усеяны лютиками, на болотистых местах, всюду, где, опустив свои мечи, отступали полчища осоки, сверкали звездочки сердечника и горел алтей, а в реке, неуклюже барахтаясь, играли откочевывающие к северу лоснящиеся черные чудовища — бегемоты, сами не зная чему радуясь, охваченные только одним желанием — взбаламутить до дна всю реку.

Выше по течению, неподалеку от бегемотов, в воде плескались какие-то коричневые зверята. Между ними и бегемотами не было соперничества, они не боялись друг друга, не питали друг к другу вражды. Когда, с треском ломая тростник, появились эти громадины и разбили зеркало реки на серебряные осколки, маленькие создания закричали и замахали руками от радости: значит, пришла весна.

— Болу, — кричали они. — Байя, Болу!

Это были человеческие детеныши — над холмом у излучины реки поднимались дымки становища. Эти малыши походили на бесенят — спутанная грива волос, приплюснутые носы, озорные глаза. Их тела покрывал легкий пушок (как это и теперь бывает у детей). Бедра у них были узкие и руки длинные, лишенные мочек уши заострялись кверху, что изредка встречается и теперь. Совершенно голые коричневые цыганята, подвижные, как обезьянки, и такие же болтливые, хотя им и не всегда хватало слов.

Гребень холма скрывал становище их племени от барахтающихся бегемотов. Оно представляло собой вытоптанную площадку среди сухих бурых листьев чистоцвета, сквозь которые пробивалась свежая поросль папоротника, раскрывавшего клейкие листочки навстречу теплу и свету. Посредине тлел костер — груда углей под серым пеплом, куда время от времени старухи подбрасывали сухие листья. Мужчины почти все спали — спали они сидя, уткнув головы в колени. В это утро они принесли хорошую добычу — убили оленя, затравленного дикими собаками, и мяса хватило на всех, так что ссориться не пришлось; некоторые из женщин до сих пор глодали кости, валявшиеся повсюду. Другие собирали и сносили в кучу листья и ветки, чтобы Брат Огонь, когда снова спустится ночь, мог снова стать высоким и сильным и отгонять от них диких зверей. А две женщины перебирали кремни, которые набрали у речной излучины, где играли дети.

Все эти бронзовые дикари были голыми, но на некоторых были пояса из змеиной кожи или невыделанных звериных шкур, и с них свешивались кожаные мешочки (не сшитые, а содранные целиком с лап животных), в которых хранились грубо обтесанные кремни — их главное оружие и орудие труда. На шее одной из женщин, подруги Айи-Хитреца, висело удивительное ожерелье из окаменелостей, которое до нее уже служило украшением многих. Возле некоторых из спящих мужчин лежали большие лосиные рога с остро отточенными концами и длинные палки, заостренные при помощи кремня. Только оружие да тлеющий костер и показывали, что это люди, а не стая диких зверей, каких было много кругом.

Но Айя-Хитрец не спал, он сидел, держа в руке кость, и старательно скоблил ее кремнем, чего не стало бы делать ни одно животное. Он был старше всех мужчин племени, бородатый, с заросшим лицом, нависшими бровями и выдвинутой вперед челюстью; жилистые руки и грудь покрывала густая черная шерсть. Благодаря своей силе и хитрости он управлял племенем, и его доля добычи всегда была самой большой и самой лучшей.

Эвдена пряталась в ольховнике, потому что боялась Айи. Она была совсем молоденькая, с блестящими глазами и приятной улыбкой. Когда все ели, Айя дал ей кусок печени — редкое угощение для девушки, так как печень предназначалась для мужчин. А когда она взяла лакомый кусок, женщина с ожерельем посмотрела на нее злыми глазами, а из горла Уг-Ломи вырвалось неясное ворчание. Тогда Айя вперил в него долгий, пристальный взгляд, и Уг-Ломи опустил голову. Потом Айя взглянул на нее. Она испугалась, и, пока все еще ели и Айя был занят тем, что высасывал мозг из кости, она незаметно ускользнула. Поев, Айя некоторое время бродил вокруг становища, — наверное, разыскивая ее. И вот теперь она лежала, припав к земле, в зарослях ольхи и ломала голову, зачем это Айя скоблит кость кремнем. А Уг-Ломи нигде не было видно.

Вскоре над ее головой запрыгала белка, и она замерла, так что белка заметила ее, только когда оказалась от нее всего в нескольких шагах. Зверек тотчас же стремительно взлетел вверх по стволу и принялся болтать и браниться.

— Что ты делаешь здесь, — спрашивала белка, — вдали от других двуногих зверей?

— Не шуми, — сказала Эвдена, но белка только стала браниться еще громче.

Тогда Эвдена принялась отламывать черные ольховые шишечки и кидать в нее.

Белка увертывалась и дразнила ее, и, забыв обо всем, девушка вскочила на ноги, чтобы лучше прицелиться, и тут только увидела, что с холма спускается Айя. Он заметил, как мелькнула в кустарнике ее светло-золотистая рука — у него были очень зоркие глаза.

При виде Айи Эвдена забыла про белку и со всех ног пустилась бежать через ольховник и заросли тростника. Она не разбирала дороги, думая лишь о том, как бы скрыться от Айи. Увязая по колено, она перебралась через болотце и увидела впереди склон, поросший папоротником, все более стройным и зеленым по мере того, как он уходил в тень молодых каштанов. Через мгновение она уже была там — быстрые ноги легко несли ее вперед! — и бежала все дальше и дальше, пока не оказалась в старом лесу с огромными деревьями. Там, куда проникал солнечный свет, стволы их оплетали лианы толщиной в молодое деревцо и ветви плюща, крепкие и тугие. Она бежала все дальше, петляя, чтобы запутать след, и наконец легла в поросшей папоротником ложбинке, на границе непроходимой чащи, и стала прислушиваться, а кровь стучала у нее в ушах.

Вот она услыхала, как далеко-далеко прошелестели в сухих листьях шаги и замерли, и снова наступила тишина, только комары звенели над головой — дело шло к вечеру — да неустанно шептались листья. Она усмехнулась при мысли, что хитрый Айя ее не заметил. Страха она не чувствовала. Играя со своими сверстниками, она иногда убегала в лес, хотя ни разу не забиралась так далеко. Приятно было оказаться одной, скрытой ото всех.

Она долго лежала, радуясь, что ей удалось ускользнуть, затем привстала и прислушалась.

Она услышала быстрый топот, все громче и ближе, и вот она уже различает хрюканье и треск веток. Это было стадо проворных и злобных диких свиней. Она вскочила, потому что кабан при встрече бьет клыками без предупреждения, и помчалась от них через лес. Но топот становился ближе; значит, свиньи не переходили с места на место в поисках пищи, а быстро бежали вперед, иначе они бы ее не нагнали, и, ухватившись за сук, Эвдена подтянулась на руках и взобралась по стволу с проворством обезьяны. Когда она взглянула на землю, там уже мелькали тощие щетинистые спины свиней. Она знала, что их короткое резкое хрюканье означает страх. Чего они испугались? Человека? Нет, они не стали бы так поспешно убегать от человека!

А затем — так внезапно, что она невольно крепче схватилась за сук — из кустарника выскочил молодой олень и пронесся вслед за дикими свиньями. Еще какой-то зверь промелькнул внизу — низкий, серый, с длинным телом, — но какой, она не успела разглядеть, так как он появился всего на одно мгновение в просвете между листьями. Затем все стихло.

Она продолжала ждать, словно приросшая к дереву, за которое цеплялась, напряженно всматриваясь вниз.

И вот вдалеке между деревьями на миг показался и сразу скрылся, снова мелькнул в высоком папоротнике и опять пропал из виду человек. По светлым волосам она узнала Уг-Ломи — его лицо пересекала красная полоса. При виде его безумного бега и багровой метки на лице Эвдене стало как-то не по себе. А затем ближе к ней, с трудом переводя дыхание, тяжело пробежал другой человек. Сначала она не разглядела, кто это, но потом узнала Айю, хотя сверху его фигура казалась приплюснутой. Выпучив глаза, он большими прыжками несся вперед. Нет, он не гнался за Уг-Ломи. Его лицо было совсем белым. Айя, охваченный страхом! Он пробежал мимо, но она еще слышала топот его ног, когда вдогонку за ним мягкими, мерными скачками промчалось что-то большое, покрытое серым мехом.

Эвдена вдруг вся оцепенела и перестала дышать. Руки ее судорожно сжали сук, в глазах отразился смертельный испуг.

Она никогда раньше не видела этого зверя, она и сейчас не разглядела его как следует, но сразу поняла, что это Ужас Темного Леса. О нем слагались легенды, его именем дети пугали друг друга и сами в испуге с визгом бежали к становищу. Человек еще ни разу не убил никого из его рода. Даже сам могучий мамонт опасался его гнева. Это был серый медведь, властелин мира в те далекие времена.

На бегу он, не переставая, сварливо рычал:

— Люди у самой моей берлоги. Драка и кровь. У самого входа в мою берлогу. Люди, люди, люди! Драка и кровь!

Ибо он был властелином лесов и пещер.

Еще долго после того, как он пробежал, Эвдена, окаменев, продолжала глядеть вниз сквозь ветви расширенными от страха глазами. В полном оцепенении она инстинктивно продолжала цепляться за дерево руками и ногами. Прошло довольно много времени, прежде чем она снова обрела способность думать, но и тогда она ясно осознала только одно: Ужас Темного Леса бродит между ней и становищем и спуститься вниз невозможно.

Когда страх ее чуть поулегся, она вскарабкалась повыше и устроилась поудобнее в развилке большого сука. Вокруг нее смыкались деревья, и Брат Огонь ей не был виден: ведь днем он черный. Зашевелились птицы, и мелкие твари, попрятавшиеся от страха перед ней, выбрались из своих убежищ.

Время шло, и вскоре верхушки деревьев запылали в лучах заката. Высоко над головой грачи, более мудрые, чем люди, с карканьем пролетели к своим становищам на вязах. Все предметы казались сверху потемневшими и резко очерченными. Эвдена решила вернуться в становище и начала спускаться, но тут страх перед Ужасом Темного Леса вновь овладел ею. Пока она колебалась, по лесу разнесся жалобный крик кролика, и она осталась на дереве.

Сумерки сгустились, и в глубине леса началось движение. Эвдена снова поднялась повыше, чтобы быть ближе к свету. Внизу под ней из своих убежищ вышли тени и стали бродить вокруг. Синева неба быстро темнела. Наступило зловещее затишье, а затем начали шептаться листья.

Эвдену пробрала дрожь, и она вспомнила о Брате Огне.

Теперь тени стали собираться на деревьях; они сидели на ветвях и подстерегали ее. Ветки и листья превратились в грозные темные существа, готовые наброситься на нее, если только она шевельнется. Вдруг из мрака, бесшумно махая крыльями, возникла белая сова. Становилось все темнее и темнее, и наконец ветви и листья стали совсем черными, а земля потонула во тьме.

Эвдена провела на дереве всю ночь — целую вечность — и, не смыкая глаз, чутко прислушивалась к тому, что делается внизу, в темноте, боясь пошевельнуться, чтобы ее не заметил какой-нибудь крадущийся мимо зверь. В те времена человек никогда не оставался в темноте один, если не считать таких редких случаев, как этот. Поколение за поколением он учился бояться мрака, а теперь нам, его бедным потомкам, приходится с мучительным трудом отучаться от этого страха. Эвдена, по годам женщина, сердцем была, как дитя. Она сидела так тихо, бедная маленькая зверушка, как заяц, которого вот-вот вспугнут собаки.

На небе высыпали звезды и смотрели на нее, только это ее чуть-чуть и успокаивало. Она подумала, что вон та яркая звездочка немного похожа на Уг-Ломи. Затем ей представилось, что это и на самом деле Уг-Ломи. А рядом с ним, красная и тусклая, — это Айя, и за ночь Уг-Ломи убежал от него вверх по небу.

Эвдена попыталась разглядеть брата людей — Огонь, охраняющий становище от диких зверей, но его не было видно. Она услышала, как далеко-далеко затрубили мамонты, спускаясь к водопою, а один раз, мыча, как теленок, мимо пробежал, тяжело топая, кто-то огромный, но кто, ей разглядеть не удалось. По голосу она решила, что это Яаа, носорог, который дерется носом, ходит всегда в одиночку и без всякой причины впадает в ярость.

Наконец маленькие звезды начали исчезать, за ними и большие. Вот так и все живое скрывалось при появлении Ужаса. Скоро должно было взойти солнце — такой же властелин небес, как медведь — властелин леса. Эвдена попробовала представить себе, что случилось бы, если бы какая-нибудь из звезд дождалась его. Но тут небо побледнело, и занялась заря.

Когда стало совсем светло, страх Эвдены перед тем, что таилось в лесу, прошел, и она отважилась спуститься на землю. Руки и ноги ее занемели, но не так, как (при вашем воспитании) занемели бы у вас, дорогая читательница, и, поскольку она не была приучена есть по меньшей мере каждые три часа, а наоборот, ей приходилось иногда по три дня обходиться без пищи, голод ее не слишком мучил. Она осторожно соскользнула с дерева и крадучись стала пробираться по лесу, но стоило прыгнуть белке или оленю промчаться мимо, как ужас перед медведем леденил кровь в ее жилах.

Она хотела только одного — найти своих. Одиночества она боялась теперь больше, чем Айи-Хитреца. Однако накануне она бежала куда глаза глядят и теперь не знала, в какой стороне становище и нужно ли идти по направлению к солнцу или от него. Время от времени она останавливалась и прислушивалась, и наконец до нее донеслось слабое, мерное позвякивание. Хотя утро стояло тихое, звук был еще слышен, и ей стало ясно, что раздается он где-то далеко. Но она знала: это человек затачивает кремень.

Скоро деревья начали редеть, потом путь ей преградила густая крапива. Эвдена обошла ее и увидела знакомое ей упавшее дерево, вокруг которого с гудением носились пчелы. Еще несколько шагов, и вдалеке показался холм, и река у его подножия, и дети, и бегемоты — все, как вчера, — и тонкая струйка дыма, колеблющаяся под утренним ветерком. Вдали у реки темнели заросли ольхи, где она пряталась накануне. При виде их ее вновь охватил страх перед Айей, и, нырнув в густой папоротник, откуда тотчас выскочил кролик, она притаилась там, чтобы посмотреть, что делается в становище.

Мужчин не было видно, только Вау, как всегда, изготовлял что-то из кремня, и это ее успокоило. Они, без сомнения, ушли на поиски пищи. Некоторые женщины бродили по отмели у подножия холма, ища мидий, улиток и раков, и, увидев, чем они занимаются, Эвдена почувствовала, что голодна. Она поднялась и побежала к ним через папоротник. Но, сделав несколько шагов, услышала, что кто-то тихо зовет ее. Она остановилась. За ее спиной послышался шорох, и, обернувшись, она увидела, что из папоротника поднимается Уг-Ломи. На лице его засохли полосы грязи и крови, глаза свирепо сверкали, а в руке он держал белый камень Айи, белый Огненный камень, к которому никто, кроме Айи, не смел прикасаться. Одним прыжком он очутился возле Эвдены и схватил ее за плечо. Он повернул ее и толкнул к лесу.

— Айя, — шепнул он и махнул рукой.

Она услышала крик и, оглянувшись, увидела, что женщины, выпрямившись, смотрят на них, а две уже выходят на берег. Затем где-то ближе раздались громкие вопли, и бородатая старуха, стерегущая Огонь на холме, замахала руками, и Вау, который до того сидел и обтачивал кремень, вскочил на ноги. Даже маленькие дети с криком спешили к ним.

— Бежим, — сказал Уг-Ломи и потянул ее за руку.

Она все еще не понимала.

— Айя сказал мне слово смерти! — крикнул Уг-Ломи, и она оглянулась на приближавшуюся к ним изогнутую цепь пронзительно вопящих людей и поняла.

Вау, все женщины и дети, визжа и воя, подходили все ближе — нестройная толпа коричневых фигур с всклокоченными волосами. С холма поспешно спускались двое юношей. Справа в зарослях папоротника показался мужчина, отрезая им путь к лесу. Уг-Ломи отпустил плечо Эвдены, и они побежали бок о бок, перепрыгивая через папоротники. Зная, как быстро умеют бегать они с Уг-Ломи, Эвдена громко засмеялась, подумав, что преследователи ни за что не догонят их. Ведь у них были для тех времен необычно длинные и стройные ноги.

Вскоре поляна осталась позади, и Эвдена с Уг-Ломи бежали уже среди каштанов. Они не испытывали страха перед лесом, потому что были вдвоем, и замедлили бег, и так уж не очень быстрый. Вдруг Эвдена закричала и показала на что-то; Уг-Ломи увидел мелькающих между стволами мужчин, бегущих ему наперерез. Эвдена уже бросилась бежать в сторону. Он кинулся следом за ней, и тут к ним из-за деревьев донеслось яростное рычание Айи.

Тогда в их сердца закрался страх, но не тот, что вызывает оцепенение, а тот, что делает движения человека стремительными и бесшумными. Погоня приближалась к ним с двух сторон. Они оказались как бы зажатыми в угол. Справа, ближе к ним, тяжелой поступью быстро приближались мужчины — впереди бородатый Айя с лосиным рогом в руке; слева, рассыпавшись, как пригоршня зерна по полю — желтые пятна на зелени папоротника и травы, — бежали Вау, и женщины, и даже маленькие дети, игравшие на отмели. Обе группы преследователей уже настигали беглецов. Они бросились вперед — Эвдена, за ней Уг-Ломи.

Они знали, что пощады им не будет. Для людей тех давних времен не было охоты приятней, чем охота на человека. Едва ими овладевал азарт погони, еще непрочные ростки человечности исчезали без следа. А к тому же Айя ночью отметил Уг-Ломи словом смерти. Уг-Ломи был добычей этого дня, предназначенной на растерзание.

Они бежали прямо вперед, не разбирая дороги, в этом было их единственное спасение: заросли жгучей крапивы, солнечная прогалинка, островок травы, из которой с хриплым рычанием метнулась от них гиена. Затем снова лес — обширные пространства покрытой листьями и мхом земли под зелеными стволами деревьев. Дальше крутой лесистый склон и снова уходящие вдаль стволы, поляна, поросшее сочной зеленой травой болото, опять открытое место и заросли колючей куманики, через которые вела звериная тропа. Погоня растянулась, многие преследователи отстали, но Айя бежал чуть не по пятам за ними.

Легким шагом, нисколько не запыхавшись, Эвдена по-прежнему бежала впереди — ведь Уг-Ломи нес Огненный камень.

Это сказалось на быстроте его бега не сразу, а спустя некоторое время. Вот топот его ног за спиной Эвдены стал стихать. Оглянувшись в то время, как они пересекали еще одну поляну, Эвдена увидела, что Уг-Ломи сильно отстал, а Айя настигает его и уже замахнулся рогом, чтобы поразить Уг-Ломи. Вау и другие только показались из-под сени леса.

Поняв, в какой Уг-Ломи опасности, Эвдена свернула в сторону и, замахав руками, громко крикнула в тот самый миг, когда Айя метнул рог. Ее крик предупредил Уг-Ломи, и он быстро наклонился, так что рог пролетел над ним, лишь слегка задев и оцарапав кожу на голове. Уг-Ломи сразу обернулся, обеими руками поднял над головой Огненный камень и швырнул его прямо в Айю, который с разгона не сумел остановиться. Айя закричал, но не успел увернуться. Тяжелый камень ударил его прямо в бок, и, зашатавшись, он рухнул на землю, даже не вскрикнув. Уг-Ломи поднял рог — один из отростков был окрашен его же кровью — и снова пустился бежать, а из-под волос его текла красная струйка.

Айя перекатился на бок, полежал немного, а потом вскочил и продолжал погоню, но и он бежал теперь куда медленней. Лицо его посерело. Его обогнал Вау, потом и другие, а он кашлял, задыхался, но не сдавался и все бежал за Уг-Ломи.

Наконец беглецы достигли реки — тут она была узкой и глубокой. Они все еще были шагов на пятьдесят впереди Вау, ближайшего из преследователей человека, изготовлявшего метательные кремни. В каждой руке у него было зажато по большому кремню в форме устрицы, но в два раза больше ее, с остро отточенными краями.

Беглецы прыгнули с крутого берега в реку, пробежали несколько шагов вброд, в два-три взмаха переплыли глубокое место, и, роняя капли с мокрого тела, освеженные, выбрались из воды и стали карабкаться на другой берег, подмытый и густо поросший ивняком. На него нелегко было подняться, и в то время как Эвдена пробиралась сквозь серебристые ветви, а Уг-Ломи еще не вышел из воды — ему мешал лосиный рог, — на противоположном берегу появился Вау, и искусно брошенный кремневый дротик расшиб Эвдене колено. Напрягая последние силы, она выбралась наверх и упала.

Они услышали, что их преследователи обменялись возгласами. Уг-Ломи взбирался к Эвдене, кидаясь из стороны в сторону, чтобы Вау не мог в него попасть; второй кремень все же задел его ухо, и он услышал внизу под собой всплеск воды.

И тут Уг-Ломи, юнец, показал, что он стал мужчиной. Бросившись вперед, он заметил, что Эвдена хромает и не может бежать быстро. Тогда, издав свирепый клич, он устремился мимо нее обратно на берег, размахивая над головой лосиным рогом; его окровавленное, искаженное яростью лицо было страшно. А Эвдена упорно продолжала бежать, хотя хромала при каждом шаге, и боль в ноге все усиливалась.

И вот, когда Вау, цепляясь за ветки ивы, поднялся над краем обрыва, он увидел над собой на фоне голубого неба громадного, как утес, Уг-Ломи, увидел, как он, откинувшись всем телом, замахнулся, крепко сжимая в руках лосиный рог. Рог со свистом рассек воздух, и… больше Вау уже ничего не видел. Вода под ивами закружилась воронкой, и по ней стало расплываться большое темно-красное пятно. Айя, войдя в воду следом за Вау, прошел несколько шагов и остановился по колено в воде, а мужчина, который уже переплывал реку, повернул обратно.

Остальные преследователи — ни один из них не был особенно силен (Айя отличался скорее хитростью, чем крепостью мышц, и не терпел соперников, которые могли оказаться сильнее его), — увидев страшного, окровавленного Уг-Ломи, который стоял на высоком берегу и, прикрывая хромающую девушку, размахивал огромным рогом, тотчас замедлили бег. Казалось, Уг-Ломи вошел в поток юношей, а вышел из него взрослым мужчиной.

Он знал, что у него за спиной широкий, покрытый травой луг, а за ним — чащи, в которых Эвдена сможет укрыться. Это он сознавал ясно, хотя его умственные способности были еще слишком слабо развиты, чтобы он мог себе представить, что будет дальше. Айя, безоружный, стоял по колено в воде, не зная, на что решиться. Массивная челюсть его отвисла, обнажив волчьи зубы; он часто и тяжело дышал. Волосатый бок побагровел и вздулся. Стоявший рядом с ним человек держал в руках дубинку с заостренным концом. Один за другим на высоком берегу появлялись остальные преследователи — волосатые длиннорукие люди, вооруженные камнями и палками. Двое из них побежали по берегу вниз, туда, где Вау выплыл на поверхность и из последних сил боролся с течением. Они уже вошли в реку, но тут он снова скрылся под водой. Двое других, стоя на берегу, осыпали Уг-Ломи бранью. Он отвечал им злобными криками, невнятными угрозами, жестами. Тогда Айя, все еще стоявший в нерешительности, взревел от ярости и, размахивая кулаками, бросился в воду. Остальные последовали за ним.

Уг-Ломи оглянулся и увидел, что Эвдена уже скрылась в чаще. Он, возможно, и подождал бы Айю, но тот предпочел грозить ему кулаками, не выходя из воды, пока к нему не подоспели остальные. В те дни, нападая на врага, люди придерживались тактики волчьей стаи и кидались на него скопом. Уг-Ломи, почувствовав, что сейчас они все бросятся на него, метнул в Айю лосиным рогом и, повернувшись, пустился бежать.

Когда, добежав до тенистой чащи, он приостановился и посмотрел назад, то увидел, что только трое из преследователей переплыли вслед за ним реку, да и те возвращаются обратно. Айя уже стоял на том берегу потока, ниже по течению; рот его был в крови, и он прижимал руку к раненому боку. Остальные вытаскивали что-то из воды на берег. На время по крайней мере охота приостановилась.

Сперва Уг-Ломи наблюдал за ними, сердито рыча, когда взгляд его падал на Айю. Потом повернулся и нырнул в чащу.

Через мгновение к нему быстро подбежала Эвдена, и они рука об руку двинулись дальше. Он, хотя и смутно, сознавал, что у нее болит разбитое колено, и выбирал самый легкий путь. Они шли весь день, не останавливаясь, миля за милей, через леса и чащи, пока не вышли к покрытым травой меловым холмам, где изредка попадались буковые перелески, а по берегам рек росла береза, и вот перед ними встали горы Уилдна, у подножия которых паслись табуны диких лошадей. Они шли, настороженно оглядываясь, держась поближе к зарослям, так как места эти были им незнакомы и все вокруг казалось непривычным. Они поднимались все выше, и вдруг у их ног голубой дымкой легли каштановые леса и до самого горизонта раскинулась, поблескивая серебром, болотистая пойма Темзы. Людей они не видели: в те дни люди только-только появились в этой части света и очень медленно продвигались вдоль рек в глубь страны. К вечеру они снова вышли к реке, но тут она текла в теснине, между крутыми меловыми обрывистыми берегами, кое-где нависавшими над водой. Под самой кручей полоской тянулся молодой березовый лесок, где порхало множество птиц. А наверху, возле одинокого дерева, виднелся небольшой уступ, и на нем они решили провести ночь.

Со вчерашнего дня они почти ничего не ели: для ягод еще пора не наступила, а задержаться, чтобы поставить силок или ждать в засаде какого-нибудь зверя, у них не было времени. Голодные, усталые, они молча брели, с трудом передвигая ноги, и грызли побеги деревьев и их листья. Но все же по скалам лепилось множество улиток, в кустах они нашли только что снесенные яйца какой-то птички, а потом Уг-Ломи убил камнем белку, прыгавшую на буке, и они наконец наелись досыта. Всю ночь Уг-Ломи просидел на страже, уткнувшись подбородком в колени; он слышал, как совсем рядом лаяли лисята, трубили у воды мамонты и где-то вдалеке пронзительно кричали и хохотали гиены. Он озяб, но не решался развести костер. Стоило Уг-Ломи задремать, как его дух покидал его и сразу встречался с духом Айи, и они сражались. И каждый раз его охватывало какое-то оцепенение, и он не мог ни нанести удара, ни убежать, и тут он внезапно просыпался. Эвдене тоже снились нехорошие сны про Айю, и когда оба они проснулись, в их душе был страх перед ним; при свете утренней зари они увидели, что по долине бредет волосатый носорог.

Целый день они ласкали друг друга и радовались солнечному теплу и свету: нога у Эвдены совсем онемела, и девушка до самого вечера просидела на уступе. Уг-Ломи нашел большие кремни, вкрапленные в мел на обрыве, — он еще никогда не видел таких больших, — и, подтащив несколько штук к уступу, начал их обтесывать, чтобы у него было оружие против Айи, когда тот снова придет. Один камень показался ему смешным, и он от всего сердца расхохотался, и Эвдена смеялась тоже, и со смехом они бросали его друг другу. В нем была дыра. Они просовывали в нее пальцы, и это казалось им очень смешным. Потом они посмотрели сквозь нее друг на друга. Уг-Ломи взял палку и ударил по этому глупому камню, но палка вошла в дыру и застряла там. Он сунул ее туда с такой силой, что никак не мог вытащить. Это было странно… уже не смешно, а страшно, и сперва Уг-Ломи даже боялся трогать камень: можно было подумать, что камень вцепился в палку зубами и держит ее. Но затем Уг-Ломи привык к этому странному сочетанию, которое он не мог разнять. Он стал размахивать палкой и заметил, что благодаря тяжелому камню на конце она наносит удары сильнее, чем любое другое оружие. Он ходил взад и вперед, размахивая палкой и ударял ею по разным предметам, потом ему это наскучило, и он отбросил ее. Днем он поднялся на самый верх обрыва и лег в засаду возле кроличьих нор, поджидая, когда кролики выйдут играть. В тех местах не водилось людей, и кролики были беспечны. Он кинул в них метательным камнем и одного убил.

В эту ночь они высекли кремнем огонь, и развели костер из сухого папоротника, и, сидя у огня, разговаривали и ласкали друг друга. А когда они уснули, к ним снова пришел дух Айи, и в то время как Уг-Ломи безуспешно пытался побороть его, глупый камень на палке внезапно очутился у него в руке, он ударил им Айю, и — о чудо! — камень его убил. Но потом Айя снился ему опять и опять — духа не убьешь за один раз! — и снова приходилось его убивать. В конце концов камень не захотел больше держаться на палке. Проснулся Уг-Ломи усталый и довольно мрачный и весь день оставался угрюмым, несмотря на ласки Эвдены; вместо того, чтобы пойти на охоту, он снова поднял и принялся обтачивать удивительный камень и странно на нее поглядывал. А потом он еще привязал этот камень к палке полосками из кроличьей шкурки. Вечером он расхаживал по уступу, наносил куда придется удары своей новой палкой — приятно было ощущать в руке ее тяжесть — и что-то бормотал про себя. Он думал об Айе.

Несколько дней (больше, чем в те времена люди могли сосчитать, может быть, пять, а может, шесть) провели Уг-Ломи и Эвдена на этом уступе над рекой; они совсем перестали бояться людей, и костер их ярко горел по ночам. Им было хорошо друг с другом; они каждый день ели, пили свежую воду и не опасались врагов. Колено у Эвдены зажило уже через два-три дня, — у первобытных людей все очень быстро заживало. Они были вполне счастливы.

В один из этих дней Уг-Ломи столкнул вниз обломок камня. Он увидел, как камень упал и, подпрыгивая, покатился по берегу в реку. Засмеявшись и немного поразмыслив, он столкнул другой. Этот самым потешным образом смял ветки на кусте орешника. Все утро они забавлялись тем, что бросали с уступа камни, а к вечеру обнаружили, что этой новой интересной игрой можно заниматься и стоя на самом верху кручи. На следующий день они забыли об этом развлечении. Так по крайней мере казалось.

Но Айя являлся им во сне и портил их блаженную жизнь. Три ночи он приходил сражаться с Уг-Ломи. Проснувшись утром после этих снов, Уг-Ломи беспокойно мерил шагами уступ и, размахивая своим топором, посылал Айе угрозы. А потом Уг-Ломи удалось размозжить голову выдре, и они с Эвденой устроили пир, и в эту ночь Айя зашел слишком далеко. На следующее утро Уг-Ломи проснулся, сердито насупив мохнатые брови, взял топор и, протянув к Эвдене руку, велел ей дожидаться его на уступе. Затем он спустился под откос, у подножия бросил еще один взгляд наверх и взмахнул топором: затем, ни разу больше не оглянувшись, широким шагом пошел вдоль берега реки и наконец скрылся у излучины за нависшим над водой утесом.

Два дня и две ночи просидела Эвдена у костра на уступе, поджидая Уг-Ломи; по ночам у нее над головой и в долине выли дикие звери, а по утесу напротив, черными силуэтами вырисовываясь на фоне неба, крадучись, проходили в поисках добычи горбатые гиены. Но ничто дурное, кроме страха, не посетило ее. Один раз далеко-далеко она услышала рыканье льва, который охотился на лошадей, переходивших с наступлением лета на северные пастбища. Все это время она ждала — и ожидание это было мукой.

На третий день Уг-Ломи вернулся с низовья реки. В волосах его торчали перья ворона. На первом в истории человечества топоре были пятна крови и прилипшие длинные черные волосы, а в руке он нес ожерелье, украшавшее прежде подругу Айи. Он шел по сырым местам, не обращая внимания на то, что оставляет за собой следы. Если не считать кровоточащей раны под подбородком, он был цел и невредим.

— Айя! — с торжеством закричал Уг-Ломи, и Эвдена поняла, что все хорошо.

Он надел на нее ожерелье, и они стали есть и пить. А потом он принялся рассказывать ей все с самого начала, как Айя впервые приметил Эвдену и как в то время, когда Уг-Ломи сражался с Айей в лесу, их стал преследовать медведь; недостаток слов он восполнял избытком жестов, вскакивая на ноги и размахивая каменным топором, когда доходил в своем рассказе до схваток. Последняя из них была самой жаркой, — изображая ее, он топал ногами, кричал и раз так ударил по костру, что в ночной воздух взлетел целый сноп искр. А Эвдена, багряная в свете костра, сидела, пожирая его глазами; лицо ее пылало, глаза сверкали, на шее поблескивало ожерелье, сделанное Айей. Это была изумительная ночь, и звезды, смотрящие сейчас на нас, смотрели на Эвдену — нашу прародительницу, — умершую пятьдесят тысяч лет назад.


Глава II
ПЕЩЕРНЫЙ МЕДВЕДЬ

В те дни, когда Эвдена и Уг-Ломи бежали от племени Айи через леса сладкого каштана и покрытые травой меловые холмы к одетым елью горам Уилдна и скрылись наконец у реки, зажатой между крутыми белыми берегами, людей еще было мало, и их становища лежали далеко друг от друга. Ближе всего к беглецам находились люди их племени, но до них был целый день пути вниз по реке, а в ее верховьях среди гор людей не было вовсе. В те отдаленные времена человек еще только начал появляться в этих местах и медленно, поколение за поколением двигался вдоль рек, перенося свои становища все дальше на северо-восток. Звери, которые владели этими землями, — бегемоты и носороги в речных поймах, дикие лошади на покрытых травой равнинах, серые обезьяны на ветвях, олени и кабаны в лесных чащах, быки предгорий, не говоря уже о живших в горах мамонтах или слонах, которые приходили сюда на лето с юга, — нисколько не боялись человека. И у них не было причин для страха: ведь его единственным оружием против копыт и рогов, зубов и когтей были грубо обработанные кремни, которые он в то время еще не догадался насадить на рукоятку и кидал не слишком метко, да жалкие заостренные палки.

Энду, уважаемый всеми громадный мудрый медведь, обитавший в пещере там, где река скрывалась в теснине, ни разу в жизни не встречал человека. И вот однажды ночью, рыская в поисках добычи у края обрыва, он увидел яркое пламя костра на уступе, Эвдену в красных отблесках огня и Уг-Ломи, который, встряхивая гривой волос и потрясая топором — Первым Каменным Топором, — расхаживал по уступу, повествуя, как он убил Айю, а на белой стене утеса плясала гигантская тень, повторяя все его движения. Медведь стоял далеко, у начала ущелья, и эти неведомые существа показались ему скошенными и приплюснутыми. От удивления он застыл на краю обрыва, втягивая носом незнакомый запах горящего папоротника и раздумывая, не занимается ли нынче заря на новом месте.

Он был властелином скал и пещер, он — пещерный медведь, как его младший брат, серый медведь, был властелином густых лесов у подножия гор, а пятнистый лев (шкуру львов в те времена украшали пятна) — властителем колючих кустарников, тростниковых зарослей и открытых равнин. Он был самым крупным из хищников и никого не боялся; на него никто не охотился, никто не осмеливался с ним сражаться; с одним только носорогом справиться ему было не под силу. Даже мамонт избегал его владений. И появление этих существ привело его в недоумение. Он заметил, что они по виду напоминают обезьян и покрыты редкими волосами, наподобие молочных поросят.

— Обезьяна и молодая свинья, — сказал пещерный медведь, — должно быть, недурно на вкус. Но это красное прыгающее чудище и черное, которое прыгает вон там вместе с ним! Никогда в жизни я не видел ничего подобного!

Он медленно пошел к ним по краю обрыва, то и дело останавливаясь, чтобы рассмотреть их получше и втянуть носом воздух: неприятный запах от костра становился все сильнее. Две гиены были тоже так поглощены этим зрелищем, что Энду, ступавший легко и мягко, подошел к ним вплотную, прежде чем они его заметили. Они с виноватым видом шарахнулись в сторону и кинулись бежать.

Описав кривую, они остановились шагах в ста от него и принялись пронзительно завывать и осыпать его бранью, чтобы отплатить за свой испуг.

— Я-ха, — вопили они, — кто не может сам себе выкопать нору? Кто, как свинья, ест корни? Я-ха!

У гиен уже в те времена были столь же дурные манеры, как и теперь.

— Кто станет отвечать гиене? — проворчал Энду, вглядываясь в них сквозь туманную мглу и снова подходя к самому краю обрыва.

Уг-Ломи все еще продолжал рассказывать, костер догорал, и от кучи тлевших листьев шел едкий дым.

Некоторое время Энду простоял на краю мелового обрыва, тяжело переминаясь с ноги на ногу и покачивая головой; пасть его была раскрыта, уши насторожены, ноздри большого черного носа втягивали в себя воздух. Он был очень любопытен, этот пещерный медведь, куда любопытней нынешних медведей. Вид мерцающего пламени, непонятные телодвижения человека, не говоря уж о том, что человек вторгся в те места, где медведь считал себя неограниченным владыкой, вызвали в нем предчувствие неведомых событий. В ту ночь он выслеживал олененка — пещерный медведь охотился за самой разной добычей, — но встреча с людьми отвлекла его.

— Я-ха, — визжали гиены у него за спиной. — Я-ха-ха!

При свете звезд Энду увидел на фоне серого склона холма уже три или четыре тени, кружащих на одном месте гиен. «Теперь они не отстанут от меня всю ночь… пока я кого-нибудь не убью, — подумал Энду. — Грязные твари!» И главным образом, чтобы досадить гиенам, он решил стеречь красное мерцание на уступе, пока рассвет не прогонит это отребье в их логова. Спустя некоторое время гиены исчезли, и он слышал, как они кричали и хохотали, точно компания ночных гуляк, далеко в буковом лесу. Затем они снова, крадучись, приблизились к нему. Он зевнул и двинулся вдоль обрыва, но гиены затрусили за ним по пятам. Тогда он остановился и пошел обратно.

Была великолепная ночь, на небе сверкали бесчисленные звезды — те же самые звезды, к которым привыкли мы, но не в тех созвездиях, ибо с тех пор прошло столько времени, что звезды успели переменить свои места. По ту сторону широкого луга, где с воем рыскали поджарые гиены с массивными передними лапами, темнел буковый лес, а за ним, почти невидимые во мгле, поднимались горы, — только снежные вершины, белые, холодные, четко вырисовывались на ночном небе, тронутые первыми бликами еще не взошедшей луны. Стояла всеобъемлющая тишина, лишь время от времени ее нарушал вой гиен, да вдалеке у подножия гор трубили бредущие с юга слоны, и легкий ветерок доносил сюда их перекличку. Внизу красное мерцание съежилось, перестало плясать и побагровело. Уг-Ломи окончил свой рассказ и готовился ко сну, а Эвдена сидела, прислушиваясь к незнакомым голосам неведомых зверей, и смотрела, как на востоке в темном небе забрезжила светлая полоса, возвещая восход луны. Внизу вела свой неумолчный разговор река и проходили неразличимые в темноте звери.

Постояв немного, медведь ушел, но через час возвратился. Затем, будто ему неожиданно пришло что-то в голову, он повернул и двинулся вверх по реке…

Ночь близилась к концу; Уг-Ломи спал. Поднялась ущербная луна и озарила высокий белый обрыв бледным, неверным светом; ущелье, где бежала река, оставалось в тени и стало как будто еще темнее. Наконец совсем незаметно, крадучись, неслышными шагами, по пятам лунного света пришел день. Эвдена взглянула на край обрыва над своей головой и второй раз и третий. Нет, она ничего не заметила на фоне светлого неба, и все же у нее возникло чувство, что там кто-то прячется. Костер становился все более багровым, покрывался серым налетом пепла, и уже можно было различить вертикальную струйку дыма над ним, а в дальних концах ущелья все, что растворялось раньше во тьме, стало явственнее проступать в сером свете рождающегося дня. Она незаметно задремала.

Внезапно Эвдена вскочила на ноги и, запрокинув голову, настороженно стала оглядывать обрыв.

Она издала чуть слышный звук, и Уг-Ломи, который спал чутко, как зверь, в тот же миг проснулся. Он схватил топор и бесшумно подошел к ней.

Еще только светало, весь мир был окутан черными и темносерыми тенями, и на небе еще замешкалась одна чуть видная звездочка. Уступ, на котором они стояли, представлял собой небольшую, шагов шесть в ширину и около двадцати в длину, покатую площадку; она поросла травой, и недалеко от края к небу тянулся крошечный кустик зверобоя. Под ними белый обрыв круто уходил вниз футов на пятьдесят, в заросли орешника, окаймлявшего реку. Ниже по течению склон становился более пологим и тощая травка покрывала его до самого гребня. Над ними на сорок — пятьдесят футов мел, как это обычно бывает, уходил вверх одной сплошной выпуклой массой, но сбоку от уступа тянулась почти вертикальная трещина, поросшая чахлыми кустами, цепляясь за которые Эвдена и Уг-Ломи поднимались и спускались с уступа.

Они стояли, застыв, как вспугнутые олени, напряженно вглядываясь и вслушиваясь. Сначала ничего не было слышно, потом из расселины донесся шорох осыпающейся земли и потрескивание веток.

Уг-Ломи крепче сжал топор и подошел к краю площадки, так как выпуклость склона над уступом заслоняла верхнюю часть трещины. И тут его сердце замерло от страха, — он увидел огромного пещерного медведя, который спускался, осторожно нащупывая плоской ступней точку опоры, и уже находился на полпути до уступа. Он был обращен к Уг-Ломи задом; цепляясь за выступы в скале и за кусты, медведь совсем распластался над обрывом, но выглядел от этого ничуть не меньше. От блестящего кончика носа до хвоста-огрызка он был длиной с целого льва и еще половину льва, длиной в двух высоких людей. Он поглядывал через плечо, и от усилия, с которым ему приходилось удерживать в равновесии свою тяжелую тушу, его огромная пасть была широко разинута и язык вывалился наружу.

Он нащупал место, куда поставить лапу, и спустился еще на фут.

— Медведь, — сказал Уг-Ломи, обернувшись; лицо его было совсем белым.

Но Эвдена с ужасом в глазах указывала вниз.

У Уг-Ломи отвисла челюсть. Внизу, под ними, упершись большими передними лапами в скалу, стояла другая серо-коричневая громада — медведица! Не такая большая, как Энду, она все-таки была очень велика.

Внезапно Уг-Ломи вскрикнул и, схватив горсть разбросанных по уступу листьев папоротника, кинул их на покрытые серым пеплом угли костра.

— Брат Огонь! — закричал он. — Брат Огонь!

Выйдя из оцепенения, Эвдена стала тоже собирать листья.

— Брат Огонь, помоги! Помоги, Брат Огонь!

Жар еще теплился в сердце Брата Огня, но он погас, когда они его разбили.

— Брат Огонь! — кричали они.

Но он зашипел и умер — от него остался один пепел. Уг-Ломи затопал ногами от ярости и ударил по черному пеплу кулаком. А Эвдена принялась бить огненным камнем о кремень. Глаза их то и дело обращались к трещине, по которой спускался Энду.

— Брат Огонь!

Вдруг из-под выступа, который скрывал их от глаз медведя, показались его покрытые густой шерстью задние лапы. Он продолжал осторожно опускаться по почти вертикальному обрыву. Головы его еще не было видно, но они слышали, как он разговаривал сам с собой.

— Свинья и обезьяна, — бормотал он. — Это, должно быть, недурно.

Эвдена выбила искру и подула на нее; искра вспыхнула и… погасла. Тогда она бросила кремень и огненный камень и растерянно посмотрела вокруг.

Потом вскочила и стала карабкаться на обрыв над уступом. Как она удержалась там хотя бы мгновение, трудно себе представить, так как обрыв поднимался совершенно отвесно и даже обезьяна не нашла бы, за что было уцепиться. Через несколько секунд, ободрав до крови руки, она снова соскользнула вниз.

Уг-Ломи метался по уступу, подбегая то к его краю, то к расселине. Он не знал, что делать, он ничего не мог придумать. Медведица казалась меньше своего супруга… куда меньше. Если они вместе бросятся на нее, один, может быть, останется в живых.

— Ух! — сказал медведь, и, обернувшись, Уг-Ломи увидел маленькие глазки Энду, устремленные на него из-за выступа.

Эвдена, съежившись от страха на другом конце площадки, завизжала, как пойманный заяц.

Когда Уг-Ломи услышал это, он словно обезумел. Подняв топор, он с громким криком бросился к Энду. Чудовище хрюкнуло от изумления. Через секунду он уцепился за куст прямо под медведем, а еще через мгновение, ухватившись за складку под его нижней челюстью, уже висел у него на спине, потонув в густом мехе.



Медведь так был поражен этим дерзким нападением, что только и мог прижаться к скале. И тут топор, Первый Топор, гулко ударил его по черепу.

Медведь заворочал головой из стороны в сторону и раздраженно зарычал. Тут топор впился в кожу над левым глазом, и глаз залила горячая кровь. Наполовину ослепнув, зверь заревел от удивления и злости, и его зубы лязгнули в шести дюймах от лица Уг-Ломи. Но в это мгновение топор тяжело опустился на самую челюсть.

Следующий удар ослепил правый глаз и вызвал новый рев, теперь уже рев боли. Эвдена увидела, как огромная плоская ступня вдруг начала скользить и медведь тут же неуклюже прыгнул в сторону, как будто собираясь попасть на уступ. Затем все исчезло, и снизу донесся треск орешника, рев боли и перебивавшие друг друга крики и рычание.

Эвдена пронзительно взвизгнула и, кинувшись к краю площадки, поглядела вниз. На какой-то миг все смешалось в одну кучу — человек и медведи, но Уг-Ломи был сверху и в следующее мгновение одним прыжком достиг расселины и начал взбираться на уступ, а медведи продолжали кататься среди кустарника, терзая друг друга. Однако топор Уг-Ломи остался внизу, а на его бедре багровели три красные полоски, заканчивавшиеся крупными каплями крови.

— Наверх! — закричал он, и Эвдена начала взбираться по трещине к вершине обрыва.

Вскоре они очутились в безопасности наверху — сердца гулко колотились у них в груди, — а Энду с супругой остались на дне ущелья. Энду сидел на задних лапах и быстро тер передними морду, пытался согнать с глаз слепоту, а взъерошенная медведица стояла в стороне, опираясь на все четыре лапы, и сердито рычала. Уг-Ломи кинулся плашмя на траву и, уткнув лицо в ладони, застыл; он тяжело дышал, из его ран струилась кровь.

Несколько мгновений Эвдена смотрела на медведей, затем подошла к Уг-Ломи, села рядом и устремила на него пристальный взгляд.

Вскоре она робко протянула руку и, прикоснувшись к его плечу, издала гортанный звук — его имя. Он повернулся и приподнялся на локте. Лицо его было бледно, как у тех, кто боится. Мгновение он пристально смотрел на нее и вдруг засмеялся.

— Ва! — сказал он, ликуя.

— Ва! — ответила она.

Примитивный, но выразительный разговор.

Уг-Ломи встал, затем опустился рядом с ней на четвереньки, заглянул вниз и внимательно осмотрел ущелье. Дыхание его стало ровным, кровь из ноги больше не сочилась, хотя рваные царапины от когтей медведицы еще не затянулись. Он присел на корточки и принялся разглядывать следы медведя-великана, ведшие к расселине, — они были шириной с его голову и в два раза длиннее. Потом вскочил на ноги и пошел вдоль края обрыва до того места, с которого мог увидеть уступ. Здесь он опустился на землю и задумался, а Эвдена смотрела на него. Вскоре она заметила, что медведи ушли.

Наконец Уг-Ломи поднялся, очевидно, приняв какое-то решение. Он вернулся к расселине, Эвдена подошла к нему, и они вместе спустились на уступ. Они взяли огненный камень и кремень, и затем очень осторожно Уг-Ломи спустился в ущелье и отыскал свой топор. Стараясь как можно меньше шуметь, они поднялись наверх и быстрым шагом пошли прочь. Уступ больше не мог служить им убежищем, раз их стали навещать такие соседи. Уг-Ломи нес топор, Эвдена — огненный камень. Вот как просто переезжали на новую квартиру в эпоху палеолита!

Они шли вверх по течению реки, хотя это могло привести их прямо к логову медведя, но другого пути для них не было. В низовье жило их племя, а разве Уг-Ломи не убил Айю и Вау? А уйти от воды они не могли: ведь им надо было пить.

Они шли буковым лесом, а ущелье становилось все глубже, и вот уже река пенящимся потоком неслась в пятистах футах под ними. Из всех изменчивых вещей в нашем изменчивом мире меньше всего меняются направления рек, протекающих в глубоких лощинах. Это была река Уэй, река, которую мы знаем и сегодня; Эвдена и Уг-Ломи, первые люди, появившиеся в этой части земли, проходили по тем самым местам, где сейчас расположены города Гилдфорд и Годалминг. Один раз они заметили серую обезьяну — она прокричала что-то и скрылась, а всю дорогу вдоль края обрыва шел четкий след пещерного медведя-великана.

Внезапно след медведя свернул в сторону от обрыва, и Уг-Ломи подумал, что логовище, наверное, где-то слева. Они пошли дальше, вдоль обрыва, но вскоре им пришлось остановиться. Перед ними была огромная полукруглая выемка — некогда тут обвалился берег. Обвал перегородил ущелье, образовав запруду, которую река, разлившись, прорвала в одном месте. Обвал произошел давным-давно. Земля заросла травой, но стена скал над полукруглой площадкой внизу выемки оставалась белой и гладкой, как в тот день, когда часть берега оторвалась и сползла вниз. У подножия этой белой стены четко вырисовывались темные пасти пещер. И в то время как Уг-Ломи и Эвдена стояли, глядя на оползень и не испытывая особой охоты его огибать, так как думали, что медвежье логово расположено где-то слева, в том направлении, куда им придется идти, они вдруг увидели сначала одного, затем другого медведя, которые поднимались справа от них по травянистому склону и затем пересекли полукруглую площадку, направляясь к пещерам. Впереди шел Энду, немного прихрамывая на переднюю лапу, и вид у него был унылый; за ним, тяжело ступая, брела медведица.

Эвдена и Уг-Ломи попятились от края обрыва так, что им видны были только спины медведей. И тут Уг-Ломи остановился. Эвдена дернула его за плечо, но он отрицательно покачал головой, и она опустила руку. Уг-Ломи стоял, сжимая в руке топор и глядя на медведей, пока они не скрылись в пещере. Он еле слышно проворчал что-то и потряс топором вслед медведице. А затем, к ужасу Эвдены, вместо того, чтобы им потихоньку уйти вдвоем, Уг-Ломи лег на землю и пополз вперед до места, откуда была видна пещера. Это были медведи, а он держался так спокойно, будто подстерегал кроликов!

Он лежал в тени деревьев, весь в пятнах солнечного света, неподвижный, как поваленный ствол. Он думал. А Эвдена с детства знала, что, когда Уг-Ломи застывал таким образом, подперев кулаками подбородок, вслед за тем случались небывалые вещи.

Пока он думал, прошло не менее часа. Настал полдень, когда два жалких человечка подошли к краю обрыва, нависшего над медвежьей пещерой. И до самого вечера они отчаянно сражались с огромным обломком известняка, вкатывая его голыми руками, с помощью одних только крепких мышц, вверх по склону из оврага, где он торчал, как шатающийся зуб. В добрых два обхвата, высотой Эвдене по пояс, он ощетинился острыми кремнями. К заходу солнца они установили его у края обрыва над входом в логово большого пещерного медведя.

В тот день беседа в пещере шла вяло. Медведица с обиженным видом — она любила лакомиться мясом кабанов и обезьян — дремала в углу, а Энду занимался тем, что лизал лапу и тер ею морду, чтобы охладить горящие раны. Потом он подошел к самому выходу из пещеры и сел там, щурясь здоровым глазом на вечернее солнце и размышляя.

— Никогда в жизни я не был так поражен, — проговорил он наконец. — Какие страшные звери! Напасть на меня!

— Мне они не нравятся, — отозвалась позади него из темноты медведица.

— Более хилых зверей мне никогда не приходилось видеть. И куда это только идет мир! Лапы тощие, как былинки… И как это они еще не замерзают зимой?

— Очень вероятно, что и замерзают, — сказала медведица.

— Я думаю, что это что-то вроде неудавшейся обезьяны.

— Разновидность, — обронила медведица.

Молчание.

— Его успех — чистый случай, — снова начал Энду. — Такие вещи иногда бывают.

— Нет, я все-таки не понимаю, почему ты его отпустил, — проворчала медведица.

Вопрос этот уже неоднократно обсуждался и был решен. Поэтому Энду, умудренный жизненным опытом, на время умолк. Затем перевел разговор на другую тему:

— У него что-то вроде когтя… длинный коготь, сначала он торчал из одной лапы, потом из другой. Всего один коготь. Очень странные звери. У них есть еще такая яркая штука… как блеск, что ходит днем по небу… Только она прыгает… Право, стоит посмотреть. У этой штуки есть корень… И еще она похожа на траву в ветреный день.

— Она кусается? — поинтересовалась медведица. — Если кусается, какая ж это трава!

— Нет… не знаю, — сказал Энду. — Но, во всяком случае, любопытная штука.

— Хотела бы я знать, действительно ли они вкусные, — вздохнула медведица.

— На вид — да, — ответил Энду плотоядно. Пещерный медведь, подобно белому, был убежденным хищником: корни и мёд его не интересовали.

Некоторое время медведи молча размышляли, затем Энду снова принялся лечить свой глаз. Солнечные блики на зелени склона перед входом в пещеру становились все золотистее, пока не достигли теплого багряно-янтарного тона.

— Странная это штука — день, — заметил пещерный медведь, — и чересчур длинная, по-моему. Совсем не годится для охоты, всегда слепит мне глаза. И чую куда хуже, чем ночью.

Вместо ответа из темноты донесся хруст. Медведица грызла кость. Энду зевнул.

— Ну что ж, — сказал он.

Подойдя ко входу в пещеру, он высунул наружу голову и стал обозревать окрестность. Он обнаружил, что для того, чтобы увидеть что-нибудь справа от себя, ему приходится поворачивать всю голову. «Ну, к завтрашнему дню глаз, без сомнения, будет видеть, как раньше!» — решил Энду.

Он снова зевнул. Над его головой послышался легкий шорох, и с обрыва сорвалась большая глыба известняка; упав в трех футах от его носа, она разлетелась на дюжину неравных осколков. Энду даже подпрыгнул от неожиданности.

Немного придя в себя, он приблизился к обломкам и с любопытством стал их обнюхивать. У них был особенный запах, странным образом вызвавший в его памяти двух светло-коричневых зверьков с уступа. Энду сел, тронул лапой самый большой обломок, затем несколько раз обошел вокруг него, высматривая, нет ли здесь где-нибудь человека.

Когда наступила ночь, Энду отправился вниз по ущелью разведать, не удастся ли ему полакомиться хоть одним из тех, кто жил на уступе. Однако уступ оказался пуст, от красной штуки не осталось и следа, и так как в эту ночь он был голоден, то долго там не мешкал, а поспешил дальше на поиски олененка. О коричневых зверьках он забыл. Энду нашел олененка, но рядом с ним паслась его мать, и она отчаянно защищала детеныша. Ему пришлось оставить олененка, но лань была так разъярена, что продолжала драться, пока наконец Энду не ударил ее лапой по носу и не убил. Мяса в ней, правда, было больше, но зато оно не отличалось нежностью. Медведица, которая шла за ним следом, тоже получила свою долю.

На другой день, как это ни странно, сверху на него упал в точности такой же белый камень и разбился вдребезги таким же образом, как и предыдущий.

Однако третий, свалившийся на следующий вечер, попал в цель; он ударил по толстому черепу Энду с такой силой, что по ущелью прокатилось эхо, а осколки брызнули во все стороны. Медведица вышла за ним следом, с любопытством повела носом и тут увидела, что Энду лежит как-то странно, а голова у него мокрая и бесформенная. Медведица была молодая, неопытная, поэтому, пофыркав и несколько раз его лизнув, она решила оставить его в покое, пока у него не пройдет это непонятное настроение, и отправилась на охоту одна.

Она искала детеныша той лани, которую они убили два дня назад, и нашла его. Но ей показалось скучно охотиться одной без Энду, и она повернула к дому еще до того, как начало светать. Небо, покрытое тучами, хмурилось, черные деревья в глубине ущелья казались незнакомыми, и в ее медвежьем мозгу зашевелилось смутное предчувствие беды. Она громко позвала Энду по имени. Отозвалось ей только эхо.

Подходя к пещерам, она заметила в полумраке двух шакалов и услышала затихающий топот; вслед за тем раздался вой гиены, и несколько неуклюжих теней тяжело побежали вверх по склону, а затем остановились и стали насмехаться.

— Властелин скал и пещер, я-ха! — донес ветер их пронзительный крик.

Уныние, охватившее медведицу, перешло вдруг в острую тоску. Она затрусила к логову.

— Я-ха! — визжали гиены, отступая. — Я-ха!

Пещерный медведь лежал уже не так, как раньше, над ним успели потрудиться гиены, и в одном месте из-под шерсти белели ребра. Вся трава вокруг него была усеяна обломками известняка. И в воздуху стоял запах смерти.

Медведица остановилась как вкопанная. Даже сейчас она не могла поверить, что великий Энду, удивительный Энду убит. И тут она услышала над головой какой-то звук, странный звук, похожий немного на крик гиены, но не такой пронзительный и высокий. Она взглянула вверх; ее маленькие, ослепленные разгоравшимся рассветом глазки почти ничего не видели, ноздри трепетали. Там, на краю обрыва, высоко над ней, на розовом фоне утренней зари чернели два небольших косматых шарика — головы Эвдены и Уг-Ломи, — люди осыпали ее насмешками. Разглядеть их как следует она не могла, но слышала хорошо и начала что-то смутно понимать. В ее сердце закралось незнакомое раньше чувство страха перед грозящей неведомой опасностью.

Она принялась рассматривать обломки, разбросанные вокруг Энду. Несколько минут она стояла неподвижно, глядя вокруг и издавая низкое протяжное рычание, почти стон. Затем, все еще не веря, снова подошла к Энду, чтобы в последний раз попытаться его разбудить.


Глава III
ПЕРВЫЙ ВСАДНИК

До того как на свет появился Уг-Ломи, у диких лошадей не бывало с людьми никаких недоразумений. Жили они далеко друг от друга: люди — в чащах и в низинах по берегам рек, лошади — на открытых пастбищах, где росли каштаны и сосны. Случалось, лошадь, отбившись от табуна, попадала в трясину, и скоро кремневые ножи уже кромсали ее тушу, случалось, люди находили растерзанного львом жеребенка и, отогнав шакалов, пировали, пока солнце стояло высоко. Эти древние лошади были серовато-коричневой масти, с тяжелыми бабками, большой головой и жесткими хвостами. Каждую весну, когда равнины покрывались сочной травой, они приходили сюда с юго-востока, вслед за ласточками и перед бегемотами. Приходили небольшими табунами: жеребец, две-три кобылы и один или два сосунка; и у каждого табуна было свое пастбище, которое он покидал, когда начинали желтеть каштаны и с гор Уилдна спускались волки.

Паслись лошади обычно на открытых местах, прячась в тень только в самое жаркое время дня. Они избегали зарослей боярышника и бука, предпочитая отдельные группы деревьев, где можно было не опасаться засады и приблизиться к ним незаметно было очень трудно. Они не вступали в бой с врагом — копыта и зубы пускались в ход только в схватке между соперниками-жеребцами, — но на открытых равнинах их не мог догнать никто, кроме, пожалуй, слона, если бы ему вздумалось за ними погнаться. А человек в те дни казался совершенно безобидной тварью. Ничто не предсказало предкам нашей лошади, какое тяжкое рабство предстоит ее потомкам, им не являлись пророческие видения хлыста, шпор и вожжей, тяжелых грузов и скользких мостовых, вечного голода и живодерен — всего того, что ожидало их вместо широкого раздолья лугов и полной свободы.

В болотистых низовьях Уэй Уг-Ломи и Эвдене никогда не случалось видеть лошадей близко, но теперь они каждый день встречали их, когда выходили на охоту из своего убежища на уступе. Они вернулись на уступ после того, как Уг-Ломи убил Энду: медведицы они не боялись. Медведица сама боялась их и, когда чуяла поблизости, сворачивала в сторону. Они повсюду ходили вместе; с тех пор как они ушли от племени, Эвдена стала не столько его женщиной, сколько его подругой; она даже научилась охотиться — в той мере, конечно, в какой это доступно женщине. Да, она была несравненной женщиной. Уг-Ломи мог часами лежать, подстерегая зверя или обдумывая какую-нибудь новую уловку, а она сидела рядом, устремив на него блестящие глаза и не надоедая ему глупыми советами, — безмолвно, как мужчина. Необыкновенная женщина!

Над обрывистым берегом расстилался луг, дальше начинался буковый лес, а за ним тянулась холмистая равнина, где паслись лошади. Здесь, на опушке леса, в папоротнике было много кроличьих нор. И Эвдена с Уг-Ломи часто лежали под перистыми листьями, держа наготове метательные камни и дожидаясь заката, когда зверьки покидают норы, чтобы щипать траву и играть в лучах заходящего солнца. Но если Эвдена, вся внимание, молча смотрела на облюбованную нору, Уг-Ломи то и дело переводил взгляд на удивительных животных, пасшихся на зеленой равнине.

Сам того не сознавая, он восхищался их грацией, быстротой и ловкостью. Вечером, на закате, когда дневная жара спадала, они, повеселев, с громким ржанием, потрясая гривами, принимались гоняться друг за другом и порой проносились так близко, что топот копыт звучал, словно частые раскаты грома. Это было прекрасно, и Уг-Ломи хотелось самому поскакать вместе с ними. Иногда какая-нибудь из лошадей начинала кататься по земле, брыкаясь всеми четырьмя ногами, что выглядело, конечно, куда менее привлекательно, скорее даже страшно.

Пока Уг-Ломи, лежа в засаде, следил за лошадьми, в его уме роились какие-то смутные видения, и в результате два кролика избежали неминуемой смерти. А во сне, когда видения становились ярче, а дух смелее — так бывало и в те времена, — он подходил к лошадям и сражался с ними, камень против копыта; но потом лошади превращались в людей, вернее, в людей с лошадиными головами, и Уг-Ломи просыпался весь в холодном поту от страха.

И вот однажды утром, в то время как лошади щипали траву, одна из кобыл предостерегающе заржала, и все они увидели Уг-Ломи, который приближался к ним с подветренной стороны. Перестав жевать, они смотрели на него. Уг-Ломи двигался не прямо к ним, а с безразличным видом наискось пересекал луговину, глядя на что угодно, только не на лошадей. В его спутанных волосах торчали три листа папоротника, придавая ему весьма странный вид; шел он очень медленно.

— Это еще что такое? — спросил Вожак Табуна, жеребец, отличавшийся умом, но не умудренный жизненным опытом.

— Больше всего это похоже на переднюю половину зверя, — продолжал он, — передние ноги есть, а задних нет.

— Это всего лишь одна из розовых обезьян, — отозвалась Старшая Кобыла, — которые живут по берегам рек. На равнинах их водится сколько угодно.

Уг-Ломи, незаметно меняя направление, продолжал приближаться к ним. Старшую Кобылу поразило отсутствие смысла в его действиях.

— Дурак, — заявила она свойственным ей безапелляционным тоном и снова принялась щипать траву. Вожак Табуна и Вторая Кобыла последовали ее примеру.

— Гляньте-ка, он уже близко, — сказал Полосатый Жеребенок.

Один из сосунков забеспокоился. Уг-Ломи присел на корточки и, не отрываясь, смотрел на лошадей.

Через некоторое время он убедился, что лошади не собираются ни спасаться бегством, ни нападать на него. Он стал раздумывать, как ему быть дальше. Особого желания убивать он не испытывал, но топор его лежал рядом, и в нем заговорила охотничья страсть. Как убить одно из этих животных, этих громадных, великолепных животных?

Эвдена, с боязливым восхищением наблюдавшая за ним из-за папоротников, увидела, что он встал на четвереньки и снова двинулся вперед. Но лошадям он больше нравился двуногим, чем четвероногим, и Вожак Табуна, вскинув голову, отдал приказ перейти на другое место. Уг-Ломи уже думал, что ему их больше не увидеть, но лошади, ринувшись галопом вперед, описали широкую дугу и остановились, втягивая ноздрями воздух. Потом, так как Уг-Ломи оказался скрыт от них небольшим холмиком, они построились гуськом — Вожак Табуна впереди — и, все суживая и суживая круги, стали к нему приближаться.

Лошади не знали, чего можно ожидать от Уг-Ломи, а Уг-Ломи не знал, на что способны лошади. И, насколько можно судить, он испугался. Его опыт говорил ему, что, если бы он подкрался таким образом к оленю или буйволу, они напали бы на него. Как бы то ни было, Эвдена увидела, что он вскочил на ноги и, держа в руке листья папоротника, медленно пошел к ней.

Она встала ему навстречу, и он улыбнулся, чтобы показать, что получил от всего этого большое удовольствие, и сделал как раз то, что и собирался сделать. Так окончилась эта встреча. Но до самого вечера Уг-Ломи о чем-то раздумывал.

На следующий день это глупое светло-коричневое существо с львиной гривой, вместо того чтобы заниматься своим прямым делом — щипать траву или охотиться, опять, крадучись, бродило вокруг лошадей. Старшая Кобыла считала, что он не заслуживает ничего, кроме молчаливого презрения.

— Я думаю, он хочет чему-нибудь от нас научиться, — сказала она. — Пусть учится.

На третий день он снова принялся за свои штуки. Вожак Табуна решил, что у него нет никаких определенных намерений. На самом же деле намерения Уг-Ломи, первого из людей, почувствовавшего то странное обаяние, какое имеет для нас лошадь и по сей день, были весьма определенны. Лошади казались ему пределом совершенства. Боюсь, что в нем таились задатки сноба и ему хотелось быть поближе к этим прекрасным созданиям. Кроме того, в нем бродило смутное желание убить одно из них. Если бы только они подпустили его к себе! Но они, как он заметил, установили границу в пятьдесят шагов. Если он подходил ближе, они с достоинством удалялись. Пожалуй, мысль о том, чтобы вскочить одной из них на спину, подсказало ему воспоминание о том, как он ослепил Энду.

Спустя некоторое время Эвдена тоже стала выходить на равнину, и они вместе подкрадывались к лошадям, насколько те позволяли, но этим дело и ограничивалось. И вот в один знаменательный день Уг-Ломи пришла в голову новая мысль. Лошадь смотрит вниз или прямо перед собой, но никогда не смотрит вверх. Ни одно животное не станет смотреть вверх, для этого у него слишком много здравого смысла. Только это нелепое создание — человек тратит время попусту, глазея на небо. Уг-Ломи не делал никаких философских умозаключений, он просто заметил, что это так. Поэтому он провел утомительный день, сидя на буке, одиноко стоявшем на лугу, а Эвдена подкрадывалась к лошадям со стороны леса. Обычно лошади после полудня прятались от солнца в тень, но небо было покрыто тучами, и, несмотря на все старания Эвдены, лошади к дереву не подошли.

И только два дня спустя желание Уг-Ломи осуществилось. Нависла гнетущая жара, тучи мух носились в воздухе. Лошади перестали пастись еще до полудня и, укрывшись в тень бука, на котором сидел Уг-Ломи, стояли парами, положив головы друг другу на круп и отгоняя хвостами мух.

Копыта Вожака Табуна давали ему право стоять у самого ствола. Внезапно раздался шелест, затем треск и на спину ему с глухим стуком свалилось что-то тяжелое… Остро отточенный кремень впился ему в щеку. Вожак Табуна покачнулся, припал на одно колено, затем подпрыгнул и понесся, как ветер. Вихрем взметнулись ноги, замелькали копыта, раздался испуганный храп. Уг-Ломи был подброшен на целый фут в воздух, опустился на спину жеребца, снова был подброшен, сильно ударился животом, и тут его колени обхватили что-то плотное. Он уцепился руками и ногами и почувствовал, что, удивительным образом качаясь из стороны в сторону, он с невероятной быстротой несется по воздуху, а топор его кто знает где!



«Держись крепче», — сказал ему Отец Инстинкт, и так он и сделал.

Лицо его тонуло в густых жестких волосах, которые набивались ему даже в рот; он видел, как из-под ног убегает покрытая травой земля. Перед его глазами было плечо Вожака Табуна, широкое, лоснящееся, с мягко перекатывающимися мускулами под кожей. Он понял, что руки его обвивают шею жеребца, и заметил, что отчаянные толчки повторяются довольно ритмично.

Стремительно неслись мимо стволы деревьев, затем веера папоротника и снова открытый луг. А там под быстрыми копытами замелькали камни, — мелкие камешки косыми брызгами отскакивали далеко в стороны. Голова Уг-Ломи отчаянно кружилась, его стало мутить, но он был не из тех, кто отступает от задуманного, испугавшись неудобств.

Разжать колени он не решался, но попробовал устроиться половчее. Отпустив шею, он схватился за гриву, потом подтянул колени вперед и, выпрямившись, заметил, что сидит на том месте спины, где она начинает расширяться. Это было нелегко, но он все-таки добился своего: хотя он тяжело дышал и чувствовал себя не очень уверенно, по крайней мере его перестало так страшно трясти.

Понемногу Уг-Ломи собрался с мыслями. Быстрота, с которой они неслись, казалась ему чудовищной, но обуявший его поначалу безумный ужас стал уступать место чувству, близкому к восторгу. В лицо ему бил свежий ветер, стук копыт изменил ритм, потом вновь стал прежним. Они мчались сейчас по широкой прогалине в буковой роще, посреди серебряной лентой извивался ручеек, там и сям проглядывавший из сочной зелени, где звездами пестрели розовые цветы. Вот в голубой дымке промелькнула перед ним долина — далеко-далеко. Восторг его все возрастал. Впервые человек познал, что такое скорость.

Мелькнула поляна — пасшиеся на ней лани бросились врассыпную при их приближении, а два шакала, по ошибке приняв Уг-Ломи за льва, поспешили за ним вслед. Когда они убедились, что это не лев, они все-таки продолжали бежать за ними дальше из любопытства. Жеребец несся вперед и вперед, обуреваемый одним желанием — убежать, а за ним, навострив уши, бежали шакалы, обмениваясь отрывистыми замечаниями.

— Кто кого убивает? — пролаял первый.

— Этот убивает лошадь, — ответил второй.

Они издали вой, который подействовал на жеребца, как в наши дни — шпоры, ибо так воют шакалы, когда следуют за львом.

Все вперед и вперед, как маленький смерч среди ясного дня, мчались они, вспугивая птиц, заставляя множество разных зверьков стремительно кидаться в норы, поднимая в воздух тысячи негодующих навозных мух, втаптывая блаженствующие под солнцем цветы в землю, из которой они вышли. Снова деревья, а затем, разбрызгивая воду, они пересекли поток; вот у самых копыт Вожака Табуна из травы выскочил заяц, и шакалы их сразу покинули. Вскоре они снова вырвались из леса на простор покрытых травой холмов — тех самых меловых холмов, которые можно разглядеть с ипподрома в Эпсоме.

Вожак Табуна давно уже перестал так бешено мчаться, как вначале. Он перешел на размеренную рысь, и Уг-Ломи, хотя он весь был в синяках и ссадинах и не знал, что его ждет впереди, чувствовал себя наверху блаженства. Но тут дело вдруг обернулось по-новому. Вожак Табуна опять переменил аллюр, описал небольшую дугу и остановился как вкопанный.

Уг-Ломи насторожился. Он пожалел, что у него не было с собой камня, — метательный кремень, который он привязывал к кремню, опоясывавшему его талию, остался, как и топор, неизвестно где. Вожак Табуна повернул голову, и Уг-Ломи увидел его глаза и зубы. Он убрал подальше ноги и ударил жеребца около глаза. В тот же миг голова исчезла из виду, а спина, на которой он сидел, взлетела кверху, изогнувшись в дугу. Уг-Ломи снова перестал мыслить и подчинялся только велениям Инстинкта, который говорил «цепляйся». Он обхватил бока жеребца коленями и ступнями, но его голова опустилась к самой траве. Его пальцы вцепились в густую жесткую гриву, и это его спасло. Скат, на котором он сидел, выровнялся и тут же…

— Ух! — выдохнул пораженный Уг-Ломи, когда его опрокинуло на спину.

Однако Уг-Ломи был на тысячу поколений ближе к природе, чем современный человек: никакая обезьяна не могла бы уцепиться крепче. А лев давным-давно отучил лошадей опрокидываться на спину и кататься по земле. Правда, лягался жеребец мастерски и довольно ловко вскидывал задом. Пять минут показались Уг-Ломи вечностью. Он не сомневался, что жеребец убьет его, стоит ему упасть.

Затем Вожак Табуна решил применить прежнюю тактику и внезапно пустился в галоп. Он стремительно мчался вниз по крутому склону, не сворачивая ни вправо, ни влево, и по мере того, как они спускались, широко раскинувшаяся перед ними долина постепенно скрывалась из виду за приближавшимся авангардом дубков и боярышника. Вот они обогнули заросшую буйной травой ложбину, где между серебристыми кустами из земли пробивался родник. Почва делалась все сырее, трава — все выше, то и дело стали попадаться кусты шиповника, еще усеянные поздними цветами. Вскоре они очутились в сплошных зарослях, и ветки хлестали их так, что кровь выступила на коже и у человека и у лошади. Затем путь снова расчистился.

И тут случилось удивительное происшествие. В кустах вдруг раздался злобный вопль, пронзительный вопль обиды и возмущения. И, с треском ломая сучья, за спиной у них появилась огромная серо-голубая туша. Это был Яаа, свирепый носорог; в припадке беспричинной ярости, которые нередко у него бывают, он ринулся прямо на них во всю мочь, как это обычно делают носороги. Прервали его трапезу, и поэтому кому-нибудь — неважно кому — нужно было вспороть брюхо, кого-нибудь надо было затоптать ногами. Он приближался к ним слева; его маленькие злые глазки налились кровью, толстый рог опустился к земле, хвост торчал кверху. В первое мгновение Уг-Ломи готов был уже соскользнуть с лошади и спрятаться в кустах, но тут… дробь копыт участилась, и носорог, торопливо перебиравший короткими ногами-тумбами, казалось, начал пятиться, и Уг-Ломи потерял его из виду. Через минуту кусты шиповника остались позади, и они вновь понеслись по открытой равнине. Сзади еще слышался тяжелый топот, но постепенно он затих, и Яаа словно вовсе не впадал в ярость, словно Яаа вообще не было на свете.

И все тем же стремительным аллюром они летели вперед и вперед.

Уг-Ломи ликовал. А ликовать в те дни значило поносить побежденного.

— Я-ха! Большой Нос! — закричал Уг-Ломи, выворачивая шею, чтобы увидеть далеко позади крошечное пятнышко — своего преследователя. — Почему ты не носишь свой метательный камень в кулаке? — закончил он и испустил победный клич.

Это оказалось ошибкой. Неожиданный крик у самого уха напугал жеребца. Он метнулся в сторону, и Уг-Ломи внезапно снова очутился в самом неудобном положении, удерживаясь только одной рукой и коленом.

Остаток пути Уг-Ломи выдержал с честью, хотя удовольствия не получил. Ему не видно было ничего, кроме голубого неба, и ощущения при этом были самые неприятные. В конце концов его хлестнуло веткой шиповника, и он разжал пальцы.

Он ударился о землю скулой и плечом и, перекувырнувшись в воздухе, снова ударился — на этот раз копчиком. У него из глаз посыпались искры. Ему чудилось, что земля под ним скачет, как лошадь. Затем он увидел, что сидит на траве, а кустарник остался в пяти шагах позади. Впереди расстилался луг, чем дальше, тем более сочный и зеленый, и виднелось несколько человеческих фигур; а жеребец несся быстрым галопом далеко справа.

Люди находились на той стороне реки, но и те, кто был на берегу и кто бродил по воде, теперь со всех ног бросились от него прочь. Невиданное чудовище, на их глазах развалившееся надвое, было новинкой, которая пришлась им не очень по вкусу. Почти минуту Уг-Ломи сидел и смотрел на них безучастным взглядом. Излучина реки, холм среди зарослей тростника и чистоцвета, тонкие, тянувшиеся к небу струйки дыма — все это ему хорошо знакомо. Он очутился рядом со становищем племени Айи — Айи, от которого убежали они с Эвденой, Айи, которого он подстерег среди молодых каштанов и убил Первым Топором.

Уг-Ломи поднялся на ноги, все еще ошеломленный падением, и тут бегущие люди остановились и стали его разглядывать. Некоторые указывали пальцем на удалявшегося жеребца и быстро что-то говорили. Уг-Ломи пошел прямо на них, не отводя взгляда. Он забыл про жеребца, забыл о своих ушибах, — эта встреча казалась ему все более интересной. Людей было меньше, чем раньше, — остальные, должно быть, попрятались, подумал он, — и куча папоротника у огня, приготовленная на ночь, выглядела не такой высокой. У груды кремней должен сидеть Вау… Но тут он вспомнил, что он убил Вау. Теперь, когда перед ним вдруг встало это знакомое зрелище, ущелье, медведи и Эвдена словно ушли в далекое прошлое, в мир сновидений.

Уг-Ломи остановился на берегу и стоял, глядя на своих соплеменников. Его математические способности находились в самом зачаточном состоянии, но он был прав: людей действительно стало меньше. Мужчины могли быть на охоте, но куда девались женщины и дети? Он издал приветственный крик. Он ведь враждовал с Айей и Вау — не с ними.

— Дети Айи! — закричал он.

В ответ они называли его имя, немного робко, напуганные тем, как он появился.

Некоторое время они говорили все разом. Потом их заглушил пронзительный голос одной из старух.

— Наш властелин — Лев! — крикнула она.

Уг-Ломи не понял ее слов. И тогда ему крикнули несколько голосов сразу:

— Айя вернулся. Он теперь Лев. Наш властелин — Лев. Он приходит по ночам. Он убивает, кого захочет. Но никто другой не смеет нас убивать, Уг-Ломи, никто другой!

Уг-Ломи все еще не понимал.

— Наш властелин — Лев. Он больше не говорит с людьми.

Уг-Ломи внимательно смотрел на них. Это ему снилось уже…

Он знал, что, хотя он убил Айю, Айя все еще жив. И вот теперь они говорят ему, что Айя — Лев.

Сморщенная старуха, Старшая Хранительница Огня, внезапно повернулась и тихо сказала что-то тем, кто стоял с ней рядом. Она была очень стара, эта женщина — первая из женщин Айи, которой он дозволил жить дольше того возраста, до которого подобало оставлять в живых женщину. Она всегда отличалась хитростью, знала, как угодить Айе и раздобыть пищу. И теперь к ней все обращались за советом… Она тихо что-то говорила, а Уг-Ломи из-за реки смотрел на ее сгорбленную фигуру с необъяснимой неприязнью. Затем она громко позвала:

— Иди к нам, Уг-Ломи!

За ней закричала девушка:

— Иди к нам, Уг-Ломи!

И все принялись хором звать:

— Иди к нам, Уг-Ломи!

После того, как с ними поговорила старуха, они все как-то странно переменились.

Уг-Ломи стоял неподвижно и смотрел на них. Ему было приятно, что его позвали, а девушка, первая позвавшая его, была красива. Но она напомнила ему об Эвдене.

— Иди к нам, Уг-Ломи! — кричали они, и сгорбленная старуха — громче всех. При звуке ее голоса он снова заколебался.

Он стоял на берегу реки, Уг-Ломи — Уг-Думающий, и медленно его мысли обретали форму. А люди замолкали один за другим, ожидая, что он сделает. Ему хотелось пойти к ним, ему хотелось повернуться и уйти. Наконец страх, а может быть, осторожность взяли верх, и, не ответив им, он повернулся и пошел по направлению к боярышнику тем самым путем, каким попал сюда. Увидев это, все племя стало еще громче звать его к себе. Он заколебался и повернул было, затем снова пошел вперед, опять оглянулся, раз-другой, в глазах его отразилась тревожная нерешительность, — его все еще продолжали звать. Потом он сделал два шага назад, но его удержал страх. Они видели, как он еще раз остановился, затем вдруг тряхнул головой и исчез в кустах боярышника.

Тогда женщины и дети сделали последнюю попытку и хором прокричали его имя, но все было напрасно.

Ниже по течению реки, там, где легкий ветерок шевелил камыш, поближе к своей новой добыче, устроил логово лев, ставший на старости лет людоедом.

Старуха повернулась туда лицом и указала рукой на заросли боярышника.

— Айя, — пронзительно закричала она, — вон идет твой враг! Вон идет твой враг, Айя! Почему ты пожираешь наших людей каждую ночь? Мы старались завлечь его в западню! Вон идет твой враг, Айя!

Но лев, облюбовавший их племя, отдыхал после еды, и крик его остался без ответа. В тот день лев пообедал довольно толстой девушкой и пребывал в состоянии полнейшего благодушия. К тому же он не понимал, что он — Айя, а Уг-Ломи — его враг.

Вот так Уг-Ломи проскакал верхом на лошади и впервые услышал об Айи-Льве, который появился вместо Айи-Властелина и пожирал людей его племени. И в то время, как он спешил к ущелью, все мысли его были заняты не лошадьми, а тем, что Айя все еще жив, что он может убить или быть убитым. Снова и снова он видел перед собой поредевшую кучку женщин и детей, кричавших, что Айя стал львом.

Айя стал львом!

Но тут, боясь, что его застигнут сумерки, Уг-Ломи пустился бегом.


Глава IV
АЙЯ-ЛЕВ

Старому льву повезло. Племя даже гордилось своим властелином, но этим и ограничивалась вся радость, которую они от него получали. Появился он в ту самую ночь, когда Уг-Ломи убил Айю-Хитреца, и поэтому они дали ему имя Айи. Первой назвала его так старуха Хранительница Огня. В ту ночь ливень почти погасил костер, и стало совсем темно. И вот, когда люди переговаривались, вглядывались в темноте друг в друга и со страхом размышляли о том, что сделает умерший Айя, явившись к ним во сне, вдруг где-то совсем рядом заревел лев. Потом все стихло.

Они затаили дыхание; теперь слышен был только шум дождя да шипение капель на углях. А затем, через целую вечность, — треск, крик ужаса и рычание. Они вскочили на ноги и с визгом и воплями заметались взад-вперед; но головешки не разгорались, и через мгновение лев уже волок свою жертву через папоротник. Это был Ирк, брат Вау.

Так пришел лев.

На следующую ночь папоротник еще не успел просохнуть после дождя, а лев явился снова и унес рыжего Клика. Льву хватило его на две ночи, а затем во время новолуния лев приходил три ночи подряд, несмотря на то, что костры горели хорошо. Лев был старый, со сточенными от времени зубами, но опытный и хладнокровный охотник; с кострами за свою долгую жизнь он встречался и раньше: сыны Айи были не первыми людьми, которые питали его старость. Он прошел между двумя кострами, перескочил через кучу кремней и сбил с ног Ирма, сына Ирка, который, судя по всему, мог стать вождем племени. Эта ночь была страшной, они зажгли большие пучки папоротника и носились с пронзительными криками, так что лев даже выпустил свою жертву. При свете костра они увидели, что Ирм с трудом поднялся на ноги и пробежал несколько шагов им навстречу, но в два прыжка лев настиг его снова. И не стало Ирма.

Так пришел страх, и весна перестала их радовать. Племя уже недосчитывало пяти человек, а через четыре ночи было покончено еще с тремя. Поиски пищи потеряли для них всякий интерес, никто не знал, чья очередь завтра. Весь день женщины, даже любимые жены, без отдыха собирали ветки и сучья для костра. Охотники охотились плохо, и теплой весной к людям подкрался голод, словно все еще стояла зима. Будь у них вождь, они бы ушли с этого места, но вождя не было, и никто не знал, куда уйти, чтобы лев не нашел их. Старый лев жирел и благодарил небо за вкусное людское племя. Двое детей и юноша погибли еще до полнолуния, и вот тогда-то сгорбленная старуха Хранительница Огня в первый раз вспомнила во сне об Эвдене и Уг-Ломи и о том, как был убит Айя. Всю жизнь она жила в страхе перед Айей, а теперь — в страхе перед львом. Она не могла поверить, чтобы Уг-Ломи — тот самый Уг-Ломи, который родился на ее глазах, — совсем убил Айю… Лев — это Айя, он рыщет в поисках своего врага!

А потом — внезапное и такое странное возвращение Уг-Ломи: далеко за рекой громадными скачками неслось какое-то удивительное животное и вдруг развалилось надвое — на лошадь и человека. И вслед за этим чудом на том берегу — Уг-Ломи… Да, все стало для нее ясно. Айя наказывал их за то, что они не поймали Уг-Ломи и Эвдену.

Золотой шар солнца еще висел в небе, когда мужчины один за другим вернулись к ожидавшим их превратностям ночи. Их встретили рассказами об Уг-Ломи. Старуха пошла вместе с ними на другой берег и показала им следы, говорившие о нерешительности. Сисс-Следопыт признал в отпечатке ногу Уг-Ломи.

— Айя ищет Уг-Ломи! — размахивая руками, кричала старуха, стоя над излучиной, и фигура ее, как бронзовое изваяние, пламенела в лучах заката. Нечленораздельные крики, вылетавшие у нее из горла, лишь отдаленно напоминали человеческую речь, но смысл их был ясен: «Льву нужна Эвдена. Ночь за ночью он приходит в поисках Эвдены и Уг-Ломи. Когда он не может найти Эвдены и Уг-Ломи, он сердится и убивает. Ищите Эвдену и Уг-Ломи. Эвдену, которую он выбрал для себя, и Уг-Ломи, которому он сказал слово смерти. Ищите Эвдену и Уг-Ломи!»

Она повернулась к тростниковым зарослям, как когда-то поворачивалась к Айе.

— Разве не так, мой повелитель? — закричала она.

И, словно в ответ, высокий тростник наклонился под порывом ветра.

Уже давно спустились сумерки, а в становище все еще слышен был стук камня о дерево. Это мужчины оттачивали ясеневые копья для завтрашней охоты. А ночью, перед самым восходом луны, пришел лев и утащил женщину Сисса-Следопыта.

Рано утром, когда еще солнце не взошло, Сисс-Следопыт, и молодой Вау-Хау, который теперь обтачивал кремни, и Одноглазый, и Бо, и Пожиратель Улиток, и Два Красноголовых, и Кошачья Шкура, и Змея — все оставшиеся в живых мужчины из сыновей Айи, взяв копья и колющие камни и наполнив метательными камнями сделанные из лап животных мешочки, отправились по следу Уг-Ломи. Они шли через заросли боярышника, где пасся Яаа-Носорог со своими братьями, и по голой равнине, вверх, к буковым лесам на холмах.

В эту ночь, когда занялся молодой месяц, яркое пламя костров поднималось высоко в небо и лев не тронул скорчившихся на земле от страха женщин и детей.

А на следующий день, когда солнце стояло еще в зените, охотники вернулись — все, кроме Одноглазого, который с проломленным черепом лежал мертвый под уступом. (Когда Уг-Ломи вернулся в этот вечер к обрыву после целого дня выслеживания лошадей, он увидел, что над Одноглазым уже трудились стервятники.) Охотники вели с собой Эвдену, раненую, в кровоподтеках, но живую. Таков был странный приказ старухи — привести ее живой. «Это добыча не для нас, она для Айи-Льва». Руки Эвдены были стянуты ремнями, как будто охотники захватили мужчину, а не слабую женщину; слипшиеся от крови волосы падали ей на глаза, она еле держалась на ногах. Охотники окружили ее со всех сторон, и время от времени Пожиратель Улиток, получивший от нее свое прозвище, с хохотом бил ее ясеневым копьем. И всякий раз он оглядывался через плечо, словно пугаясь собственной смелости. Остальные тоже то и дело оглядывались, и все, кроме Эвдены, очень спешили. Когда старуха их увидела, она громко закричала от радости.

Они заставили Эвдену перебираться через реку со связанными руками, несмотря на быстрое течение, и, когда она поскользнулась, старуха завизжала, сперва со злорадством, потом от страха, что Эвдена утонет. А когда Эвдену вытащили на берег, как ее ни били, она не могла встать. Так они оставили ее сидеть там — ее ноги касались воды, глаза глядели в пространство, а лицо оставалось неподвижным, что бы они ни говорили и ни делали. Все племя, даже маленькая кудрявая Хаха. только-только начавшая ходить, спустилось из становища к реке и стояло, во все глаза глядя на Эвдену и на старуху, — так мы смотрели бы сейчас на какого-нибудь диковинного раненого зверя и на того, кто его изловил.

Старуха сорвала с шеи Эвдены ожерелье и надела его на себя, — она первой когда-то носила его. Потом она вцепилась Эвдене в волосы и, выхватив у Сисса копье, изо всех сил стала ее бить. Излив свою злобу, она пристально посмотрела девушке в лицо. Глаза Эвдены были закрыты, все черты заострились, и лежала она так неподвижно, что на миг старуха испугалась, не мертва ли она. Но тут ноздри Эвдены вздрогнули. Увидев это, старуха захохотала и ударила ее по лицу, а потом отдала копье Сиссу и, отойдя в сторону, принялась кричать и насмехаться над девушкой, как она одна это умела.

Старуха знала слов больше, чем кто-либо в племени. И слушать ее было страшно. Ее вопли и визг казались совсем бессвязными, и в гортанных выкриках проскальзывала лишь слабая тень мысли. И все же Эвдена поняла, что ее ожидает, — узнала про Льва и про муки, которые он ей причинит.

— А Уг-Ломи! Ха-ха! Уг-Ломи убит?

И тут глаза Эвдены раскрылись, она приподнялась и села, и спокойно посмотрела прямо в глаза старухи.

— Нет, — медленно выговорила она, как бы пытаясь что-то припомнить. — Я не видела моего Уг-Ломи убитым. Я не видела моего Уг-Ломи убитым.

— Скажите ей! — закричала старуха. — Скажи ей тот, кто его убил. Скажи, как был убит Уг-Ломи.

Она переводила взгляд с одного мужчины на другого, а вслед за ней и остальные женщины и дети.

Ей никто не ответил. Они стояли, пристыженно понурившись.

— Скажите ей, — повторила старуха.

Мужчины переглянулись.

Лицо Эвдены озарилось радостью.

— Скажите ей, — сказала она. — Скажите ей, могучие охотники! Скажите, как был убит Уг-Ломи.

Старуха, размахнувшись, ударила Эвдену по губам.

— Мы не могли найти Уг-Ломи, — пробормотал Сисс-Следопыт. — Кто охотится за двумя, не убьет ни одного.

Сердце Эвдены затрепетало от счастья, но она сумела скрыть то, что чувствовала. И так было лучше: быстрый взгляд, брошенный старухой, красноречиво говорил, что ей несдобровать бы.

Тогда старуха обрушила свой гнев на мужчин за то, что они побоялись выследить Уг-Ломи. С тех пор как не стало Айи, она больше никого не боялась. Старуха бранила их, как глупых детей. А они, поглядывая на нее с хмурым видом, сваливали вину друг на друга. А потом Сисс-Следопыт вдруг громким голосом велел ей замолчать.

Когда солнце стало клониться к закату, они повели Эвдену — хотя их сердца леденил страх — по тропе, которую проложил в тростниках старый лев. Ее вели все мужчины племени. Увидев рощицу ольхи, они торопливо привязали Эвдену к стволу, чтобы лев легко нашел ее, когда в сумерки выйдет из своего логова, а затем опрометью побежали обратно и остановились только у самого становища.



Первым остановился Сисс и посмотрел назад, на деревья. Из становища была видна голова Эвдены — маленькое черное пятно под суком самой большой ольхи. Это получилось очень удачно.

Все женщины и дети собрались на вершине холма посмотреть на нее. А старуха кричала, чтобы лев пришел за той, кого искал, давала ему советы, какие причинить ей муки.

Эвдена совсем обессилела от побоев, усталости и горя, и только ужас перед тем, что ее ожидало, не давал ей забыться. Вдали между стволами каштанов висело огромное кроваво-красное солнце, небо на западе пылало огнем; вечерний ветерок стих, и в теплом воздухе разлилось спокойствие. Над головой у нее роилась мошкара, по временам рядом в реке всплескивалась рыба, и слышалось гудение пролетающего майского жука. Краем глаза Эвдена видела часть холма и маленькие фигуры стоявших там и глазевших на нее людей. И слышала хотя очень слабый, но отчетливый стук камня о камень — это высекали огонь. Рядом с ней, тихий и неподвижный, темнел тростник, где устроил свое логово лев.

Вскоре удары огненного камня прекратились. Эвдена подняла глаза и увидела, что солнце уже зашло, над ее головой все ярче сияет молодой месяц. Эвдена посмотрела туда, где находилось логово льва, силясь разглядеть что-нибудь в тростнике, а затем вдруг стала метаться, со слезами призывая Уг-Ломи.

Но Уг-Ломи был далеко. Когда стоявшие на холме увидели, что Эвдена пытается освободиться, они громко закричали, и она снова застыла в неподвижности. Вскоре в воздухе замелькали летучие мыши, а звезда, похожая на Уг-Ломи, тихонько вышла из своего синего убежища на западе. Эвдена позвала ее, только шепотом, так как боялась льва. Но за все время, пока на землю спускалась ночь, тростник не шелохнулся.

Мрак окутал Эвдену, и луна засияла ярче; все тени, которые убежали вверх по холму, а затем с наступлением вечера совсем исчезли, вернулись к своим хозяевам, короткие и черные. В зарослях тростника и под ольхой, где обитал лев, стали собираться неясные существа и началось какое-то еле слышное движение. Но тьма сгущалась, а оттуда никто не выходил.

Эвдена посмотрела на становище и увидела дымные огни костров и людей, сновавших вокруг. В другой стороне, за рекой, курился белый туман. Откуда-то долетел жалобный визг лисят и пронзительный вопль гиены.

Время от времени она забывалась в напряженном ожидании. Спустя долгое время через реку с плеском перебралось какое-то животное и вышло на берег, выше логова, но кто это был, ей разглядеть не удалось. Она слышала, как к далекому водопою шумно спускались слоны, — такой тихой была ночь.

Земля потеряла все свои краски, превратившись в узор светлых пятен и непроницаемо-черных теней под синим небом. На серебряном серпе опускавшейся за лес луны тонким кружевом вырисовывались верхушки деревьев, а на востоке, над скрытыми тенью холмами, высыпали мириады звезд. Костры на холме горели теперь ярким пламенем, и на их фоне видны были стоявшие в ожидании фигуры. Они ждали вопля… Теперь уж, конечно, ждать оставалось недолго.

Внезапно ночь наполнилась движением. Эвдена затаила дыхание. Кто-то проходил мимо — одна, две, три бесшумно крадущихся тени — шакалы.

И снова долгое ожидание.

А затем, покрывая все звуки, которые ей чудились, в тростнике раздался шорох и отчаянная возня. Послышался треск. Тростник захрустел еще и еще раз — а затем все стихло, и только через равные промежутки времени что-то со свистом рассекало воздух. Прозвучало глухое жалобное рычание, и вновь все смолкло. Тишина больше не прерывалась — неужели ей не будет конца? Эвдена, затаив дыхание, кусала губы, чтобы не закричать. Но тут по кустам что-то пробежало, и невольный крик вырвался из ее груди. Ответного хора криков с холма она не услышала.

В тростнике снова кто-то с треском задвигался. При свете заходящей луны Эвдена увидела, как заколыхался тростник, задрожали стволы ольхи. Она начала яростно вырываться из пут — последняя попытка. Но к ней никто не приблизился. Ей казалось, что по этому маленькому клочку земли носится не меньше десятка чудовищ, а потом вновь наступила тишина. Луна скрылась за дальним каштановым лесом, и мрак стал непроницаемым.

Затем послышался странный звук, словно прерывистое дыхание и всхлипывание — оно все учащалось и ослабевало. Опять тишина, и снова неясные звуки и храп какого-то животного.

И опять все смолкло. Далеко к востоку затрубил слон, из лесу донеслись рычание и вой, которые вскоре замерли.

Снова выглянула луна; теперь она светила сквозь стволы деревьев на гребне холма, посылая на поросшую тростником низину две широкие полосы света, разделенные полосой мрака. Раздался мерный шелест, всплеск, тростники закачались, раздвинулись в стороны и наконец расступились от корней до самых верхушек. Все кончено!

Эвдена напрягала зрение, стараясь рассмотреть, кто выйдет из тростника. На какое-то мгновение она как будто увидела, как и ждала, огромную голову с открытой пастью, затем голова съежилась, очертания ее изменились. Это было что-то темное, невысокое, безмолвное… но это был не лев. Вот оно застыло, и все кругом застыло. Эвдена прищурилась. Это существо походило на огромную лягушку — две лапы и за ними наклонно вытянутое тело. Голова поворачивалась из стороны в сторону, как будто оно всматривалось в темноту.

Раздался шорох, и оно неуклюжими толчками двинулось вперед и тихо застонало.

К сердцу Эвдены вдруг теплой волной прихлынула радость.

— Уг-Ломи! — шепнула она.

Существо остановилось.

— Эвдена, — тихо ответил Уг-Ломи, всматриваясь в чащу ольхи; в голосе его слышалось страдание.

Он снова двинулся вперед и выполз из тени в полосу лунного света. Все его тело было в темных пятнах. Она увидела, что он волочит ноги, а в руке сжимает свой топор. Первый Топор. Вот он с трудом поднялся на четвереньки и, пошатываясь, приблизился к ней.

— Лев! — произнес он голосом, в котором торжество странно смешивалось с болью. — Ва! Я убил льва. Вот этой рукой. Я убил его, как и большого медведя.

Он хотел жестом подкрепить свои слова и тут же, чуть слышно вскрикнув, замолк. Некоторое время он не двигался.

— Развяжи меня, — прошептала Эвдена.

Он ничего не ответил, но, уцепившись за ствол дерева, приподнялся с земли и принялся перерубать ее путы острым концом топора. Она слышала, что при каждом взмахе из его горла вырывается сдавленный стон. Он разрезал ремни, стягивавшие ей грудь и кисти, но тут его рука упала. Ударившись грудью о ее плечо, он соскользнул к ее ногам и замер.

Однако теперь она и сама могла освободиться. Торопливо сбросив путы, Эвдена отошла от дерева, и у нее закружилась голова. Она сделала шаг к Уг-Ломи — ее последнее сознательное движение, — пошатнулась и упала. Ее пальцы коснулись его бедра. Что-то мягкое и мокрое подалось под ее рукой. Уг-Ломи громко вскрикнул, дернулся от боли и снова затих.

Вскоре из тростника бесшумно вышла какая-то тень, похожая на собаку. Она остановилась, потянула носом воздух, постояла в нерешительности и, наконец, крадучись, снова ушла в темноту.

Очень долго они лежали неподвижно в свете заходящей луны. Медленно, так медленно, как клонилась луна к закату, надвигалась на них со стороны холмов тень тростника. Она легла на их ноги, и от Уг-Ломи остались только посеребренные лунным светом плечи и голова. Тень наползла на его шею, покрыла лицо, и вот уже мрак ночи поглотил их обоих.

В темноте слышалось какое-то движение, легкие шаги, тихое рычание… удар.


В эту ночь женщины и дети в становище не сомкнули глаз, пока не услышали крика Эвдены. Но мужчины устали и сидя подремывали. Когда Эвдена закричала, они, решив, что теперь им ничего не угрожает, поспешили занять места поближе к огню. Старуха, услышав крик, засмеялась; засмеялась она еще и потому, что заплакала Си, маленькая подружка Эвдены. Как только забрезжил рассвет, все поднялись и стали смотреть туда, под деревья. Убедившись, что Эвдены там нет, они обрадовались: наконец-то Айя умиротворен. Но радость мужчин омрачалась мыслью об Уг-Ломи. Они понимали, что такое месть — ведь месть существовала в мире испокон веков, — но мысль о возможности подвергнуться опасности ради другого еще не приходила им в голову.

Вдруг из зарослей выскочила гиена и помчалась через тростники. Ее морда и лапы были в темных пятнах. При виде гиены все мужчины закричали и, схватив метательные камни, кинулись ей наперерез — ведь нет животного трусливее, чем гиена днем. Люди ненавидели гиен, потому что они уносили детей и кусали тех, кто ложился спать далеко от костра. Кошачья Шкура, метко бросив камень, попал гиене прямо в бок, и все племя восторженно завопило.

Когда раздался их крик, в логове льва послышалось хлопанье крыльев, и в воздух медленно поднялись три белоголовых стервятника. Описав несколько кругов, они снова опустились на ветви ольхи над логовом.

— Наш властелин ушел, — сказала старуха, указывая на них. — Стервятники тоже поживились Эвденой.

Птицы еще посидели на дереве, потом вновь слетели вниз.

Между тем на востоке, из-за леса, расцвечивая мир и пробуждая его к жизни, как ликующие звуки фанфар, хлынул свет восходящего солнца. Дети хором закричали, захлопали в ладоши и, обгоняя друг друга, помчались к реке. Только маленькая Си не побежала с ними и недоуменно смотрела на деревья, где она накануне видела голову Эвдены.

Но Айя, старый лев, никуда не ушел. Он лежал совсем тихо, свалившись на бок, и лежал не в логове, а в нескольких шагах от него, на измятой траве. Под глазом виднелась запекшаяся кровь — слабый укус Первого Топора. Но вся земля вокруг была испещрена яркими ржаво-красными пятнами, а на груди у льва темнела рана, нанесенная острым копьем Уг-Ломи. Стервятники уже оставили свои отметины на его боку и шее.

Ибо Уг-Ломи убил льва, когда, поверженный его лапой на землю, он ткнул наудачу копьем ему в грудь и, собрав все силы, пронзил сердце великана. Так окончил свое царствование лев, второе воплощение Айи-Властелина.

На холме шумно готовились к охоте — оттачивали копья и метательные камни. Никто не произносил имени Уг-Ломи, боясь этим вызвать его. Мужчины решили в ближайшие дни во время охоты держаться вместе, тесной кучкой. И охотиться они собирались на Уг-Ломи, чтобы он не напал на них первым.

Но Уг-Ломи, безмолвный, неподвижно лежал неподалеку от логова льва, а Эвдена сидела подле него на корточках, сжимая в руке копье, обагренное львиной кровью.


Глава V
БИТВА У ЛЬВИНОГО ЛОГОВА

Уг-Ломи лежал, привалившись спиной к стволу ольхи, и на его бедро — сплошное кровавое месиво — страшно было смотреть. Ни один цивилизованный человек не выжил бы, получив такие тяжелые ранения. Но Эвдена дала ему шипы, чтобы стянуть рану, и сидела возле него, днем отгоняя мух пучком тростника, ночью топором отпугивая гиен. И скоро Уг-Ломи стал поправляться. Лето было в самом разгаре, и дожди давно не выпадали. В первые два дня, пока раны Уг-Ломи еще не затянулись, они почти ничего не ели. В низине, где они укрылись, не было ни съедобных корней, ни маленьких зверьков, а река, в которой водились улитки и рыба, протекала на открытом месте, шагах в ста от них. Отойти далеко Эвдена не могла, так как днем боялась людей племени, своих братьев и сестер, а ночью — диких зверей, угрожавших жизни Уг-Ломи. Поэтому они делили со стервятниками останки льва. Зато поблизости пробивался из земли родничок, и Эвдена поила Уг-Ломи водой из пригоршни.

Место, где они нашли себе приют, было надежно укрыто от племени густым ольховником и окружено высоким тростником. Мертвый лев лежал на истоптанной траве у своего логова, в пятидесяти шагах от них, и они видели его сквозь стебли тростника. Стервятники сражались над трупом за лучшие куски и не подпускали к нему шакалов. Скоро над ним нависло облако огромных, с пчелу, мух, и до слуха Уг-Ломи доносилось их гудение. И когда раны Уг-Ломи начали заживать — а на это понадобилось не так уж много времени, — от льва осталась только кучка отполированных белых костей.

Днем Уг-Ломи то неподвижно сидел, глядя в одну точку, иногда часами бормоча что-то о лошадях, медведях и львах, то ударял по земле своим Первым Топором, называя имена людей своего племени, — он, казалось, ничуть не боялся, что это привлечет их сюда. Но большую часть дня он спал, почти без сновидений, — из-за потери крови и скудной пищи. Короткие летние ночи оба они бодрствовали. И пока не наступал рассвет, вокруг них двигались какие-то существа — существа, которых они никогда не видели днем. Гиены первое время не появлялись, а затем в одну безлунную ночь их пришло сразу около десятка, и они устроили драку из-за костей льва. Ночь наполнилась воем и хохотом, и Уг-Ломи с Эвденой слышно было, как трещат кости у них на зубах. Но они знали, что гиены осмеливаются нападать только на мертвых и спящих, и поэтому не очень боялись.

Днем Эвдена иногда пробиралась к излучине реки по узкой тропе, проложенной старым львом в тростниках, и, спрятавшись в зарослях, смотрела, что делается в становище. Она лежала неподалеку от дерева, к которому ее привязали, отдавая в жертву льву, и видела маленькие фигурки у костра так же отчетливо, как и в ту ночь. Но она редко рассказывала Уг-Ломи о том, что видела, так как боялась привлечь людей в свое убежище. В те дни верили, что назвать живое существо — значило позвать его.

Она видела, как на следующее утро после того, как Уг-Ломи убил льва, мужчины готовили копья и метательные камни и затем ушли на охоту, оставив женщин и детей в становище. Когда охотники, вытянувшись гуськом, во главе с Сиссом-Следопытом двинулись к холмам на поиски Уг-Ломи, они и не подозревали, что он совсем рядом. Эвдена смотрела, как после ухода мужчин женщины и старшие дети собирали ветки и листья для костра, как играли и резвились мальчики и девочки. Но при виде старой Хранительницы Огня ей становилось страшно. Незадолго до полудня, когда почти все спустились к реке, она вышла на обращенный к Эвдене склон холма и стояла там — скрюченная коричневая фигура, — размахивая руками, так что Эвдена решила было, что ее заметили. Эвдена лежала, как заяц в ложбинке, не отрывая блестящих глаз от сгорбленной ведьмы, и в конце концов смутно поняла, что старуха возносит моленья льву — тому льву, которого убил Уг-Ломи.

На следующий день вернулись усталые охотники и принесли молодого оленя, и Эвдена с завистью смотрела на их пир. А затем произошло что-то непонятное. Она совершенно ясно видела и слышала, как старуха кричит, машет руками и указывает прямо на нее. Она испугалась и, как змея, уползла подальше в тростник. Но все же любопытство превозмогло, и она вернулась на прежнее место. Когда она выглянула между стеблями, сердце у нее перестало биться: все мужчины, держа в руках оружие, шли с холма прямо к ней.

Она не смела шевельнуться, чтобы движением не выдать себя, и только еще плотнее приникла к земле. Солнце стояло низко, и его золотые лучи били в лица охотников. Она увидела, что они несут надетый на ясеневое копье кусок жирного окровавленного мяса. Вскоре они остановились.

— Дальше! — завизжала старуха.

Кошачья Шкура заворчал, но они пошли дальше, вглядываясь в заросли ослепленными глазами.

— Здесь! — сказал Сисс, и они всадили в землю ясеневое копье с куском мяса.

— Айя, — закричал Сисс, — вот твоя доля! А Уг-Ломи мы убили, правда, мы убили Уг-Ломи. Сегодня мы убили Уг-Ломи, а завтра принесем тебе его тело.

И остальные повторили его слова.

Охотники посмотрели друг на друга, оглянулись и боком попятились от зарослей. Сперва они шли медленно, затем повернулись к холму и только оглядывались через плечо, убыстряя шаг; скоро они уже бежали и, наконец, помчались, перегоняя друг друга. Только у самого холма Сисс, бежавший позади всех, первый замедлил шаг.

Солнце закатилось, спустились сумерки, костры на фоне подернутых голубоватой дымкой далеких каштановых лесов казались ярко-красными, и голоса на холме звучали весело. Эвдена лежала не шевелясь, поглядывая то на холм, то на мясо, то снова на холм. Она была голодна, но прикоснуться к мясу боялась. Наконец она потихоньку вернулась к Уг-Ломи.

Услышав, как под ногами ее тихо зашуршали листья, он обернулся. Лицо его было в тени.

— Ты принесла мне еду? — спросил он.

Она ответила, что ничего не могла найти, но поищет еще, и пошла обратно по львиной тропе, пока снова не увидела холм, но принудить себя взять мясо она не могла: смутный инстинкт заставлял ее остерегаться ловушки. Эвдена почувствовала себя очень несчастной.

Она прокралась обратно к Уг-Ломи и услышала, как он ворочается и стонет. Тогда она снова повернула к холму; возле мяса в темноте что-то шевелилось, и, всмотревшись пристальнее, она разглядела шакала. Вмиг страха Эвдены как не бывало: рассердившись, она выпрямилась во весь рост, громко крикнула и кинулась к жертвенному дару. Но споткнулась, упала и услышала, что шакал с рычанием убежал.

Когда она поднялась, только ясеневое копье лежало на земле, а мясо исчезло. И вот она пошла обратно, чтобы всю ночь страдать от голода вместе с Уг-Ломи; Уг-Ломи очень сердился, что она не принесла поесть, но она ничего ему не рассказала о том, что видела.

Прошло еще два дня, и они совсем изголодались, но тут племя убило лошадь. С той же церемонией на ясеневом копье у зарослей была оставлена задняя нога, но на этот раз Эвдена не колебалась.

Помогая себе жестами, она рассказывала обо всем Уг-Ломи, но он понял, что она говорит, только когда доел почти все мясо. А тогда он очень развеселился.

— Я — Айя, — сказал он. — Я — Лев. Я — Большой Пещерный Медведь. Я, который раньше был просто Уг-Ломи. Я — Хитрый Вау. Это хорошо, что они меня кормят, потому что скоро я всех их убью!

Сердце Эвдены наполнилось радостью, и она смеялась вместе с ним, а потом, довольная, доела остатки лошадиного мяса.

И вот после этого Уг-Ломи приснился сон, и на следующий день он велел Эвдене принести ему львиные зубы и когти — столько, сколько она сможет найти, — и вырезать ему из ольхи дубинку. Он очень искусно вставил зубы и когти в дерево так, что острые концы торчали наружу. Это заняло у него много времени, и, вколачивая зубы в дерево, он затупил два из них и очень рассердился и бросил всю эту штуку прочь; но после, с трудом волоча тело, он подполз туда, куда кинул ее, и доделал дубинку; она вышла совсем не похожей на прежние — вся утыканная зубами. В тот день они опять ели мясо, принесенное племенем в жертву льву.

Как-то раз (с тех пор как Уг-Ломи сделал новую дубинку, дней прошло больше, чем пальцев у человека на руках, больше, чем можно сосчитать) Эвдена, пока он спал, лежала в зарослях и смотрела на становище. Уже три дня им не приносили мяса. Но старуха пришла и возносила моления льву, как обычно. А в это время Си, маленькая подружка Эвдены, и еще одна девочка — дочь первой женщины, которую любил Сисс, — спустились по склону холма и стояли, глядя на ее костлявую фигуру, а затем принялись ее передразнивать. Эвдене это показалось очень забавным. Но тут старуха вдруг обернулась и увидела их. На миг все они застыли неподвижно, затем старуха с криком ярости бросилась на детей, и все трое исчезли за гребнем холма.

Но вот девочки снова появились в папоротниках на склоне. Маленькая Си бежала впереди, она была легка на ногу, но другую, визжавшую от страха, старуха уже почти настигла. В это время на холме показался Сисс с костью в руке, за ним почтительно следовали Бо и Кошачья Шкура, каждый с куском мяса, и, увидев, как разъярена старуха, они разразились смехом и криками. Старуха схватила девочку, испустившую жалобный вопль, и стала ее бить, а девочка громко плакала, и все это было для мужчин хорошим послеобеденным развлечением. Маленькая Си отбежала еще на несколько шагов и остановилась — страх боролся в ней с любопытством.

Но тут появилась мать девочки, всклокоченная, запыхавшаяся, с камнем в руке. Старуха повернулась к ней, как разъяренная кошка. Несмотря на свои годы, она еще могла потягаться с молодой, она — Главная Хранительница Огня; но, прежде чем она успела замахнуться, Сисс закричал на нее, и поднялся невероятный шум. Из-за гребня вынырнуло еще несколько лохматых голов. Эвдена поняла, что все племя сейчас находилось в становище и пировало. Старуха не посмела больше бить ребенка, который находился под защитой Сисса.

Все кричали и бранились, даже маленькая Си. Внезапно старуха выпустила девочку и бегом кинулась к Си, потому что за Си некому было заступиться. Си только в последний миг догадалась, какая ей грозит опасность, и, вскрикнув от ужаса, очертя голову бросилась от старой ведьмы, не разбирая дороги, прямо к логову льва. Но тут же, увидев, куда она бежит, свернула в сторону, к тростникам.

Однако это была поистине удивительная старуха, столь же проворная, как и злая. Она поймала Си за развевавшиеся волосы в тридцати шагах от Эвдены. А все племя со смехом и криками бежало вниз с холма в предвкушении интересного зрелища.

Сердце Эвдены дрогнуло, какое-то неведомое чувство шевельнулось в ней, и, думая только о Си, совсем забыв о страхе перед племенем, она выскочила из своего убежища и бросилась к девочке. Старуха ее не видела, она в упоении хлестала маленькую Си по лицу, и вдруг что-то твердое и тяжелое ударило ее в щеку. Она зашаталась и, обернувшись, увидела Эвдену, раскрасневшуюся, со сверкающими гневом глазами. Старуха взвизгнула от изумления и ужаса, а маленькая Си, так и не поняв, что произошло, стремглав пустилась бежать к пораженным людям своего племени. Они были теперь совсем рядом, появление Эвдены заставило их забыть и без того уже угасший страх перед львом.

В один миг Эвдена, бросив съежившуюся от страха старуху, догнала Си.

— Си! — закричала она. — Си!

Она подхватила остановившуюся на бегу девочку, прижала к себе ее исцарапанное ногтями личико и кинулась назад к своему логову, логову старого льва. Старуха стояла, по пояс скрытая тростником, и ожесточенно поносила Эвдену, но не осмелилась преградить ей путь. На повороте Эвдена оглянулась и увидела, что мужчины криками сзывают друг друга, а Сисс рысцой бежит по проложенной львом тропе.

Эвдена помчалась по узкому проходу в тростнике прямо к тому месту, где был Уг-Ломи. Нога его уже заживала; разбуженный криками, он сидел под деревом и тер глаза. Она подбежала к нему, его женщина, с маленькой Си на руках. Она задыхалась от страха.

— Уг-Ломи! — закричала она. — Уг-Ломи, племя идет!

Уг-Ломи оторопело смотрел на нее и на Си.

Не спуская девочку с рук, Эвдена указала назад. В своем скудном запасе слов она пыталась найти те, которые объяснили бы ему, что случилось. Она слышала, как перекликались мужчины. Должно быть, они остановились перед тростниковыми зарослями. Эвдена опустила Си на землю, схватила новую дубинку, утыканную львиными зубами, и вложила ее Уг-Ломи в руку, затем быстро подняла с земли лежавший в стороне Первый Топор.

— О, — сказал Уг-Ломи, взмахнув над головой новой палицей, но тут он наконец все понял и, перевернувшись на живот, напряг свои силы и встал.

Но стоял он не очень уверенно. Держась одной рукой за дерево, он только чуть касался земли больной ногой. В другой руке он сжимал палицу. Он взглянул на свое заживающее бедро; внезапно тростник зашелестел, затих, зашелестел снова, и, опасливо пригнувшись, подняв над головой обожженное на огне ясеневое копье, на тропе появился Сисс. Встретившись взглядом с Уг-Ломи, он замер.

Уг-Ломи забыл о ране в бедре. Он твердо встал на обе ноги. На землю упала капля. Он глянул вниз и увидел, что из подживающей раны сочится кровь. Он смочил кровью ладонь, чтобы крепче ухватить палицу, и снова посмотрел на Сисса.

— Ва! — закричал он и прыгнул вперед. Сисс настороженно следил за ним и быстрым движением метнул снизу в Уг-Ломи копье. Но оно только вспороло кожу на руке, поднятой для защиты, и в тот же миг палица опустилась — встречный удар, который Сиссу не суждено было оценить. Как бык под обухом мясника, он свалился к ногам Уг-Ломи.

Бо тоже ничего не понял. До этого он считал себя в безопасности: с двух сторон высокие стены тростника, а между ним и Уг-Ломи неодолимая преграда — Сисс. По пятам за Бо следовал Пожиратель Улиток, так что и сзади опасаться было нечего. Бо был готов следовать за Сиссом, предоставив ему победу или смерть. Таково было его место, место Второго мужчины.



И вот он увидел, как толстый конец копья в руках у Сисса взметнулся и исчез, затем раздался глухой удар, широкая спина впереди рухнула, и он оказался лицом к лицу с Уг-Ломи, отделенным от него только телом простертого на земле вожака. Сердце Бо покатилось в пропасть. Он держал в одной руке метательный камень, в другой копье, но Уг-Ломи не дал ему времени решить, что из них пустить в ход.

Пожиратель Улиток был проворней, к тому же Бо, когда утыканная зубами палица опустилась ему на голову, не свалился ничком, как Сисс, а медленно осел на землю. Пожиратель Улиток быстро метнул копье прямо вперед и попал Уг-Ломи в плечо, а затем с отчаянным криком больно ударил его колющим камнем по другой руке. Палица, не задев врага, со свистом рассекла воздух и врезалась в тростник. Эвдена увидела, как Уг-Ломи, шатаясь, сделал несколько шагов назад из узкого прохода на прогалину и, споткнувшись о тело Сисса, упал; из плеча его на целый фут торчало древко ясеневого копья. И тут Пожиратель Улиток, которому она еще девочкой дала это прозвище, получил от нее смертельную рану: когда вслед за копьем из зарослей тростника появилось его сияющее торжеством лицо, Эвдена, с молниеносной быстротой взмахнув Первым Топором, угодила ему прямо в висок, и он свалился на Сисса рядом с распростертым на земле Уг-Ломи.

Однако Уг-Ломи не успел еще подняться, когда из тростника выскочили два брата Красноголовых — с копьями и камнями наготове, а сразу за ними — Змея. Одного Красноголового Эвдена ударила по шее, но свалить его ей не удалось; покачнувшись, он только помешал удару своего брата, который целился Уг-Ломи в голову. Уг-Ломи мгновенно бросил палицу, схватил своего противника поперек тела и со всего размаха швырнул на землю. Затем снова сжал в руке палицу. Красноголовый, которого чуть не сшибла с ног Эвдена, тут же поднял на нее копье, и, уклоняясь от удара, она невольно отступила в сторону. Он заколебался, не зная, кинуться ли на нее или на Уг-Ломи, повернул голову и испуганно вскрикнул, увидев того совсем рядом, — через мгновение Уг-Ломи уже сжимал его горло, и палица получила свою третью жертву. Когда он упал, Уг-Ломи издал крик — крик торжества.

Второй из Красноголовых лежал спиной к Эвдене в нескольких шагах от нее, и по голове его текли струйки, еще более красные, чем его волосы. Он пытался встать на ноги. Эвдена думала только о том, чтобы помешать ему подняться, она кинула в него топор, но промахнулась и увидела, как он повернул и, обежав маленькую Си, помчался сквозь тростник. На мгновение на тропе показался Змея, но тут же она увидела его спину. В воздухе мелькнула палица, и Эвдена заметила, как лохматая, с запекшейся на волосах кровью голова Уг-Ломи нырнула в заросли вслед за Змеей. И тут же раздался его пронзительный, почти женский визг.

Пробежав мимо Си к папоротнику, где торчала рукоятка топора, Эвдена, еле переводя дыхание, обернулась и вдруг увидела, что на поляне, кроме нее, осталось только три бездыханных тела. Воздух звенел от криков и воплей. Голова у нее кружилась, перед глазами все плыло, но тут ее пронзила мысль, что на львиной тропе убивают Уг-Ломи, и, с невнятным возгласом перескочив через тело Бо, она помчалась вслед за Уг-Ломи. Поперек тропинки лежали ноги Змеи, его голова была скрыта в тростнике. Эвдена бежала, пока тропинка не повернула и не вывела ее на открытое место возле ольхи, и тут она увидела, что оставшиеся в живых люди племени бегут к становищу, рассыпавшись по склону, словно сухие листья, гонимые ветром. Уг-Ломи уже настигал Кошачью Шкуру.

Но быстроногий Кошачья Шкура ускользнул от него; не смог он догнать и молодого Вау-Хау, хотя преследовал его, пока не очутился далеко за холмом. Уг-Ломи был полон воинственной ярости, а кусок копья, застрявший у него в плече, действовал на него, как шпора. Убедившись, что ему не угрожает опасность, Эвдена остановилась и, тяжело дыша, смотрела, как вдалеке маленькие фигурки поспешно взбегают на холм и одна за другой скрываются за его гребнем.

Скоро она снова оказалась в одиночестве. Все произошло удивительно быстро. Дым Брата Огня ровным столбом поднимался над становищем к небу, точь-в-точь как еще недавно, когда старуха стояла на склоне, вознося моления льву.

Ей показалось, что прошло очень много времени, прежде чем Уг-Ломи снова показался на вершине холма. Тяжело переводя дыхание, он с торжествующим видом подошел к Эвдене, стоявшей на том самом месте, где несколько дней назад племя оставило ее в жертву льву. Волосы падали ей на глаза, лицо горело, в руке она сжимала окровавленный топор.

— Ва! — закричал Уг-Ломи и потряс в воздухе палицей, теперь красной от крови, с налипшими волосами. Он с признательностью посмотрел на бившуюся вместе с ним Эвдену. И она, взглянув на него, сияющего от счастья, почувствовала, как слабость разливается по ее телу, и заплакала и засмеялась.

При виде ее слез сердце Уг-Ломи сжала какая-то непонятная ему сладкая боль. Но он только громче крикнул: «Ва!» — и потряс топором. Как подобает мужчине, он велел Эвдене следовать за собой и, размахивая палицей, большими шагами направился к становищу, словно он никогда не уходил от племени; перестав плакать, Эвдена торопливо пошла за ним, как и подобает женщине.

Так Уг-Ломи и Эвдена вернулись в становище, из которого за много дней до того убежали от Айи. Возле костра лежал наполовину съеденный олень, точь-в-точь как это было до того, как Уг-Ломи стал мужчиной, а Эвдена — женщиной. И вот Уг-Ломи сел и принялся есть, и Эвдена села рядом с ним, как равная, а все племя смотрело на них из безопасных убежищ. Через некоторое время одна из старших девочек, робея, пошла к ним с маленькой Си на руках, и Эвдена позвала их и предложила им пищи. Но девочка испугалась и не захотела подходить к ним близко, хотя Си рвалась от нее к Эвдене. А потом, когда Уг-Ломи кончил есть, он задремал и наконец заснул, и мало-помалу все остальные вышли из своих убежищ и приблизились к ним. И когда Уг-Ломи проснулся, все (если не считать того, что нигде не было видно мужчин) выглядело так, будто он никогда и не покидал племени.

И вот что странно, хотя так это и было: пока Уг-Ломи сражался, он забыл о раненой ноге и не хромал, но, после того как он отдохнул, он стал хромым и хромал до конца своих дней.

Кошачья Шкура, и второй из Красноголовых братьев, и Вау-Хау, который искусно обтачивал кремни, как это делал раньше его отец, убежали от Уг-Ломи, и никто не знал, куда они скрылись. Но через два дня они пришли и, сидя на корточках поодаль в папоротнике под каштанами, смотрели на становище. Уг-Ломи хотел было их прогнать, но гнев его уже остыл, и он не тронулся с места, и на закате они ушли. В тот же день они набрели в папоротнике на старуху, там, где Уг-Ломи наткнулся на нее, когда преследовал Вау-Хау. Она лежала мертвая и в смерти стала еще безобразнее, но тело ее не было тронуто. Шакалы и стервятники, отведав, оставили ее — она была поистине удивительной старухой!

На следующий день мужчины пришли снова и сели ближе, и Вау-Хау держал в руке двух кроликов, а Красноголовый — лесного голубя, но Уг-Ломи встал и на глазах у женщин насмехался над пришедшими.

На третий день они сели еще ближе — у них не было ни камней, ни палок, только те же дары, что и накануне, а Кошачья Шкура принес форель. В те времена людям редко удавалось поймать рыбу, но Кошачья Шкура часами тихо стоял в воде и ловил ее без всякой снасти. И на четвертый день Уг-Ломи дозволил им с миром вернуться в становище и принести с собой пищу, которую они добыли. Форель съел Уг-Ломи. С этого дня и на многие годы Уг-Ломи стал главой племени, и никто не осмеливался противиться его воле. А когда пришло его время, он был убит и съеден точно так же, как Айя.





Эрнест д’Эрвильи
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДОИСТОРИЧЕСКОГО МАЛЬЧИКА



Глава I
НА БЕРЕГУ РЕКИ

В холодное, пасмурное и дождливое утро на берегу огромной реки сидел маленький девятилетний мальчик.

Могучий поток неудержимо мчался вперёд; в своих жёлтых волнах он уносил сбившиеся в кучи ветви и травы, вырванные с корнем деревья и громадные льдины с вмёрзшими в них тяжёлыми камнями.

Мальчик был один. Он сидел на корточках перед связкой только что нарезанного тростника. Его худенькое тело привыкло к холоду; он не обращал никакого внимания на ужасающий шум и грохот льдин.

Отлогие берега реки густо поросли высоким тростником, а немного дальше вздымались, словно высокие белые стены, размытые рекою обрывистые откосы меловых холмов.

Цепь этих холмов терялась вдали, в туманном и голубоватом сумраке; дремучие леса покрывали ее.

Недалеко от мальчика, на скате холма, чуть повыше того места, где река омывала холм, зияла, точно громадная разинутая пасть, широкая чёрная дыра, которая вела в глубокую пещеру.

Здесь девять лет тому назад родился мальчик. Здесь же издавна ютились и предки его предков.

Только через эту тёмную дыру входили и выходили суровые обитатели пещеры, через неё они получали воздух и свет; из неё вырывался наружу дым очага, на котором днём и ночью старательно поддерживался огонь.

У подножия зияющего отверстия лежали огромные камни, они служили чем-то вроде лестницы.

На пороге пещеры показался высокий, сухощавый старик с загорелой морщинистой кожей. Его длинные седые волосы были приподняты и связаны пучком на темени. Его мигающие красные веки были воспалены от едкого дыма, вечно наполняющего пещеру. Старик поднял руку и, прикрыв ладонью глаза под густыми, нависшими бровями, взглянул по направлению к реке. Потом он крикнул:

— Крек! — Этот хриплый отрывистый крик походил на крик вспугнутой хищной птицы.

«Крек» означало «птицелов». Мальчик получил такое прозвище недаром: с самого детства он отличался необычайной ловкостью в ночной ловле птиц; он захватывал их сонными в гнёздах и с торжеством приносил в пещеру. Случалось, за такие успехи его награждали за обедом изрядным куском сырого костного мозга — почётного блюда, приберегаемого обычно для старейшин и отцов семейства.

Крек гордился своим прозвищем: оно напоминало ему о ночных подвигах.

Мальчик обернулся на крик, мгновенно вскочил с земли и, захватив связку камыша, подбежал к старику.

У каменной лестницы он положил свою ношу, поднял в знак почтения руки ко лбу и произнёс:

— Я здесь, Старейший! Чего ты от меня желаешь?

— Дитя, — ответил старик, — все наши ушли ещё до зари в леса на охоту за оленями и широкорогими быками. Они вернутся только к вечеру, потому что — запомни это — дождь смывает следы животных, уничтожает их запах и, уносит клочья шерсти, которые они оставляют на ветвях и корявых стволах деревьев. Охотникам придётся много потрудиться, прежде чем они встретят добычу. Значит, до самого вечера мы можем заниматься своими делами. Оставь твой тростник. У нас довольно древков для стрел, но мало каменных наконечников, хороших резцов и ножей: все они обточились, зазубрились и обломались.

— Что же ты повелишь мне делать, Старейший?

— Вместе с братьями и со мной ты пойдешь вдоль Белых холмов. Мы запасёмся большими кремнями; они часто попадаются у подножия береговых утёсов. Сегодня я открою тебе секрет, как их обтёсывать. Уже пора, Крек. Ты вырос, ты силён, красив и достоин носить оружие, сделанное собственными руками. Обожди меня, я пойду за другими детьми.

— Слушаю и повинуюсь, — ответил Крек, склоняясь перед стариком и с трудом сдерживая свою радость.

Старик ушёл в пещеру, откуда внезапно раздались странные гортанные возгласы, похожие скорее на крики встревоженных молодых животных, чем на человеческие голоса.

Старик назвал Крека красивым, большим и сильным. Он, должно быть, хотел подбодрить мальчика: ведь на самом деле Крек был мал, даже очень мал, и очень худощав.

Широкое лицо Крека было покрыто красным загаром, надо лбом торчали жидкие рыжие волосы, жирные, спутанные, засыпанные пеплом и всяким сором. Он был не слишком красив, этот жалкий первобытный ребёнок. Но в его глазах светился живой ум; его движения были ловки и быстры.

Он стремился поскорее двинуться в путь и нетерпеливо ударял широкой ступнёй с крупными пальцами о землю, всей пятернёй сильно тянул себя за губы.

Наконец старик вышел из пещеры и стал спускаться по высоким каменным ступеням с проворством, удивительным для его преклонных лет. За ним шла целая орда мальчуганов-дикарей. Все они, как и Крек, были чуть прикрыты от холода жалкими плащами из звериных шкур.

Самый старший из них — Гель. Ему уже минуло пятнадцать лет. В ожидании того великого дня, когда охотники наконец возьмут его с собой на охоту, он успел прославиться как несравненный рыболов.

Старейший научил его вырезывать из раковин остриём кремнёвого осколка смертоносные крючки. При помощи самодельного гарпуна с зазубренным костяным наконечником Гель поражал даже громадных лососей.

За ним шёл Рюг-большеухий. Если бы в то время, когда жил Рюг, человек уже приручил собаку, о Рюге непременно сказали бы: «У него собачий слух и нюх».

Рюг по запаху узнавал, где в частом кустарнике созрели плоды, где показались из-под земли молодые грибы; с закрытыми глазами распознавал он деревья по шелесту их листьев.

Старейший подал знак, и все двинулись в путь. Гель и Рюг гордо выступали впереди, а за ними серьёзно и молча следовали все остальные.

Все маленькие спутники старика несли на спине корзины, грубо сплетённые из узких полосок древесной коры; одни держали в руках короткую палицу с тяжёлой головкой, другие — копьё с каменным наконечником, а третьи — что-то вроде каменного молота.

Они шли тихо, ступали легко и неслышно. Недаром старики постоянно твердили детям, что им надо привыкнуть двигаться бесшумно и осторожно, чтобы на охоте в лесу не спугнуть дичи, не попасть в когти диким зверям, не угодить в засаду к злым и коварным людям.

Матери подошли к выходу из пещеры и с улыбкой смотрели вслед уходящим.

Тут же стояли две девочки, стройные и высокие, — Маб и Он. Они с завистью смотрели вслед мальчикам.

Только один, самый маленький, представитель первобытного человечества остался в дымной пещере; он стоял на коленях около очага, где посреди огромной кучи пепла и потухших углей слабо потрескивал огонёк.

Это был младший мальчик — Ожо.

Ему было грустно; время от времени он тихо вздыхал: ему ужасно хотелось пойти со Старейшим. Но он сдерживал слёзы и мужественно исполнял свой долг.

Сегодня его черёд поддерживать огонь от зари до ночи.

Ожо гордился этим. Он знал, что огонь — самая большая драгоценность в пещере; если огонь погаснет, его ждёт страшное наказание. Поэтому, едва мальчуган замечал, что пламя уменьшается и грозит потухнуть, он начинал быстро подбрасывать в костёр ветки смолистого дерева, чтобы вновь оживить огонь.

И если порой глаза Ожо заволакивались слезами, то единственным виновником этих слёз был едкий дым костра.

Скоро он и думать перестал о том, что делают теперь его братья. Другие заботы удручали маленького Ожо: он был голоден, а ведь ему едва минуло шесть лет…

Он думал о том, что если старейшины и отцы вернутся сегодня вечером из лесу с пустыми руками, то он получит на ужин всего-навсего два-три жалких побега папоротника, поджаренных на угольях.


Глава II
ОДИН ИЗ ДНЕЙ ПЕРВОБЫТНЫХ ВРЕМЁН

Ожо был голоден, а его братья были ещё голодней: ведь они долго шли на холодном ветру. Старейший всю дорогу шепотом и знаками объяснял им, как узнавать росшие по берегу водяные растения. В зимнее время, когда нет мяса, их мясистыми корнями можно с грехом пополам наполнить голодный желудок.

Он говорил, а его маленьких путников томило желание сорвать и проглотить дикие ягоды и плоды, которые каким-то чудом уцелели от морозов. Но есть в одиночку строго воспрещалось. Всё, что находили, приносили в пещеру. Дети привыкли, что только в пещере, после осмотра старшими, добыча делилась между всеми. Поэтому они пересиливали искушения голода и опускали в мешки всё, что собирали по пути.

Увы! Пока что им удалось найти только с десяток маленьких сухих яблок, несколько тощих, полузамёрзших улиток и серую змейку, не толще человеческого пальца. Змейку нашёл Крек. Она спала под камнем, который он перевернул. У Крека была привычка: куда бы он ни шёл, переворачивать по дороге все камни, какие были ему под силу.

Но если нашим путникам попадалось по дороге мало съедобного, то большие куски кремня во множестве валялись по склонам холмов. Мешки мальчуганов сильно потяжелели. Самые маленькие шли, согнувшись под своей ношей. И все-таки они изо всех сил старались скрыть свою усталость. Дети знали, что старшие привыкли молча переносить страдания и будут смеяться над их жалобами.

Дождь, мелкий град не прекращались ни на минуту.

Крек бодро шагал вслед за стариком, мечтая о том времени, когда он станет великим и славным охотником и будет носить настоящее оружие, а не маленькую детскую палицу. Пот градом катился с него, и немудрено: он тащил два огромных кремнёвых желвака.

За ним, нахмурившись, шли Гель и Рюг; их разбирала досада. Оба они, точно на смех, ничего не нашли за всю дорогу. Хоть бы рыбёшку какую-нибудь поймали. Отыскали всего-навсего какого-то заморённого паука, такого же голодного, как и они.

Остальные брели как попало, съёжившись и понурив головы. Дождь давно уже струился по их растрёпанным волосам и впалым щекам.

Так шли они долго. Наконец Старейший дал знак остановиться. Все тотчас же повиновались ему.

— Вот там, на берегу, под навесом утёса, есть хорошее сухое местечко для отдыха, — сказал он. — Садитесь… Откройте ваши мешки.

Кто лёг, кто присел на корточки на песок. Лучшее место под навесом мальчики предоставили Старейшему.

Крек показал старику всё, что нашлось в мешках, и почтительно поднёс ему маленькую змейку. Такой лакомый кусок, по его мнению, должен был достаться Старейшему. Но старик тихонько оттолкнул протянутую руку мальчика и сказал:

— Это вам! Если нет жареного мяса, я буду жевать корни. Я привык к этому; так делали мои отцы. Посмотрите на мои зубы, — вы увидите, что мне часто приходилось есть сырое мясо и разные плоды и корни. Во времена моей молодости прекрасный друг-огонь, который все мы должны почитать, нередко надолго покидал наши стоянки. Иногда целыми месяцами, а то и годами, мы, не имея огня, натруждали свои крепкие челюсти, пережёвывая сырую пищу. Принимайтесь за еду, дети. Пора!

И дети с жадностью набросились на жалкое угощение, которое им роздал старик.

После этого скудного завтрака, который только чуть-чуть утолил голод путешественников, старик приказал детям отдохнуть.

Они тесно прижались друг к другу, чтобы получше согреться, и сразу заснули тяжёлым сном.

Только один Крек ни на минуту не мог сомкнуть глаз. Скоро с ним будут обращаться, как с настоящим взрослым юношей, — эта мысль не давала ему заснуть. Он лежал не шевелясь и украдкой с глубокой любовью и даже с некоторым страхом наблюдал за стариком. Ведь Старейший столько перевидал на своём веку, знал столько таинственных и чудесных вещей.

Старик, медленно пережёвывая корень, внимательно зорким и опытным глазом осматривал один за другим куски кремня, лежавшие около него. Наконец он выбрал кремень, округлый и длинный, похожий на огурец, и, придерживая его ногами, поставил стоймя.

Крек старался запомнить каждое движение старика.

Когда кремень был крепко зажат в этих природных тисках, старик взял обеими руками другой камень, более тяжёлый, и несколько раз осторожно ударил им по закруглённой верхушке кремня. Лёгкие, едва заметные трещины пошли вдоль всего кремня.

Потом Старейший аккуратно приложил этот грубый молот к оббитой верхушке и навалился на него всем своим телом с такой силой, что жилы вздулись на его лбу; при этом он слегка поворачивал верхний камень; от боков кремня отлетали длинные осколки разной ширины, похожие на продолговатые полумесяцы, с одного края толстые и шероховатые, с другого — тонкие и острые. Они падали и рассыпались по песку, словно лепестки большого увядшего цветка.

Эти прозрачные осколки, цвета дикого мёда, резали не хуже наших стальных ножей. Но они были непрочны и скоро ломались.

Старик передохнул немного, потом выбрал один из самых крупных осколков и принялся оббивать его лёгкими частыми ударами, стараясь придать ему форму наконечника для копья.

Крек невольно вскрикнул от удивления и восторга: он собственными глазами видел, как изготовляют ножи и наконечники для копий и стрел.

Старейший не обратил никакого внимания на возглас Крека. Он принялся собирать острые лезвия.

Но вдруг он насторожился и быстро повернул голову к реке. На его обычно спокойном и гордом лице отразились сперва удивление, а потом невыразимый ужас.

С севера доносился какой-то странный, неясный шум, пока ещё далёкий, порой слышалось ужасающее рычание. Крек был храбр, и всё же ему стало страшно. Он попытался остаться спокойным и, подражая старику, насторожился, схватившись рукой за палицу.

Шум разбудил детей. Дрожа от страха, они повскакали со своих мест и кинулись к старику. Старейший велел им немедля забраться на вершину почти отвесной скалы. Дети тотчас принялись карабкаться кверху, ловко цепляясь руками за каждый выступающий камень, пользуясь каждой выбоиной в скале, чтобы поставить ногу. На небольшом уступе, неподалёку от вершины, они улеглись на животе, облизывая ободранные в кровь пальцы.

Старик не мог последовать за ними. Он остался под выступом скалы, и Крек упрямо отказался покинуть его.

— Старейший! — воскликнул он. — Неведомая опасность грозит нам, как ты говоришь. Ты любишь меня, и я не покину тебя. Мы вместе умрём или вместе победим. Ты непоколебим и силён, ты будешь сражаться, а я… если оттуда идут к нам злые люди и дикие звери, — я прокушу им печень.

Пока Крек, размахивая руками, произносил эту воинственную речь, грозный шум усилился. С каждой минутой он приближался к месту, где укрылись старик и ребёнок.

— У тебя, Крек, глаза зоркие и молодые. Посмотри на реку. Что ты видишь?

— Небо потемнело от больших птиц. Они кружатся над водой. Наверно, их злобные крики и пугают нас.

— А на воде ты ничего не видишь? Посмотри ещё раз. Птицы кружатся над рекой? Значит, они следуют за какой-то плывущей по реке добычей, выжидая, когда можно будет накинуться на неё. Но кто же это так страшно рычит и ревёт? Я подниму тебя, взгляни ещё раз.

Но и на руках у Старейшего Крек напрасно всматривался в даль.

— Что видно сверху? — крикнул старик детям, лежавшим в безопасности на скале, над его головой. — Говори ты, Рюг.

— Что-то огромное, чёрное виднеется на белой глыбе далеко, посередине реки, — ответил мальчик. — Но что это — разобрать нельзя. Чёрное шевелится.

— Хорошо, Рюг. Не чёрный ли это широкорогий бык?

— Нет, это чудовище больше широкорогого быка! — воскликнул Рюг.

— Слушай, Старейший! — вскричал Гель. — Теперь не одно, а два чёрных пятна видны на белой глыбе, и оба они шевелятся, а возле них глыба совсем красная.

— Я их вижу! Я их вижу! — подхватил Крек, побледнев и задрожав всем телом. — Там два зверя, и оба огромные! Они на льдине, а льдина больше нашей пещеры. Они не двигаются. Сейчас они проплывут мимо нас. Вот смотри! Мы погибли!

Старейший поставил Крека на землю и обернулся к реке.

То, что увидел старый охотник, заставило его побледнеть от ужаса. Крек и остальные дети плакали и дрожали от страха.

По пенистым, мутным волнам, шум которых сливался с оглушительным криком бесчисленного множества хищных птиц, плыла. кружась и покачиваясь, гигантская льдина.

На льдине виднелся чудовищной величины слон-мамонт с косматой гривой. Задние ноги животного глубоко провалились, словно в западню, в трещину льда. Зверь стоял, с трудом опираясь передними ногами на края трещины; изогнутые клыки были подняты кверху, а из хобота, торчавшего словно мачта, бил к небу непрерывный кровавый фонтан. Всё тело зверя было залито кровью, струившейся из пронзённого брюха. Он рычал и ревел в предсмертных судорогах.

Рядом с ним лежал огромный косматый носорог, поразивший своим рогом мамонта, — лежал неподвижно и безмолвно, задушенный своим могучим врагом.

В ту минуту, когда чудовища проплывали на окровавленной льдине мимо Старейшего, гигантский слон страшно заревел и свалился на труп побежденного врага.

Земля задрожала от этого предсмертного крика. Эхо долго-долго повторяло его, а хищные птицы на мгновение словно замерли в воздухе.

Но затем они с новой яростью бросились на приступ ледяного плота, где покоились теперь два гигантских трупа. Коршуны и орлы накинулись наконец на добычу.

Глыба льда исчезла из виду, унося трупы страшных зверей. Старик обтёр рукой пот с обветренного лица и позвал своих маленьких спутников.

Стуча зубами, еле ступая дрожащими ногами, бедняжки спустились к старику, руку которого всё ещё судорожно сжимал Крек.



Разве можно было теперь приниматься за работу? Урок изготовления кремнёвых орудий был отложен, и все в угрюмом молчании, опасливо поглядывая по сторонам, двинулись обратно к пещере.

Дети поминутно оборачивались и смотрели назад. Они все еще слышали шум летевших птиц, им чудилось, что их настигает один из тех прожорливых зверей, которые, наверное, следовали за жуткой льдиной.

Но мало-помалу они успокоились, и Крек, улыбаясь, сказал на ухо Рюгу:

— Ожо завидовал нам, когда мы уходили. А теперь, пожалуй, будет рад, что ему пришлось остаться хранителем огня: ему не было так страшно, как нам.

Но Рюг покачал головой и возразил:

— Ожо смелый; он, наверное, пожалеет, что не видел этих чудовищ.


Глава III
ВЕЧНЫЙ ВРАГ

Дети без помехи вернулись домой до наступления ночи.

После страшного приключения, рассказ о котором заставил дрожать матерей и плакать маленьких сестёр, родная пещера, жалкая и дымная, показалась детям уютным жильём.

Здесь им нечего было бояться. Кругом поднимались крепкие каменные стены, а яркий огонь нежно ласкал и согревал их.

Огонь — лучший друг человека: он побеждает холод, он отпугивает диких зверей. Но есть один враг, против которого бессилен даже огонь.

Этот вечный враг всегда подстерегает человека и несёт ему гибель, стоит только перестать с ним бороться, — этот вечный враг всегда и во все времена был врагом жизни вообще.

Имя этому неумолимому врагу, этому жадному тирану, который даже и в наши дни продолжает свои опустошительные набеги на земли и истребляет тысячи людей, имя ему — голод.

Прошло четыре долгих дня с тех пор, как дети вернулись в пещеру, а охотники — деды и отцы — всё ещё отсутствовали.

Не заблудились ли они в лесу, несмотря на свою опытность? Или их охота оказалась безуспешной? Или они напрасно рыскают до сих пор по лесу? Никто не знал этого.

Впрочем, и Старейший, и матери, и дети привыкли к таким долгим отлучкам отцов. Они знали: охотники ловки, сильны, находчивы — и совсем не беспокоились о них. Оставшихся дома одолевали иные заботы: все запасы пищи в пещере иссякли.

Небольшой кусок протухшей оленины — остаток от прошлой охоты — съели ещё в первые дни.

В пещере не оставалось ни кусочка мяса; приходилось приниматься за свежие шкуры, отложенные для одежды.

Маленькими плоскими кремнями с искусно зазубренными острыми краями женщины соскоблили шерсть и отделили жилки с тяжёлых шкур. Затем они разрезали кожи на небольшие куски. Эти ещё покрытые пятнами крови куски вымочили в воде и варили их до тех пор, пока они не превратились в густую, клейкую массу.

Нужно заметить, что этот отвратительный суп варился без горшка. Изготовлять глиняную посуду люди научились гораздо позже, чем оружие из грубо обтёсанного и оббитого камня.

В пещере Крека воду кипятили в искусно сплетённых мешках-корзинах из древесной коры; такой мешок, разумеется, нельзя было ставить на горящие уголья; чтобы нагреть воду, в мешок бросали один за другим докрасна раскалённые на огне камни.

В конце концов вода закипала, но какой мутной и грязной становилась она от золы!

Несколько корней, с трудом вырванных из замёрзшей земли, были съедены.

Гель принёс какую-то отвратительную рыбу. Это было всё, что ему удалось поймать после долгих и тяжёлых усилий. Но и эту жалкую добычу встретили с радостью. Её тотчас же разделили и тут же съели: рыбу даже не потрудились поджарить на угольях. Но рыба была небольшая, а голодных ртов много. Каждому досталось по крошечному кусочку.

Старейшие, желая хоть чем-нибудь занять измученных голодом обитателей пещеры, решили раздать всем какую-нибудь работу. Об этих работах мы поговорим позже, а пока осмотрим пещеру.

Наше счастье, что мы можем проникнуть туда только мысленно. Иначе мы, наверное, задохнулись бы от ужасающего зловония и спёртого воздуха, царивших в этом мрачном убежище первобытных людей.

Некогда почвенные воды вырыли в толще мягкой горной породы обширный глубокий погреб. Главная пещера сообщалась узкими проходами с другими, более мелкими пещерами. Со сводов, потемневших от дыма, свешивались сталактиты и падали тяжёлые капли воды.

Вода просачивалась повсюду, стекала по стенам, накапливалась в выбоинах пола. Правда, пещера спасла первобытного человека от свирепого холода, но это было нездоровое, сырое жилище. Обитатели её часто простужались, болели. В наше время учёные нередко находят в таких пещерах вздутые, изуродованные кости.

Но вернёмся в жилище Крека. Вдоль стен главной пещеры, на грязной, покрытой нечистотами земле, лежали кучи листьев и мха, прикрытые кое-где обрывками звериных шкур, — постели семьи.

Посреди пещеры возвышалась глубокая и большая куча пепла и сальных потухших углей, с краю она была чуть тёплая, но посредине горел небольшой костёр; Крек, дежурный хранитель огня, беспрестанно подбрасывал хворост, вытягивая его из лежавшей рядом связки.

Среди пепла и углей виднелись разные объедки и отбросы: обглоданные кости, расколотые в длину, с вынутым мозгом, обгорелые сосновые шишки, обуглившиеся раковины, пережёванная кора, рыбьи кости, круглые камни и множество кремней разной формы.

Эти обломки кремней — остатки обеденных «ножей», резцов и других оружий. Кремнёвые орудия очень хрупки, и они часто тупились и ломались. Тогда их просто бросали в мусорную кучу.

Первобытные люди, конечно, и представить себе не могли, что когда-нибудь их отдалённые потомки будут рыться в кухонных отбросах, искать затупившиеся, сломанные ножи, подбирать угольки их очага, чтобы потом выставить их в просторных залах великолепных музеев.

В этой первобытной квартире не было никакой мебели. Несколько широких раковин, несколько плетёных мешков из коры или тростника, нечто вроде больших чаш, сделанных из черепов крупных животных, составляли всю домашнюю утварь.

Зато оружия было много — и оружия страшного, хотя и очень грубо сделанного. В пещере хранился большой запас копий, дротиков и стрел. Здесь были острые каменные наконечники, прикреплённые к древку с помощью растительного клея, древесной и горной смолы или жил животных. Здесь были костяные кинжалы — заострённые отростки рогов оленей и быков; здесь были палицы — зубчатые палки с насажанными на них клыками животных, каменные топоры с деревянными рукоятками, кремнёвые резцы всех размеров и, наконец, круглые камни для пращи.

Но мы напрасно бы стали искать в пещере какого-нибудь домашнего животного. Ни собаки, ни кошки, ни курицы не было видно у очага, возле мусорных куч. В те далёкие времена человек ещё не умел приручать животных.

Крек никогда не видел и не пробовал ни коровьего, ни козьего молока.

И никто в те суровые времена, о которых идёт речь в нашем рассказе, не видал и не знал, что такое колос ржи или ячменя. Никто, даже сам Старейший.

Быть может, он и находил иногда во время своих странствий по равнинам высокие, незнакомые ему растения, свежие колосья которых он растирал в руках, пробовал есть и находил вкусными. Наверное, он указывал на эти колосья своим спутникам, и те тоже с удовольствием грызли вкусные зёрна.

Однако понадобились века и века, прежде чем потомки этих людей научились, наконец, собирать семена растений, сеять их возле своих жилищ и получать много вкусного и питательного зерна. Но Крек никогда в жизни не видел ни хлеба, ни зерновой каши.

Обитатели пещеры не могли похвастать большими запасами пищи. Охота и рыбная ловля, особенно в холодное время года, доставляли так мало добычи, что её хватало лишь на дневное пропитание, и прятать в запас было нечего. Кроме того, пещерный человек был слишком беспечен, чтобы думать о завтрашнем дне. Когда ему удавалось раздобыть сразу много мяса или рыбы, он по нескольку дней не выходил из пещеры и пировал до тех пор, пока у него оставался хоть один кусок дичины.

Так случилось и теперь. Старшие ушли в лес на охоту только когда, когда в пещере уже не оставалось почти ничего съестного. Немудрено, что на четвёртый день их отсутствия обитатели пещеры начали глодать уже обглоданные раньше и брошенные в золу кости.

Старейший приказал Рюгу собрать все эти кости и перетолочь их на камне. Потом Рюг вооружился каменным скребком и принялся соскрёбывать горькую обуглившуюся кору с побегов папоротника, собранных когда-то маленьким Ожо.

Девочки, Маб и Он, стойко, без жалоб и стенаний переносившие голод, получили приказание зашить рваные меха — запасную одежду семьи.

Одна прокалывала костяным шилом дырочки в разорванных краях жирных шкур, другая продевала в эти дырочки при помощи довольно тонкой костяной иглы, очень похожей на нашу штопальную, жилы и сухожилия животных. Они так увлеклись этой трудной работой, что забыли на время терзавший их мучительный голод.

Остальные дети, по приказу Старейшего и под его наблюдением, чинили оружие; даже из самых мелких кремней старик учил изготовлять наконечники для стрел.

Ожо, несмотря на суровую погоду, послали за желудями. Это было не слишком приятное занятие. Когда снег покрывал землю, на поиски желудей выходили опасные соперники человека — голодные кабаны.

Но Ожо не боялся встретиться с ними. Он не хуже Крека лазил по деревьям и в случае опасности сумел бы вмиг вскарабкаться на ветки.

Впрочем, время от времени Рюг-большеухий выходил взглянуть, где Ожо и что с ним.

Рюг взбирался по тропинке, которая поднималась зигзагами от пещеры к вершине холма, и издали ободрял маленького братишку. В то же время он чутко прислушивался.

Но всякий раз ветер доносил до него только шум леса. Как ни настораживал Рюг свои большие уши, он не слышал шагов охотников.

День близился к концу, и никто уже не надеялся увидеть сегодня охотников. Постепенно всеми овладело тупое, мрачное отчаяние. Чтобы как-нибудь подбодрить изголодавшихся обитателей пещеры, Старейший приказал всем идти в лес, на вершину холма, и, пока ещё не наступила ночь, поискать какой-нибудь пищи.

Быть может, вместе со старшими дети скорее найдут в этом уже не раз обысканном лесу что-нибудь съедобное — натеки древесного клея, зимних личинок, плоды или семена растений.

Все безропотно повиновались приказу Старейшего; казалось, у многих пробудилась надежда.

Женщины взяли оружие, дети захватили палки, и все ушли.

Один Крек остался у костра, гордый оказанным ему доверием. Он должен был до самого вечера поддерживать огонь на очаге и поджидать возвращения маленького Ожо.


Глава IV
ДОЛГ И ГОЛОД

Крек довольно долго сидел на корточках перед очагом, усердно поддерживая огонь и занимаясь ловлей отвратительных насекомых, бегавших по его телу. Внезапно у входа в пещеру, усыпанного мелкими камнями и ракушками, послышались лёгкие и быстрые шаги.

Крек повернул голову и увидел запыхавшегося Ожо. Глаза Ожо сияли от радости: он тащил за хвост какое-то животное вроде большой черноватой крысы.

Это была пеструшка, предок тех самых пеструшек, которые и теперь ещё населяют равнины Сибири.

— Посмотри, это я её убил, — кричал Ожо, — я один! Крек, я буду охотником!

Он бросил зверька к ногам брата и, не замечая, что, кроме Крека, в пещере никого не было, громко закричал:

— Скорей, скорей! Идите за мной! Сейчас же! Их ещё много там наверху. Мне одному их не догнать, но если мы пойдём все вместе, мы их переловим и поедим вволю сегодня вечером. Ну, живо!

— Не кричи так громко. Разве ты не видишь — все ушли в лес, — остановил его Крек. — Остался только один я. Что, ты ослеп, что ли?

Ожо оглянулся — брат говорил правду. Ожо растерялся. На пути домой он так ясно представлял себе, как все обрадуются его добыче. «Даже Старейший, — думал он, — похвалит меня». И вдруг — в пещере один Крек, да и тот чуть ли не смеётся над ним.

Но надо было спешить, иначе великолепная добыча могла ускользнуть от них. И Ожо принялся торопить брата.

Стоило только подняться к опушке дубового леса, чтобы убить много, очень много пеструшек. Крек встрепенулся и вскочил на ноги.

— Живей! — крикнул он. — В дорогу!

Принести в пещеру много пищи для всех, да ещё в такой голодный день! Крек схватил тяжёлую палку и бросился вслед за братом.

Но вдруг он вспомнил об огне и остановился в нерешительности.

— Иди же, — торопил Ожо с порога пещеры. — Иди, а то поздно будет. Я видел маленькую стаю у Трёх Мёртвых Сосен. Мы ещё захватим их там, если поторопимся. Ведь я прибежал сюда бегом.

— А огонь, Ожо? — воскликнул Крек. — Смотри, он только что весело потрескивал, а теперь уже потухает. Ведь его всё время нужно кормить.

— Ну, так дай ему поесть, — ответил мальчик. — Дай ему побольше еды. Мы не долго будем охотиться. Он не успеет всего пожрать, как мы уже вернёмся.

— Ты думаешь, Ожо?

— Ну конечно. Мы дойдём до прогалины у Трёх Мёртвых Сосен и быстро вернёмся назад. Вдвоём мы набьём много зверьков. И там, наверху, мы напьёмся их тёплой крови.

Бедный Крек колебался. Напиться тёплой крови было очень заманчиво — голод так жестоко терзал его. Крек стоял и раздумывал. Пожалуй, Ожо прав: если подбросить побольше ветвей, огонь, наверное, не погаснет. Они скоро вернутся и принесут много еды. А в пещере все чуть ли не умирают от голода. Матери и сёстры так измучены… Крек больше не колебался. Он подбросил немного дров в огонь и в два-три прыжка нагнал Ожо.

Мальчики скоро добрались до вершины холма. Оттуда они пустились бежать к прогалине у Трёх Мёртвых Сосен.

Это место легко было узнать по трём громадным соснам. Они давно-давно засохли, но всё ещё стояли, протягивая, словно гигантские костлявые руки, свои голые ветки. Здесь, у сосен, мальчики увидели, что папоротники и высокая жёлтая трава у корней деревьев сильно колышутся. Это казалось странным, потому что ветер совсем стих.

— Вот они! — прошептал Ожо, дрожа и волнуясь, на ухо Креку. Вот они… Это они колышут траву. Нападём на них!

Братья кинулись вперёд с поднятыми палками и в несколько прыжков очутились среди животных, которые бесшумно двигались в траве. Мальчики стали наносить удары направо и налево, стараясь перебить как можно больше зверьков.

В пылу охоты маленькие охотники позабыли о времени и совсем не замечали, что творилось вокруг. Между тем в соседних лесах раздавался вой и рёв. Тысячи хищных птиц, оглушительно каркая и крича, кружились над головами Крека и Ожо.

Изнемогая от усталости, еле шевеля руками, братья на минуту приостановили свою охоту. Оглянулись и прислушались. Со всех сторон до них доносился визг, вой. Повсюду, насколько хватал глаз, трава колыхалась и дрожала, словно волны зыбкого моря. Стаи пеструшек всё прибывали. Вместо прежних сотен, кругом были уже десятки тысяч зверьков.

Крек и Ожо поняли (им случалось и раньше, — правда, издали — видеть нечто подобное), что они попали в самую средину огромного полчища переселяющихся крыс.

В приполярных тундрах даже и в наше время удаётся иногда наблюдать переселение житников и пеструшек. Ничто не может остановить движение этих мелких зверьков. Они преодолевают все препятствия на своём пути, переплывают реки и покрывают несметными стаями громадные пространства.

Положение Крека и Ожо стало не только затруднительным, но и опасным. Оживление первых минут охоты исчезло, его сменили страх и усталость. К несчастью, мальчики слишком поздно поняли, как неосторожно они поступили, бросившись очертя голову в стаю переселяющихся крыс.

Со всех сторон их окружали несметные полчища грызунов. Напрасно братья снова взялись за оружие: на смену убитым крысам тотчас появлялись новые. Задние ряды напирали на передние, и вся масса продолжала нестись вперёд, словно живая и грозная лавина. Ещё немного — и грызуны нападут на детей. Зверьки с отчаянной смелостью бросались на маленьких охотников, их острые зубы так и впивались в босые ноги мальчиков. Братья в испуге кинулись бежать. Но зверьки двигались сплошным потоком, ноги мальчиков скользили по маленьким телам. Каждую минуту дети могли оступиться и упасть.

Они остановились. Упасть — это умереть, и умереть страшною смертью. Тысячи крыс накинулись бы на них, задушили и растерзали бы их.

Но в эту минуту Крек взглянул на мёртвые сосны, вблизи которых они стояли. Счастливая мысль внезапно пришла ему в голову: стоит добраться до этих могучих деревьев, и они будут спасены.

И маленькие охотники, несмотря на усталость и жестокие укусы крыс, снова пустили в дело свои палки. С огромным трудом им удалось наконец пробиться к подножию сосен. Тут Крек подхватил Ожо к себе на спину и ловко вскарабкался по стволу.

Несколько сотен зверьков кинулись было вслед за ним, но их сейчас же опрокинули и смяли задние ряды.

Крек посадил Ожо на один из самых крепких и высоких суков и, всё ещё дрожа от страха, огляделся вокруг.

Далеко-далеко, куда только не достигал взгляд, земля исчезала под сплошным покровом чёрных и серых крыс. От высохшей травы не осталось и следа. Передние стаи всё пожрали.

Стремительное движение пеструшек не прекращалось ни на минуту и грозило затянуться на всю ночь. Ожо, чуть живой от страха и холода, крепко прижимался к брату. Не то было с Креком. Едва он почувствовал себя в безопасности, как самообладание и смелость вернулись к нему. Он зорко оглядывался кругом и отгонял палкой хищных птиц, которые сопровождали полчища пеструшек. Эти птицы сотнями опускались на ветки мёртвой сосны рядом с детьми, оглушая их своими дикими криками.

К ночи над равниной разостлалась пелена ледяного тумана. Но ещё прежде, чем он успел сгуститься, мальчики заметили неподалёку от своего убежища громадного чёрного медведя.

Могучий зверь, попав в поток движущихся крыс, сам, казалось, находился в большом затруднении. Он яростно метался из стороны в сторону, поднимался на задние лапы, прыгал и жалобно рычал.

— Брат, — сказал Крек, — видно, нам не вернуться сегодня вечером в пещеру. Уже темно, ничего не разглядеть, но я по-прежнему слышу сильный и глухой шум. Это крысы. Им нет конца! Мы, наверное, останемся здесь до утра.

— Что ж, подождём до утра, — решительно ответил маленький Ожо. — У тебя на руках мне не холодно и не страшно, и я не голоден.

— Спи, — ответил Крек, — я буду тебя караулить.

Младший брат скоро уснул, а Крек сторожил его. С мучительной тоской думал он об огне, о нетерпеливом и прожорливом огне, который он так легкомысленно оставил без всякого призора. Огонь, конечно, погас, погас по его вине, погас раньше, чем вернулись отцы или Старейший.


Глава V
ОГОНЬ ПОГАС

Что же делали остальные обитатели пещеры, пока Крек, разоритель гнёзд, вместе с маленьким братом воевал с легионами пеструшек? Мы помним, что Старейший повёл женщин и детей в лес на поиски пищи.

Едва они начали собирать сухие плоды буковых деревьев, как где-то далеко, очень далеко, в туманной дали, среди безлистых деревьев послышались глухие шаги.

Старейший, приложив палец к губам, приказал своим спутникам хранить глубокое молчание и стал прислушиваться. Но вскоре лицо его прояснилось.

Рюг-большеухий припал к земле и, зарывшись головой в траву, вслушивался.

— Ну, Рюг? — спросил старик.

— Идут люди, много людей.

— Это наши. Тревожиться не о чем.

Крик радости вырвался у женщин и детей, ко старик остановил их.

— Прислушайтесь! — продолжал он. — Охотники идут медленно и ступают тяжело. Значит, они несут какую-нибудь ношу. Что они несут? Быть может, раненого? Или тащат на плечах тяжелую добычу? Сейчас мы это узнаем.

Звук шагов между тем с каждой минутой становился всё явственнее и явственнее. Наконец вдали показалась группа людей.

Зоркие глаза женщин сразу распознали мужей и братьев.

— Это наши, наши! — закричали они.

При этом известии дети запрыгали от радости. Но Старейший сурово приказал им стоять смирно.

Затем он двинулся навстречу прибывшим, потрясая чем-то вроде начальнического жезла, сделанного из оленьего рога. Ручка его была покрыта рисунками, изображающими диких зверей.

Охотники приветствовали старика протяжными дружественными криками.

Они рассказали Старейшему о своих странствиях по лесам, а он поведал им, что за это время произошло в пещере.

Охотники принесли часть туши молодого северного оленя и половину лошади. Это было всё, что им удалось добыть. Дичи стало гораздо меньше: уж очень много гонялось за ней охотников соседних племён. С такими охотниками повстречались обитатели пещеры и даже вступили с ними в бой. Но враги бежали после первой же схватки. Никто из жителей пещеры не погиб.

Только у некоторых охотников на коже виднелись царапины и ссадины, запёкшиеся кровавые рубцы. Другие прихрамывали и шли, опираясь, вместо костыля, на сломанный сук.

Наконец охотники приблизились настолько, что можно было расслышать их голоса. Тогда матери подняли детей на руки и, храня молчание, почтительно склонились перед мужьями и братьями.

Прибывшие, несмотря на усталость, дружескими жестами ответили на этот безмолвный привет.

Старейший рассказал охотникам, что обитатели пещеры без малого четыре дня почти ничего не ели, и предложил тут же раздать всем по небольшому куску мяса, а остальное спрятать до завтра и испечь в золе.

Часть молодой оленины немедленно разделили на куски. Однако куски были неодинаковые: охотники захватили себе лучшие, а матерям и детям достались похуже. Но они и этому были рады. Получив свою долю, они уселись подальше от мужчин.

Как только Старейший подал знак, все жадно накинулись на мясо, разрывая его руками и глотая огромные куски.

Старейший получил самый почётный и лакомый кусок — содержимое оленьего желудка. Это было отвратительное пюре из полупереваренных трав, но у охотничьих племён оно и поныне считается самым изысканным блюдом.

Старик старался есть медленнее, смакуя, как истый знаток, странное рагу, принесённое ему сыновьями. Но как только он замечал, что никто не глядит на него, он начинал совать в рот кусок за куском с безудержной прожорливостью самого жадного из своих правнуков.

Старейший был голоден, и в эту минуту он не мог думать ни о чём, кроме еды. Разве не приятно было чувствовать, как утихает голод с каждым новым проглоченным куском? И он позабыл о двух отсутствующих на этом пиру — о Креке и Ожо. А ведь старик любил Крека больше других детей.

Но вот последние крохи были съедены, и люди начали подумывать о возвращении в пещеру. Охотники, сытые и усталые, заранее предвкушали ту блаженную минуту, когда они улягутся на тёплой золе или на шкурах под сводами старой пещеры. Еды у них хватит на день или на два.

Такие беззаботные дни редко выпадали на долю первобытных людей. Такие дни — высшая награда и величайшая радость для тех, кто жил в непрестанной и жестокой борьбе со стихиями.

В эти дни полного спокойствия, бездействия, сытости люди набирались сил для новых охотничьих странствий, всегда опасных и трудных.

Они отдыхали после утомительных долгих скитаний по лесам, где всегда можно было встретить свирепого зверя или попасть в засаду к враждебному племени. Лениво растянувшись на шкурах, охотники дремали или беззаботно болтали.

Чаще всего они толковали о приключениях, случившихся во время охоты, или вспоминали о встрече с редким животным, попавшимся в лесной чаще. У каждого находилось что рассказать и чем похвастать.

Иногда какой-нибудь охотник брал кость или плоский камень и на нём острым резцом выцарапывал охотничьи сцены, животных, — словом, всё, что запомнилось ему или удивило его. Конечно, эти рисунки на камне или кости были очень грубыми, неумелыми. Но порой первобытный художник так живо и верно изображал животных, что мы и теперь восхищаемся искусством этих далёких мастеров.

Охотники, утолив терзавший их голод, заторопились домой.

Но они так устали, что подвигались вперед очень медленно. Уже наступила ночь, когда они подошли к пещере. Обычно ещё издали они замечали красноватые отблески пламени, озарявшие приветливым светом вход в их подземное жилище. Но на этот раз вход был погружен в глубокий мрак. Свет — весёлый, бодрящий, ласковый свет — исчез.

Отряд остановился у подножия скалы. Старейшины стали совещаться.

«Что здесь случилось без меня?» — подумал Старейший и тихо сказал своим спутникам:

— Хранителем огня сегодня остался Крек. Предупредим его о нашем приходе.

Один из охотников взял костяной свисток, висевший у него на шее, и пронзительно свистнул.

Но никто не откликнулся.

— Значит, — прошептал Старейший, и суровое сердце его дрогнуло, — значит, Крек умер. Наверное, на мальчиков напали. Они или убиты, или уведены в плен каким-нибудь бродячим племенем.

— Нет, — возразил один из старейшин, — уже давно поблизости не встречался ни один чужеземный охотник. Крек и Ожо просто заснули.

— Поднимемся в пещеру, — сурово промолвил Старейший. — Если они заснули, они будут жестоко наказаны.

— Смерть им, смерть! — раздались свирепые голоса.

— Смерть, если, на горе нам, огонь погас!

Неужели они лишились огня? Сначала охотники лишь удивились и встревожились, заметив отсутствие красных отблесков у входа в пещеру. И только теперь бедняги ясно представили себе, какие страшные несчастья сулит им потеря огня.

Что за беда, если дети погибли, — ведь пользы от них мало, а кормить их всё-таки надо.

Но если погас огонь — огонь-утешитель, который так весело потрескивал на очаге… Мысль об этом приводила в трепет самого мужественного охотника.

Если огонь умер, люди тоже умрут. Они знали, чувствовали это. Как они тосковали по огню во время своих охотничьих странствий! Но ведь тогда они разлучались с ним не надолго. Но теперь… теперь огонь покинул их навсегда. Значит, они неизбежно погибнут.

Никогда они не попадали в такое ужасное положение.

Огонь, верный и жаркий огонь, жил в пещере много лет. Никто не знал, кто и когда занёс огонь в их жилище…

Летом трава и деревья иногда загорались от молнии, падавшей с неба, как утверждали опытные охотники.

Но как быть зимой? Идти к соседям просить, как милости, горящую головню? Но чаще всего окрестные племена, укрывавшиеся по неведомым тайникам, сами сидели без огня, а те, у кого в жилище пылало благодетельное пламя, те ни за что не согласились бы поделиться этим неоценимым сокровищем.

— Вперёд! — приказал Старейший дрожащим голосом.

Уже не раз Гель и Рюг доносили старейшинам, что стая громадных гиен, привлекаемая запахом гниющих отбросов, бродит по ночам около входа в пещеру. Только свет костра удерживал их на почтительном расстоянии.

Но теперь огонь погас, и эти отвратительные животные могли забраться внутрь пещеры; поэтому охотники поднимались по ступеням молча и осторожно, с рогатинами наготове, оставив женщин и детей внизу, у подножия скал.

Но пещера была пуста, со стен её веяло ледяным холодом. Охотники ощупью обшарили жилище; они перебрали угли очага, с надеждой ощупывая золу. В середине куча была ещё тепловатой.

Напрасно Гель, бросившийся на золу ничком, дул изо всей силы, пытаясь разжечь тепловатые угли, — ни одна искорка не вспыхнула.

Огонь потух, потух навсегда, а Крек и Ожо исчезли! Эту зловещую весть принёс Гель матерям и детям; Старейший послал его передать приказание идти в пещеру.

Наконец все собрались вместе. Никто не мог больше сдерживать громких рыданий. Кто упал в горе на землю, кто остался стоять. Но все они были потрясены, подавлены…

Когда прошёл первый взрыв горя, измученные люди забылись тяжёлым сном. Но и во сне они стонали и вздрагивали. Только Старейший, Рюг-большеухий и Гель-рыболов бодрствовали во тьме. Юноши должны были вплоть до самого рассвета сторожить вход в пещеру.

Всю ночь Старейший просидел возле холодного очага. Как возродить огонь, как вернуть его в пещеру? Но напрасно он рылся в смутных обрывках давних воспоминаний. Он был стар, его память ослабла и не могла подсказать ему, как искать спасения от мрака и стужи, воцарившихся отныне в пещере.


Глава VI
ОСУЖДЕНИЕ

Когда серый рассвет медленно разогнал темноту, покрывавшую землю, Крек открыл глаза и немало удивился, увидев себя на дереве. Впрочем, он сразу всё припомнил, взглянул на братишку, спавшего у него на руках, и быстро перевёл глаза на равнину, расстилавшуюся над ними.

Всё видимое пространство, вплоть до тёмной опушки леса, казалось безжизненной пустыней. Земля была совсем голой, нигде ни былинки.

Крысы исчезли, а с ними исчезла и опасность.

Крек растолкал брата, и оба мальчугана, продрогшие за ночь, быстро спустились на землю.

Они думали только о том, как бы скорей добраться до пещеры и отдать богатую добычу. Быть может, этим они вымолят себе прощение за долгое отсутствие.

Ожо беззаботно смеялся. Но Крек сознавал свою вину, и сердце его трепетало от страха.

Они подобрали убитых накануне животных и поспешно двинулись в путь. Спускаясь по тропинке с утёса, Крек разогрелся от быстрой ходьбы, но стоило ему подумать о своём проступке, как кровь холодела у него в жилах.

Рюг-большеухий первый услышал и увидел с порога пещеры несчастных охотников, которых он считал навеки погибшими. Он предупредил Геля и кинулся им навстречу.

Дети тут же объяснили ему, что с ними случилось и почему они провели ночь в лесу.

— Да, конечно, — проворчал добродушный Рюг, — вы хотели помочь нам всем. Старейший, быть может, простил бы вас. Но вернулись отцы, и гнев их беспощаден. Они нашли пещеру покинутой и огонь потухшим. Это твоя вина, Крек. Теперь вы погибли, несчастные!

— О Рюг! Что с нами сделают?

— То, что делают с оленями и лошадьми, когда их окружат и поймают.

— Нас убьют?

— Таков обычай.

Крек опустил голову на грудь. Ожо принялся горько плакать. Они понимали, что такое смерть.

— Спрячьтесь в лесу, подальше отсюда, — уговаривал Рюг детей, тронутый их горем. — Идите по направлению к восходу солнца и каждый день трижды стучите по стволу деревьев — поутру, в полдень и вечером. Я услышу вас, открою ваше убежище и принесу вам еду и одежду.

— Бежим!.. — сказал Ожо, пытаясь увлечь Крека.

— Стойте!.. — послышался вдруг совсем близко прерывающийся голос; это был голос Старейшего.

Рюг и дети, захваченные врасплох, упали на колени, с мольбой протягивая руки.

— Гель сказал мне, что вы идёте в пещеру и что Рюг побежал вам навстречу, — сказал старик. — Я пошёл вслед за Рюгом. Я слышал, что вам советовал Рюг. Теперь уже поздно бежать. Я поймал вас. Наказание справедливо и заслуженно! Вас ждут! Идёмте!

— Сжалься над нами, Старейший!.. — молили дети.

— Ожо не виноват, отец! — горячо вступился за брата Крек.

Но старик, не слушая его, продолжал — на этот раз с грустью в голосе:

— Крек! Как я верил в тебя! Я любовался твоим мужеством, твоим послушанием, твоей ловкостью и находчивостью. Я сделал бы из тебя охотника, не знающего соперника. А ты? Что ты сделал? Ты убил нашего благодетеля, ты убил огонь. Ты обрёк всех нас на смерть от свирепого холода. Ты должен умереть прежде всех.

— О Старейший, сжалься! Я узнал…

— Твоя вина слишком велика. Огонь, великий друг наш огонь погас! И ты виноват в этом. Молчи, не оправдывайся. Это не поможет тебе. Иди за мной. А ты, Рюг, не проси меня за них. Вперёд! Пусть наши охотники не увидят презренных трусов, которых не стоит даже выслушать.

Несчастные дети с замирающим сердцем спустились по той самой тропинке, по которой ещё вчера подымались так весело.

От тоски и страха им стало жарко; но когда они вошли в пещеру, ужасный холод, сменивший былое тепло, сразу пронизал их.

Все были в сборе, но в пещере царила полная тишина. Глубокое отчаяние заставляло всех клонить голову к земле и сдавливало им горло. Это было ужасно!

Мальчики ожидали услышать страшные проклятия. Они приготовились стойко перенести их, а вместо того… Это безмолвное отчаяние взрослых было ужаснее самых яростных угроз.

Вокруг потухшего очага сидели старейшины.

Время от времени они почтительно притрагивались к золе, точно касались тела друга, в смерть которого не хочется верить. Волосы у них, обычно связанные в пучок на макушке, были теперь распущены и падали в беспорядке по плечам в знак глубокой печали. Многие плакали.

Слёзы, катившиеся по щекам воинов, потрясли бедного Крека. Он понял, что погиб. Ожо, весь дрожа, искал глазами в глубине пещеры свою мать.

Но он не нашёл её среди женщин, неподвижно стоявших позади охотников. Тогда он сжал руку брата и закрыл глаза.

— Вот дети, — сказал Старейший.

Сдержанные рыдания послышались среди женщин.

— Пусть говорят, мы слушаем, — пробормотал начальник, самый важный после Старейшего.

Крек рассказал всё, что с ними случилось, почему они не могли вовремя вернуться в пещеру. Он пробовал разжалобить стариков.

— Мы надеялись раздобыть много пищи для всех, — задыхаясь, закончил мальчик свой рассказ, — и только потому я покинул пещеру. Уходя, я позаботился о том, чтобы огонь не погас, а прожил бы до нашего возвращения.

— Огонь умер… — проворчал один начальник. — И пусть он будет отомщён!

Крек и Ожо растерянно озирались кругом. Дикие крики, взывавшие о мести, становились всё громче и громче. Напрасно братья искали проблеска жалости на лицах старейшин и охотников. Все лица были искажены отчаянием и яростью, во всех взглядах светилась свирепая решимость.

Старший начальник встал, подошёл к детям, схватил их за руки и громко крикнул:

— Старейшины говорят: огонь умер. Изменники должны тоже умереть. На колени! А вам, отцы, матери и дети, да будет их судьба уроком.

Он занёс над головой маленьких преступников тяжёлый каменный топор. Но Крек вырвался из его рук и упал на колени перед Старейшим.

— О Старейший! — воскликнул он дрожащим голосом. — Огонь умер, и я убил его; я заслуживаю смерти. Но ты… ты знаешь столько тайн, ты был другом Фо-чужеземца… Разве ты не можешь сделать го, что делал Фо-чужеземец?

— Фо-чужеземец?.. О чём ты говоришь? — пробормотал с удивлением старик. — Я забыл это имя.

— Старейший, ты не помнишь Фо-чужеземца? Он добрался до нашей пещеры весь израненный. Он один уцелел после какого-то страшного боя. Начальники позволили ему поселиться рядом с нами. Он прожил недолго. Он стал твоим другом, ты можешь сделать то же, что делал он.

— Что же делал Фо-чужеземец? — быстро спросил Старейший. — Я вспомнил теперь его, но я не знаю, что он мог сделать. Говори! А вы, сыны мои, — прибавил старик, — подождите наказывать его.

Мрачное судилище безмолвствовало, и это молчание было ответом на просьбу Старейшего.

Крек собрался с духом и, крепко прижав руку к сердцу, снова заговорил, обращаясь к старику:

— Ты позволил мне говорить, Старейший! Разве Фо-чужеземец не открыл тебе своей тайны? Так узнай же всё, что я сам видел своими глазами.

— Что же ты видел, какие тайны открыл тебе Фо-чужеземец? Говори скорей, и пусть никто не осмелится перебить тебя.

— Однажды, Старейший, — начал свой рассказ Крек, — я бродил по соседним пещерам и, как всегда, переворачивал камни, чтобы найти каких-нибудь животных, которые часто прячутся под ними. Один камень оказался очень тяжёлым. Я долго возился с ним. Но когда в конце концов я перевернул его, то нашёл под ним странные, невиданные вещи. От удивления я вскрикнул. Фо-чужеземец услыхал мой крик и подошёл ко мне. «Это моё, — сказал он. — Никогда не смей говорить о том, что видел, или я убью тебя!» Потом он прибавил: «Когда для меня наступит время уйти в ту страну, откуда никто не возвращается, я оставлю вещи Старейшему в благодарность за то, что он разрешил мне поселиться с вами. Но до тех пор пусть он ничего не знает. Молчи, ты в этом не раскаешься! Впрочем, — сказал мне Фо-чужеземец, — раз ты открыл моё сокровище, то узнай, для чего оно служит». Он взял короткую, очень твёрдую палку с дырочкой посередине; потом вставил в дырку конец маленькой палочки и принялся быстро вертеть её между ладонями рук. Скоро из дырочки показался дым, потом пламя, оно зажгло сухой мох… Вот что я видел.

Пока Крек говорил, лица суровых воинов выражали величайшее удивление и напряжённое внимание. Даже Старейший не в силах был сдержать волнение и сохранить невозмутимый вид.

Мальчик смолк. Старейший вздохнул полной грудью и сказал, точно самому себе:

— Крек, сердце моё полно радости и надежды. Фо-чужеземец умер, но не открыл мне своей тайны. Но теперь словно свет просиял в тёмной бездне моей памяти. Теперь я всё понимаю. Тайну Фо знали мои предки, но сам я не был посвящён в эту великую тайну. Если ты сказал правду и мы найдём в пещере сокровище чужеземца Фо, мы будем спасены. Огонь снова оживёт, весёлый и ласковый, он снова будет оберегать нас. Быть может, тебя простят…

— Да будет так, — сказал старший начальник. — Пусть дети выйдут из пещеры и подождут под надзором Рюга.

Рюг, очень довольный в душе, уже хотел увести мальчиков, но Старейший снова обратился к Креку:

— Почему ты мне раньше не сказал об этом?

— Прости, если я худо сделал, Старейший, — ответил Крек, — но ведь я обещал молчать. Я думал, тебе давно известна тайна! Это было так давно, я забыл об этом. Хорошо, что я сейчас вспомнил о Фо-чужеземце. Иначе мне пришлось бы умереть.

— Что сталось с вещами чужеземца Фо?

— Не знаю. Я ни разу не осмелился пойти туда, где их нашёл. Они, наверное, и теперь там, если только чужеземец не поломал их.

— Хорошо, Крек, — ответил старик. — Хорошо, надейся. И ты, Ожо, утри слёзы. Рюг! Ты останешься с детьми. Понимаешь?

— Понимаю и повинуюсь.

Старейший с волнением, которое напрасно старался скрыть, поглядел вслед детям.

В наши дни очень многие дикари пользуются двумя палочками для добывания огня. При трении сухое дерево постепенно нагревается, начинает дымиться и в конце концов загорается.

Но в те незапамятные времена, когда жили Фо и Крек, только очень немногие люди умели добывать огонь трением. Эти счастливые избранники ревниво оберегали от всех окружающих свой драгоценный секрет: это давало им огромную власть над остальными людьми.

Без сомнения, Фо-чужеземец скрывал свою тайну, надеясь с её помощью завоевать себе почётное место среди обитателей пещеры. Но огонь в пещере горел непрерывно, и Фо так и не представилось случая проявить своё искусство. Перед смертью он не успел открыть свой секрет Старейшему и, наверное, унёс бы свою тайну в могилу, если бы Крек, случайно не поднял камень. Убедившись, что дети находятся неподалёку от входа в пещеру, старик вместе с сыновьями отправился к месту, где жил Фо-чужеземец.

Крек сказал правду: под камнем лежали разные вещи чужеземца: прозрачные камни, просверленные посредине, куски янтаря и агата и две драгоценные палочки. Старейший жадно схватил их и пошёл обратно в пещеру.

Он сел, взял короткую твёрдую палочку с дырочкой, положил её под ноги, вставил в дырочку конец другой палочки и принялся быстро вертеть её между ладонями.



Охотники обступили старика и не отрываясь следили за каждым его движением. Скоро из дырочки показался лёгкий дымок. Толпа охотников ещё плотнее сомкнулась вокруг старика. Через головы и плечи друг друга неотступно глядели они на волшебные палочки. Наконец и клочок сухого мха вспыхнул. Огонь воскрес!

Толпа ахнула, послышались восторженные восклицания. Старейший схватил клочки горящего мха и перенёс их на очаг. Вскоре затрещали мелкие сучья.

Очаг ожил, и ожили сумрачные лица охотников. Кое-кто бросился к сваленным в беспорядке тушам — добыче последней охоты. Им не терпелось отведать горячего мяса. Но воины сурово остановили их.

— Ещё не время, — строго сказал Старейший. — Огонь воскрес, в пещере снова будет тепло и светло. Теперь нам нужно решить, что делать с осуждёнными.

Между тем виновные молча, закрыв лица руками, сидели неподалёку от входа, ожидая приговора.

Рюг наблюдал за ними, не говоря ни слова.

Старейшины долго совещались. Наконец старик вышел из пещеры и направился к детям. Его морщинистое лицо было мрачно. Рюг молча, с тревогой смотрел на старика, как бы спрашивая его о судьбе мальчиков. Старейший сказал:

— Огонь снова горит. Ожо может вернуться в пещеру. Его прощают, он ещё мал.

— О, благодарю! — весело воскликнул маленький Ожо. Но сейчас же прибавил с отчаянием в голосе: — А он, Старейший? Что же он?

Ожо повернулся к Креку, ласково гладя его по плечу.

— Креку дарована жизнь. Но старейшины вынесли такой приговор: кто хоть однажды изменил своему долгу, тот и позднее может снова изменить ему. Никто не может более доверять Креку. Он должен уйти. Пусть он уходит.

— Ужасно! — воскликнул Рюг.

— Молчи, Рюг. Старейшины решили: Креку дадут оружие, одежду и еду. Сегодня же, до заката солнца, он уйдёт далеко отсюда.

Стон Крека прервал его речь. Старик тяжело вздохнул и продолжал:

— Вы с Гелем укажете изгнаннику дорогу к соседним племенам. Никто не хочет, чтобы он заблудился в лесу или сделался добычей зверей. Завтра на заре вы вернётесь в пещеру.

— О Старейший, это ужасно! — пробормотал Рюг. — Ведь Крек так молод…

— Молчи, Рюг. Как ты смеешь роптать! Даже мать Крека не осмелилась возражать. Молчи и сейчас же ступай к твоим повелителям. Они ждут тебя, чтобы дать последние указания. Ты, Ожо, иди за ним. Ну, убирайтесь!

Рюг молча повиновался. За ним, спотыкаясь, побрёл и Ожо, — мальчик ничего не видел сквозь слёзы.

— Старейший! — воскликнул Крек, когда они ушли. — Неужели я не увижу тебя больше? Никогда не увижу?..

— Никогда, Крек, никогда. Но не забывай моих уроков и советов. Я сделал всё, чтобы из тебя вышел ловкий, отважный и находчивый охотник. Ты должен мужественно встретить беду. Не плачь! Переноси несчастье храбро. Мужчина не должен плакать. Прощай!

Крек почтительно склонился перед Старейшим.

Когда он поднял голову, Старейшего уже не было. Бедный Крек, забыв последние наставления старика, упал ничком на камни и громко зарыдал, вспоминая мать, братьев и маленьких сестёр — всех, кого он должен навсегда покинуть.


Глава VII
ИЗГНАННИК

Близился вечер.

Низкие чёрные тучи обволакивали небо. Временами накрапывал мелкий дождь. Холодный ветер, свирепствовавший весь день, утих, и полная тишина воцарилась в лесу. Ни один листок, ни одна веточка не шевелились на кронах гигантских дубов и буков. Только изредка тяжёлая капля срывалась с верхушки дерева и со звоном разбивалась о нижнюю ветку или мягко падала на поросшую мхом землю. Внизу, между могучими стволами, было почти темно, и только привычный взгляд охотника мог бы различить какую-то маленькую фигурку, неслышно пробиравшуюся по зелёному мху среди необозримой лесной колоннады.

Это был Крек, несчастный изгнанник из родной пещеры.

Гель и Рюг проводили его, как им приказали, до опушки большого леса. Здесь они простились с Креком и вернулись обратно. Расставаясь с мальчиком, Гель передал ему последние наставления Старейшего: идти только при свете дня, направляясь в сторону полуденного солнца, а на ночь непременно забираться на дерево, — так всего безопаснее. Но Крек, любимец Старейшего, зорко подмечал всё, что происходило вокруг него, и, как все дикари, умел безошибочно определять направление. Он ничуть не боялся заблудиться в лесу, хотя был ещё ребёнком и находился вдали от родных.

Его тревожило совсем иное. Много опасностей таит лес, а что может сделать он один, как бы храбр и находчив он ни был? Вряд ли ему удастся добраться до одного из тех племён, к которым он направляется, чтобы просить у них приюта.

Эти мрачные мысли так взволновали Крека, что у него началась лёгкая лихорадка. Чтобы избавиться от неё, он на ходу вырывал и жевал лечебные коренья, как учил его Старейший.

Он шёл в сгущающейся тьме, глядя в сумрачную даль и чутко прислушиваясь к каждому шороху, каждому звуку, изредка нарушавшему лесное безмолвие. То неожиданно и громко крикнет какая-нибудь птица, устраиваясь на ночлег, то заверещит мелкий зверёк, попав в когти хищнику, то, наконец, с шумом упадёт на землю шишка с могучей сосны.

И всякий раз Крек вздрагивал, останавливался и долго прислушивался. Но снова в лесу наступала глубокая тишина, и мальчик снова шёл и шёл вперёд…

На плечах он нёс небольшой запас провизии, а в руках крепко сжимал тяжёлый топор с острым каменным лезвием. В поясе было зашито несколько кремнёвых ножей.

Когда совсем стемнело, Крек остановился у подошвы громадной ели. Пора было устраиваться на ночлег. Крек не даром получил прозвище «разорителя гнёзд»: через минуту он был уже на вершине дерева.

Он устроился поудобнее среди ветвей, достал из мешка еду и закусил. Крек не раз вздохнул, вспоминая Ожо: тот спал в пещере подле матери… Но усталость взяла своё, и Крек заснул.

Но отдыхал он недолго. Даже во сне чуткое ухо Крека ловило лёгкий шорох в ветвях огромного дерева. Мальчик тотчас проснулся и, сжимая в руке топор, стал тревожно прислушиваться.

Шорох повторился. Крек понял: он не один на дереве, у него появился какой-то сосед по ночлегу. Кто это мог быть?

Крек не знал, что ему делать. Спускаться вниз опасно: враг мог кинуться на него сверху. Попробовать подняться выше на гибкую верхушку, — быть может, неприятный сосед не посмеет последовать за ним?

Крек не знал точно, где укрылся враг, и боялся подставить ему для нападения бок или спину. Оставалось только одно: притаиться там, где он сидел, и приготовиться к бою. Бой, наверное, будет, — это подсказывало Креку чувство охотника.

Шорох повторился снова, ещё раз и ещё… И вдруг в просвет ветвей на фоне ночного неба Крек заметил какую-то длинную тень. В ту же секунду мальчик перескочил на соседнюю ветку. Крек сам не знал, как это случилось: его воля не участвовала в этом прыжке. Его тело, повинуясь какому-то внутреннему порыву, само перенеслось на ближайшую ветку.

Всё это длилось только один миг: тень прыгнула одновременно с ним; и на том месте, где он сам только что ожидал врага, Крек увидел своего соседа. Это была огромная рысь. Промахнувшись, зверь едва не сорвался с ветки и теперь висел на ней, уцепившись передними лапами и раскачиваясь всем своим длинным телом.

Крек поднял топор и со всей силы ударил могучего зверя по голове. Раздалось злобное рычание.



Крек снова замахнулся, но на этот раз удар скользнул по боку животного. Сильно качнувшись, рысь успела перескочить на соседнюю нижнюю ветку. Первая схватка между ловким мальчиком и свирепым зверем окончилась.

На дереве снова воцарилась тишина. Слышалось только прерывистое, хрипящее дыхание хищника. Рысь, видно, была тяжело ранена. Теперь Крек знал, что зверь находится под ним. Значит, можно было забраться повыше.

Но едва мальчик перескочил на ближайшую ветку, как сзади снова послышался шорох. Раненая рысь не хотела отказаться от добычи. Крек замер на месте. Зверь также притих. Крек ждал. Ни один звук не нарушал тишину ночи. Даже хриплого дыхания зверя не было слышно. Только изредка какой-то неясный шорох раздавался среди ветвей.

Тревога снова охватила маленькое сердце Крека.

Что затевал враг? Крек боялся пошевелиться. Так прошло довольно много времени.

Вдруг лёгкий шум раздался над головой мальчика, и тотчас огромное тело обрушилось на него сверху. Но Крек успел увернуться и укрылся за ствол. Он почувствовал только, как острые когти царапнули его руку выше локтя, и в тот же миг огромная лапа вцепилась в ветку совсем около него. Изогнувшись, почти вися на одной руке, не помня себя от страха, Крек изо всей силы ударил топором по лапе и услышал, как хрустнула под лезвием кость.

Удар был так силён, что Крек не удержал топора, и он полетел вниз. А вслед за топором, ломая мелкие ветки, среди града осыпающихся шишек, свалилась с дерева и потерявшая равновесие искалеченная рысь. Она тяжело грохнулась оземь. Обычно звери кошачьей породы легко падают и становятся на лапы. Рысь шлёпнулась, как тяжёлый мешок: раны её были серьёзные, и она, обессиленная, рухнула на землю.

Сначала под деревом слышалась какая-то возня и подвывающее злобное рычание.

Затем всё стихло.

Дрожа от возбуждения и пережитого страха, Крек проворно взобрался на самую верхушку дерева. Он устроился понадёжнее среди гибких, качающихся ветвей и первым делом достал из-за пояса самый большой из запасных ножей.

Теперь он снова был вооружён и мог спокойно ждать нового нападения. Но под деревом всё было тихо, и в лесу воцарилось безмолвие.

Долго сидел так Крек.

Исцарапанная зверем рука сильно саднила, ему было холодно. Понемногу дремота начала одолевать его. Тогда он спустился пониже и, угнездившись в развилине могучих ветвей, скоро заснул…

«Карр, карр! — надрывался огромный ворон, качаясь на ветке неподалёку от Крека. — Карр, карр!»

Крек испуганно открыл глаза и не сразу сообразил, где он находится. Было совсем светло. Тяжёлые тучи по-прежнему облегали всё небо. Но ни дождя, ни ветра не было. Перегнувшись через ветви, Крек глянул вниз. Внизу, у голых корней дерева, в луже крови лежал труп его ночного врага. Какие-то пернатые хищники уже терзали его. Крек осмотрел руку. Несколько запёкшихся рубцов указывали, где прошлись когти зверя. Рука слегка ныла, но Крек мог свободно двигать ею. Крек ещё раз внимательно огляделся и спустился вниз.

Прежде всего он разыскал упавший во время ночной схватки топор, затем подошёл к мёртвой рыси. На голове её зияла глубокая рана, правая передняя лапа была отсечена. Это было огромное великолепное животное. Встреча с таким зверем в ночную пору опасна и для взрослого охотника, — Крек имел полное право гордиться своей победой. Крек громко крикнул; это был крик торжества и победы. Он совсем позабыл о первом правиле всякого охотника — хранить в лесу глубокое молчание.

Ему ответили три далёких крика.

Удивлённый Крек почувствовал, как у него забилось сердце. Но, вспомнив, что в лесу бывает эхо, он только засмеялся над своей ошибкой.

Однако следовало быть осторожнее, так поступил бы каждый истый охотник. Он схватил топор, подбежал к дереву, на котором провёл ночь, прислонился к стволу и, насторожившись, быстро оглядел чащу, стараясь проникнуть взглядом в её таинственную глубь.

Но вот опять до него донеслось три крика, на этот раз, как ему показалось, голоса раздавались ближе.

Это уже не могло быть эхо. Это кричали люди.

И в самом деле, спустя несколько мгновений в чаще послышался треск сухих сучьев под тяжёлой ступнёй, шорох раздвигаемых ветвей, и два вооружённых подростка очутились как раз против Крека.

— Брат!.. — закричали они. — Вот мы и пришли!

Ошеломлённый Крек выпустил топор из рук и, весь дрожа от радости и изумления, скорей прошептал, чем сказал:

— Гель!.. Рюг!..

— Да, брат! Теперь мы тебя больше не покинем. Старейший позволил нам идти с ним и разыскать тебя.

— Старейший?.. — растерянно повторил Крек.

— Да, да, Старейший, — внезапно произнёс за ним еще один голос.

Крек быстро обернулся и увидел в двух шагах от себя Старейшего с громадной волчьей шкурой на плечах. Он надевал её только тогда, когда собирался в далёкое путешествие. Он был в полном вооружении, а лицо его было разрисовано белыми полосами, сделанными мелом, как полагается начальнику племени. В руках старик держал свой жезл из резного рога северного оленя.

Крек преклонил колени.

— Старейший! — сказал он. — Ты не покинул меня… Благодарю тебя!

— Помнишь, Крек, ты не оставил твоего престарелого наставника на берегу реки, когда на нас надвигались ужасные чудовища. Я вспомнил это — и, видишь, я здесь. Я навсегда покинул пещеру. Я никогда не расстанусь с тобой и с этими двумя храбрецами — Гелем и Рюгом, — они упросили меня взять их с собой.

— Но что это? — продолжал старик, глядя на мёртвого зверя, распростёртого у корней ели. — Неужели ты убил его?

Предшествуемый Гелем и Рюгом, он приблизился к рыси, лежавшей на земле.

Пока Крек рассказывал о ночной битве, а Рюг-большеухий внимательно слушал, Гель вытаскивал из лыковых плетушек пищу для утренней трапезы.

Когда Крек кончил свой рассказ, все принялись за еду.

— Сегодня вечером, — сказал ему старик, — тебе не придётся, как птице, забираться на ветку из страха перед дикими зверями. На ужин у нас будет жареное мясо. Я унёс с собой «огненные палки». В пещере огонь долго ещё не погаснет. А мы каждый вечер станем зажигать огонь и по очереди будем спать на земле под его надёжной охраной.

После завтрака старик помог Креку снять шкуру с убитой рыси. Затем все двинулись в путь, в далёкий, неведомый мир. Старик шёл размеренным твёрдым шагом, а дети — легко и весело.

Первый день прошёл для четырёх друзей мирно, без всяких приключений, если не считать погони за маленькой лисицей: её кровь охотники выпили на одной из остановок.


Глава VIII
В НЕВЕДОМЫЙ МИР

За первыми днями пути последовало ещё много других дней, то пасмурных и дождливых, то светлых от падающего снега, но солнце показывалось редко. Старейший с внуками всё продолжал идти через леса, равнины и горы в сторону полуденного солнца.

Ни один день не проходил без того, чтобы Крек не получил от Старейшего или братьев какого-нибудь полезного урока.

Он научился распознавать крики, пение, свист, рычание — словом, все голоса земли и живых существ, её населяющих.

Природа была для него чудесной школой, а строгими учителями — нужда и лишения и иногда долголетний опыт Старейшего.

Крек узнал всякие хитрости и уловки, какие применяются на охоте за разными животными: умел ставить западни, осторожно обходить зверя, угадывать, в какую сторону кинется вспугнутое животное.

Он был моложе своих братьев, но бегал, прыгал, лазил, плавал и нырял гораздо лучше их.

Еле заметные следы животных, самые лёгкие царапины маленьких когтей где-нибудь на коре дерева никогда не ускользали от его острого взгляда.

Он умел подстеречь и схватить рыбу так же ловко, как Гель; слух у него теперь был не хуже, чем у Рюга, а обоняние так остро, что он издали мог предсказать, какое животное приближается к ним.

Но Крек никогда не кичился своим превосходством, не хвастал своими знаниями. Он всегда был готов учиться и внимательно слушался каждого слова Старейшего.

Это был всё тот же скромный и терпеливый мальчик. Он по-прежнему восхищался старшими братьями и глубоко почитал своего учителя. Правда, иногда Креку казалось, что старик ошибается, но это не могло поколебать уважения мальчика к престарелому наставнику.

Путешествие затягивалось, а погода становилась всё хуже и хуже. Зима была не за горами.

Старик уже не раз подумывал о том, что было бы благоразумнее выждать наступления более тёплых дней в каком-нибудь сносном жилище.

Но где найти жильё?

Построить хижину из ветвей, обложить её толстым слоем земли? Но такая хижина не могла защитить путников от осенних дождей и свирепых зимних ветров.

И Старейший, невзирая на суровую погоду, всё ещё продолжал двигаться вперёд. Ему хотелось найти какое-нибудь надёжное убежище на зиму.

Но путь наших странников пролегал по равнине, где трудно было отыскать что-нибудь подходящее.

Как-то раз они попробовали устроиться на ночлег в большой яме, в лесу; это было заброшенное логовище какого-то животного.

Но в ту же ночь прошёл сильный дождь, и воды соседнего болота внезапно разлились по равнине, затопив берлогу, только что превращённую в человеческое жильё.

Путешественники едва не утонули, захваченные водой во время сна. Чуть ли не вплавь, спаслись они из этого негостеприимного убежища и бежали на равнину. Здесь провели они остаток ночи под проливным дождём и яростным ветром.

Но судьба наконец сжалилась над нашими странниками.

Однажды охотники преследовали какую-то дичь. Пробегая мимо невысокого холма, густо поросшего деревьями, Рюг заметил, что южный склон его круто обрывается к бурному ручью, протекавшему внизу. В обрыве зияла какая-то чёрная дыра, наполовину прикрытая вьющимися растениями.

Рюг тотчас направился к ней, обошёл её со всех сторон и внимательно осмотрел снаружи. Обрыв был сложен из пластов какого-то сероватого камня. Кое-где плиты обломились и лежали грудами, кое-где нависли над самой водой, образуя обширные навесы.

В одном месте чёрная дыра, откуда бежал маленький ручеёк, вела далеко в глубь обрыва. У входа Рюг заметил огромную кучу слежавшегося мусора и несколько обугленных, полусгнивших коряг.

«Наверное, здесь когда-то жили люди», — подумал Рюг.

И сейчас же прибавил:

«И люди будут жить здесь. Нам нужно как раз такое убежище. Здесь мы найдём защиту от дождей и снега».

Он обошёл холм, чтобы убедиться, нет ли где-нибудь другого входа в таинственное подземелье. Но поиски его были напрасны: тёмное отверстие под обрывом, загороженное сеткой вьющихся растений, было единственным входом в пещеру.

Рюг осторожно раздвинул лианы и терновник, закрывавший отверстие, и отважился заглянуть вглубь.

— Очень темно, — проговорил он, — но зато тихо.

Рюг пригнулся и, держа копьё наготове, полез в подземелье.

Прошло несколько секунд, как юноша скрылся под камнями. Вдруг из пещеры послышался неясный треск, затем пронзительные крики и удары.

Ещё мгновение — и в отверстии пещеры показался Рюг, запыхавшийся, забрызганный кровью, с обломком копья в руке; он перевёл дух и со всех ног бросился бежать к тому месту, где мог находиться Старейший.

Между тем старик и мальчики начали уже тревожиться за Рюга.

Когда юноша подбежал к своим друзьям, он не сел, а упал около костра; он молчал и дрожал всем телом.

Старик и дети смотрели на него с удивлением.

— Что случилось, Рюг? — спросил Старейший. — Откуда эта кровь? У тебя оружие сломано! Что произошло?

— Люди… люди… — бормотал Рюг, мало-помалу начавший дышать спокойнее.

— Люди! Где? — вскричали охотники.

— Вон там, в подземелье. Они напали на меня в темноте. Я сражался во мраке, но моё копьё сломалось, и я бежал. Надо было предупредить вас об опасности и помешать вам попасть к ним в засаду. Сколько я их убил! Сколько я их убил! Много, очень много! Но их осталось ещё больше.

Охотники всё время прерывали рассказчика восклицаниями. Эта весть поразила их. Они были храбрые, но и самые храбрые воины при вести о близкой битве становятся серьёзными.

— Вставайте, — приказал Старейший. — Берите оружие. Идём навстречу врагу. Но почему они не преследовали тебя?

Мирные путешественники сразу превратились в воинов и в строгом боевом порядке двинулись к пещере.

Гель захватил с собой длинную горящую головню— так приказал ему старик.

Они подошли ко входу в мрачное подземелье, Гель бросил туда свой горящий факел. Воины, потрясая оружием, разразились воинственными кликами. Они ожидали, что враг, сидевший в засаде, сейчас же яростно набросится на них.

Но вместо людей, с которыми так храбро сражался Рюг, из пещеры с пронзительным криком вылетели какие-то большие чёрные и рыжие существа.

Одни из них быстро улетели, исчезнув между деревьев, другие, раненые, попадали на землю.

Оказалось, что Рюг-большеухий в темноте принял за людей огромных летучих мышей.



Охотники осмотрели убитых зверей. Конечно, эти животные были не так страшны, как вооружённые люди, но никто не смеялся над испугом Рюга: в тёмной пещере их легко было принять за свирепых чудовищ.

Потом все вернулись к пещере.

Крек влез в неё, поднял головню, раздул огонь и, подбросив в костёр сухой травы и веток, стал на пороге, ожидая, не появится ли ещё какой-нибудь враг. Но внутри всё было тихо, и, когда дым рассеялся, все забрались под каменные своды.

Пещера была низковата, но довольно суха и просторна. Маленький ручеёк, выбиваясь из расселины в глубине пещеры, протекал вдоль стены. У входа виднелись следы древнего очага. Своды и стены были закопчены.

Видно, здесь некогда обитало какое-то не слишком многолюдное племя.

Старейший осмотрел пещеру, и она показалась ему подходящим убежищем от непогоды и от диких зверей. Было решено провести здесь остаток зимы.

В этот вечер охотники спали уже под кровом. В первую ночь почётная обязанность оберегать остальных и следить за огнём выпала на долю Крека.

Зима прошла быстрее, чем ожидали охотники. Жестокие морозы скоро сменились оттепелями и дождями. В морозные дни охота на оленей была более удачна, потому что эти животные отыскивали под снегом лишайники и мох.

Около жилища охотников протекала тихая, заросшая камышом речка. Когда наступили тёплые дни и олени ушли к полуночным странам, наши охотники начали бить по берегам реки кабанов, болотных птиц, выдр и других, более редких зверей. Одни звери были громадны, другие чуть побольше кроликов. Все эти звери и зверьки валялись в грязи, плавали, ныряли, отыскивая рыбу или корни водяных растений.

Однажды на охоте Крек сделал очень важное открытие.

На берегу реки лежали упавшие деревья. Они были настолько велики, что у мальчиков не хватало силы подтащить их к пещере. Рюг пытался расколоть их большим каменным топором, но из этого ничего не вышло. Каменный топор только скользил по твёрдому, высохшему дереву. Так они и остались лежать на берегу, возле самой воды.

Животное, за которым охотился Крек, спряталось в нору, как раз под одним из этих стволов. Мальчик принялся расширять и расчищать руками и древком копья нору, а потом позвал на помощь Рюга.

В конце концов мальчики решили, что лучше всего откатить дерево в сторону, и тогда они, наверное, поймают зверька.

Берег довольно круто спускался к реке, и Крек с Рюгом без особого труда скатили бревно вниз; дерево с разгона упало в воду, разбрасывая целые фонтаны брызг.

Сухой и крепкий ствол, тихо колыхаясь, поплыл по течению.

Гель в это время купался, увидев скатившееся бревно, он бросился за ним вдогонку. Тащить большое тяжёлое бревно было трудно, и Гель решил взобраться на него верхом, рассчитывая, что ему легче будет направить его к берегу.

Гель рассчитал правильно. Сначала он плыл верхом на бревне по реке, а затем благополучно причалил к берегу.

Между тем Крек и Рюг, поймав зверька, решили отдохнуть и выкупаться. Не долго думая, они бросились в реку вдогонку за Гелем. Но Гель на бревне плавал гораздо быстрее их. Креку и Рюгу это показалось обидным, и они решили последовать примеру Геля.

Мальчики скатили в воду ещё два бревна, и вскоре на реке показалась целая флотилия. На берег вышел Старейший; его привлекли весёлые крики и возня ребят; он присел на траву и стал любоваться их играми.

Случайно бревно Рюга сцепилось своими крючковатыми сучьями с бревном Крека. Мальчики попробовали разъединить брёвна, но это им никак не удалось. Тут Крека осенила новая мысль.

— Давайте плавать вместе. Как много у нас места! Гель, — крикнул он, — подплывай к нам, садись вместе с нами!

Мальчики стали плавать втроём, кое-как управляя подобранными в воде палками.

Старейший окликнул их и приказал подплыть к берегу. Когда братья приблизились к берегу, старик сошёл в воду и осмотрел их самодельный плот. Затем он велел детям наломать гибких ветвей и спустить на воду ещё несколько стволов.

Потом Старейший, обрубив кое-где ветки, пригнал стволы поплотнее друг к другу и начал связывать их гибкими прутьями и ветвями лиан. Мальчики немедленно принялись ему помогать, и скоро неуклюжий, но зато очень прочный плот был готов. Он отлично выдерживал тяжесть старика и мальчиков. Старейший остался очень доволен своей выдумкой.

Так как река текла по направлению к восходу солнца, то Старейший объявил детям, что часть пути они сделают на плоту. Плыть по реке легче и спокойнее, чем странствовать пешком.

Дети пришли в восторг от этой затеи. Тронуться в путь решили на следующий день.

Утром охотники срезали и подсушили над костром несколько длинных и крепких жердей, которые должны были служить для управления плотом.

Плот устлали связками камыша, перенесли на него весь запас провизии и свои убогие пожитки.

Затем Старейший торжественно взошёл на плот и приказал Рюгу и Гелю вытолкнуть плот из прибрежных камышей на чистую воду. Мальчики не без волнения повиновались этому приказу, и скоро плот, тихо покачиваясь, поплыл посередине реки.


Глава IX
ОЗЁРНЫЕ ЖИТЕЛИ

Плыть легче, чем идти, и всё же плавание на неуклюжем плоту утомляло наших путешественников. Всё время приходилось зорко следить за тем, чтобы плот не опрокинулся. Целые дни проводили мальчики с шестами в руках, то отталкивая плывшие навстречу коряги, то проворно причаливая к берегу, чтобы избежать опасной встречи с каким-нибудь водяным животным, то снимая плот с мели и направляя его на середину реки. Наконец, на шестой день пути, обогнув крутой поворот, храбрые плаватели увидели вдали обширную голубую равнину, окружённую туманными горами.

Река, по словам дальнозоркого Крека, словно терялась в этой равнине.

Старейший объяснил детям, что голубая равнина — это большое озеро, отражающее ясное небо.

Крек по своей привычке собрался было засыпать старика вопросами. Но Рюг внезапно вмешался в разговор и помешал ему.

— Я слышу какой-то шум, — сказал большеухий. — Он доносится с первого берега, из-за леса. Не то топот стада оленей или лосей, не то стук камней. Прислушайся, Крек! Словно гигантские животные роют берег, или сыплются какие-то камни.

Крек, прислушавшись, сказал, что это ссыпают вместе груды камней.

— Говорите шёпотом, — сказал старик, — а ты, Гель, передай мне мешок, он у тебя под ногами. Камни, наверно, кидают люди. Нам понадобится оружие, если придётся сражаться, и подарки, если мы вступим с ними в переговоры. Я надеюсь, что незнакомые люди, увидев мои сокровища, встретят нас приветливо.

Старик развязал жилу, стягивавшую мешок. И в самом деле, вещи, хранившиеся в мешке, составляли по тем временам величайшую редкость. Старик недаром гордился ими. Тут были куски горного хрусталя, агата, мрамора и жёлтого янтаря, обточенные и просверленные; из них низались почётные ожерелья. Были тут и пёстрые раковины, попавшие из далёких стран, искусно сделанные наконечники стрел, куски красного мела для разрисовки лиц, перламутровые шила, рыболовные крючки и иголки из слоновой кости.

Все эти сокровища старик собрал за свою долгую жизнь.

Дети рассматривали их, широко раскрыв глаза от удивления. Но им не пришлось долго любоваться драгоценностями.

Надо было снова приниматься за шесты. Плот, подхваченный течением, быстро приближался как раз к тому месту, откуда раздавался шум, с каждой минутой становившийся всё сильнее и сильнее.

Старик спрашивал себя, не слишком ли неосторожно с их стороны продолжать спускаться по реке на плоту, не лучше ли им высадиться и укрыться под привычную сень береговых лесов, когда Крек, дотронувшись до его руки, прошептал:

— Старейший, нас заметили… Я вижу вдали, на самой середине реки, каких-то людей. Они плывут на древесных стволах и делают нам знаки. Вон они!

— Теперь поздно скрываться. Поплывём к ним навстречу, — ответил Старейший. С этими словами он встал, поддерживаемый Гелем, и, в свою очередь, принялся подавать знаки рукой.

Через несколько минут плот путников окружили четыре плавучие громады — таких никогда не видели ни Крек, ни Старейший. То были лодки, выдолбленные из цельных древесных стволов, заострённых по обоим концам. В этих лодках стояли люди и держали вёсла.

— Эти люди знают больше меня, но вид у них миролюбивый, — сказал Старейший, глядя с восхищением на незнакомцев и их лодки. — Быть может, они дадут нам приют. Надо постараться, чтобы нас хорошо приняли.

Он обратился к незнакомым людям с миролюбивою речью, а те смотрели на пришельцев скорее с любопытством, чем враждебно, и с видимым удивлением указывали друг другу на странный плот наших путешественников.

Гребцы в лодках, вероятно, не поняли речи старика, но приветливое выражение его лица, его спокойные, миролюбивые жесты, ласковые переливы голоса, несомненно, убедили их, что почтенный старик и его молодые спутники не питают никаких враждебных замыслов.

Лодки вплотную приблизились к плоту. Обе стороны обменялись приветственными жестами и улыбками.

Крек с жадным любопытством разглядывал прибывших. По своей одежде и оружию люди в лодках были очень похожи на людей, спустившихся к озеру на плоту.

Пока длилась церемония первого знакомства, лодки и плот продолжали плыть вниз по реке и скоро очутились против пологого песчаного берега. Тут нашим путешественникам открылось никогда не виданное, странное зрелище.

Недалеко от берега, по склонам холма, сплошь покрытого галькой и гравием, двигались взад и вперёд вереницы людей. Одни наполняли камнями кожаные мешки, другие сносили эти мешки к берегу и высыпали камни в лодки.

Грохот ссыпаемых камней слышали издалека Крек и Рюг.

Плот и лодки направились к берегу и скоро причалили. На берегу, на вершине холма, в широкой выемке Старейший и мальчики увидали скелет громадного животного.

Чудовищный скелет отчётливо вырисовывался на голубом небе; казалось, длинные побелевшие кости держатся какими-то невидимыми связками.

Громадные плоские рога, унизанные остриями и зубьями, торчали по обе стороны могучего черепа, высоко поднимая свои разветвления. По-видимому, это был олень или даже, вернее, лось. Когда-то, очень давно, течение прибило его труп к береговой отмели; много лет подряд река заносила его песком и галькой. Наконец река, прорыв себе более удобное русло, отошла в сторону. Труп остался погребённым в береговых холмах. Теперь люди, добывая песок и гальку, раскопали его могилу.

Старейший много раз в своей жизни охотился на лося и ел его мясо. Но такого громадного зверя он никогда не видывал; чудовищные останки этого свидетеля прошедших времён поразили его и мальчиков.

Между тем люди на холме продолжали свой тяжёлый и непонятный для наших путников труд. Несколько человек отделились от толпы работавших и подошли к пришельцам.

По важной осанке, уверенному виду, убранству головы, ожерельям и, наконец, по начальническим жезлам Старейший сразу признал в незнакомцах вождей племени и протянул к ним свои дары. Вожди милостиво, с достоинством улыбнулись, и между ними и стариком завязался длинный разговор при помощи знаков.

Старейший выразил желание найти для себя и своих юных спутников мирный приют в жилищах этого племени. Он поклялся, что они будут служить верой и правдой приютившим их людям. Быть может, со временем их примут в члены великой новой семьи, которую они нашли после длинного путешествия, такого опасного и тягостного.

Вожди не без труда поняли, что хотел сказать старик. Они смерили взглядом Геля, Рюга и Крека. Ловкие и смелые мальчики, видимо, понравились им. Они нуждались в сильных и смышлёных работниках, чтобы закончить важную работу, начатую на берегу озера. И они согласились исполнить просьбу Старейшего.

Гель, Рюг и Крек почтительно склонились перед ними и принялись весело собирать гальку, не понимая ещё, зачем и для чего они это делают.

Вожди сразу признали Старейшего равным себе человеком. Они усадили его рядом с собой и предложили в знак союза выпить вместе с ними речной воды, поданной в большой раковине.

Тем временем пироги нагрузили доверху. Все расселись по лодкам, путешественники снова поместились на своём плоту, и флотилия тронулась в путь к посёлку туземцев.

Они вскоре достигли устья реки. Здесь началось озеро, безбрежная гладь воды… Старейший и мальчики были поражены величавым простором озера.

Но вот путешественники выплыли в озеро, и перед ними открылось ещё более чудесное зрелище. Справа от устья реки, довольно далеко от берега, виднелось много хижин, крытых тростником и обмазанных глиной. Хижины стояли на широком помосте из древесных стволов. Крепкие сваи, прочно укреплённые в воде, поддерживали помост.

Вода была так прозрачна, что наши путники могли заметить на дне озера, у подножия каждой сваи, громадные кучи галек и гравия.

Тут только они поняли, зачем жители посёлка привозили издалека груды щебня и песка.

Прямые стволы деревьев, грубо обтёсанные, не могли, конечно, глубоко войти в каменистую почву озера, а «бабы», которыми теперь забивают сваи, тогда еще не были известны. Чтобы прочно укрепить сваи на дне озера, у их основания насыпали громадные кучи камней.

Старейший и трое юношей с изумлением смотрели на эти дома на воде, где отныне им было суждено жить.

— В этих тростниковых пещерах, — сказал Рюг, — можно отдыхать спокойно. Кроме птиц, змей и пожаров, здесь нечего бояться.

Гель и Крек согласились, что здесь жить было гораздо приятней, чем в пещере. Но к радости Крека примешивалась доля печали. Ему недоставало матери и сестёр, Маб и Он. Как бы хорошо было, думал он, если бы на помосте, где стояли хижины, он увидел бы их знакомые фигуры. Что-то они делали теперь? Не забыли ли они его?

Но всё кругом было так ново, так необычно, что грусть Крека быстро прошла. И когда лодки остановились у места, где сваи засыпали гальками, Крек снова развеселился. Он хотел теперь одного: как можно скорее доказать, что он трудолюбив, мужествен, сметлив и будет полезен новой семье.

Между тем на помосте теснились обитатели деревни, с удивлением рассматривая плот с чужеземцами. Они приветливо встретили пришельцев. Молодёжь, всегда любопытная, внимательно осматривала одежду и оружие нежданных гостей.

Дружба между молодёжью заключается скоро, и, спустя несколько часов, братья и озёрные мальчики так подружились, словно они с детства знали друг друга.

Гель-рыболов сразу же стал работать вместе с водолазами, — они попеременно поддерживали сваи в отвесном положении, пока их основание укрепляли камнями. Гель чудесно нырял и мог оставаться под водой очень долгое время.

Рюг присоединился к тем работникам, которые устанавливали сваи в воде, и очень быстро научился обтёсывать и заострять концы древесных стволов с помощью длинного топора из шлифованного камня.

Старейший долго осматривал новые орудия. Эти полированные каменные топоры, наконечники копий и стрел были такими острыми, гладкими и красивыми. И конечно, эти орудия были гораздо совершенней грубо обтёсанных, кое-как оббитых орудий жителей пещеры. Старик радовался, что встретил племя, которое умеет строить такие чудесные дома и изготовлять такое прекрасное оружие.

Вечером, когда наши путешественники остались одни в новом жилище, большой и хорошо закрытой хижине, Старейший поделился с мальчиками своими впечатлениями.

— Дети мои, — сказал он, — я рад, что мы встретили людей, которые — я признаюсь в этом без стыда — знают куда больше, чем старейшины нашей пещеры к чем я сам. Учитесь у них. Вы молоды и скоро научитесь всему, что знают эти люди. Они изобрели много хороших вещей, и живётся км в этой мирной стране гораздо легче, чем нам в наших лесах. А мне в мои годы уже трудно переучиваться, хотя мне нравится всё, что я вижу здесь.

— Старейший, — сказал Крек, — я видел, как они просверливают в топорах дыру для крепких деревянных рукояток. Для этого нужны костяная палка, песок и вода. На топор они насыпают мелкий песок, поливают его водой, затем с силою надавливают на него костяной палочкой и начинают её вращать. Всё время они подсыпают песок и подливают воду. Сначала получается маленькая впадина, постепенно она становится всё глубже и глубже и наконец превращается в дыру. Но как упорно и долго приходится им работать!

Старейший похвалил Крека за наблюдательность.

Первая ночь на озере прошла спокойно. С тех пор как путники оставили родную пещеру, впервые ни грозный рёв животных, ни крики ночных животных не прерывали их сна. Тихий плеск воды о сваи, казалось, убаюкивал их.

На другой день путники проснулись бодрыми и весёлыми. Выйдя на мостки, соединявшие деревню с берегом, они увидели, что обитатели хижин давно уже встали и принялись за работу. Женщины жарили рыбу и мясо на очагах. Эти очаги были сложены из плоских камней, скреплённых илом, который под влиянием жара обратился в камень.

Быть может, именно вид этого обожжённого ила и внушил позднее первобытным людям мысль лепить из него сосуды наподобие плетушек из коры и обжигать их на огне.

Старейший объяснил детям, что благодаря камню и илу деревянный помост не может загореться.

— Признаюсь, — сказал он, — я всё время боялся, как бы в посёлке не вспыхнул пожар и не погубил хижин. Но чудесные очаги из камней и ила отлично предохраняют посёлок от пожара.

Внезапно громкие и хриплые звуки прервали этот разговор. Старейший быстро оглянулся: дети из посёлка изо всех сил дудели в большие раковины. На их призыв работники, рассеянные на берегу и на пирогах, стали собираться к хижинам. Настал час еды. Через несколько минут все собрались вокруг очага, и среди глубокого молчания вожди начали раздавать пищу.

Некоторое время слышалось только шумное чавканье и изредка — громкая икота.

С наслаждением уплетая маленьких мясистых рыбок с красными точками на спине, Крек вдруг заметил, скорей с изумлением, чем с испугом, неподалёку от очага двух зверьков с острыми ушами и длинным хвостом.

Зверьки сидели неподалёку от людей и жадно смотрели на мясо.

Животные, казалось, готовы были кинуться на людей, но никто не обращал на них внимания. Это удивило Крека. Он тотчас встал, молча схватил свою палицу и собрался храбро напасть на зверьков. Но вождь племени догадался о намерении мальчика, сделал ему знак положить оружие и снова приняться за еду.

Вождь тут же кинул несколько костей животным, и те жадно накинулись на эту скудную подачку и ворча оспаривали её друг у друга.

Старейший удивился не меньше Крека, но вождь объяснил им, что эти зверьки давно уже привыкли жить около людей.

Несколько лет тому назад, в холодное зимнее время, зверьки эти вышли из лесу и бродили возле лагеря. Должно быть, их мучил голод. Однажды кто-то бросил в них костью. Но зверьки не испугались, а подошли поближе и принялись глодать её. Так продолжалось несколько дней подряд.

— Животные, — добавил начальник, — поняли, что их не убьют, что возле людей можно полакомиться костью, и остались здесь жить. Когда охотники преследуют оленя или какую-нибудь другую дичь, они бегут впереди и кружатся около добычи, подгоняя её к охотникам. Поэтому мы не стали их убивать.

Старейший долго и с восхищением разглядывал зверьков, подружившихся с человеком. Он и не подозревал, что позже потомки этих зверей утратят дикий нрав и станут нашими верными помощниками и товарищами — собаками…

Покончив с едой, все улеглись спать. Но отдых длился недолго, вскоре все с новыми силами принялись за работу. Несколько охотников вместе с зверьками отправились в лес. С ними ушли Гель, Рюг и Крек. Оставшиеся принялись крепить сваи; женщины и дети скоблили шкуры, натирали их мокрым песком и жиром, чтобы сделать их мягкими и лёгкими.

Старейший и начальник посёлка уселись возле очага и принялись изготовлять наконечники для стрел. Это были превосходные мастера. Из небольших кусочков кремня они выделывали тонкие и гладкие острия.

Стрелы с такими наконечниками могли тяжело поранить даже огромного лося и зубра.

Если вы будете в музее, остановитесь около коллекции оружия каменного века и поглядите на неё внимательно.

Сколько терпения, упорства, мастерства надо было затратить, чтобы превратить кусок бесформенного камня в гладко отшлифованный тонкий наконечник стрелы или тяжёлый молоток.

У первобытных мастеров не было ни наших инструментов, ни наших станков, и всё же они умели изготовлять те совершенные вещи, которыми мы любуемся теперь.

В то время как оба старика работали на помосте свайного посёлка, Крек бродил по лесной чаще. Вдруг он услышал звук, словно кто-то раскусывает орех: треск шёл с верхушки дерева. Быть может, это щёлкал орехи какой-нибудь грызун? Крек присел за высокие сухие папоротники, чтобы скрыться от глаз животного, и взглянул вверх.

Мальчик изумился, когда на верхушке дерева он увидел не грызуна, а ноги какого-то человеческого существа!

Крек бесшумно, словно змея, зарылся в траву и, чуть дыша, стал выжидать, поглядывая на верхушку дерева.

Существо, щёлкавшее орехи, с увлечением продолжало своё занятие. Это, видимо, и помешало ему расслышать шелест травы, раздвигаемой Креком. Наконец, оборвав все орехи на дереве, человек решил спуститься на землю.

Он проделал это бесшумно и очень ловко; у подножия дерева он перевёл дух и быстро скользнул в чащу.

Он так и не заметил, не почуял молодого охотника.

Но Крек успел его рассмотреть. Этот человек не походил ни на одного из жителей посёлка, с которыми Крек успел познакомиться.

Лицо у него было волосатое, а шею охватывало ожерелье из когтей медведя.

Кто же был этот незнакомец?

Крек вздохнул свободно после ухода человека с ожерельем, он был доволен, что отделался так просто. В первую минуту Крек хотел бежать в посёлок, но, подумав, решил сначала выяснить, куда направился незнакомый охотник.

Крек кинулся вслед за незнакомцем. Мальчик быстро настиг его и, припав к земле, пополз за ним так близко, что видел, как медленно поднималась трава, примятая его ногами.

Запах тины и водяных растений, сначала едва заметный, потом всё более и более острый, возвестил Креку, что они приближаются к берегу озера. И он не ошибся. Скоро к шелесту листьев и ветвей присоединился и плеск воды. Между деревьями и растениями падали полосы света, они становились всё ярче и ярче.

У опушки леса Крек остановился. Он увидел, что незнакомец, ничуть не скрываясь, смело прошёл по пустынному отлогому берегу и направился в чащу высокого тростника, окаймлявшего озеро. Пока он шёл по берегу, над тростником внезапно появились черноволосые головы.

Крек пересчитал их, или, вернее, поднял по пальцу на каждую голову (доисторические мальчики не умели считать), и увидел, что черноволосых было столько, сколько у него пальцев на двух руках да ещё один палец на ноге.

Крек очень хорошо рассмотрел незнакомцев и теперь больше не сомневался: эти люди не были жителями посёлка на воде.

Он решил поскорее предупредить своих товарищей: ведь притаившиеся в камышах люди могли быть врагами. Крек немедля пустился в обратный путь. Он бежал по лесу уверенно, как хорошая охотничья собака, и осторожно, как опытный лесной бродяга.

Он скоро отыскал охотников из посёлка. Это было как раз вовремя. Рюг и Гель уже беспокоились, не зная, почему опаздывал брат. Они просили товарищей подождать хотя бы ещё немного.

— Мальчик скоро вернётся, — убеждал Рюг, — я слышу его шаги, он недалеко отсюда.

Но охотники были очень недовольны. Они встретили запыхавшегося мальчика ворчанием. Однако новость, принесённая Креком, сразу же заставила их позабыть своё недовольство.

Охотники знали о соседних бродячих племенах гораздо больше, чем Крек и его братья. Поэтому, когда Крек описал им незнакомцев, они встревожились. Разрубив на части тушу убитого оленя, они взвалили куски мяса себе на плечи и поспешно двинулись к посёлку.

Но на берегу озера их поджидала новая беда: двух лодок не оказалось на месте.

— Куда они девались?

На плоском илистом берегу виднелись борозды, оставленные лодками, когда их вытаскивали на сушу. Виднелись и борозды от двух исчезнувших лодок. Но как их спустили обратно на воду, понять было невозможно. Никаких других следов нельзя было заметить.

Это было удивительно, но времени, чтобы расследовать таинственное происшествие, у охотников не было. Надо было как можно скорее добраться до дому. Охотники столкнули на воду оставшиеся лодки и, сильно взмахивая вёслами, понеслись к посёлку.

Причалив к помосту, охотники поспешили к хижинам вождей. Вскоре все вожди собрались вокруг очага. Они позвали Крека и приказали повторить всё, что он раньше говорил охотникам.

Вожди слушали Крека с мрачными лицами. Затем они оживлённо и долго совещались между собой. Наконец они обратились к Старейшему, который присутствовал тут же. «Мальчик смел и сообразителен», — сказали вожди старику и поручили ему поблагодарить Крека от имени всех вождей.

— Не будь мальчика, — добавил старший вождь, — враги застали бы нас врасплох. Дикие лесные бродяги, что скитаются по берегам озера, могут напасть на нас. Опасность велика; но кто остерегается, тот силён. Эти бродяги давно не появлялись здесь, и мы решили, что они покинули нашу страну. Но, видимо, они скрывались в лесах и теперь замышляют напасть на нас.

Старейший простёр свой жезл над головой Крека и ласково положил ему руку на плечо. Это была большая честь, и Крек был в восторге.

Настала ночь. Все наскоро подкрепили свои силы. Женщины и дети укрылись в хижинах. Люди в полном молчании готовились к защите посёлка. Самые сильные охотники снимали подпоры у мостков, чтобы враг не пробрался с берега. Один отряд воинов затаился в укромных местах между хижинами. Другой — спустился в пироги и залёг в них. Пироги стояли вдоль свай, перед мостками. Сверху их прикрыли тростником, снятым с крыш. На главном помосте у очага был поставлен только один часовой. Этот почётный пост по приказу вождя занял Рюг: все уже знали о его необыкновенном слухе. Лёжа у костра, Рюг должен был прислушиваться к ночным шорохам и, если бы враг приблизился, предупредить вождей.

Рюг не имел права вмешиваться в битву. Как только на помосте завяжется бой, юноша должен был разжечь яркий огонь и неустанно поддерживать его.

В посёлке воцарилась глубокая тишина. Все замерли на своих местах, чутко вслушиваясь в ночные звуки. Время тянулось ужасно медленно. Внезапно Рюг поднял руку.

— Они идут, — прошептал вождь, поняв движение Рюга. — Какие хитрецы, — прибавил он на ухо Старейшему, — ведь они нарочно дожидались конца ночи. Они думают, что перед рассветом сон всего сильнее одолевает человека и наши часовые могут задремать.

Кругом царила глубокая тьма и полное безмолвие. Только изредка вдали раздавался жалобный крик болотной птицы.

Рюг снова поднял руку и лёг.

— Вот они! — сказал вождь.

И в самом деле, воины различили какой-то тихий и необычный плеск, заглушавший по временам мерный и спокойный говор волн.

Мало-помалу этот плеск становился яснее и яснее.

Приближались решительные минуты.

Рюг храпел. Его мирный и звонкий храп, наверно, подбодрял врагов и побуждал их смело продвигаться вперёд. Враги заранее радовались, заметив, что часовой мирно спит. При свете сторожевого огня они могли отчётливо разглядеть беззаботно развалившегося на помосте человека. Часовой спал, вместо того чтобы вовремя заметить неприятеля и поднять тревогу.

Враг был уже близок, но воины посёлка не могли различить ни одного звука, похожего на стук весел о воду. Наверное, пироги, украденные бродягами, или их плот вели искусные пловцы, сменявшие друг друга.

Пловцы подвели пироги к сваям с той стороны, где стояли лодки с укрывшимися под связками тростника воинами.

Один за другим нападающие полезли на помост. Они карабкались бесшумно, словно водяные крысы. Через мгновение над краем помоста показались чёрные головы. Широко открытые глаза врагов свирепо блестели при свете костра.

Наконец они взобрались на помост. С их смуглых волосатых тел струилась вода. Тот, кто шёл во главе, показал своим товарищам на уснувшего Рюга и, взмахнув копьём, двинулся к спящему.

Но Рюг не спал. Притворясь спящим, он незаметно придвинул к очагу сухой валежник, облитый смолой: брошенный в костёр, он должен был мгновенно вспыхнуть.

Вождь лесных разбойников подкрался к Рюгу, готовясь пронзить спящего копьём. Но смелый юноша быстро повернулся, будто во сне, и откатился в сторону. В тот же миг он ловко втолкнул в огонь валежник, который вспыхнул теперь ярким пламенем.

Резкий свет ослепил чужого вождя, и он на мгновение остановился с поднятой рукой.

Это невольное замешательство оказалось для него роковым. Не успело его копьё вонзиться в то место, где только что лежал Рюг, как воины посёлка со всех концов помоста бросились и окружили высадившихся дикарей.

На помосте разгорелась ожесточённая битва. Защитники посёлка сражались с отчаянной яростью. Удары дубин и палиц сыпались на обезумевших черноволосых, словно удары цепов на снопы хлеба.

Перед неприятельским вождём появился Крек и вонзил ему кинжал в грудь. Человек упал, Крек молча прикончил его.

Огонь пылал ярко, и Рюг без устали подбрасывал всё новые и новые охапки сухого камыша и ветвей. Если какой-нибудь враг осмеливался слишком близко подойти к храброму мальчику, то Рюг, верный своему долгу, совал в лицо неосторожному горящую головню.

Лесные люди сражались храбро и не думали отступать. Если раненый падал на помост, он кусал своих противников за пятки.

Но скоро нападающие поняли, что им не одолеть защитников посёлка. Их отряд был слишком мал, чтобы одержать победу над хорошо вооружёнными и, главное, заранее приготовившимися к бою жителями посёлка. Тогда враги отступили к мосткам, ведущим на берег. Но мостки оказались разобранными. В отчаянии они кинулись к пирогам, рассчитывая захватить их и бежать под покровом ночи.

Но и здесь их ждала неудача. Едва они добрались до края помоста, как воины, спрятанные в лодках, повскакали со своих мест и, потрясая оружием, оглашали воздух грозными, воинственными кликами.

Этого черноволосые не ожидали: они поняли, что окружены и погибли.

Кто не был ранен, бросился в озеро. За ними тотчас же кинулись вдогонку Гель-рыболов и другие искусные пловцы.

Иные, несмотря на тяжёлые раны, продолжали стойко сражаться. Но таких было немного, и скоро все они полегли мёртвыми на залитых кровью брёвнах помоста. Это был конец боя.

Защитники посёлка тут же расположились на отдых; одни осматривали свои раны, другие жадно пили холодную, свежую воду.

Вдруг раздался громкий голос Рюга: юноша кричал женщинам, чтобы они поскорее тащили шкуры и мочили их в воде.

Вождь и Старейший во время боя хладнокровно подавали воинам оружие. Теперь они поспешно направились к Рюгу узнать, что произошло.

— Не стоит, — ответил большеухий мальчик, — сжигать всё наше топливо. Надо поскорее затушить то, что было зажжено. Смотрите, у нас пол загорается!

И верно: посёлку угрожала новая страшная беда — пожар.

Однако благодаря Рюгу удалось предотвратить и эту опасность. Женщины хватали шкуры, мочили их в озере и покрывали ими тлевший пол. Охотники таскали воду в сосудах из коры и заливали очаг.

Когда огонь удалось потушить, надо было позаботиться о раненых. Их разместили по хижинам и наложили на их раны повязки из свежих листьев и трав.

Трупы врагов побросали в озеро. Но прежде чем столкнуть в воду тело человека с волосатым лицом, которого убил Крек, вождь сорвал с него ожерелье из когтей медведя и надел его на шею мальчика.

— Ты заслужил это ожерелье, — сказал вождь, — и я дарю тебе его в знак благодарности моего народа.

Старейший положил руку на плечо Крека и сказал взволнованным голосом:

— Теперь ты воин, сын мой, и я доволен тобой.

На заре появился и Гель-рыболов: он плыл, как рыба. Его лицо было рассечено от виска до подбородка каким-то острым орудием, но это не мешало ему улыбаться.

На вопрос Старейшего, где он так долго пропадал, Гель сурово ответил:

— Вместе с несколькими воинами я закончил под водой то, что вы начали на помосте. А чтобы тот, кто нанёс мне эту рану, никогда не узнал меня по ней, я выколол ему глаза.


Глава X
СЛЕПОЙ ВОЖАТЫЙ

За этой страшной ночью последовал ряд спокойных и мирных лет, и жизнь в маленьком посёлке на сваях не омрачалась никакими происшествиями.

За эти годы Крек не раз отличался своим мужеством, изобретательностью и ловкостью. Его часто хвалили, но он сумел остаться скромным, и поэтому все любили его, и никто не завидовал ему, как бы ни отличали его старшие. Каждый видел в нём бесстрашного защитника посёлка, будущего вождя.

Гель и Рюг охотно признавали за ним первенство и любили его по-прежнему.

Старейший радовался, видя, как уважают его любимого ученика. Одно огорчало старика: он знал, что не доживёт до того дня, когда резной жезл вождя перейдёт в руки Крека.

Силы покидали старика, и он явно слабел. Он почти не сходил на берег и всё своё время проводил у очага, беседуя с начальниками племени или занимаясь какой-нибудь лёгкой работой.

Когда же Старейший почувствовал, что конец его близок, он тайно поручил Гелю и Рюгу передать Креку в день, когда тот станет вождём, древний знак высшей власти — резной жезл из кости северного оленя, которым сам Старейший честно и гордо владел почти сто лет.

После этого Старейший перестал выходить из своей хижины и через несколько дней умер.

Обычно жители свайного посёлка хоронили своих умерших на дне озера, около самой деревни, засыпая их тела грудой камня и гравия. Но Старейший — вождь, он оказал племени много услуг. Поэтому в знак особого уважения его решили похоронить в земле.

Так и сделали. Старейшего торжественно похоронили далеко от озера, в спокойной, поросшей лесом горной долине. На похоронах, кроме Крека с братьями, присутствовали все вожди племени и отряд воинов. Над могилой набросали большую груду камней. Затем все отправились в обратный путь к уютным хижинам на озере.

Крек и его братья шли молча, лишь изредка оглядываясь на исчезающие в тумане леса и холмы, те леса, среди которых покоился Старейший. Но остальные воины возвращались весёлые, оживлённо беседуя о своих делах. В те времена людям жилось слишком трудно, и они не могли долго грустить или радоваться.

Так и теперь: едва похоронив Старейшего, они уже ни о чём другом не думали, как о возвращении в родные хижины и о будущих охотах.

К ночи отряд вышел из лесу на открытую равнину. В эту минуту передовые воины-разведчики остановились.

Они увидали юношу и двух молоденьких женщин, сидевших на корточках на земле. Рядом с ними лежал какой-то человек, много старше их, который, казалось, только что умер или умирал. Трое незнакомцев изнемогали от усталости и перенесённых в пути лишений.

В нескольких шагах от старика в луже крови валялся труп медведя.

Разведчики криком предупредили шедших сзади. Воины вместе с вождём живо окружили несчастных.

Молодые женщины и юноша с трудом поднялись на ноги. Они взглядами и жестами умоляли пощадить их. Юноша обратился к вождю с речью. Но никто из озёрных жителей не мог понять его слов. В эту минуту подоспел Крек. Едва слова незнакомца долетели до его слуха, как он вздрогнул и быстро оглянулся на братьев. На лицах Рюга и Геля отражалось такое же изумление и тревога.

Что же так взволновало братьев?

С тех пор как братья попали в озёрный посёлок, они быстро освоились с языком его обитателей и так привыкли к нему, что и между собой не говорили иначе как на озёрном наречии. Но язык родной пещеры они не позабыли. Отдельные слова они ещё помнили. И теперь они услышали их из уст незнакомца.

Юноша говорил на языке их родного племени!

В сумерках трудно было разглядеть лица и одежду этих несчастных. Но братья не сомневались, что перед ними беглецы с берегов их родной реки.

Они поделились своей догадкой с вождём, и тот приказал им немедля расспросить злополучных путников.

Пока они беседовали, воины разложили костёр и предложили чужеземцам воду и пищу. Путники, измученные жаждой, накинулись на воду, но от еды отказались.

Попытались также влить хоть несколько капель живительной влаги в сжатые губы старика, лежавшего на земле, но старик был мёртв.

Крек стал расспрашивать несчастных, внимательно вглядываясь при свете костра в их худые, костлявые лица, покрытые грязью и царапинами.

Молодые женщины молчали, видимо совсем изнурённые, говорил только юноша.

— Мы пришли издалека, — так начал он свой рассказ. — Наша родина там, — и он указал рукой на темнеющий лес, — за этими горами и лесами. Там, в пещерах на берегу огромной реки, проживала наша семья. Нас было много, наши охотники были искусны, пещера была надёжным приютом — мы не голодали и легко переносили суровые холода. Но вот две или три зимы тому назад поблизости от нас поселилось чужое свирепое племя. Эти разбойники не только истребляли дичь в соседних лесах, но и нападали на наших охотников. Они устраивали засады возле нашей пещеры, похищали и убивали мужчин и женщин. Каждую ночь мы ждали нападения на пещеру. Мы не раз давали им суровый отпор. Но их было слишком много, и победить их мы не могли. Пришло время, когда почти все наши воины и охотники погибли в кровавой схватке с врагами. Оставшиеся в живых решили покинуть пещеру и, забрав женщин и детей, ушли искать спасения в лесах. Но враги гнались за нами, многих перебили или захватили в плен. Только я, эти женщины и этот старик спаслись от преследования. Мы шли, бежали куда глаза глядят, не останавливаясь ни днём ни ночью, и наши враги мало-помалу отстали. Тут только мы немного отдохнули. Этот старик взялся вывести нас к берегам прекрасного озера. Но путь был очень тяжёл; старик был слаб, не раз он отчаивался и просил бросить его в лесу.

— Почему он просил вас об этом? — сказал Крек.

— Ему казалось, что он только обременяет нас, он был слеп.

— Слеп?

— Да, слеп. Он ничего не видел. Он был чужой нашему племени. Мы встретили его в лесу во время охоты. Он бродил в лесной чаще, умирая от голода. Откуда он, никто не знал. Наши вожди его подобрали и приютили.

— Приняли к себе слепого! На что он годен? — вскричал удивлённый Крек. — Ваши вожди поступили не очень умно.

— Наши старейшины думали не так, — ответил юноша. — Они приняли слепого чужеземца потому, что он обещал, если ему сохранят жизнь, отблагодарить со временем за такую милость. Он обещал указать нам дорогу в неизвестную прекрасную страну, где тепло и много дичи, много вкусных плодов и кореньев. Там, говорил он, живётся легко и привольно и люди устраивают себе дома на воде.

«Так этот слепой видел наше озеро!» — подумал удивлённый Крек.

— Слепой воин жил и кормился у нас, ожидая, когда наши старейшины решатся, наконец, переселиться в другую страну. Но они слишком долго собирались… «Слепец много знает и полезен нам своими советами», — говорил самый старый из наших вождей. И в самом деле, чужеземец знал и учил нас многим важным вещам.

— Значит, он сумел стать вам полезным, и вы были правы, оставив ему жизнь и приютив его у себя, — сказал Крек.

Крек, как и все первобытные люди, считал, что калек, убогих, обессилевших от болезней или старости — всех, кто стал тяжёлой обузой для остальных, — надо изгонять, обрекая на гибель. Это был такой же долг, как помощь товарищу на охоте или отважная смерть в бою при защите родного очага.

Молодой чужеземец продолжал свой рассказ:

— Мы не бросили слепца, и я кормил его тем, что добывал на охоте. Он был добрым советником и опытным вожатым. Мы рассказывали ему о том, что видели и встречали на своём пути: о небе и земле, о деревьях и растениях, — словом, обо всём. А он указывал нам, в какую сторону идти.

Путь был долгий и трудный. Слепой слабел с каждым днём. Он боялся, что умрёт, прежде чем доведёт нас до чудесной страны. И вот однажды вечером он рассказал, куда нам идти. Он заговорил о народе, с которым мы должны встретиться.

«Они, наверное, дадут вам приют, потому что вы придёте к ним просителями, а не врагами, — сказал он и затем прибавил: — Когда-то я тайно бродил по их владениям; я был не один, и глаза мои ещё видели солнечный свет. Много дней я следил за этими людьми. К ним я и веду вас теперь. Они мирно ловили рыбу на берегах озера, плавали по воде на древесных стволах, искусно выдолбленных внутри. Мы захотели овладеть их прекрасными жилищами, чудным оружием, великолепными лодками. Тогда мы могли бы спокойно спать и всегда иметь обильную пищу. Мы несколько раз пытались победить их. Но все наши попытки были тщетны! Эти счастливые люди умели постоять за себя. Наконец мы решили захватить их врасплох и напали ночью на сонный посёлок. Но и это не удалось. Много наших воинов погибло в бою. Некоторые, и среди них я, пытались спастись, бросившись в тёмные воды озера…»

— Но вдогонку за ними кинулись победители, — подхватил Крек, с жаром перебив молодого чужеземца. — Вожатый должен был и это открыть вам, — прибавил он с усмешкой торжества. — Только один из беглецов остался живым. Как он спасся, я не знаю, но у него в схватке с нашим воином были выколоты глаза!

— Вождь, ты прав! — воскликнул юноша. — Я вижу, что попал к тем самым людям, о которых говорил мне старик. Вы как раз из этого племени, на которое он некогда напал. Вождь! — продолжал молодой человек твёрдым голосом, протягивая руки. — Делай со мной что хочешь, но пощади этих несчастных женщин! Я ваш пленник, но вашего врага уже нет в живых. Слепой и слабый, он умер как храбрый воин в схватке с медведем, который напал на него, пока мы ходили искать воду. Он был храбрец, и звали его Безглазым. Я сын вождя, и меня зовут Ожо.

Крек и его братья вскрикнули от удивления.

— Ожо!.. — повторили вместе три брата. — Ожо!..

— Да, Ожо.

— Это он!.. Это брат!.. — прошептали Гель и Рюг, сжимая руки Крека и дрожа от радостного волнения.

— Я тоже так думаю, — пробормотал Крек, — но, — прибавил он, верный своей осторожности, — быть может, это враг, его зовут именем нашего брата Ожо.

И, обращаясь к чужеземцу, Крек громко спросил:

— Кто эти женщины?

— Эти женщины мои сёстры, дочери вождя.

— Их зовут?

— Маб и Он.

Едва эти слова сорвались с уст незнакомца, как его обняли чьи-то сильные руки, и он услышал приветливые восклицания.

— Ожо, Ожо! — кричал вне себя от радости Крек. — Разве ты не узнаешь меня, и Геля, и Рюга?

Не нужно описывать изумление Ожо при этих словах, оно понятно и без слов.

Маб и Он казалось, что они видят во сне, будто маленький Крек превратился в прекрасного молодого воина.

Затем Крек подошёл к вождю, который прилёг у костра, пока братья разговаривали с молодым незнакомцем. Крек рассказал ему, с кем они встретились, и почтительно просил его помиловать Ожо и сестёр.

— Их привёл сюда наш враг, но теперь он мёртв. Ожо — ловкий, осторожный, преданный и честный юноша. Он будет усердно служить племени, которое примет его к себе. Я отвечаю за него, — сказал Крек.

— Если это так, Крек, я должен благодарить тебя, — сказал вождь, — ты даришь нашему племени нового полезного члена. Пусть будет по-твоему. Завтра я покажу нашим молодого воина.

Ночь прошла спокойно. Воины крепко спали, но Крек, Гель-рыболов и Рюг большеухий, сидя у костра, наперебой рассказывали Ожо и сёстрам, как они живут в посёлке на озере. А Ожо ещё раз повторил свой рассказ о последних годах жизни в пещере и гибели их семьи.

— Ещё задолго до битвы, которая стала роковой для нашей семьи, — так закончил Ожо свою печальную повесть, — старейшины простили тебе, Крек, смерть огня и сожалели, что ты ушёл…

Наступал рассвет. Вождь проснулся и приказал немедля двинуться в путь. Через несколько часов дети пещеры подошли к берегам прекрасного озера. Годы тяжёлых странствий и горькой разлуки окончились для них навсегда.





В. Ф. Вейнланд
РУЛАМАН



Глава I
ПЕРЕД ПЕЩЕРОЙ

Это было много-много лет тому назад, когда на территории нынешней Германии среди дикой природы жили пещерные люди.

В то далекое время в летний день на освещенной солнцем площадке перед одной из пещер теперешних Швабских гор играли на мягкой траве голые, темно-желтые дети. Один из мальчиков ездил верхом на медвежонке, подгоняя его сосновой веткой, а другой тянул животное за шею; немного подальше около ручного волка сидел четырнадцатилетний мальчик и гладил зверя по спине, а волк добродушно лизал ему лицо. Среди темно-зеленых игл тиса на сером фоне выжженных солнцем скал играло несколько таких же смуглых мальчиков. Один из них, забравшись высоко на дерево, бросался оттуда с вытянутыми вперед руками на одну из растущих внизу веток и так, прыгая с ветки на ветку, достигал земли и скрывался с веселым смехом в пещере.

Через несколько минут дети выбежали из пещеры с пращами в руках. Они подбежали к толстому корявому дубу, росшему против тиса влево от входа в пещеру, и стали метать из пращей круглые камни, собранные в долине, величиной в добрый детский кулак. Целью им служили висевшие на ветвях дуба украшения: огромный череп пещерного медведя с оскаленными зубами, убитый филин, ястреб, дикая кошка с пушистым, толстым хвостом, лисица и много других охотничьих трофеев.

Почти никто из мальчиков не промахнулся, и если случалось, что какой-нибудь камень, к досаде стрелявшего, жужжа пролетал мимо цели и падал в долину, кругом раздавался громкий смех.

Вблизи мальчиков маленькие девочки играли с ручным оленем, и их веселый крик слышался со всех сторон.

Недалеко от детей большой черный ворон и галка важно прохаживались по площадке, собирая камешки, черепки и попадавшиеся кости.

У самой пещеры сидели, поджав ноги, женщины вокруг большой кучи пепла, по которой иногда пробегал красный огонь, над этой кучей возвышался на четырех столбах простой плетеный навес для защиты от дождя.

Одежда женщин состояла из оленьей шкуры, достигавшей до колен и оставлявшей голыми руки и ноги. У некоторых на коленях лежали грудные дети. Женщины разговаривали, странно пришепетывая, размахивая руками, и часто гримасничали.

Вдруг они разом замолчали; даже дети прекратили игру. Все обернулись к старому тису. Там появилась тяжело дышавшая старуха; она издавала глухие стоны. Наклоненная вперед голова ее была покрыта белыми как снег волосами, ниспадавшими густыми спутанными прядями почти до земли. Ее морщинистые коричневые руки опирались на костыли. Сморщенное худое лицо было бледно; подбородок выдавался вперед, а длинные седые брови висели над ввалившимися, почти закрытыми глазами. На плечах старухи висела очень редкая шкура белого волка, что считалось особенным отличием. Это была старая Парра, прародительница всех собравшихся здесь людей. Медленно, ощупывая костылем каждый камень, она брела от пещеры к краю скалы. Там она подняла руку по направлению к заходящему солнцу и зашептала какие-то слова; женщины и дети подхватили их, хлопая в ладоши. Это была их вечерняя молитва. Кончив ее, старуха возвратилась к тису, опустилась на землю и свесила голову на грудь, как будто погрузившись в глубокое раздумье.

Оживление вернулось к маленькому населению пещеры. Площадку очистили, и все сели в круг. Молодой человек лет восемнадцати принес странный инструмент, состоявший из куска выдолбленного дерева с круглой дырой посередине, затянутой кожей, и, обхватив его коленями, стал барабанить ладонями, выдерживая короткий, отрывистый такт. Другой молодой дикарь стал дуть в дудку, сделанную из полой кости с проверченными отверстиями, подчиняясь такту барабана. Женщины подхватили хором грустный, однообразный мотив; старуха вторила им, ударяя в ладоши.

Из пещеры выпрыгнул веселый мальчик с развевающимися волосами и стал в середину круга. Его короткая меховая куртка была перетянута поясом из веток тополя, голову обвивал плющ, а за ушами торчали два голубых пера сойки. Он держал лук и несколько стрел. Волк прыгнул рядом с ним в круг.

Мальчик начал медленный танец; он топал ногами, высоко поднимая колени, выразительно потрясая в воздухе руками и оружием. Чем быстрее бил барабан, тем быстрее топал ногами молодой танцор. Кончив танец, он одним прыжком вылетел из круга, перепрыгнув через головы двух девочек, испуганно согнувшихся перед ним. Волк последовал за ним.

— Молодец Руламан!.. — закричали восторженно дети.

После Руламана начали пляску три девочки в юбочках из перьев и с дубовыми ветками на груда.

Вдруг из долины раздался пронзительный свист. Все разом точно замерло…


Глава II
ВОЗВРАЩЕНИЕ С ОХОТЫ

Айматов — так называли себя обитатели пещеры — охватило волнение. Как и у всех дикарей, живущих только охотой, у них постоянно чередовались голод и изобилие, опасности и неудачи с днями большой добычи и беззаботного веселья. Дикие звери встречались редко около их жилища, и для добывания пищи приходилось предпринимать отдаленные путешествия и тащить с большим трудом добычу домой.

Свист возвещал о возвращении домой мужчин, ушедших на охоту несколько дней тому назад. Толпа женщин и детей, за исключением Парры, бросилась по широкой извилистой тропинке к ближнему источнику. Источник этот почти круглый год доставлял пещерному человеку воду; только зимой, когда вода промерзала до дна, ему приходилось довольствоваться каплями, просачивавшимися сквозь потолок пещеры.

Уже стемнело. С горы нельзя было не только увидеть охотников, но даже услышать их шагов. Толпа женщин и детей остановилась у источника, стараясь не шуметь, чтобы не привлечь внимания хищных зверей. Этот первобытный народ слишком привык к