Дебора Харкнесс - Открытие ведьм [litres]

Открытие ведьм [litres] [A Discovery of Witches ru] 1991K, 463 с. (пер. Виленская) (Все души-1)   (скачать) - Дебора Харкнесс

Дебора Харкнесс
Открытие ведьм

Deborah Harkness

A Discovery of Witches


© Deborah Harkness, 2011

© Н. Виленская, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Лесли, Джейку и блестящему будущему, которое их ожидает

В начале всего – отсутствие и желание.

В начале всего – кровь и страх.

В начале всего – открытие колдунов.



Глава 1

Переплетенный в кожу том, ничего особенного. Любой историк, будь он человеком, не усмотрел бы никакой разницы между этим томом и прочими старинными фолиантами Бодлианской библиотеки Оксфорда[1], однако я сразу поняла, что с ним что-то не так.

В читальном зале герцога Хамфри в этот сентябрьский вечер было пусто, и заявки выполнялись быстро: летний наплыв посетителей миновал, лихорадка осеннего семестра еще не началась. Тем не менее я удивилась, когда Шон, дежуривший на выдаче, заговорщицки шепнул:

– Ваши манускрипты прибыли, доктор Бишоп. – Библиотекарь застенчиво отряхнул свитер с ромбами от пыли веков, и песочная прядка упала ему на лоб.

– Спасибо, – благодарно улыбнулась я. – И перестань называть меня доктором Бишоп. Мне все время кажется, что ты обращаешься к кому-то другому.

Я беззастенчиво превышала допустимое для одного заказа количество книг, и Шон уже больше недели мне в этом потворствовал. Еще в аспирантуре мы с ним частенько сиживали в баре с розовыми стенами напротив университета.

Он с ухмылкой подвинул мне заказ по обшарпанной дубовой столешнице. Каждая из иллюстрированных алхимических рукописей лежала в защитной картонной папке.

– А, вот еще одна.

Шон юркнул в специальную комнатку и вернулся с толстой книгой – ин-кварто, пятнистый переплет телячьей кожи. Он положил ее поверх остальных и наклонился, чтобы рассмотреть получше. Тонкая золотая оправа очков сверкнула в свете приделанной к полке неяркой бронзовой лампы.

– Книгу давно не спрашивали – надо пометить, чтобы и ее поместили в папку.

– Напомнить тебе?

– Не надо. Уже внес в память. – Шон постучал себя по лбу.

– Видно, твоя память работает лучше моей.

Шон застенчиво на меня посмотрел и потянул бланк заказа, застрявший под переплетом.

– Смотри, не пускает.

Привычную тишину зала нарушили приглушенные голоса.

– Слышал? – Я оглянулась.

– Что именно? – спросил Шон, поднимая глаза от манускрипта.

Полустершаяся позолота на обрезе не объясняла излучаемого книгой радужного сияния. Я сморгнула:

– Да так, ничего.

Я торопливо потянула книгу к себе и тут же ощутила покалывание в пальцах. Шону наконец удалось вытащить бланк. Я взяла в руки всю стопку, придерживая ее подбородком. Привычные запахи карандашной стружки и мастики заглушил новый загадочный аромат.

– Диана, ты себя хорошо чувствуешь? – забеспокоился Шон.

– Да, просто устала немного.

Я оторвала нос от манускрипта и быстро прошла через самую древнюю, относящуюся к пятнадцатому веку часть зала мимо поцарапанных елизаветинских столов (каждый с тремя книжными полками). Готические окна между ними привлекали внимание читателя к кессонным потолкам. Там блистал яркими красками с позолотой университетский герб – три короны и открытая книга – и повторялся девиз «Господь – мой свет».

Во всем зале, кроме меня, в пятницу вечером находился один-единственный человек – Джиллиан Чемберлен, тоже американка. Она была классицисткой, преподавала в Брин-Море[2] и сейчас корпела над переложенными стеклом папирусами. Я прошла мимо, стараясь не смотреть на нее, но меня выдало поскрипывание старых половиц.

Я почувствовала на себе ее взгляд – взгляд другой колдуньи.

– Диана? – окликнула она из полумрака.

Я остановилась, подавив вздох:

– Привет, Джиллиан.

Мне почему-то не хотелось показывать ей свои книги, и я встала подальше, да еще повернулась так, чтобы их загородить.

– Что будешь делать на Мейбон?[3]

Джиллиан вечно звала меня провести время с «сестрами». Теперь, когда до колдовского праздника осеннего равноденствия оставалась всего пара дней, она с удвоенным рвением пыталась приобщить меня к местному ковену.

– Работать, – кратко ответила я.

– Тут есть очень милые колдуны, – с укором произнесла Джиллиан. – Обязательно приходи к нам в понедельник.

– Спасибо, я подумаю. – Мои ноги уже шагали по направлению к Селден-Энду, просторному крылу восемнадцатого века, расположенному под прямым углом к главному залу. – Особенно на меня не рассчитывай – готовлю доклад к конференции.

Тетя Сара предупреждала меня, что одна колдунья другую нипочем не обманет, но попытаться-то можно.

Джиллиан сочувственно хмыкнула, но продолжала за мной следить.

Вот и мое привычное место возле высоких сводчатых окон. Хотелось поскорей скинуть книги на стол и вытереть руки, но я поборола искушение и положила их осторожно, проявляя уважение к возрасту.

Рукопись, зажавшая бланк заказа, лежала на самом верху. На ее корешке был отштампован золотом герб Элиаса Ашмола, коллекционера и алхимика семнадцатого столетия; его книжное собрание поступило в библиотеку из музея[4] в девятнадцатом веке. Ниже герба значился номер – 782.

Потрогав бурый кожаный переплет, я тут же отдернула ладонь, но сделала это недостаточно быстро. По рукам и плечам побежали мурашки, мышцы шеи и спины напряглись. Ощущение вскоре прошло, но на смену ему явилась пустота, чувство несбывшегося желания. Потрясенная, я шагнула прочь от стола.

Даже с безопасного расстояния книга бросала мне вызов, угрожая разрушить стены, которыми я отгородила себя-ученого от себя – последней колдуньи из рода Бишопов. Ради честно заработанной докторской, хорошей должности и перспектив на будущее я отреклась от фамильного наследия – жизнь, которую я себе создала, опиралась на здравый смысл и мои способности, а не на предчувствия и заклинания. В Оксфорде я намеревалась завершить один исследовательский проект, опубликовать свои изыскания, проведя тщательный анализ и снабдив их подробными примечаниями, и представить это все на суд коллег – обычных людей. Никаких тайн, колдовскому шестому чувству в этой работе места не было.

Тем не менее один из заказанных мной алхимических манускриптов проявлял все признаки сверхъестественного, и я просто не могла это игнорировать. Руки у меня чесались открыть книгу и узнать наконец, в чем дело, но чувство еще более сильное, чем любопытство, приказывало не спешить и подумать: что мною движет – чисто академический интерес или родство с колдунами?

Бодли всегда была для меня святилищем, никак не связанным с Бишопами. Я глубоко вдохнула библиотечный воздух и закрыла глаза, надеясь обрести ясность, потом сложила на груди дрожащие руки и задумчиво уставилась на «Ашмол-782». За окном густели сумерки.

Моя мать сразу же поняла бы, что делать, – инстинктивно. Почти все Бишопы были одаренными колдунами, но Ребекка и среди них выделялась – так говорили все. Способности у нее проявились рано: уже в школе, в младших классах, она переколдовывала большинство старших товарок по ковену. Интуиция помогала ей разбираться в заклинаниях, а еще мама обладала невероятным провидческим даром, видела насквозь людей и понимала ход событий. Сара, ее младшая сестра и моя тетка, тоже была талантлива, но практиковала больше по части традиционных зелий и чар.

Мои коллеги-историки, разумеется, ничего об этом не знали, но в Мэдисоне, маленьком городке на севере штата Нью-Йорк, где я жила у Сары с семи лет, всем и каждому было известно, кто такие Бишопы. Наши предки переехали туда из Массачусетса после Войны за независимость. Тогда прошло уже больше ста лет с тех пор, как Бриджит Бишоп[5] казнили в Сейлеме, но дурная слава сопровождала семью повсюду. На новом месте Бишопы очень старались доказать мэдисонским соседям, что колдуны приносят одну только пользу – и лечат, и погоду предсказывают. Со временем наша семья пустила корни достаточно глубоко, чтобы стойко выдерживать неизбежные вспышки страха и суеверия.

Но любопытство выманило мать за пределы безопасного Мэдисона. Для начала она отправилась в Гарвард, где встретила молодого Стивена Проктора. Он тоже происходил из старого колдовского рода и тоже мечтал оторваться от семейных традиций и Новой Англии. Ребекка и Стивен были чудесной парой: мать, по-американски открытая, уравновешивала более старомодного и чопорного отца. Они стали антропологами и с головой погрузились в чужие культуры и верования, сочетая страсть к науке с глубокой любовью друг к другу. Обеспечив себе прочные академические позиции – Ребекка в своей альма-матер, отец в Уэллсли[6], – они ездили со своими исследованиями по разным странам, а потом обосновались в Кембридже, в штате Массачусетс.

Мои детские воспоминания, хотя и немногочисленные, обладают необычайной яркостью. Вельветовые заплатки у отца на локтях, пахнущие ландышем духи матери. Звон бокалов в пятницу вечером, когда они, уложив меня спать, ужинали вдвоем при свечах. Сказки, которые мама рассказывала мне на ночь, стук коричневого отцовского портфеля, который он бросал на пол у входной двери.

Почти все дети помнят о своих родителях нечто подобное, но у меня есть и другие воспоминания. Мама никогда не стирала, но моя одежда всегда была чистой и аккуратно сложенной. Разрешение на экскурсию в зоопарк, забытое дома, вдруг появлялось на моей парте само собой. В каком бы состоянии ни находился отцовский кабинет, когда я приходила поцеловать папу перед сном (а обычно там царил основательный кавардак), утром в нем уже был образцовый порядок. В детском саду я спросила маму подружки Аманды, зачем она моет посуду водой и мылом – достаточно ведь сложить все в раковину, щелкнуть пальцами и немного пошептать. Миссис Шмидт посмеялась моим фантазиям, но все же они ее обескуражили: я это видела по глазам.

В тот же вечер родители объяснили мне, что о нашем домашнем волшебстве не следует рассказывать посторонним. Людей гораздо больше, чем колдунов, и они нас боятся, сказала мама, – а сильнее страха ничего нет на свете. Я тогда не сказала им, что тоже боюсь волшебства, особенно маминого.

Днем она ничем не отличалась от любой кембриджской матери – не слишком ухоженная, немного сумбурная, замученная работой и домом. Белокурые волосы она носила по моде взлохмаченными, но одевалась как в каком-нибудь 1977-м: длинные широкие юбки, брюки и рубашки на размер больше, чем надо, мужские куртки и блейзеры. Все эти одежки а-ля Энни Холл она скупала в комиссионных бостонских магазинах: на улице или в очереди супермаркета никто не взглянул бы на нее дважды.

Но дома, задернув шторы и заперев дверь, Ребекка преображалась. Движения из суетливых становились уверенными; иногда она прямо-таки плыла по дому. Когда мама напевала, подбирая с пола игрушки и книжки, лицо ее светилось неземной красотой.

В такие минуты, когда в ней сияла магия, нельзя было отвести глаз.

«В маме спрятана петарда», – улыбаясь во весь рот, шутил папа.

Но скоро я узнала, что петарды не просто пускают яркие звезды – они непредсказуемы и могут напугать.

Однажды вечером, когда отец читал лекцию, мать решила почистить серебро и вдруг загляделась на стоявшую на столе чашу с водой. Над чашей заклубился туман, из которого выходили крошечные призрачные фигурки. Они росли, и вскоре комната заполнилась диковинными существами. Они взбирались по занавескам, цеплялись к потолку. Сначала я смотрела на них с восторгом, раскрыв рот, но потом позвала на помощь маму, а она не могла оторваться от чаши. В конце концов одно создание, получеловек-полузверь, подобралось совсем близко и ущипнуло меня за руку – лишь тогда мать вышла из транса. Красные искры, которые посыпались из нее, разогнали призраков. Отец, вернувшись, сразу почувствовал в доме запах паленых перьев и забеспокоился. Мы с мамой сидели обнявшись в постели. Мать при виде папы залилась покаянными слезами. С тех пор наша столовая всегда внушала мне страх.

А когда мне было семь лет, родители уехали в Африку и там погибли, после этого я вообще никогда больше не чувствовала себя в безопасности.


Я помотала головой и вновь сосредоточилась на стоящей передо мной дилемме. Магическая рукопись лежала на столе в круге света от лампы и взывала к чему-то темному, запрятанному в моей душе. Я опять дотронулась до гладкого кожаного переплета, и мне снова кольнуло пальцы. Когда-то, просматривая бумаги в кабинете отца, я уже испытала нечто подобное.

Решительно отвернувшись от загадочного тома, я занялась обычным делом – стала искать список алхимических текстов, подготовленный мной в Нью-Хейвене. Он нашелся на столе в куче черновиков, библиотечных бланков и заявок, карандашей, ручек и прочего. Список был составлен тщательно, манускрипты рассортированы по коллекциям, против каждого значился шифр, присвоенный бодлианским библиотекарем. Я приехала в Оксфорд несколько недель назад и с тех пор скрупулезно работала с этим списком. «Антропология, или Краткое описание двух начал человека: анатомического и психического», – говорилось в аннотации к «Ашмолу-782». Содержание, как и в большинстве изучаемых мною работ, было почти невозможно определить по заглавию, но я поняла бы, что это за книга, даже не открывая ее. Тетя Сара всегда проверяла свою почту на ощупь. Если в конверте лежал нежелательный счет, она попросту не вскрывала письмо и притворялась потом, что о задолженности за электричество впервые слышит.

Золотые циферки на корешке подмигнули мне.

Я села и призадумалась, как же быть. Открыть книгу, как будто я самый обычный историк? Или оставить ее и уйти?

Вот повеселилась бы Сара, увидев меня сейчас. Она всегда говорила, что мои попытки держаться подальше от магии ни к чему не приведут, но после смерти родителей я совсем не пользовалась волшебством. Все колдуны и колдуньи, явившиеся на поминки, искали во мне черты Бишопов и Прокторов, гладили по голове и предрекали, что очень скоро я займу место матери в местном ковене. Некоторые шептались о том, что моим родителям не следовало жениться.

«Слишком большая сила, – тихонько говорили они, думая, что я не слышу. – Они привлекли бы к себе внимание, даже если бы не занимались древними культами».

Этого мне хватило, чтобы обвинить в смерти родителей сверхъестественные способности. Я решила попробовать жить по-другому и, повернувшись спиной ко всему магическому, занялась тем же, чем занимались все обычные девочки моего возраста, – ездила верхом, встречалась с мальчиками, читала романтические книжки. Таким образом я надеялась затеряться среди простых смертных. В переходном возрасте я страдала от депрессии и тревоги, но обычный человеческий доктор заверил тетю, что это вполне нормально.

Сара ничего ему не рассказала о голосах, о моей привычке брать телефонную трубку за минуту до звонка, о том, как она в полнолуние ограждает чарами все окна и двери, чтобы я во сне не ушла в лес. Не рассказала, что стулья в доме укладываются в пирамиду, когда я злюсь, и падают на пол, когда злость проходит.

Когда мне стукнуло тринадцать, тетя стала учить меня азам колдовской науки, чтобы отвести в это русло хотя бы часть моей силы. Бесконтактное зажигание свечек, проверенные временем зелья от прыщей – обычный начальный курс колдуньи-подростка. Но даже самые простые заклинания мне не давались, зелья выкипали, а выполнять тетины задания, чтобы выяснить, перешел ли ко мне материнский дар ясновидения, я упорно отказывалась.

Когда гормональная перестройка завершилась, голоса, спонтанные возгорания и прочие явления тоже начали проходить. Но я все так же отказывалась приобщаться к семейному бизнесу. Тетя побаивалась жить в одном доме с необученной колдуньей и потому испытала некоторое облегчение, когда я отправилась в колледж в Мэн. Типичная история взросления, если не считать колдовской ее части.

Из Мэдисона мне удалось выбраться благодаря своим интеллектуальным способностям – я всегда опережала ровесников, начала разговаривать и выучилась читать раньше, чем обычные дети, с ходу запоминала учебники благодаря феноменальной фотографической памяти и выдавала на контрольных нужные результаты. Обнаружив, что в школе вполне можно обойтись и без магического наследия, я проскочила за год пару последних классов и поступила в колледж в шестнадцать лет.

Поначалу я попробовала себя на театральном факультете. Меня увлекали костюмы и зрелищность, поражало, как пьесы помогают перенестись в другое время и место. Профессора сразу же начали ставить меня в пример как прекрасную актрису, которой игра позволяет преобразиться в совершенно другую личность. Первые намеки на то, что этим я обязана не только актерскому дару, проявились в роли Офелии. Как только я ее получила, волосы у меня немедленно отросли до пояса. Я часами просиживала у местного озера, завороженная сверкающей гладью, а отросшие косы ниспадали до самой воды. Мальчик, игравший Гамлета, поддался иллюзии. У нас случился страстный, хотя и мимолетный роман. Я потихоньку сходила с ума, заражая весь актерский состав.

Премьера стала событием, это да, но каждая моя новая роль была сопряжена с какой-то проблемой. На втором курсе, когда мне дали Аннабеллу в пьесе Джона Форда[7] «Жаль, что она блудница», положение сделалось совсем уж невыносимым. Как и за героиней Форда, за мной повсюду бегали ухажеры (и не только люди). Наконец занавес опустился в последний раз, но поклонники никуда не делись, и стало предельно ясно, что свои силы контролировать я никак не могу. Я не знала и не желала знать, сколько в моей игре от магии, – сделала короткую стрижку, а многослойные топы и широкие юбки сменила на униформу серьезной и честолюбивой студентки-юристки: черные водолазки, защитного цвета брюки, туфли на низком каблуке. Избыток энергии я вымещала в спорте.

После театрального отделения я стала искать серьезную специальность, которая никакого отношения не имела бы к магии. Для математики мне недоставало точности и терпения, на биологии я ни один опыт не довела до конца и постоянно проваливала контрольные.

В конце второго курса канцелярия потребовала, чтобы я наконец выбрала что-нибудь, если не хочу проучиться пять лет вместо четырех, – и тут благодаря летней английской программе мне подвернулась возможность уйти еще дальше от всего бишоповского. Я влюбилась в Оксфорд, в утренний свет его тихих улиц. Курс истории включал в себя жизнеописания королей с королевами, и если у меня в голове и звучали голоса, то принадлежали они героям книг, написанных в шестнадцатом-семнадцатом веках. Это вполне можно было приписать величию английской литературы. А лучше всего было то, что никто здесь меня не знал и никакие колдуны, если они даже присутствовали тем летом в городе, ко мне не приставали. Вернувшись домой, я выбрала историю своей специальностью, прошла все полагающиеся курсы в рекордное время и в двадцать лет окончила колледж с отличием.

Взявшись писать докторскую, я изо всех возможных вариантов предпочла Оксфорд. Я занималась историей науки, и темой моих исследований стал период, когда наука начала вытеснять магию, а законы Ньютона – астрологию вкупе с охотой на ведьм. Поиск рационального начала в природе и отказ от сверхъестественного, характерные для того времени, отражали мою внутреннюю борьбу. Стена, воздвигнутая мной между собственными разумом и наследственностью, стала еще прочнее.

Тетя Сара фыркнула, услышав, что предметом моей диссертации будут химики семнадцатого столетия. Ее ярко-рыжие волосы хорошо сочетались с огненным нравом и острым язычком. Будучи колдуньей прямой и здравомыслящей, она немедленно завладевала всеобщим вниманием, стоило ей войти в комнату. Мэдисонское общество призывало ее на помощь в случае больших и малых городских бед. Наши с ней отношения сильно улучшились, поскольку теперь она уже не потчевала меня ежедневными наблюдениями по части слабости и непостоянства людской натуры.

Впрочем, хоть нас и разделяли сотни миль, тетя по-прежнему считала мои попытки отречься от магии смехотворными и каждый раз непременно мне об этом сообщала.

«Эта наука в свое время называлась у нас алхимией, и магии в ней было хоть отбавляй».

«Неправда, – горячо возражала я (в своих исследованиях я как раз пыталась доказать, как тесно алхимия была связана с наукой). – Сила алхимии в том, что развивался экспериментальный подход, а не в поисках волшебного эликсира, превращающего свинец в золото и делающего человека бессмертным».

«Как скажешь, но ты, желая сойти за человека, выбрала странный путь», – отвечала Сара с сомнением в голосе.

Получив степень, я стала активно бороться за место в Йеле (единственный университет в Америке более английский, чем сама Англия). Меня предупреждали, что успеха я вряд ли добьюсь, но я накатала две книжки, наполучала премий, заработала гранты и, вопреки всем предостережениям, пробилась-таки, куда мечтала.

Что еще важнее, теперь я сама распоряжалась своей жизнью, и ни один человек на факультете, даже специалисты по американской истории, не связывали моей фамилии с первой женщиной, казненной за колдовство в Сейлеме в 1692 году. Защищая заработанную тяжким трудом независимость, я с корнем вырвала магию из своей жизни. Без исключений, конечно, не обходилось: пришлось, например, воспользоваться одним из Сариных заклинаний, когда стиральная машина чуть не затопила мою квартирку на Вустер-сквер. Все мы не без греха.

Вспомнив об этой своей промашке, я затаила дыхание, взяла рукопись обеими руками и положила ее на наклонную подставку, предназначенную для работы с редкими книгами. Решение было принято: я отнесусь к рукописи «Ашмол-782» как серьезный ученый. Опишу ее содержание, не обращая внимания на жжение в пальцах и странный запах. А после этого со всей профессиональной объективностью рассмотрю вопрос, стоит заниматься этой книгой далее или нет. Но когда я расстегивала медные застежки на переплете, пальцы все-таки дрожали.

Книга тихонько вздохнула.

Я быстро оглянулась через плечо. В зале по-прежнему было пусто и тихо, только тикали часы в углу.

Я открыла новый файл в ноутбуке, решив не упоминать там о таинственном вздохе. Знакомое действие, совершаемое в сотый, если не в тысячный раз, успокаивало не меньше, чем галочки в списке. Я напечатала номер, заглавие, заглавие из каталога, подробно описала размер и фактуру переплета.

Оставалось только открыть фолиант.

Переплет, несмотря на откинутые застежки, не желал открываться, словно его приклеили. Тихо выругавшись, я приложила к нему ладонь, чтобы манускрипт мог со мной познакомиться. Класть руку на книгу – еще не магия. После привычного покалывания (так обычно бывает, когда на тебя смотрит колдун или колдунья) фолиант будто бы расслабился и раскрылся легко.

Первый лист был чистым. На втором, пергаментном, рукой Ашмола было проставлено: «Антропология, или Краткое описание двух начал человека». Эти ровные округлые буквы были знакомы мне так же хорошо, как собственный почерк. «Анатомического и психического» добавили позже карандашом. Этот почерк я тоже знала, но не могла вспомнить, чей он. Можно было бы потрогать надпись и что-нибудь разузнать с помощью прикосновения, но это значило бы нарушить библиотечные правила, да и как задокументируешь добытую таким путем информацию? Я внесла в компьютер «чернила и карандаш, разный почерк», написала о предполагаемом возрасте обеих надписей.

Эта пергаментная страница, необычайно тяжелая, как раз и была источником волновавшего меня запаха. От нее пахло не просто древностью, но чем-то мускусным, затхлым. Следующие три страницы, как я сразу заметила, были аккуратно вырезаны.

Ну, тут, по крайней мере, можно без проблем все задокументировать. «Не менее трех листов удалено с помощью линейки или бритвы», – набила я и заглянула под корешок, но не сумела определить, не вырвано ли из книги что-нибудь еще. Когда я наклонилась над пергаментом, то особенно остро почувствовала силу и странный аромат, они очень отвлекали.

Сразу после вырезанных страниц шла иллюстрация – младенец женского пола в стеклянном сосуде. В одной ручонке у девочки серебряная роза, в другой золотая, на ногах крылышки, на длинные черные волосы падали дождем красные капли. Сделанная чернилами подпись объясняла, что это философское дитя – аллегорическое изображение важнейшей стадии в создании философского камня, приносящего владельцу здоровье, богатство и мудрость и прочие блага.

Яркие краски на удивление хорошо сохранились (художники тех времен подмешивали в краски толченые камни, в том числе драгоценные), а рисунок делал подлинный мастер. Пришлось буквально взять себя в руки, чтобы эти самые руки не тянулись к манускрипту.

В деталях художник, несмотря на весь свой талант, явно ошибся. Горло сосуда должно быть направлено вверх, а не вниз, самого же ребенка полагалось рисовать наполовину черным, наполовину белым в знак того, что это гермафродит. Философское дитя изображали с мужскими гениталиями и женской грудью или, на худой конец, с двумя головами.

По алхимическим иллюстрациям, аллегорическим и всегда крайне неоднозначным, я пыталась понять, систематизировали ли алхимики свои наблюдения в те дни, когда периодической таблицы элементов еще не существовало. Луна, к примеру, почти всегда представляла серебро, солнце – золото. Химическое соединение того и другого изображалось как брачный союз. Позднее картинки уступили место словам, а слова, в свою очередь, химическим формулам.

Эта конкретная книга вызывала сомнения в том, что алхимиками руководила хоть какая-то логика. В каждой иллюстрации содержалось не меньше одной серьезной ошибки, а подписей никаких и вовсе не было.

Я искала хоть что-нибудь знакомое, и вдруг в тусклом свете на одной странице проступили следы букв. Я повернула лампу, сфокусировав свет.

Ничего не видно.

С величайшей осторожностью я перевернула страницу и увидела слова, сотни слов, которые, мерцая, скользили по листу. Различить их можно было только при хорошем освещении и правильном ракурсе.

Вот так так!

Выходит, мой «Ашмол-782» – палимпсест, рукопись внутри рукописи. Когда-то писцы за недостатком пергамента тщательно смывали старые книги и записывали на чистых страницах новый текст. Со временем стертые записи проявлялись, словно призраки, разглядеть их под чернильными пятнами можно было с помощью ультрафиолетовых лучей.

Эту рукопись, однако, никакой ультрафиолет не взял бы: ее не смыли, а спрятали каким-то магическим способом. Но кому могло понадобиться заколдовывать алхимический текст? Туманные намеки и красивые причудливые иллюстрации ведь и без того очень трудно расшифровать даже специалистам.

Отвлекшись от мельтешащих нечитабельных букв, я записала в компьютер: «Сплошные загадки. Заголовки пятнадцатого – семнадцатого веков, изображения большей частью пятнадцатого (источники, возможно, и старше?). Бумажные и пергаментные листы перемешаны. Чернила черные и цветные, последние необычайно высокого качества. Иллюстрации хорошо выполнены, но многие детали неверны или отсутствуют вовсе. Они изображают создание философского камня и алхимические концепции: сотворение, смерть, воскрешение и трансмутацию. Неточная копия более раннего манускрипта? Аномалия на аномалии».

Мои пальцы застыли на клавишах.

Если новая информация расходится с уже имеющимися данными, ученые либо отбрасывают это новое, угрожающее взлелеянным ими теориям, либо обращают на загадку все свое внимание. Я, скорее всего, выбрала бы второй вариант, но магическая природа книги склоняла к первому. А еще ученые в непонятных случаях тянут время.

«К этой книге, возможно, придется вернуться еще раз», – допечатала я, обуреваемая противоречивыми чувствами, и, затаив дыхание, осторожно закрыла том. Магические потоки по-прежнему пронизывали книгу, особенно возле застежек.

Ну, хоть закрыла без проблем, уже хорошо. Я сидела, уставившись на манускрипт. Так и тянуло погладить коричневый кожаный переплет, но я удержалась, как раньше удерживалась от прикосновения к иллюстрациям. Нельзя претендовать на большее, чем то, что может узнать из этой книги обычный историк.

Тетя Сара всегда говорила, что магия – это дар. Если так, то дар этот достался мне совсем не за так: он связывал меня со всеми прежними колдунами Бишопами. За то, чтобы вступить в наследственные права и овладеть сокровенным волшебным ремеслом, заклинаниями и чарами, нужно заплатить определенную цену. Раскрыв «Ашмол-782», я разрушила стену между мной-колдуньей и мной-ученым, но теперь снова ее воздвигла и твердо намеревалась остаться по ту – немагическую ее сторону.

Я закрыла компьютер, собрала бумаги, уложила книги в стопку, поместив «Ашмол-782» в самый низ. Джиллиан, к счастью, на месте не было, хотя ее стол остался неубранным – решила, вероятно, поработать допоздна и вышла на чашку кофе.

– Закончила уже? – спросил Шон.

– Не совсем. Три верхние хотела бы оставить на понедельник.

– А четвертую?

– С ней все, – выпалила я, подвигая к нему стопку книг. – Можешь отправлять обратно в хранилище.

Шон положил книгу сверху на весь прочий возврат, проводил меня к лестнице, попрощался и скрылся в служебной комнатке. Включился конвейер, уносящий загадочный том в недра библиотеки.

Я чуть было не остановила Шона, но в последний момент удержалась.

У самых дверей воздух сгустился, как будто библиотека не хотела меня отпускать. На мгновение все вокруг вспыхнуло, словно обрез колдовской книги у Шона на столе. Меня пробрала невольная дрожь, волоски на руках поднялись дыбом. Здесь только что произошло какое-то волшебство.

Я повернулась было опять к читальному залу герцога Хамфри, но устояла и решительно вышла вон, сказав себе: пустяки.

Уверена? – шепнул голос, на который я столько времени старательно не обращала внимания.


Глава 2

Оксфордские колокола прозвонили семь раз. В эту пору года темнело быстрее, чем летом, но серые сумерки еще медлили. Библиотечные фонари, зажженные всего полчаса назад, расплывались в них золотыми лужицами.

Двадцать первое сентября. Колдуны и колдуньи всего мира сейчас празднуют канун осеннего равноденствия, встречая Мейбон и грядущую зимнюю тьму, но оксфордским придется обойтись без меня. Мне в самом деле предстояло выступить с ключевым докладом на одной важной конференции в будущем месяце, а я еще его толком не продумала, и потому начала беспокоиться.

При мысли о пирующих где-то колдунах у меня заурчало в желудке. Я сидела в библиотеке с утра, с половины десятого, и только раз прервалась на обед.

Шон сегодня не работал, книги выдавала какая-то новенькая. Когда я заказала особенно ветхую единицу хранения, она стала предлагать взамен микрофильм. Заведующий читальным залом, мистер Джонсон, услышав это, счел нужным вмешаться.

– Извините, доктор Бишоп, – торопливо заговорил он, поправляя очки в тяжелой темной оправе, – если вам нужен этот манускрипт, мы будем счастливы его предоставить.

Требуемое он доставил мне лично, продолжая извиняться: «Новые сотрудники, вы же понимаете…» Польщенная его отношением к моей ученой персоне, я весь день провела за чтением.

Только вечером я сняла кольца-грузики с верхних углов книги и осторожно закрыла ее, довольная, что хорошо поработала. Весь уик-энд после столкновения с заколдованным фолиантом я занималась обычными повседневными делами и алхимии не касалась. Заполнила финансовые документы, заплатила по счетам, написала рекомендательные письма, даже рецензию на книгу наконец добила. Перемежалось это еще более обыденными хлопотами – стиркой, многочисленными чашками чая и попытками воплотить в жизнь рецепты из кулинарных программ Би-би-си.

Сегодня, начав с утра пораньше, я старалась сосредоточиться на текущей работе и не вспоминать о загадочном палимпсесте со странными иллюстрациями. По мере выполнения того, что я наметила на день, у меня возникли четыре вопроса; ответ на третий отыскать было проще всего: он содержался в «Ноутс энд квайериз»[8]. Номера этого заумного журнала занимали один из высоких, до потолка, книжных шкафов. Я встала, решив перед уходом поставить еще одну галочку в своем списке.

Чтобы взять что-то с верхних полок в отделении Селден-Энд, следовало подняться по обшарпанной винтовой лесенке на небольшую галерею, располагавшуюся прямо над рабочими столами. Подшивками в клеенчатых переплетах, аккуратно расставленными в хронологическом порядке, никто, похоже, не пользовался, кроме меня и одного пожилого преподавателя литературы из колледжа Магдалины. Отыскав нужный том, я шепотом выругалась, поскольку дотянуться до него не могла.

Мне послышался чей-то приглушенный смех, хотя за столом в дальнем конце галереи никого не было. Ну вот, снова мне что-то чудится. Оксфорд все еще пустовал; все университетские ушли около часа назад, чтобы пропустить перед ужином стаканчик бесплатного шерри в профессорской гостиной своего колледжа. Джиллиан и та ушла по случаю праздника, повторив свое приглашение и подозрительно покосившись на стопку заказанных мною книг.

Стремянки в поле зрения не обнаружилось – обычное дело для Бодли. На то, чтоб отыскать ее внизу и втащить наверх, ушло бы добрых пятнадцать минут. Ну что ж… в пятницу я, правда, держала в руках колдовскую книгу, но сумела взять себя в руки и никакого чародейства не сотворила. И кто меня здесь увидит?

Резонно, казалось бы, но все же как-то не по себе. Собственные правила я нарушала нечасто и вела счет всем случаям, вынуждавшим меня обращаться к магии. За год это будет уже пятый раз, включая забарахлившую стиральную машину и «Ашмол-782». Неплохо для конца сентября, однако бывало и лучше.

Вздохнув, я подставила руку и вообразила, что снимаю подшивку с полки.

Девятнадцатый том «Ноутс энд квайериз» накренился, шлепнулся мне на ладонь и открылся на нужной странице.

На все про все ушло три секунды. Я перевела дух, избавляясь от чувства вины, и ощутила между лопатками два ледяных прикосновения.

Свидетель моего преступления был явно не человек.

Взгляд колдуна вызывает у другого колдуна щекотку, но планету с людьми делят не одни колдуны. Есть даймоны – артистические натуры, скользящие на грани между безумием и гениальностью. «Рок-звезды и серийные убийцы» – так отзывается о них моя тетя. Есть древние и прекрасные кровопийцы вампиры – если они не убьют вас сразу, то заворожат своей красотой.

Взгляд даймона я чувствую как легкий, чуть обескураживающий поцелуй, а внимательный взгляд вампира жжет холодом и приносит ощущение опасности.

Перебрав в уме читателей зала герцога Хамфри, я вспомнила лишь одного вампира – ангелоподобного монаха, любовно листавшего средневековые служебники и молитвенники. В отделы редких книг вампиры забредают довольно редко, иногда их приводят туда тщеславие и ностальгия, а вот колдуны и даймоны там встречаются куда чаще. Взять хоть Джиллиан Чемберлен, изучающую свои папирусы через лупу. А в читальном зале, где собраны труды по музыке, я сегодня видела сразу двух даймонов – оба оторопело подняли головы, когда я проходила мимо них – шла в «Блэкуэллс» чая попить. Один попросил принести ему латте, что красноречиво свидетельствовало о глубине его погружения в очередное безумство.

Но сейчас за мной наблюдал вампир.

Я уже сталкивалась с ними по роду своей деятельности, ведь мне приходилось сотрудничать с естественниками, а вампиры часто идут в такие области науки: им спешить некуда, а научные изыскания вознаграждают за долгий и терпеливый труд. Вампиры любят работать в одиночку, так что их никто не заподозрит, разве что ближайшие сотрудники. Занимаясь наукой, гораздо легче коротать долгие столетия.

В наши дни вампиров интересуют в основном ускорители элементарных частиц, расшифровка генома и молекулярная биология, а раньше они занимались сплошь алхимией, анатомией и электричеством. Если что-нибудь взрывается, замешаны тайны вселенной или человеческая кровь, без вампира тут точно не обойтись.

Крепко сжимая злополучные «Ноутс энд квайериз», я обернулась лицом к наблюдателю. Он стоял внизу в тени, напротив меня, около шкафа со справочниками по палеографии, прислонившись к красивой деревянной колонне, поддерживающей галерею. В руках у него был открытый труд Дженет Робертс «Путеводитель по рукописным английским шрифтам до 1500 года».

Этого типа я видела впервые, но была уверена, что древние рукописи он читает вполне свободно и без пособий.

По телесериалам и книжкам в мягкой обложке все знают, как красивы вампиры, но увидеть кого-то из них вживую – совсем другое. Фигура словно изваяна резцом искусного скульптора, движения завораживают, музыка звучит в каждом слове, взгляд притягивает – именно так они и ловят свою добычу. Долгий взгляд, несколько тихих слов, прикосновение, и, если уж вы попались на удочку, спасения нет.

Глядя вниз, я пришла к неутешительным выводам, что знаю все это, увы, в основном в теории, а от нее вряд ли будет толк при реальной встрече в Бодлианской библиотеке.

Единственный вампир, с которым я более или менее близко общалась, работал на швейцарском ускорителе элементарных частиц. Джереми, стройный, голубоглазый блондин с заразительным смехом и сногсшибательной внешностью. Переспав со всем Женевским кантоном, он принялся за Лозанну. Я старалась не задумываться, что он делает с этими женщинами потом, и упорно отвергала настойчивые предложения пойти выпить. Джереми я всегда принимала за типичного представителя вида, но по сравнению с тем, кто стоял передо мной сейчас, он показался бы костлявым неуклюжим молокососом.

Этот, учитывая даже, что я смотрела на него с галереи, выглядел очень высоким – значительно выше шести футов. Широкие плечи, узкие бедра, стройные мускулистые ноги. Кисти рук поражали своим изяществом и притягивали взгляд – странно, что они принадлежат такому атлету.

Я оглядела его с ног до головы, а он не отрываясь смотрел на меня. Глаза казались на расстоянии черными – чернее ночи, над ними изгибались густые и такие же черные брови, одна из которых была вопросительно поднята. Надбровные дуги смыкались с высокими скулами. Единственной мягкой чертой на этом прекрасном, безупречно правильном лице был большой рот, выглядевший так же странно, как и тонкие пальцы.

Меня нервировало не столько физическое совершенство, сколько хищное сочетание силы, ловкости и ума, ощущаемое даже на расстоянии. На вампире были черные брюки и серый свитер, черные локоны коротко подстрижены на затылке; незнакомец походил на пантеру, которая готова в любой момент наброситься, но пока медлит.

Бледные губы дрогнули в учтивой улыбке, зубы видно не было, но я очень даже хорошо представляла себе эти острые, совершенно ровные зубы.

Одна мысль о них вызвала прилив адреналина. Кончики пальцев защипало. «Беги отсюда сию же минуту!» – подсказывали инстинкты.

Лестница, до которой было четыре шага, показалась мне очень далекой. Я ринулась вниз, споткнулась на последней ступеньке и угодила прямо в объятия вампира – он, разумеется, двигался быстрее меня.

Пальцы у него были прохладные, а руки гораздо сильнее, чем у простого смертного. В воздухе витал запах гвоздики, корицы и каких-то вроде бы благовоний. Вампир, отпустив меня, с легким поклоном подал мне упавшие «Ноутс энд квайериз».

– Доктор Бишоп, если не ошибаюсь?

Я кивнула, дрожа с головы до пят.

Длинными бледными пальцами правой руки он достал из кармана визитную карточку, белую с голубым, и протянул мне:

– Мэтью Клермонт.

Я взяла карточку за уголок, стараясь не прикасаться к этим пальцам. Рядом с фамилией – знакомый университетский девиз, три короны и открытая книга. Разные звания – да его уже приняли в Королевское общество.

Неплохо для того, кому на вид и сорока нет, – на самом-то деле он наверняка старше раз в десять.

Научная специальность… ну что ж, ничего странного, если вампир является профессором биохимии, состоит в Оксфордской неврологической ассоциации при больнице Джона Рэдклиффа. Кровь и анатомия – это вампиры любят. На карточке, помимо офисного, значились телефоны трех разных лабораторий и электронный адрес. Раньше мы с ним не встречались, но недоступным его вряд ли можно назвать.

– Профессор Клермонт, – пискнула я, подавляя желание с воплями броситься к выходу.

– Мы с вами не знакомы…

В его произношении (типичный выпускник Оксфорда или Кембриджа) слышались какие-то мягкие нотки, но акцент я затруднялась определить. Глаза, неотрывно на меня глядевшие, вблизи оказались совсем не черными – расширенные зрачки окаймляла зеленовато-серая радужка. Оторвать от них взгляд я никак не могла…

– …но я большой поклонник ваших трудов.

Я опешила. Профессор биохимии может, конечно, интересоваться алхимиками семнадцатого века, но вряд ли. Держась за воротник белой блузки, я оглядела читальный зал, где нас было двое. Хоть бы одна душа у старинных дубовых ящиков каталога или за одним из компьютеров, а библиотекарь сидит слишком далеко, чтобы прийти мне на помощь.

– Ваша статья об алхимической символике цветов прямо-таки захватила меня, а работу о подходе Роберта Бойля к расширению и сжатию вещества я нашел вполне убедительной. – То, что в разговоре участвовал он один, его, видимо, не смущало. – Вашу последнюю книгу об алхимическом ученичестве я еще не закончил, но читаю с большим удовольствием.

– Спасибо, – пролепетала я.

Его взгляд переместился к моему горлу, а потом снова на лицо, когда я перестала теребить пуговицу на шее.

– Вы наделены даром оживлять прошлое – читатель сразу же это чувствует. – Я приняла это за комплимент – уж кому знать, как не вампиру. Клермонт немного помолчал и спросил: – Не согласитесь ли вы со мной поужинать?

У меня отвисла челюсть. В библиотеке мне, конечно, от него не уйти, но ужинать с ним? Учитывая еще, что нормальную еду он явно не ест.

– У меня другие планы на вечер! – выпалила я.

Что бы такое придумать? Клермонт явно понимает, что я колдунья, а Мейбон я, очевидно, не праздную.

– Жаль, – с легкой улыбкой промурлыкал он. – Может быть, в другой раз. Вы приехали на год, верно?

Рядом с вампиром всегда чувствуешь себя не в своей тарелке, а гвоздичный аромат, идущий от Клермонта, напомнил мне запах «Ашмола-782». Думать я толком не могла, а потому просто кивнула.

– Так я и думал. В таком случае наши дороги неизбежно пересекутся, Оксфорд – очень маленький город.

– Очень, – поддакнула я, жалея, что не поехала в Лондон.

– Тогда до встречи, доктор Бишоп. Был очень рад познакомиться. – Клермонт протянул руку.

Его глаза, не считая краткого экскурса к шее, все время смотрели прямо в мои, – кажется, он и не моргал даже. Я призвала все свое мужество, не желая первой отводить взгляд.

Помедлив секунду, я пожала протянутую руку. Вампир слегка стиснул мои пальцы. Потом отступил, улыбнулся и растаял в библиотечном мраке.

Когда немного отошли похолодевшие пальцы, я вернулась к своему столу и выключила компьютер. «Зачем же ты нас брала, если даже взглянуть не хочешь?» – словно укоряли меня «Ноутс энд квайериз». Список вопросов тоже смотрел с укором. Я вырвала его из блокнота, скомкала и бросила в корзину, бормоча:

– Довлеет дневи злоба его.

Вечерний смотритель читального зала взглянул на свои часы, когда я вернула книги:

– Рано сегодня уходите, доктор Бишоп?

Я кивнула, плотно сжав губы: мне очень хотелось спросить, знает ли он, что в секции палеографии только что был вампир.

Библиотекарь принял от меня стопку картонных папок с манускриптами.

– Оставить за вами на завтра?

– Да-да. Оставьте.

Приличия соблюдены – можно наконец удалиться. Стук моих каблуков отражался эхом от каменных стен. Через ажурную железную дверь читального зала, мимо книжных шкафов, огороженных бархатными шнурами, вниз по истертым деревянным ступеням в закрытый двор. Я прислонилась к чугунной ограде вокруг бронзовой статуи Уильяма Герберта[9] и вдохнула холодный воздух, изгоняя запах гвоздики с корицей.

«Мало ли чего в Оксфорде не случается по ночам, – сказала я себе назидательно. – Еще один вампир в городе, вот и все».


Домой, несмотря на все здравые рассуждения, я шла быстрее обычного. На темной Нью-Колледж-лейн было и обычно-то страшновато. Я открыла с помощью своей карточки заднюю калитку Нового колледжа, а когда она с щелчком захлопнулась за мной, немного расслабилась, как будто каждая дверь и стена между мной и библиотекой прибавляла мне безопасности. Теперь мимо часовни по узкому проходу во внутренний двор, примыкающий к единственному сохранившемуся в Оксфорде средневековому садику. Глядя на зеленую горку в его середине, студенты некогда размышляли о тайнах природы и Бога. Шпили и арки колледжа сегодня казались мне готическими как никогда, и я торопливо юркнула внутрь.

Ну вот я и дома, можно вздохнуть свободно. Преподавательский корпус, в котором помещалась моя квартира, предназначался для гостей, ранее учившихся в Оксфорде. Сама квартира располагалась на последнем этаже и состояла из спальни, гостиной с круглым обеденным столом и маленькой, но хорошо оборудованной кухни. Старые гравюры, деревянные панели, обшарпанная мебель конца девятнадцатого столетия, видимо стоявшая в прошлом в преподавательской гостиной и доме декана.

Я сунула в тостер два ломтика хлеба, выпила залпом стакан холодной воды, открыла окно (в комнатах было душно). Вернулась с едой в гостиную, скинула туфли, включила проигрыватель. Зазвучала прозрачная мелодия Моцарта. Садясь на диван с бордовой обивкой, я собиралась отдохнуть пару минут, принять ванну и просмотреть сделанные за день заметки… а проснулась в полчетвертого утра с колотящимся сердцем, затекшей шеей и привкусом гвоздики во рту.

Я снова напилась воды, закрыла кухонное окно, поежившись от холода и сырости, взглянула на наручные часы и прикинула в уме: не позвонить ли домой? Там всего пол-одиннадцатого, а Сара и Эм – настоящие совы. Я выключила свет везде, кроме спальни, взяла мобильник. Скинула грязную одежду – и почему это в библиотеке всегда так пачкаешься? Надела старые штаны для йоги и черный свитер с растянутым воротом – удобней всякой пижамы.

Я уселась на кровать, такую манящую, реальную, успокоилась и чуть не передумала насчет звонка, но вода так и не смыла привкуса гвоздики. Я набрала номер и тут же услышала:

– Мы ждали, что ты позвонишь.

Колдуньи.

– Все нормально, Сара, – вздохнула я.

– У меня совершенно другое впечатление. – Младшая сестра моей матери, по обыкновению, взяла быка за рога. – Табита весь вечер как на иголках, у Эм было видение, что ты заблудилась ночью в лесу, а я ничего не могу проглотить с самого завтрака.

С этой проклятой кошкой вечно беда. Табита – Сарино дитятко и сразу чувствует, когда в семействе что-то не так.

– Говорю тебе, все в порядке. Неожиданная встреча в библиотеке, ничего больше.

Щелчок: Эм взяла трубку на другом аппарате.

– А почему ты Мейбон не празднуешь? – спросила она.

Эмили Метер я помню с самого раннего детства. В старших классах школы они с Ребеккой Бишоп работали как-то летом на Плимутской плантации[10] – помогали на раскопках, рыли ямы, возили тачки. Они подружились и переписывались все время, пока Эм училась в Вассаре, а мать в Гарварде. В Кембридже они снова встретились – Эм работала там в детской секции библиотеки. После смерти моих родителей Эм сначала проводила у нас в Мэдисоне все выходные, а потом устроилась в местную начальную школу. Они с Сарой стали неразлучной парой, хотя Эм снимала в городе собственную квартиру и в спальню они при мне никогда вместе не уходили, пока я не выросла. Но ни меня, ни соседей, ни вообще кого бы то ни было в Мэдисоне обмануть они не могли. Все относились к ним как к паре, где бы они там ни спали. Когда я уехала из дома Бишопов, Эм и вовсе переселилась туда. Она, как и мои мать с теткой, происходила из старинного колдовского рода.

– Меня приглашали, но я решила поработать.

– Это колдунья из Брин-Мора тебя приглашала?

Американской классицисткой Эм интересовалась в основном потому, что когда-то встречалась с матерью Джиллиан (о чем сама проговорилась одним летним вечером после изрядного количества выпитого вина, молвив туманно: «Это было в шестидесятых»).

– Да, она, – устало ответила я.

Сара и Эм были убеждены, что теперь, получив постоянное место в университете, я наконец опомнюсь и начну всерьез относиться к своей магии. Разубедить их было невозможно – они трепетали от волнения всякий раз, как я вступала в контакт с кем-нибудь из колдунов.

– Но я провела вечер не с ней, а с Элиасом Ашмолом.

– Кто это? – спросила Эм Сару.

– Да так, книги собирал по алхимии. Умер уже.

– Я еще здесь, между прочим, – напомнила я.

– Так кто же тебя отвлек? – спросила Сара.

Нечего и пытаться скрыть хоть что-то от колдуний.

– Я встретила в библиотеке вампира. Некоего Мэтью Клермонта. Никогда прежде его не видела.

Эм на том конце, видимо, припоминала знакомую нечисть. Сара тоже молчала (видимо, решала, вспылить или нет), а потом отрезала:

– Надеюсь, от него будет легче избавиться, чем от даймонов, которые к тебе так и липнут.

– Даймоны не приближались ко мне с тех пор, как я бросила сцену.

– А тот, из Библиотеки Бейнеке?[11] Когда ты только начала работать в Йеле? – напомнила Эм. – Шел по улице, а потом вдруг отправился за тобой.

– Он был психически нестабилен, – возразила я.

Подумаешь, поколдовала разок со стиральной машиной или нечаянно привлекла любопытного даймона. Это не в счет.

– Ты притягиваешь сверхъестественных созданий, как цветок – пчел, Диана, но даймоны и вполовину не так опасны, как вампиры. Держись от него подальше, – сурово велела Сара.

– Я не собираюсь искать с ним встреч. – Пальцы опять сами собой потянулись к шее. – Ничего общего у нас нет.

– Дело не в этом, – повысила голос Сара, – а в том, что колдуны не должны общаться с вампирами или даймонами. Ты сама знаешь, что людям в подобных случаях легче нас обнаружить. Ни один даймон или вампир не стоит такого риска.

Из всех существ, населявших наш мир, Сара принимала всерьез только колдунов. Людей она почитала несчастными слепыми созданиями, даймонов, этих вечных подростков, считала не заслуживающими доверия, вампиры в ее иерархии стояли ниже кошек и примерно на ступень ниже псов-дворняжек.

– Ты давно уже научила меня этим правилам, Сара.

– Правила не все соблюдают, милая, – заметила Эм. – Что ему было нужно?

– Сказал, что его интересуют мои работы. Но он биолог, поэтому я в это не слишком верю, – стала рассказывать я, теребя одеяло. – На ужин меня приглашал.

– На ужин? – переспросила недоверчиво Сара.

– Ресторанное меню потребностям вампира не очень-то отвечает, – засмеялась Эм.

– Вряд ли я еще его увижу. Судя по визитке, он руководит тремя лабораториями и занимает две преподавательские должности.

– Типичный случай, – пробормотала Сара. – Вот что бывает, когда время девать некуда. И перестань мусолить одеяло – дырку протрешь. – Включив свой колдовской радар на полную мощность, она не только слышала меня, но и видела.

– Он не обкрадывает пожилых дам и не рискует чужими деньгами на бирже, – возразила я (баснословное богатство вампиров было всегдашним Сариным пунктиком). – Он биохимик и врач, мозгом занимается.

– Все это очень интересно, Диана, но чего он на самом деле хотел? – На мое раздражение Сара отвечала своим нетерпением – обычный диалог между двумя женщинами из рода Бишопов.

– Уж точно не ужинать ее повести, – уверенно вставила Эм.

– Но чего-то он точно хотел, – фыркнула Сара. – Вампиры колдуньям свиданий не назначают – если, конечно, он не намеревался поужинать тобой. Колдовскую кровь они обожают.

– Может, любопытничал просто… или ему в самом деле понравились твои книги. – Сомнение в голосе Эм вызвало у меня смех.

– Нам не пришлось бы вести этот разговор, прими ты элементарные меры предосторожности, – заворчала Сара. – Защитное заклинание, немного предвидения…

– Не стану я пользоваться магией, чтобы узнать, зачем вампир хотел со мной поужинать, – твердо ответила я. – Это не обсуждается, Сара.

– Не хочешь нас слушать – так не звони и не спрашивай. – Терпение Сары, как обычно, подошло к концу, и она бросила трубку.

– Ты же знаешь, как Сара волнуется за тебя, – извиняющимся голосом произнесла Эм. – Она понять не может, почему ты не пользуешься своим даром – хотя бы в целях самозащиты.

Потому что за пользование даром надо платить – я им это уже не раз объясняла.

– Это скользкий путь, Эм, – снова попыталась я. – Сегодня защищаешься от вампира в библиотеке, завтра от трудного вопроса на лекции. Потом начинаешь подбирать тему для исследования так, чтобы наверняка выиграть грант. Для меня очень важно самой создать себе репутацию, а с магией у меня не будет ничего по-настоящему своего. Не хочу быть очередной колдуньей Бишоп. – Я собиралась уже было рассказать Эм об «Ашмоле-782», но что-то меня удержало.

– Знаю, милая, знаю, – проворковала Эм, – но Сара все равно беспокоится. Ты у нее теперь единственная родня.

Я запустила пальцы в волосы, потерла висок. В разговорах такого рода всегда всплывают мои родители. Сказать ей еще об одном тревожном моменте или не говорить?

– Что, милая? – Своим шестым чувством Эм уловила мою тревогу.

– Он знал мое имя. Мы виделись впервые, но он знал, кто я.

Эм задумалась.

– Но ведь на обложке твоей последней книги есть фотография?

Я с шумом выдохнула:

– Ну конечно. Какая я глупая! Поцелуй за меня Сару, ладно?

– Обязательно поцелую. Будь осторожна, Диана, слышишь? Может быть, английские вампиры ведут себя с колдуньями не так образцово, как американские.

Я улыбнулась, вспоминая, как учтиво поклонился мне Клермонт:

– Хорошо. Ты не волнуйся, скорее всего, мы с ним больше не встретимся.

Эм промолчала.

– Эм?

– Время покажет.

Эм предсказывала будущее не так хорошо, как это, по слухам, делала моя мать. Ее что-то грызло, но заставить колдунью поделиться смутными подозрениями – дело почти невозможное. Она не скажет мне, что беспокоит ее в Мэтью Клермонте. Во всяком случае, сейчас.


Глава 3

Вампир сидел в темноте на крытом мостике, перекинутом через Нью-Колледж-лейн который соединял два здания Хэртфорд-колледжа. Мэтью прислонился спиной к изъеденной временем каменной стене одной из новейших построек колледжа, а ногами уперся в кровлю моста.

Колдунья, на удивление уверенно преодолев неровный булыжник у Бодлианской библиотеки, прошла прямо под ним, ускоряя шаг. Она нервничала и из-за этого казалась ранимой и совсем юной.

Вот тебе и маститый историк, усмехнулся вампир, припоминая факты ее биографии. Он видел ее фото, но все-таки полагал, что женщина, успевшая добиться таких академических успехов, должна быть старше.

Диана Бишоп, несмотря на все беспокойство, шагала, выпрямив спину и развернув плечи. Пожалуй, напугать ее будет не так легко, как он рассчитывал: в библиотеке колдунья встретила его взгляд без страха, который Мэтью привык внушать всем невампирам, да и многим вампирам тоже.

Бишоп свернула за угол, и Мэтью прокрался за ней по крышам до ограды Нового колледжа, а потом соскользнул вниз. Зная расположение корпусов, он догадывался, где находятся ее комнаты. Когда она начала подниматься по лестнице, он уже спрятался в нише напротив.

Она зажгла везде свет, отворила окно в кухне и скрылась из глаз.

Хорошо. Не придется бить стекла или вскрывать замок.

Мэтью быстро пересек двор и без труда вскарабкался по старой стене, цепляясь за медный водосток и разросшиеся побеги плюща. Отсюда он хорошо чуял запах колдуньи и слышал шелест переворачиваемых страниц. Вытянув шею, он заглянул в окно.

Бишоп читала. Ее спокойное лицо выглядело совсем по-другому. Кожа, можно сказать, идеально облегала костяк. Вот голова ее медленно наклонилась, с тихим усталым вздохом колдунья откинулась на подушки. Вскоре по ровному дыханию Мэтью определил, что она спит.

Он запрыгнул в полуоткрытое окно кухни. Давно он уже не забирался вот так в комнаты, где обитала женщина, да и в прежние времена делал это редко, разве что в пылу страсти. На сей раз им двигало нечто совсем другое, но пришлось бы долго объясняться, если бы кто-нибудь застал его здесь.

Мэтью нужно было узнать, не у нее ли «Ашмол-782». Ее стол в библиотеке он не успел обыскать как следует. Среди заказанных ею на сегодня рукописей нужного тома, насколько он видел, не было, но какая колдунья, особенно Бишоп, выпустит такую книгу из рук? Мэтью бесшумно прочесал небольшую квартирку. Ни в спальне, ни в ванной книги не обнаружилось.

Он подкрался к дивану, на котором спала колдунья. Ее веки дрожали, как будто она смотрела видимый ей одной фильм, одна рука сжалась в кулак, ноги то и дело дергались, словно в танце, – но, несмотря на все то, что вытворяло тело, лицо оставалось безмятежным.

Что-то здесь не так – он почувствовал это сразу, увидев Бишоп в библиотеке. Мэтью разглядывал ее, скрестив руки, и никак не мог разгадать. От нее не пахло обычными кодовскими запахами – беленой, полынью и серой. Что-то она скрывает, думал он, дело тут не просто в пропавшей рукописи.

Стол, который она использовала как письменный, был завален книгами и бумагами. Скорее всего, там и лежит похищенный том. Мэтью сделал шаг к столу и замер, почуяв запах электричества.

Тело Дианы Бишоп излучало бледно-голубой, почти белый свет. Он окутал ее прозрачным саваном, и на мгновение она словно замерцала. Мэтью, уже несколько веков не видевший, чтобы с колдунами происходило подобное, потряс головой.

Но его ждало неотложное дело, и вампир возобновил поиски. На столе книги не было. Мэтью сердито провел рукой по волосам. Запах колдуньи отвлекал его, сбивал с толку. Бишоп заворочалась, подтянула коленки к груди, и снова заструился загадочный свет, вспыхнул, угас.

Мэтью нахмурился. То, что он подслушал вчера вечером, не совпадало с тем, что он видел собственными глазами. Две колдуньи сплетничали о третьей, заказавшей «Ашмол-782». «Эта американка не пользуется своей магической силой», – говорила одна, но Мэтью наблюдал эту силу как в библиотеке, так и теперь – она буквально сочилась из спящей Бишоп. Эта женщина, скорее всего, пользовалась магией и для научных изысканий. Многие, о ком она писала, были друзьями Мэтью: Корнелиус Дреббель[12], Андреас Либавиус[13], Исаак Ньютон. Бишоп удалось весьма достоверно описать все их мании и чудачества – разве способен современный историк без помощи магии так понимать людей, живших давным-давно? Быть может, она и его, Мэтью, сумеет разглядеть с той же дьявольской зоркостью?

Трижды пробили часы, и он вздрогнул. В горле пересохло. Мэтью осознал, что уже несколько часов стоит неподвижно, глядя на спящую, на то, как вздымаются и опадают волны колдовской силы. Не утолить ли жажду, отведав колдовской крови? Это может навести его на след книги и раскрыть прочие ее тайны. Но вампир сдержался. «Ашмол-782» – больше ему ничего от этой загадочной Бишоп не нужно.

Раз книга не у нее, значит в библиотеке.

Вампир выскользнул в кухонное окно и растворился в ночи.


Глава 4

Так я и проснулась четыре часа спустя – на застланной кровати, с телефоном в руке. Правая нога свесилась, тапка с нее упала. Бросив взгляд на часы, я ахнула. Придется отменить греблю, а заодно и пробежку.

Я наскоро приняла душ и, прихлебывая обжигающий чай, стала сушить свои соломенного цвета волосы длиной до плеч. Расчесывай – не расчесывай, они у меня непослушные, как у большинства колдуний. Сара винила в этом избыток магии в организме и твердила, что регулярное ее применение способствует понижению статического электричества.

Почистив зубы, я влезла в джинсы, свежую белую блузку, черный жакет. Знакомый ритуал, привычная одежда – почему же сегодня мне кажется, что все сидит на мне как-то не так? Я одернула жакет. Ну, скверно сшито, что ж тут поделаешь.

Из зеркала на меня смотрело лицо матери. Не помню, когда это сходство установилось полностью – в колледже, что ли? Никто его не замечал, пока я не приехала домой с первого курса на День благодарения, но с тех пор от всех, знавших Ребекку Бишоп, я только о нем и слышу.

Какая я бледная – это от недосыпа. На белом лице веснушки, унаследованные от отца, выделялись предельно четко, но темные круги под глазами их переплюнули. Даже нос с подбородком как-то выдались и удлинились. Интересно, как выглядит по утрам безупречный профессор Клермонт? Вероятно, не хуже, чем вчера вечером. Негодяй. Я скорчила зеркалу рожицу.

В дверях я остановилась и оглядела квартиру. Что-то не переставало меня беспокоить. Что-то важное. Забытая встреча? Невыполненное задание? Мне стало не по себе, в животе что-то сжалось, но потом прошло. Проверив ежедневник и скопившуюся на столе почту, я списала странные ощущения на голод и вышла на лестницу. По дороге любезные дамы с кухни дали мне тост. Они помнили меня еще аспиранткой и каждый раз, когда я выглядела расстроенной, пытались накормить яблочным пирогом.

Тост и булыжник на Нью-Колледж-лейн убедили меня в том, что события прошлой ночи мне просто приснились. Волосы цеплялись за воротник, дыхание слегка белело на холодке. Утренний Оксфорд, с его мокрыми мостовыми, косыми лучами солнца в тумане, фургонами, доставляющими еду на кухни колледжа, и запахом пригоревшего кофе, воплощал собой все, что есть на свете нормального. Вампиры в таких местах не водятся.

Служитель Бодлианской библиотеки, в синем форменном пиджаке, рассматривал мой читательский билет так, словно видел меня впервые и подозревал во мне прославленную книжную воровку, но наконец пропустил. Достав бумажник, блокнот и компьютер, я поставила сумку в одну из клетушек у двери и поднялась по винтовой деревянной лестнице на третий этаж.

Библиотечный запах – древний камень, пыль, жуки-древоточцы, старая тряпичная бумага – всегда поднимал мне настроение. В лучах лившегося в окна солнца плясали пылинки, пятна света ложились на древние стены и потрепанные объявления о прошлогодних лекциях. Очень скоро, когда откроются шлюзы и орды студентов затопят такой умиротворенный сейчас город, здесь появятся свежие объявления.

Тихонько напевая, я кивнула бюстам Томаса Бодли и короля Карла I, охраняющим арку входа в читальный зал герцога Хамфри, толкнула створки, вошла и тут же услышала голос заведующего, в котором угадывалось отчаяние:

– Придется посадить его в Селден-Энде.

Библиотека только что открылась, но у персонала уже возникли проблемы. Раньше я наблюдала подобную суету лишь в случае визита особо именитых ученых.

– Он уже там. Сделал заказ и ждет. – Вчерашняя девушка-библиотекарь, державшая в руках стопку книг, нахмурилась при виде меня. – Это тоже его – принесли из зала Нью-Бодлиан.

Там хранилась восточноазиатская литература: не моя тематика – так что я сразу потеряла интерес к загадочному посетителю.

– Отнесите ему и скажите, что заказанные рукописи поступят в течение часа. – С этими словами взбудораженный мистер Джонсон скрылся в своем кабинете.

Шон закатил глаза.

– Привет, Диана, – приветствовал он меня. – Выдать то, что оставлено за тобой?

– Да, пожалуйста, – прошептала я, предвкушая встречу с манускриптами. – Похоже, у вас важный посетитель?

– Да уж, – сухо отозвался Шон, а потом исчез в комнатке, где книги запирались на ночь, и вернулся с моими сокровищами. – Держи. Номер места?

– А4.

Я всегда сидела там, в юго-восточном углу Селден-Энда, где естественное освещение было лучше всего.

– Видите ли, доктор Бишоп, – тут же подскочил мистер Джонсон, – место АЗ занял профессор Клермонт. Возможно, вам будет удобнее на А1 или А6. – Заведующий, нервно переминаясь с ноги на ногу, поправил очки. Его глаза моргали за толстыми стеклами.

– Профессор Клермонт?!

– Да. Он работает с записями Нидема – ему нужен свет и пространство, чтобы их разложить.

– Джозеф Нидем, историк, изучающий китайскую науку? – У меня заклокотало где-то в области солнечного сплетения.

– Да. Он тоже был биохимиком, отсюда и интерес профессора Клермонта. – Озабоченность мистера Джонсона возрастала с каждой секундой. – Ну так как же? Вы согласны занять А1?

– Лучше А6.

Сидеть рядом с вампиром, хотя бы и через одно место, мне как-то не улыбалось, но сидеть напротив было и вовсе немыслимо. Попробуй сосредоточиться под таким взглядом. Будь столы в средневековом крыле поудобнее, я уселась бы под одной из горгулий, стерегущих узкие окна, и уж как-нибудь вытерпела бы неодобрение Джиллиан Чемберлен.

– Превосходно. Спасибо, что отнеслись с пониманием, – облегченно вздохнул мистер Джонсон.

Войдя в светлый Селден-Энд, я прищурилась. Клермонт выглядел ничуть не хуже вчерашнего, но его кожа поражала бледностью по контрасту с черными волосами. Сегодня на нем был серый с зеленым свитер с открытым воротом, чуть приподнятым сзади, а также – как обнаружилось при взгляде под стол – серые брюки, носки в тон и черные ботинки, стоившие явно больше, чем гардероб какого-нибудь ученого.

Ощущение беспокойства вернулось. Почему он сидит в библиотеке, а не у себя в лаборатории?

Я даже не думала ступать тише обыкновенного, но вампир, углубившийся в чтение, меня как будто не замечал. Он сидел по диагонали, за дальним столом. Я шлепнула пластиковый пакет и книги на место А5, обозначив границы своей территории, – лишь тогда он с явным удивлением вскинул брови:

– Доктор Бишоп! Доброе утро.

– Профессор Клермонт…

Он, вероятно, слышал все, что говорили про него на выдаче при входе в зал, – слух у вампиров как у летучих мышей. Не глядя ему в глаза, я вынула из пакета свое имущество и воздвигла на столе целую крепостную стену, отгородившись от чужих взглядов. Клермонт дождался, когда я закончу, и вновь углубился в чтение.

Я подсоединила к компьютеру шнур и залезла под стол, чтобы воткнуть его в розетку. Когда я выпрямилась, вампир все так же читал, старательно сдерживая улыбку.

– На северной стороне вам было бы куда как удобнее, – пробурчала я, пытаясь найти свой книжный список.

Клермонт поднял на меня глаза, которые из-за расширенных зрачков казались очень темными.

– Я вам мешаю, доктор Бишоп?

– Нет, что вы! – торопливо отозвалась я; у меня свело горло от внезапного резкого аромата гвоздики. – Просто удивляюсь, что это вы выбрали южное крыло.

– Неужели вы верите всему, что написано в книгах? – Черная бровь выгнулась вопросительным знаком.

– Думаю ли я, что вы тут же загоритесь, если на вас упадет луч солнца? Нет, не думаю. – Вампиры не сгорают на солнце, и клыков у них тоже нет. Все это мифы, придуманные людьми. – Но я ни разу не видела, чтобы кому-то из вас нравилось греться на солнышке.

Клермонт не шелохнулся, но я могла бы поклясться, что он подавил смех.

– А какой у вас опыт общения с такими, как я, доктор Бишоп?

И откуда он знает, что такого опыта у меня почти нет? Чувства у вампиров, конечно, острые, но ничем сверхъестественным вроде чтения мыслей они не владеют. Такое под силу лишь колдунам и изредка даймонам. «Так в природе устроено», – объясняла мне тетя, когда я в детстве никак не могла заснуть, потому что боялась, что вампиры унесут через окно мои мысли.

Я внимательно всмотрелась в своего собеседника:

– Мне кажется, профессор Клермонт, что даже многолетний опыт не дал бы ответа на вопрос, который я себе сейчас задаю.

– Буду счастлив ответить, если смогу. – Клермонт закрыл книгу. Он вел себя терпеливо, как учитель, обращающийся ко вздорному и не слишком способному ученику.

– Чего вы, собственно, хотите?

Он непринужденно откинулся на спинку кресла, положив руки на подлокотники.

– Хочу понять, как развивались взгляды доктора Нидема на морфогенез.

– Морфогенез?

– Изменения зародышевых клеток, приводящие к дифференциации…

– Мне известно, что такое морфогенез, профессор Клермонт. Я не об этом спрашивала.

Он скривился. Я защитным жестом скрестила на груди руки.

– Понимаю. – Опершись локтями о подлокотники, вампир сплел длинные пальцы. – Вчера я пришел в Бодлианскую библиотеку посмотреть кое-какие рукописи и решил заодно сориентироваться на местности – вы же понимаете. Я здесь нечасто бываю. Потом увидел в галерее вас и открыл нечто для себя неожиданное. – Его губы снова дернулись.

Я покраснела, вспомнив о своем колдовстве, – и чего ради? Чтобы снять книгу с полки. То, что он старомодно именовал библиотеку ее полным именем, показалось мне очень милым, но я постаралась не подавать виду.

«Осторожней, Диана, – сказала я себе. – Он тебя очаровать пытается».

– Вы хотите сказать, что вампир и колдунья, чинно сидящие друг против друга над рукописями, как самые обыкновенные читатели, – это всего лишь странное стечение обстоятельств?

– За обыкновенного читателя я вряд ли сойду, вы так не думаете? – почти шепотом с издевкой отозвался Клермонт и подался немного вперед, его бледное лицо на свету словно засияло. – Но в целом вы правы. Это всего лишь цепочка совпадений, вполне объяснимых.

– Я думала, что ученые в совпадения больше не верят.

– Некоторым поневоле приходится, – с тихим смехом ответил Клермонт.

Он смотрел прямо на меня, и мне это сильно действовало на нервы. Девушка-библиотекарь подкатила к его столу старинную деревянную тележку с аккуратно сложенными кипами рукописей в картонных коробках.

– Спасибо, Валери. – Вампир перевел взгляд на нее. – Я высоко ценю вашу помощь.

– Всегда рада помочь, профессор Клермонт, – порозовела смущенная Валери, восторженно на него глядя.

Ее вампир очаровал без особых усилий. Я фыркнула.

– Если понадобится что-то еще, обращайтесь, пожалуйста.

С этими словами Валери удалилась в свою комнатку у входа.

Клермонт взял с тележки верхнюю коробку, развязал тесемки длинными пальцами и снова посмотрел на меня.

– Не хочу больше вас отвлекать.

Вот так. Я достаточно имела дело со старшими коллегами и поняла – лучше смолчать: мой ответ только ухудшил бы ситуацию. Я включила ноутбук, изо всех сил ткнув пальцем в кнопку, открыла коробку, взяла первый манускрипт в кожаном переплете и положила его на специальную подставку для чтения.

Следующие полтора часа я провела, снова и снова перечитывая первые страницы. Книга начиналась стихами, приписываемыми Джорджу Рипли[14], – они сулили раскрыть тайны философского камня. После сегодняшних неожиданностей описания того, как создать Черного Дракона, Зеленого Льва и смешать из химических ингредиентов мистическую кровь, казались мне еще более туманными, чем обычно.

Зато Клермонт прилежно трудился – его механический карандаш «Монблан-майстерштюк» так и летал по бумаге. Слыша шорох переворачиваемых страниц, я стискивала зубы и сызнова начинала чтение.

Мистер Джонсон иногда прогуливался по залу – посмотреть, не портим ли мы, часом, книги. Вампир продолжал строчить, я сверлила гневным взглядом их обоих.

В 10:45 знакомая щекотка предупредила меня о появлении Джиллиан Чемберлен. Она направилась прямо ко мне – видимо, собиралась поделиться впечатлениями от Мейбона, но при виде вампира уронила пакет с бумагой и карандашами. Клермонт поднял голову и смотрел на нее, пока она не ретировалась обратно в средневековое отделение.

В 11.10 я ощутила на шее легкий поцелуй – явился даймон-кофеман из зала с литературой о музыке. В руках он теребил белые наушники – сначала намотал на пальцы, потом раскрутил. Даймон заметил меня, кивнул Мэтью и уселся за один из библиотечных компьютеров в центре зала. «НЕИСПРАВЕН. ВЫЗВАТЬ ТЕХНИКА», – гласила приклеенная к экрану записка, но даймон просидел как ни в чем не бывало добрых несколько часов. Временами он оглядывался через плечо или смотрел в потолок, точно не мог понять, где он и как, собственно, здесь оказался.

Я углубилась в Рипли, чувствуя макушкой холодный взгляд Клермонта.

В 11.40 такой же ледяной взгляд уперся мне в спину.

Ну, это уже слишком. Сара всегда говорила, что на десять человек обязательно приходится одно создание, но сегодня в зале герцога Хамфри нелюдей собралось впятеро больше, чем людей. И откуда они только взялись?

Резко вскочив с места, я обернулась. Ангелоподобный вампир с охапкой средневековых служебников в руках и с тонзурой втискивался в слишком маленькое для него кресло. Под моим яростным взглядом он испуганно пискнул. Потом увидел Клермонта, побледнел (выходит, вампиры тоже бледнеют), с виноватым видом откланялся и улизнул в темный угол.

За день Селден-Энд посетили несколько человек и еще трое созданий.

Две вампирши, по виду сестры, прошли мимо Клермонта к стоявшим подле окна полкам с литературой по местной истории. Взяли по книжке о первобытных жителях Бедфордшира и Дорсета и стали что-то писать по очереди в одном на двоих блокноте. Клермонт стремительно повернулся на шепот одной из них (у нормального существа от такого шея бы сразу сломалась). От его тихого шипения у меня волосы на затылке встали дыбом. Вампирши переглянулись и удалились столь же неслышно, как и вошли.

Третьим был пожилой мужчина. Он долго стоял на ярком солнце и восхищенно рассматривал свинцовые переплеты окон, а потом перевел взгляд на меня. Одет он был в обычном академическом стиле – коричневый твидовый пиджак с замшевыми заплатами на локтях, болотно-зеленые вельветовые брюки, хлопковая рубашка с чернильными кляксами на кармане. Сначала я приняла его за обычного оксфордского академика, но потом кожа покрылась мурашками, и я поняла, что это колдун. Мы не были знакомы, так что я снова углубилась в чтение.

Однако легкое давление в области затылка мешало сосредоточиться. Когда оно переместилось на уши и обручем обхватило лоб, внутри у меня все сжалось от страха. Это было уже не приветствие, а угроза, но с какой стати мне угрожает незнакомый колдун?

С показной непринужденностью он подошел к моему столу, и в разболевшейся голове послышался шепот. Слов я не разбирала. Ясно было, что шепчет колдун, – знать бы еще, кто он.

Дыхание мое участилось. «Уйди из моей головы», – произнесла я мысленно, но яростно, взявшись за лоб.

Клермонт в одно мгновение оказался рядом – одна рука на спинке моего кресла, другая плашмя на столе. Его широкие плечи нависли надо мной, как крылья ястреба над добычей.

– У вас все в порядке?

– В полном, – пробормотала я, окончательно сбитая с толку. Зачем вампир защищает меня от такого же, как я, колдуна?

На галерее какая-то читательница вытянула шею посмотреть, что тут за шум. Она встала, нахмурилась – любой человек обратит внимание на колдунов и вампира, если они соберутся вместе.

– Оставьте меня в покое: люди нас заметят, – прошипела я.

Клермонт, выпрямившись во весь рост спиной к колдуну, загораживал меня от него, как ангел-хранитель.

– Извините, – промурлыкал колдун, – я думал, это место свободно…

Его шаги начали удаляться, и давление в моей голове постепенно прошло.

Вампир протянул было руку к моему плечу, но, помедлив, снова положил ее на спинку кресла. На меня повеяло прохладным ветерком.

– Вы так бледны, – тихо промолвил Клермонт. – Хотите, провожу вас домой?

– Нет. – Я потрясла головой, надеясь, что он уйдет и даст мне собраться.

Читательница с галереи все еще подозрительно наблюдала за нами.

– Доктор Бишоп, я думаю, мне следует проводить вас домой.

– Нет! – повторила я громче, чем нужно, а потом перешла на шепот: – Я не дам себя выжить из этой библиотеки – ни вам, ни кому-либо другому.

Клермонт наклонился чересчур близко ко мне и медленно вдохнул. На меня снова повеяло гвоздикой и корицей. Поняв по моему взгляду, что я не шучу, он сжал губы и вернулся на свое место.

Напряжение разрядилось. Я с грехом пополам добралась до второй страницы, Клермонт листал свои заметки и исписанные блокноты с видом судьи, выносящего приговор по крайне сложному делу.

К трем часам нервы у меня сдали окончательно. День пропал впустую.

Я собрала вещи, уложила рукопись в папку.

– Домой идете, доктор Бишоп? – мягко, но с огоньком в глазах спросил Клермонт.

– Да, – отрезала я.

Вампир принял невозмутимый вид.

Все создания проводили меня глазами – зловещий колдун, Джиллиан, вампир-монах, даже даймон. Библиотекаря, работавшего после обеда, я не знала, поскольку обычно никогда в это время не уходила. Мистер Джонсон слегка отодвинул стул, увидел, что это я, и удивленно посмотрел на часы.

Распахнув стеклянные двери библиотеки, я вышла вон и вдохнула полной грудью. Но чтобы прийти в себя, одного свежего воздуха было мало.

Четверть часа спустя, облачившись в растянутые легинсы, выцветшую майку с надписью «Лодочный клуб Нового колледжа», флисовый пуловер и кроссовки, я отправилась на пробежку.

У реки мне стало немного легче. Один из врачей, наблюдавших за мной, называл мои тревожные приступы адреналиновым отравлением. Они мучили меня с детства. Мой организм, объяснял врач, по каким-то непонятным причинам все время пребывает в настороженном состоянии. Другой специалист на полном серьезе сказал тете Саре, что это наследие предков – охотников-собирателей. Излишек адреналина в крови мне надлежало понижать с помощью бега – будто я убегающая ото льва горная коза.

К несчастью для того доктора, я побывала вместе с родителями в Серенгети и видела, как это происходит в реальности. Участь, постигшая козу, произвела на меня весьма сильное впечатление.

С тех пор я перепробовала и лекарства, и медитацию, но лучше всего снимала панику именно физическая активность. В Оксфорде я занималась греблей – по утрам, пока на узкую речку не вышли лодочные команды. Но сейчас, пока не начался учебный год, и днем народу не будет.

Под ногами хрустел гравий. Приблизившись к лодочным сараям, я помахала лодочнику Питу – он возился с разводным ключом и смазкой, исправляя причиненный спортсменами-студентами ущерб. Я остановилась у седьмого сарая, отдышалась, дожидаясь, пока не пройдет боль в боку, взяла ключ с фонаря у дверей.

Внутри стояли белые с желтым лодки: большие восьмерки для мужчин, чуть поуже для девушек и прочие, всевозможных форм и размеров. На носу совсем новой, не оснащенной пока лодки висела табличка: «ЛЮБОВНИЦУ ФРАНЦУЗСКОГО ЛЕЙТЕНАНТА БРАТЬ ТОЛЬКО С РАЗРЕШЕНИЯ ПРЕЗИДЕНТА КЛУБА». Имя лодки, названной в честь персонажа, которого придумал выпускник Нового колледжа[15], аккуратно вывели на борту викторианским шрифтом.

Позади висело на стропах суденышко менее двенадцати дюймов в ширину, но длиной добрых двадцать пять футов, висело низко – как раз на уровне пояса. Я мысленно поблагодарила Пита. На банке лежала записка: «В следующий понедельник лодка снова будет на стапеле: командная тренировка».

Я скинула кроссовки, взяла со стойки у двери весла с гнутыми лопастями, отнесла их на пристань и вернулась за лодкой.

Спустив ялик на воду, я поставила ногу на банку, чтобы он не уплыл, и вдела весла в уключины. Придерживая их одной рукой, как пару очень больших палочек для еды, осторожно ступила в лодку и оттолкнулась. Лодочка отошла от причала.

Гребля была для меня чем-то вроде религии: раз за разом повторяющиеся ритуалы и движения превратились в своего рода медитацию. Обряд начинался, когда я прикасалась к лодке, но настоящая магия крылась в точности, ритме и силе. Гребля еще со студенческих дней успокаивала меня, как ничто другое.

Весла погрузились в воду, скользнули вперед. Я набрала темп, напрягая ноги, чувствуя упругий напор воды при каждом гребке. Холодный ветер пронизывал меня насквозь при каждом рывке.

Когда ритм установился, я начала испытывать чувство полета. В такие блаженные минуты я парила в пространстве и во времени – невесомое тело на бегущей куда-то реке. Моя быстрая лодочка мчалась вперед, а я составляла с ней и веслами единое целое. Я закрыла глаза, расплылась в улыбке. Все сегодняшние происшествия утратили значение.

За сомкнутыми веками стало темно, над головой загрохотал транспорт: я шла под Доннингтонским мостом. Снова вынырнув на солнце, я открыла глаза, и в грудь мне тут же уперся холодный вампирский взгляд.

На мосту стоял кто-то в длинном развевающемся пальто. Лица я не различала, но, судя по росту и ширине плеч, это был Мэтью Клермонт. Опять!

Выругавшись, я чуть не упустила весло. Городская пристань была недалеко. Так и захотелось нарушить судоходные правила, переправиться на тот берег и съездить вампира по прекрасной голове веслом или, скажем, багром. Обдумывая этот маневр, я увидела на причале стройную женщину в заляпанном краской комбинезоне. Она курила сигарету и говорила по мобильному телефону.

Не совсем обычное зрелище для пристани города Оксфорда.

Женщина подняла глаза, и я ощутила прикосновение. Даймон. Она, по-волчьи осклабившись, сказала что-то в свой телефон.

Просто ни в какие ворота. Сначала Клермонт, а за ним целый хвост нелюдей. Я отказалась от соблазнительного маневра и вложила тревогу в греблю, но все обретенное было спокойствие пропало.

Пройдя вниз по реке, я развернула лодку у паба «Айсис-таверн». У одного из столиков стоял Клермонт. Он добрался сюда от Доннингтонского моста – пешком, заметим себе, – быстрее, чем я на гоночном ялике.

Я сильно нажала на весла, и они приподнялись над лодочкой, словно два крыла. Ялик подошел к плавучему деревянному причалу возле паба. Когда я вылезла, Клермонт уже преодолел двадцать футов лужайки, разделявших нас. Под его тяжестью причал чуть качнуло, а вместе с ним качнулась и лодка.

– Какого черта? – Перешагнув весло, я подошла по дощатому пирсу к вампиру. – Зачем вы со своими друзьями преследуете меня?

Я запыхалась после гребли, щеки пылали.

– Они мне не друзья, доктор Бишоп, – нахмурился он.

– Правда? Я не видела стольких вампиров, колдунов и даймонов в одном месте с тринадцати лет – тогда тетушки вытащили меня на летний языческий фестиваль. Если это не ваши друзья, то почему за вами таскаются? – Я вытерла рукой лоб, откинув назад влажные волосы.

– Бог мой, – недоверчиво пробормотал вампир. – Выходит, слухи не лгут.

– Какие слухи? – нетерпеливо спросила я.

– Вы полагаете, что эти… создания во мне заинтересованы? – В голосе Клермонта, помимо брезгливости, слышалось еще и удивление. – Невероятно!

Я через голову стащила пуловер. Взгляд Клермонта скользнул по моим рукам от ключиц до пальцев, и я вдруг почувствовала себя голой в своей обычной спортивной одежде.

– Да, полагаю. Я училась в Оксфорде и бываю здесь каждый год. Единственный непривычный фактор в этот мой приезд – это вы. Как только вы появились вчера вечером, я лишилась возможности спокойно работать: меня выжили из библиотеки, на меня таращатся незнакомые вампиры и даймоны, мне угрожают неизвестные колдуны.

Клермонту, судя по непроизвольному жесту, захотелось взять меня за плечи и потрясти. Я тоже довольно высокая, почти пять футов семь дюймов, но при разговоре с ним мне приходилось запрокидывать голову. Сознавая, насколько он больше и сильнее меня, я отступила назад, скрестила руки на груди и приказала себе-ученому привести нервы в порядок.

– Их интересую не я, доктор, Бишоп, а вы.

– С какой это стати?

– Вы действительно не знаете, почему все даймоны, колдуны и вампиры к югу от Мидлендс ходят за вами следом? – недоверчиво спросил Клермонт, глядя на меня так, точно видел впервые.

– Нет. – Я оглянулась на двух мужчин, пьющих послеобеденную пинту за уличным столиком, – счастье, что они были заняты разговором. – В Оксфорде я читаю старые рукописи, занимаюсь греблей, готовлюсь к конференции и никуда не лезу. Ничего больше. У созданий нет никакого повода мною интересоваться.

– Подумайте хорошенько, Диана. – Когда он назвал меня по имени, я испытала нечто не совсем понятное, но не страх. – Что именно вы читали недавно? – Он приопустил веки, но от меня не укрылся жадный блеск его глаз.

Тетушки не ошиблись. Мэтью Клермонт чего-то от меня хочет.

Странные глаза, черные в сером ободе, снова уставились на меня.

– Они преследуют вас, потому что думают, что вы нашли нечто давно утраченное, – нехотя объяснил он. – Они хотят заполучить это назад и верят, что вы можете им помочь.

Я припомнила рукописи, которыми занималась последние несколько дней, и сердце у меня сжалось. Кандидат был только один.

– Откуда вы знаете, что им нужно, если они не ваши друзья?

– Слышал, доктор Бишоп, – терпеливо отозвался он, снова переходя к официальной манере обращения. – У меня очень хороший слух, и я довольно наблюдателен. В воскресенье вечером, на концерте, две колдуньи обсуждали третью, американку, – она нашла в Бодлианской библиотеке книгу, считавшуюся пропавшей. С тех пор я с беспокойством стал замечать, что в Оксфорде появились новые лица.

– Сейчас Мейбон, вот колдуны и съехались. – Я говорила спокойно, подражая ему, хотя он так и не ответил на мой последний вопрос.

– Дело не в Мейбоне, а в рукописи, – с насмешливой улыбкой возразил Клермонт и покачал головой.

– Что вы знаете об «Ашмоле-782»? – тихо спросила я.

– Меньше, чем вы. – Клермонт прищурился и еще больше сделался похож на опасного крупного хищника. – Я эту книгу не видел, а вы ее держали в руках. Где она теперь, доктор Бишоп? Надеюсь, у вас хватило ума не оставлять ее дома?

– Вы думаете, я украла ее? – ошеломленно ответила я. – Из Бодли? Да как вы смеете!

– В понедельник вечером ее у вас не было, сегодня в библиотеке тоже.

– Вы и впрямь наблюдательны, если углядели это со своего места, – съязвила я. – Если хотите знать, я сдала ее в пятницу. – Да ведь он, наверное, рылся у меня на столе, с опозданием дошло до меня. – Что же это за рукопись такая, побуждающая ученого совать нос в чужие заметки?

Он поморщился. Я поймала его на горячем, но к триумфу примешивался страх при мысли о том, что этот вампир подобрался ко мне так близко.

– Я это сделал из любопытства, – осклабился он.

Сара не обманывала меня: клыков нет.

– Вы не думаете, надеюсь, что я вам поверю.

– Хотите верьте, хотите нет, доктор Бишоп, только будьте настороже. Создания настроены весьма серьезно, а уж когда они поймут, что вы не совсем обычная колдунья… – покачал головой Клермонт.

– О чем вы? – Мне стало дурно, от лица отхлынула кровь.

– Для современного колдуна такой потенциал – редкость, – промурлыкал вампир. – Это пока еще не всем ясно, но я-то вижу. В моменты концентрации от вас исходит свечение, и когда вы сердитесь – тоже. Бывающие в библиотеке даймоны скоро это поймут, если еще до сих пор не поняли.

– Спасибо, что предупредили, но ваша помощь мне не нужна. – Я хотела уйти, но он схватил меня за руку выше локтя.

– Не будьте так уверены. Остерегайтесь, прошу вас. – Клермонт ненадолго замолчал, черты его исказились, утратив свою правильность, – в нем шла какая-то внутренняя борьба. – Особенно если снова увидите того колдуна.

Я многозначительно посмотрела на его руку. Он отпустил меня и снова опустил веки, прикрывая глаза.

Размеренная гребля на обратном пути не могла больше прогнать тревогу Время от времени на дорожке, шедшей вдоль реки, мелькало серое пятно, но в остальном ничего необычного – люди на велосипедах возвращались домой с работы, самая обыкновенная женщина выгуливала собаку.

Вернув лодку в сарай и заперев дверь, я размеренной трусцой побежала по дорожке.

За рекой перед университетской пристанью стоял Мэтью Клермонт.

Я прибавила темп и оглянулась через плечо, но его там больше не было.


Глава 5

После ужина, сев на диван у нерастопленного камина, я включила свой ноутбук. Зачем ученому такого масштаба, как Клермонт, понадобилась алхимическая рукопись, пусть даже и заколдованная? Понадобилась настолько, что он весь день просидел в библиотеке наискосок от колдуньи, читая чьи-то старые записи о морфогенезе? Я откопала в кармане сумки его визитную карточку и прислонила ее к экрану.

В Интернете, продравшись через новости о нераскрытом убийстве и неизбежные баннеры социальных сетей, я нашла сразу несколько упоминаний о нем: веб-страница с преподавателями, статья из Википедии, отсылки к Королевскому обществу.

Я кликнула на список преподавателей. Так-так. Мэтью Клермонт принадлежал к тем профессорам, которые не выставляют в Сети никаких сведений о себе, даже академического характера. На веб-сайте Йеля можно найти информацию, в том числе и адресную, практически о каждом профессоре, но в Оксфорде частная жизнь, видимо, охраняется куда строже. Неудивительно, что у них вампиры работают.

В связи с больницей он не упоминался вообще, хотя она фигурировала на визитке. Я набрала в поиске «неврологические исследования больница Джона Рэдклиффа», но на открывшемся сайте не было ни единой фамилии – только длинный перечень того, чем они там занимаются. Перебрав все ссылки, я в конце концов обнаружила Клермонта на странице, посвященной лобной доле. Только фамилию, ничего больше.

Википедия и сайт Королевского общества тоже не помогли. Чтобы узнать что-нибудь, помимо того, о чем говорилось на главной странице последнего, требовался пароль. Ни его, ни имя пользователя я подобрать не сумела, и мне заблокировали доступ после шестой неудачной попытки.

Раздосадованная, я запустила поиск в научных журналах.

Есть!

Я довольно откинулась на спинку дивана.

В Интернете Мэтью Клермонт присутствовал лишь номинально, зато в научной периодике активно публиковался. Рассортировав полученные результаты хронологически, я получила картину его интересов в науке. Но торжество мое длилось недолго: картин было целых четыре.

Первая относилась к функциям мозга. Здесь я далеко не все понимала, но сделала вывод, что Клермонт завоевал себе репутацию в науке и в медицине исследованиями лобной доли – изучал, как она обрабатывает человеческие импульсы и желания. Он сделал несколько важных открытий, касающихся отложенного вознаграждения и префронтальной коры. Я открыла новое окно и посмотрела на схеме, о какой части мозга шла речь.

Говорят, что жизнь в науке – не что иное, как завуалированная автобиография. У меня участился пульс. Клермонт, будучи вампиром, должен был кое-что понимать в отложенном вознаграждении.

Вторая сфера интересов резко переключалась с головного мозга на волков – норвежских, если точнее. Их он, по-видимому, изучал в полярные ночи – для вампира это не проблема, учитывая температуру его тела и способность видеть в темноте. Я попыталась представить его на снегу, одетым в парку, с блокнотом в руках. Не получилось.

После волков начались первые упоминания о крови.

В Норвегии вампир стал анализировать кровь волков и определять семейные группы и наследственные механизмы. Он выделил четыре клана – три местных и четвертый, родоначальник которого пришел из Швеции или Финляндии. Волки из разных стай, согласно заключению Клермонта, спаривались на удивление часто, обмениваясь генетическим материалом и обеспечивая эволюцию вида.

В настоящее время Клермонт отслеживал наследственные признаки как у других видов животных, так и у человека. Многие из его недавних публикаций были весьма узкоспециализированными – он делился методами окрашивания образцов и работы со старой ломкой ДНК.

Я подергала себя за волосы, надеясь таким образом улучшить кровообращение и стимулировать усталые клетки мозга. Разве может ученый сделать столько всего в таком количестве дисциплин? На одно только приобретение квалификации жизни не хватит – человеческой жизни, конечно…

Вампиру проще – у него много десятилетий в запасе. Сколько по-настоящему лет Мэтью Клермонту, который выглядит на тридцать с хвостиком?

Я заварила свежий чай, откопала в сумке мобильник и, сжимая в одной руке дымящуюся чашку, другой набрала номер большим пальцем.

С учеными всегда легко: телефон у них всегда при себе и отвечают они, как правило, уже на втором гудке.

– Кристофер Робертс.

– Привет, Крис, это Диана Бишоп.

– Диана! – приветливо откликнулся он. Где-то на заднем фоне негромко играла музыка. – Я слышал, твоя книга опять получила премию. Поздравляю!

– Спасибо. – Я поерзала на диване. – Для меня это была неожиданность.

– А для меня нет. Как твой доклад, кстати? Уже написан?

– Где там, и близко нет. – Вот чем мне следует заниматься, а не выслеживать в Интернете вампиров. – Извини, что отрываю, ты явно в лаборатории… есть у тебя минутка?

– Конечно. – Он крикнул кому-то, чтобы убавили звук, – никакого эффекта. – Погоди, я сейчас. – (Приглушенные звуки и тишина.) – Ну вот, так-то лучше. Молодежь просто бурлит энергией в начале семестра, – смущенно пояснил Крис.

– Она всегда бурлит, Крис. – Мне стало немного грустно из-за того, что я пропущу начало года и не увижу новых студентов.

– Тебе видней. Ну, в чем проблема?

Мы с Крисом начали преподавать в Йеле одновременно. Штатная должность ему, как и мне, не светила, однако он обогнал меня на год, заработав стипендию Макартура за блестящую работу по молекулярной биологии.

Когда я нахально позвонила ему спросить, почему алхимики описывают две нагреваемые в перегонном кубе субстанции как ветви одного дерева, он не стал строить из себя надменного гения. Никто на всем химическом факультете не хотел мне помочь, а он отрядил двух аспирантов собрать нужный материал и пригласил меня на воссоздание эксперимента. Понаблюдав, как серое месиво в колбе распускается в красное дерево с сотнями веток, мы стали друзьями.

Набрав в грудь побольше воздуха, я сказала:

– Я тут на днях познакомилась кое с кем…

Крис, годами знакомивший меня с товарищами по тренажерному залу, издал радостный вопль.

– Не то, что ты думаешь, – торопливо пояснила я. – Он ученый.

– Прекрасно. Красавец-ученый – вот что тебе нужно. Тебе нужно заполучить интересную задачку… а еще наладить личную жизнь.

– Кто бы говорил. Ты во сколько вчера ушел из лаборатории? И потом, в моей жизни один красавец-ученый уже имеется.

– Ты тему-то не меняй.

– Оксфорд – город маленький, и мы с ним все время сталкиваемся. Он здесь, похоже, большая шишка. – Я скрестила пальцы – ничего, это ведь почти правда. – Я тут посмотрела в Интернете, чем он занимается, мне не все понятно, одно с другим как-то не сходится.

– Не говори только, что он астрофизик. В физике я слабоват, ты же знаешь.

– Тоже мне гений.

– Еще как гений! Но моя гениальность не распространяется на карточные игры и физику. Давай уже его фамилию. – Крис старался быть терпеливым, но рядом с ним трудно не казаться тугодумом.

– Мэтью Клермонт. – Его имя застряло у меня в горле, как запах гвоздики вчерашним вечером.

– Отшельник-невидимка? – присвистнул Крис. Мои руки покрылись мурашками. – Ты что, его взглядом околдовала?

Крис не знал, что я колдунья, и слово «околдовала» употребил чисто случайно.

– Ему понравилась моя работа о Бойле.

– Да уж… – усмехнулся Крис. – Ты на него смотришь своими сияющими синими с золотом глазами, а у него на уме закон Бойля? Он ученый, но не монах же все-таки. Кстати, он в самом деле большая шишка.

– Правда? – промямлила я.

– Ну да. Феномен вроде тебя – начал публиковаться еще аспирантом. Причем писал не лажу какую-нибудь, а такое, что маститому ученому опубликовать не стыдно.

Я сверилась со своими заметками в линованном желтом блокноте.

– Про нейронные механизмы и префронтальную кору?

– Подготовилась, молодец, – одобрил Крис. – За его ранними публикациями я не очень следил, он меня больше интересует как химик, но работы о волках вызвали сенсацию.

– Почему?

– Он столько о них знал: как выбирают место обитания, как формируют социальные группы и спариваются – как будто сам волком был.

– Может, так оно и есть. – Реплика, задуманная как непринужденная, вышла завистливой и резковатой.

Мэтью Клермонту сверхъестественные способности и вампирская жажда крови почему-то не мешали делать карьеру. У меня появилась уверенность, что уж он-то непременно потрогал бы иллюстрации в «Ашмоле-782».

– Это бы прекрасно все объясняло, – Крис не обратил внимания на мой тон, – но поскольку он не волк, остается признать, что он очень талантлив. Именно на основе этих работ его приняли в Королевское общество. Его называли вторым Аттенборо[16], но после этого он как-то скрылся из виду.

Еще бы ему не скрыться!

– А когда появился опять, занялся химией и теорией эволюции?

– Да, но эволюция – вполне естественный переход от волков.

– Почему он интересует тебя как химик?

– Ну… он ведет себя так, будто открыл нечто крупное.

– То есть? – нахмурилась я.

– Нервозно. Мы в таких случаях отсиживаемся в лабораториях и не ездим на конференции, боясь ляпнуть лишнее и навести на след кого-то другого.

– Как волки.

О волках я теперь многое знала. Собственническое настороженное поведение, которое описал Крис, было свойственно как раз норвежскому волку.

– Точно, – засмеялся Крис. – Он никого там не покусал? Или, может, на луну воет?

– Не слыхала. Он всегда был таким отшельником?

– Чего не знаю, того не знаю. Он имеет степень по медицине и должен, по идее, принимать пациентов, хотя как практик никогда не славился. Волки его тоже любили, но на симпозиумах он уже три года не появлялся. Погоди-ка… несколько лет назад что-то такое было.

– Что именно?

– Он делал доклад – тему не помню, – и какая-то женщина ему задала вопрос. Нормальный вопрос, умный, но он ей ничего толкового не ответил. А когда она проявила настойчивость, взбесился. Мой приятель там был – говорит, никогда не видел, чтобы вежливый, казалось бы, человек так быстро выходил из себя.

Я застучала по клавишам, разыскивая информацию об этом происшествии.

– Доктор Джекил и мистер Хайд? В Сети об этом ничего нет.

– Неудивительно. Химики не любят выносить сор из избы. Не хватало, чтоб бюрократы, решая вопрос о грантах, думали, что все мы буйнопомешанные. Это прерогатива физиков.

– А Клермонт получает гранты?

– Да-а. По уши в деньгах. За его карьеру можешь не беспокоиться. Репутация женоненавистника не мешает ему получать финансирование. Слишком уж он хорош как ученый.

– Ты с ним встречался когда-нибудь? – Я надеялась, что Крис сможет что-то сказать о его характере.

– Нет. Таких, кто его лично знает, наберется всего пара десятков. Зато рассказов о нем ходит много. Интеллектуальный сноб, лекций не читает, женщин не любит, на письма не отвечает, аспирантов не берет.

– Ты, похоже, думаешь, что все это чушь.

– Не то чтобы чушь, – задумчиво отозвался Крис, – просто это не так уж важно, если он раскроет тайны эволюции или вылечит болезнь Паркинсона.

– Послушать тебя, так он нечто среднее между Солком[17] и Дарвином.

– Неплохая аналогия, знаешь ли.

– Настолько гениален? – Мне вспомнилось, с какой сосредоточенностью Клермонт вгрызался в бумаги Нидема. Может, и гениален.

– Ага. Если б я делал ставки на деньги, – Крис понизил голос, – поставил бы сотню долларов, что он рано или поздно получит Нобелевку.

Крис и сам был гением, но он не знал, что Мэтью Клермонт – вампир. Никакой Нобелевки не будет: Клермонт позаботится о том, чтобы не нарушалась его тайна. Нобелевских лауреатов ведь фотографируют.

– Ладно, спорим, – засмеялась я.

– Начинай копить, Диана, потому что это пари ты не выиграешь, – усмехнулся Крис.

В прошлый раз проиграл он: я спорила на пятьдесят долларов, что ему дадут штатную должность раньше меня. Свою ставку он держал за рамкой фотографии, снятой в тот день, когда ему позвонили из фонда Макартура, – той, где он смущенно улыбается, запустив руки в черные кудри, темнокожее лицо так и сияет. Должность он получил спустя девять месяцев.

– Спасибо, Крис, ты мне очень помог, – сказала я искренне. – Возвращайся к своим ребятам, пока они чего-нибудь не взорвали.

– Да уж, пойду проверю. Пожарная тревога не включалась пока, уже хорошо. – Он помолчал и сказал: – Сознавайся, Диана. Тебя ведь не то волнует, что ты можешь ляпнуть глупость Клермонту на вечеринке, – ясно, что дело касается твоей научной работы. Что в нем так тебя зацепило?

Иногда Крис, кажется, подозревал, что со мной не все ладно, но не могла же я сказать ему правду.

– У меня слабость к умным мужчинам.

– Ладно, можешь не говорить, – вздохнул он. – Врать ты совсем не умеешь. Только будь осторожна. Если он разобьет тебе сердце, мне придется надрать ему задницу, а у меня в этом семестре и так дел невпроворот.

– Не разобьет, – заверила я. – Просто коллега, у которого широкий круг чтения.

– Ты такая умница, но иногда ничегошеньки не понимаешь. Спорю на десятку, он еще до конца недели куда-нибудь тебя пригласит.

– Вижу, жизнь тебя ничему не учит, – опять засмеялась я. – Идет. Десятка или ее эквивалент в фунтах.

Мы распрощались. Знаний о Мэтью Клермонте у меня почти не прибавилось, зато определились вопросы. Первое место занимал следующий: почему некто, собирающийся совершить открытие в области эволюции, интересуется алхимией семнадцатого века?

Я рылась в Интернете, пока глаза не устали. К полуночи я вся обложилась заметками о волках и генетике, но так и не вычислила, зачем Клермонту мог понадобиться «Ашмол-782».


Глава 6

Следующее утро выдалось серым, куда более типичным для ранней осени. Хотелось одного: надеть на себя несколько свитеров и остаться дома.

Я дошла до пристани, но неспокойная река уж точно не манила, и я побежала в парк. Ночной консьерж, которому я помахала, сначала удивленно на меня посмотрел, а потом выразил свое одобрение, подняв большие пальцы.

Ноги, шлепая по тротуару, гнали напряжение прочь. Добравшись до гравийных дорожек университетского парка, я уже дышала всей грудью и готовилась просидеть в библиотеке целый день, сколько бы созданий туда ни сбежалось.

– Доктор Бишоп! – окликнул меня консьерж на обратном пути.

– Да?

– Извините, что не пустил вчера вашего гостя, но таковы правила. В следующий раз дайте знать, что ждете кого-то, и я сразу отправлю ваших друзей наверх.

Ясность духа, подаренная пробежкой, испарилась в одно мгновение.

– Мужчина, женщина? – резко спросила я.

– Женщина.

Мои вздернутые было плечи опустились.

– Очень милая. Вообще-то, мне нравятся австралийки. Они такие дружелюбные, но без того, чтобы, знаете… – Еще бы не знать. В австралийках нет американской настырности. – Мы, конечно, звонили вам…

Я нахмурилась. Конечно, отключила телефон, потому что Сара не способна вычислить разницу во времени между Мэдисоном и Оксфордом и постоянно звонит среди ночи.

– Спасибо, что сказали. Буду предупреждать вас обо всех посетителях.

Зеркало в ванной доказывало, что последних два дня не прошли даром. Круги, появившиеся вчера под глазами, теперь больше смахивали на синяки, но на руке, за которую меня так сильно ухватил Клермонт, следов, как ни странно, не было.

Приняв душ, я надела широкие брюки и водолазку. Чернота того и другого, подчеркивая мой рост и маскируя атлетическое сложение, попутно делала меня похожей на труп. Пришлось накинуть сиреневый свитерок, завязав спереди рукава. Он прибавлял синевы под глазами, но хотя бы давал понять, что я еще не отошла в мир иной. Волосы потрескивали и стояли практически дыбом – только и осталось, что собрать их кое-как в узел.

Тележка с заказами Клермонта была нагружена доверху. Приготовившись к очередному столкновению с ним, я храбро подошла к выдаче.

Заведующий и оба библиотекаря опять суетились, как всполошенные куры. На сей раз их активность сосредоточилась в треугольнике между выдачей, каталожными ящиками и кабинетом мистера Джонсона. Нагруженные тележки под пристальным взором горгулий распределялись по столам старого отделения.

– Спасибо, Шон, – прозвучал из его глубины баритон Клермонта.

С одной стороны, хорошо, что мне не придется сидеть с вампиром в одном зале. С другой – я не смогу ни выйти, ни заказать книгу без его ведома. К тому же сегодня он явился с помощницей: миниатюрная девушка в коричневом свитере до колен раскладывала бумаги и папки во второй нише.

Она обернулась, и я с удивлением отметила, что это вполне взрослая женщина. Глаза, черные с янтарем, прожигали холодом.

Но и без этого было понятно, что передо мной вампир: прозрачная кожа и ненатурально густые, блестящие волосы. Локоны обрамляли ее лицо, вились по плечам. Сделав шаг в мою сторону и даже не пытаясь скрыть своей вампирической грации, она смерила меня уничтожающим взглядом. Ее явно привели сюда против воли, и она винила во всем меня.

– Мириам… – Клермонт вышел в проход, вежливо улыбнулся и запустил пальцы в волосы, отчего они легли еще красивее. – Доброе утро, доктор Бишоп.

Я пригладила собственную прическу, заправила за ухо выбившуюся прядь.

– Доброе утро, профессор Клермонт. Снова здесь, как я вижу.

– Да, но не в Селден-Энде. Нас любезно устроили здесь, где мы никого беспокоить не будем.

Вампирша сердито водрузила на стол стопку бумаг.

– Позвольте представить мою коллегу, доктора Мириам Шепард. Мириам – доктор Диана Бишоп.

– Доктор Бишоп… – Мириам протянула руку. Пожав ее, я вздрогнула от контраста между ее маленькими ледяными пальцами и своими, большими и теплыми. Она сдавила мою ладонь как в тисках – высвободившись, я с трудом поборола желание ею потрясти.

– Доктор Шепард… – Настал неловкий момент. О чем, собственно, принято спрашивать утром вампира? Я ограничилась чисто человеческой банальностью: – Ну что ж, пора за работу.

– Успешного вам дня. – Клермонт держался ничуть не теплее Мириам.

Рядом возник мистер Джонсон с небольшой стопочкой моих папок.

– Возвращаем вас на А4, доктор Бишоп, – радостно сообщил он. – Сейчас отнесу.

Широкие плечи Клермонта загораживали от меня его стол. Так и не высмотрев, нет ли там каких-нибудь переплетенных в кожу рукописей, я подавила любопытство и отправилась в свой Селден-Энд.

Клермонт больше не сидел наискосок от меня, но я, вынимая карандаши и включая компьютер, все равно ощущала его присутствие. Усевшись спиной к пустому залу, я взяла верхнюю папку, достала книгу в кожаном переплете, положила на подставку.

Чтение, заметки – привычная рутина скоро захватила меня целиком, и с первой книгой я покончила быстро. На часах не было еще и одиннадцати – я решила посмотреть до обеда еще одну рукопись.

Следующая была тоньше первой, но в ней имелись интересные зарисовки алхимической аппаратуры и обрывочные описания опытов – нечто среднее между поваренными рецептами и пособием для отравителя. «Нагревайте вашу колбу с ртутью на огне в течение трех часов, – гласила одна инструкция, – при соединении же ее с Философским Младенцем снимите и предоставьте ей разлагаться, пока ее не унесет Черный Ворон». Мои пальцы, набирая скорость, порхали по клавишам ноутбука.

Я думала, что сегодня меня снова будут пожирать глазами разного рода создания – но вот уж час пробил, а я по-прежнему сидела в Селден-Энде почти одна. Единственным читателем, кроме меня, был аспирант в бело-красно-синем шарфе Кэбл-колледжа. Вперив взгляд в стопку закрытых книг, он довольно шумно грыз ногти.

Заполнив два новых бланка и убрав рукописи в папки, я, довольная утренними достижениями, вышла на обед. Джиллиан Чемберлен злобно глянула на меня с неудобного места под старинными часами, две вчерашние вампирши вогнали в кожу ледяные иголки, даймон из музыкального зала привел с собой двоих других. Все трое потрошили аппарат для чтения микрофильмов, на полу валялась размотавшаяся пленка.

Клермонт с ассистенткой сидели на прежних местах, у выдачи. Вчера он заявлял, что созданий притягиваю я, а не он, но сегодняшняя картина доказывала обратное.

Сдавая рукописи, я изо всех сил притворялась, будто не замечаю его холодного взгляда.

– С этими все? – спросил Шон.

– Да. Там на столе еще две. Если можно взять еще и эти, будет совсем хорошо. – Я подала ему бланки. – Пообедать не хочешь пойти?

– Валери пошла – придется сидеть тут, к сожалению.

– Ну ничего, в другой раз.

– Перерыв на обед, Мириам, – тихо сказал Клермонт у меня за спиной.

– Я не голодна, – ответила она мелодичным сопрано с гневными нотками.

– Вам полезно будет пройтись по свежему воздуху, – непререкаемым тоном настоял он.

Мириам шумно вздохнула, швырнула на стол карандаш и отправилась вслед за мной.

Днем я всегда перекусывала в кафе на втором этаже книжного магазина. Я улыбалась при мысли, что Мириам все эти двадцать минут придется торчать в «Блэкуэллсе» среди закупающих открытки туристов, оксфордских путеводителей и детективных романов.

Взяв сэндвич с чаем, я втиснулась в дальний угол переполненного кафе между смутно знакомым историком, читавшим газету, и студентом, занимавшимся попеременно МР3-плеером, мобильником и компьютером.

С чашкой в руках я выглянула в окно и нахмурилась. Давешний даймон из библиотеки, которого я не знала, болтался у ворот, глядя на окна кафе.

Ощутив на скулах поцелуйное прикосновение, я увидела перед собой другого даймона – женщину с красивым, но асимметричным лицом. Рот слишком велик, громадные карие глаза посажены слишком близко, волосы слишком светлые для медового цвета кожи.

– Доктор Бишоп?

От ее австралийского акцента у меня по спине прошел холодок.

– Да, – ответила я шепотом, глядя на лестницу. Мириам не показывалась. – Диана Бишоп.

– Агата Уилсон, – улыбнулась она. – Ваша приятельница внизу обо мне не знает.

Что за старомодное имя для женщины всего десятью годами старше меня? Весьма стильная дама. А имя знакомое – мне оно, кажется, встречалось в одном модном журнале.

– Можно присесть? – Она кивнула на только что освободившееся место, откуда ушел историк.

– Да, конечно, – промямлила я.

В понедельник – вампир, во вторник – колдун, пытающийся забраться мне в голову, в среду, видимо, день даймонов.

Они гоняются за мной по всему колледжу, а я о них знаю еще меньше, чем о вампирах. Их мало кто понимает: Сара на мои расспросы всегда отвечала невразумительно. Даймоны у нее выглядели какой-то криминальной прослойкой. Избыток ума и творческих способностей побуждал их лгать, красть, мошенничать и даже убивать – они знали, что им любое преступление сойдет с рук. Обстоятельства их рождения казались Саре еще более возмутительными. Невозможно предсказать, где и когда появится на свет новый даймон, поскольку они обычно рождаются у людей. Для тетушки это лишь подкрепляло их маргинальное положение в мире нелюдей. Она ценила колдовские династии и традиции и не одобряла подобной непредсказуемости.

Агата Уилсон села, помолчала немного и разразилась потоком слов. С даймонами, по словам Сары, разговаривать невозможно – они всегда начинают откуда-то с середины.

– Такая энергия не могла не привлечь нас, – заявила она деловым тоном, словно я задала ей вопрос. – Колдуны собрались на Мейбон, это прекрасно, но нельзя же быть такими болтливыми. Вампиры все слышат. – Она сделала паузу и добавила: – Мы уже не чаяли увидеть ее еще раз.

– Кого? – тихо спросила я.

– Книгу, – доверительно сообщила она.

– Книгу, – повторила я тупо.

– Ну да. После всего, что с ней сделали колдуны. – Взгляд Агаты был устремлен куда-то в центр зала. – Вы тоже колдунья, и я, наверно, зря говорю с вами. Но мне кажется, только вы одна способны понять, как они это сделали. А теперь еще это. – Она с грустным видом протянула мне газету, оставленную историком.

Заголовок «ВАМПИР В ЛОНДОНЕ» сразу бросился мне в глаза.

«Столичная полиция, – торопливо прочитала я, – не может предложить новых версий относительно загадочного двойного убийства в Вестминстере. Тела двадцатидвухлетнего Дэниела Беннета и двадцатишестилетнего Джейсона Энрайта были обнаружены ранним воскресным утром позади паба „Белый олень“ на Сент-Олбан-стрит владельцем паба Регом Скоттом. У обоих жертв рассечены сонные артерии и наличествуют многочисленные мелкие раны на шее, руках и торсе. Смерть, согласно судебно-медицинской экспертизе, произошла от сильной потери крови, хотя на месте преступления следов крови нет.

Расследователи „вампирского убийства“, как окрестили преступление местные жители, обратились за советом к Питеру Ноксу, автору бестселлеров на темы современного оккультизма: „Дьявол нашего времени“ и „Магия воскресает: почему в эпоху науки нужна тайна“. В случаях ритуальных убийств с ним консультируются полицейские всего мира.

„Здесь я не вижу указаний ни на ритуал, ни на серийное преступление“, – заявил Нокс на пресс-конференции, хотя Кристиана Нильссон (прошлым летом в Копенгагене) и Сергей Морозов (осенью 2007 года в Санкт-Петербурге) были убиты таким же образом. Под нажимом журналистов Нокс, однако, признал, что в Лондоне могли действовать один или несколько подражателей.

Обеспокоенные жители квартала учредили круглосуточные дежурства. Местная полиция патрулирует район постоянно, отвечает на вопросы, дает советы по обеспечению безопасности. Всем лондонцам рекомендовано принимать дополнительные меры предосторожности, особенно по ночам».

– Обычная сенсация, – сказала я, вернув газету Агате. – Все средства массовой информации кормятся человеческим страхом.

– Мне думается, – она обвела взглядом зал, – что за этим кроется нечто большее. С вампирами никогда не знаешь наверняка, они ведь недалеко ушли от животных. А говорят, это мы дерганые, – поджала губы Агата, – но привлекать к себе человеческое внимание опасно для всех нас.

Слишком много разговоров о вампирах и колдунах в общественном месте – но студент за нашим столом не снимал наушников, а остальные, судя по всему, были заняты собой или собственными разговорами.

– Я ничего не знаю об этой рукописи и о том, что с ней сделали колдуны, мисс Уилсон. И у меня на руках ее нет. – Вдруг и она тоже думает, что я украла «Ашмол-782».

– Зовите меня Агатой. – Она уперлась взглядом в ковер. – Рукопись в библиотеке, я знаю. Это они велели вам сдать ее?

Кто «они» – колдуны, вампиры, библиотекари?

– Колдуны? – прошептала я.

Агата кивнула, продолжая наблюдать за посетителями кафе.

– Нет. Я попросту закончила с ней работать и вернула ее в хранилище.

– В хранилище, – со знанием дела повторила Агата. – Все думают, что библиотека – всего лишь здание, но это не так.

Мне вспомнилось странное чувство, испытанное мной, когда Шон положил книгу на конвейер.

– Колдуны делают с библиотекой все, что хотят, – сказала Агата, – но эта книга не только ваша. Не колдунам решать, где ее хранить и кто ее может видеть.

– Да что в ней такого, в конце концов?

– Она объясняет наше существование. – В голосе Агаты послышались отчаянные ноты. – В ней заключена вся наша история – начало, середина, даже конец. Нам, даймонам, она нужнее, чем вампирам и колдунам: нам жизненно необходимо понять, какое место мы занимаем в мире.

Нет, она не в замешательстве, решила я. Она как несфокусированная камера: надо просто повернуть объектив в нужную сторону.

– Вы знаете, какое занимаете место, – осторожно сказала я. – Планету населяют четыре разумных вида – люди, даймоны, вампиры и колдуны.

– Но откуда мы взялись? Как были созданы? Зачем мы здесь? – Карие глаза моргнули. – Вот вы, например, знаете, откуда ваша сила берется?

– Нет, – покачала головой я.

– Никто не знает, а мы вот хотим знать. Сначала люди считали даймонов ангелами-хранителями. Потом богами, прикованными к земле и одержимыми страстями. Мы отличались от людей, и они ненавидели нас за это. Если ребенок рождался даймоном, родители от него отрекались. Говорили, что мы вселяемся в них и делаем их безумными. А ведь мы при всей своей одаренности не злые, не то что вампиры. – Она все время говорила, не повышая голоса, но гнев чувствовался. – И никогда никого не сводили с ума. Мы даже больше, чем колдуны, жертвы человеческого страха и зависти.

– О колдунах тоже много чего напридумывали. – Я вспомнила об охоте на ведьм и массовых казнях.

– Колдуны рождаются от колдунов, вампиров создают другие вампиры. В часы одиночества и растерянности вам приходят на помощь семейные предания и воспоминания, а у нас нет ничего, кроме человеческих сказок. Неудивительно, что столько даймонов сломлены духом. Наша единственная надежда – когда-нибудь встретить себе подобных. Натаниэлю, моему сыну, повезло, потому что я тоже даймон. Я вовремя заметила признаки и помогла ему понять, кто он. – Справившись немного с собой, она снова подняла на меня грустный взгляд. – Может быть, люди и правы, называя нас одержимыми. Я вижу то, чего не должна видеть, Диана.

Даймоны тоже бывают провидцами, но никому не ведомо, так ли достоверны их видения, как видения колдунов.

– Я вижу кровь и страх. Вижу вас. – Ее взгляд снова расфокусировался. – Вампира иногда тоже. Он очень давно желал получить эту книгу, а вместо нее нашел вас… разве не любопытно?

– Зачем книга нужна Мэтью Клермонту?

– Вампиры и колдуны с нами не делятся, – пожала плечами Агата. – Ваш вампир тоже молчит, хотя относится к даймонам лучше, чем большинство его сородичей. Сплошные секреты, а люди теперь куда как умны. Они быстро все разгадают, если не принять мер. Людям нравятся тайны, и власть они любят.

– Он вовсе не мой вампир, – вспыхнула я.

– Вы уверены? – проронила она, глядя в хромовую кофе-машину «Эспрессо», как в волшебное зеркало.

– Да, – с нажимом сказала я.

– В книге, обыкновенной с виду, может содержаться тайна, способная изменить мир. Вы колдунья и знаете, какой силой обладают слова. Если бы ваш вампир знал эту тайну, вы бы ему не понадобились. – Карие глаза Агаты сделались теплыми и лучистыми.

– Мэтью Клермонт вполне может сам заказать эту рукопись. – При мысли о том, что сейчас он, возможно, как раз это и делает, мне вдруг стало холодно.

– Когда она снова будет у вас, – прошептала Агата, схватив меня за руку, – вспомните, пожалуйста, что не вам одним нужно знать ее содержание. Даймоны тоже участвуют. Обещайте, что не забудете нас.

Я запаниковала, когда она прикоснулась ко мне. В битком набитом кафе нечем было дышать. Глядя в сторону выхода, я подавляла в себе реакцию «бежать или драться».

– Обещаю, – неохотно протянула я, сама не зная, на что соглашаюсь.

– Хорошо. – Она отпустила мою руку, отвела взгляд. – Спасибо, что поговорили со мной. Мы еще увидимся, и помните, что слово нужно держать.

Я сунула чайник и чашку в пластиковый рукав для грязной посуды, выбросила пакет из-под сэндвича, оглянулась через плечо. Агата читала спортивный раздел в газете.

Выходя из «Блэкуэллса», я не видела Мириам, но чувствовала на себе ее взгляд.


Селден-Энд, пока меня не было, заполнили нормальные люди. Все они прилежно работали, не ведая о присутствии чуждых рас. Завидуя их незнанию, я попыталась сосредоточиться на очередной рукописи, но встреча в «Блэкуэллсе» и события последних дней мешали. Иллюстрации в «Ашмоле-782» как-то не очень совпадали с содержанием, о котором говорила Агата Уилсон. Кроме того, если ей и Мэтью Клермонту так нужна эта книга, почему они просто не закажут ее?

Я закрыла глаза, припоминая пресловутую рукопись и стараясь систематизировать то, что произошло после. Представила пазл, рассыпанный на белом столе, – стоит только уложить разноцветные кусочки в нужном порядке. Легко сказать… Я раздраженно отодвинула стул и направилась к выходу.

– Заказы будут? – спросил Шон, принимая у меня книги.

Я вручила ему пачку только что заполненных заявок. Оценив ее объем, он улыбнулся, но промолчал.

Оставалось сделать еще две вещи. Первой требовала обыкновенная вежливость. Вампиры непонятным для меня образом не дали прочим созданиям докучать мне в читальном зале. Колдунам и вампирам не часто представляется случай благодарить друг друга, но Клермонт за два дня уже дважды обеспечивал мне защиту. В конце концов, я не такая узколобая и нетерпимая, как Сара и ее подруги по мэдисонскому ковену.

– Профессор Клермонт?

Вампир поднял глаза.

– Благодарю вас, – сказала я просто, стойко выдержав его взгляд.

Он отвел глаза первым, с легким удивлением ответив:

– Не стоит.

Второе дело было связано с чистым расчетом. Мы с Мэтью Клермонтом обоюдно нуждались друг в друге: мне хотелось услышать, почему «Ашмол-782» привлекает к себе столько внимания.

– Вы можете обращаться ко мне по имени, – предложила я на волне нерастраченной смелости, и сердце мое на долю секунды остановилось. Это была не та легкая вежливая улыбка, к которой я успела привыкнуть: рот у него разъехался до ушей. Хорош, чтоб ему, в энный раз подумала я.

– Хорошо, но тогда и вы называйте меня по имени – Мэтью.

Я кивнула. Сердце не желало биться ровно. Что-то захлестнуло меня, размывая тревогу, оставшуюся после неожиданной встречи с Агатой Уилсон.

Ноздри Мэтью слегка раздулись, улыбка сделалась еще шире. Он чуял, что со мной происходит, – больше того, знал, в чем тут дело.

Я залилась краской.

– Приятного вечера, Диана. – Мое имя в его устах приобрело экзотическое звучание.

– Хорошего вечера, Мэтью, – ответила я и пустилась наутек.

Вечером я задержалась на реке дотемна, и смутный силуэт на буксирной дорожке всегда маячил чуть впереди наподобие темной путеводной звезды.


Глава 7

В четверть третьего меня разбудил кошмар. Я тонула, барахтаясь под одеялом, которое сон преобразил в гущу водорослей, и тщетно пыталась всплыть. Мне уже почти удалось, но тут кто-то схватил меня за лодыжку и потянул вниз.

Как всегда в таких случаях, я проснулась, так и не увидев, что меня держит, – вся в поту, с колотящимся о ребра сердцем. Полежала немного, отважилась сесть.

За окном плавало белое лицо с темными ямами глаз.

С опозданием сообразив, что это мое отражение, я еле добежала до ванной и после приступа рвоты еще полчаса пролежала, свернувшись клубком на холодном кафеле, проклиная Мэтью Клермонта и других виновников своего жуткого самочувствия. Потом опять залезла в постель, поспала и на рассвете, едва волоча ноги, отправилась на лодочную тренировку.

– В такой-то туман, доктор Бишоп? – удивился консьерж Фред. – Судя по виду, вы работаете без сна и отдыха. Прилегли бы, река до завтра никуда ведь не денется.

– Нет, пойду, – поразмыслив, сказала я. – В выходные ведь уже начнут съезжаться студенты.

Из-за мокрой мостовой и общего состояния я бежала медленнее обычного. Мой путь лежал мимо Ориель-колледжа к высоким железным воротам между Корпус-Кристи и Мёртоном. В темное время суток их запирали, чтобы не пускать народ на речные луга, но все оксфордские гребцы первым делом учились перелезать через них – что я и сделала.

Я спустила лодку на воду, и знакомый ритуал успокоил меня: отчаливая в туман, я почти пришла в норму.

В такую погоду гребля еще больше напоминает полет. Белая пелена приглушает птиц и шум автомобилей, усиливает тихий плеск весел и поскрипывание сидений. Не видно ориентиров на берегу, и потому приходится продвигаться, полагаясь исключительно на инстинкты.

Я вошла в легкий привычный ритм, насторожив слух и зрение. Плеск весел предупредит меня, если я подойду чересчур близко к берегу, тень скажет о приближении другой лодки. Туман был таким густым, что я подумывала уже повернуть обратно, но слишком уж манил длинный прямой отрезок впереди.

Развернулась я у самого паба. Два голоса на воде оживленно спорили, как выиграть гонку со столкновениями – характерное для Кембриджа и Оксфорда развлечение.

– Хотите пройти вперед? – спросила я.

– Хотим! – откликнулась пара и пронеслась мимо.

Плеск их весел затих вдали. Я решила дойти до своей пристани и ограничиться этим. Маловато, конечно, но последствия третьей по счету полубессонной ночи я, в общем-то, ликвидировала.

Убрав все на место и заперев сарай, я медленно пошла к городу. Время и пространство в тумане утрачивали значение. Я закрыла глаза, воображая, что это не Оксфорд, что у этого места вообще нет имени.

Открыв их и увидев какую-то фигуру прямо перед собой, я ахнула от испуга и рефлекторно выставила вперед руки.

– Ох, извините, Диана. Я думал, вы меня видите. – Из тумана выплыло озабоченное лицо Мэтью Клермонта.

– Я шла с закрытыми глазами.

Я ухватилась за воротник своей флиски и, когда он немного отступил, прислонилась к дереву, выравнивая дыхание.

– Можете мне кое-что объяснить? – спросил Клермонт, как только я с этим справилась.

– Если хотите знать, почему я катаюсь на лодке в туман, когда за мной тащится хвост даймонов, колдунов и вампиров, то нет.

Этим утром я не была настроена выслушивать лекцию.

– Хороший вопрос, – с толикой яда заметил вампир, – но я хотел спросить о другом: зачем вы закрыли глаза?

– А вы никогда так не делаете? – засмеялась я.

– Нет. У вампиров только пять чувств, и мы, как правило, используем все.

– Никакой магии, Мэтью. В эту игру я играю с детства. Тетя ужасно злилась – когда я приходила домой, ноги у меня вечно были в синяках и царапинах.

Вампир, сунув руки в карманы грифельно-серых брюк, задумчиво устремил взгляд в туман. Сегодня он был без пальто, и его волосы из-за голубовато-серого свитера казались еще чернее. Легко что-то оделся, учитывая погоду. Я в своих лодочных легинсах с дырой на попе почувствовала себя замарашкой.

– Как прогулялись? – Можно подумать, он сам не знает – ведь он-то не на прогулку вышел.

– Отлично.

– В такой час здесь почти никого не встретишь.

– Мне нравится, когда на реке пусто.

– Но ведь это же риск – в такую погоду.

Не будь он вампиром, следящим за каждым моим шагом, я приняла бы это замечание за неловкую попытку завязать разговор.

– В чем риск?

– Никто не увидит, если с вами что-то случится.

На реке я никогда ничего не боялась и только плечами пожала, хотя он, в общем, был прав.

– В понедельник здесь будет полно студентов. Хочу насладиться последними спокойными днями.

– Разве семестр начинается на следующей неделе? – искренне удивился Клермонт.

– Что за вопрос для преподавателя? – хихикнула я.

– Я со студентами дел не имею, занимаюсь чисто исследовательской работой. – Он поджал губы – явно не любит, когда смеются над ним.

– Хорошо вам. – Я подумала о трехстах заполошных первогодках, которым читала вводный курс.

– Спокойно. Колбы с мензурками не против, когда я засиживаюсь допоздна, а доктор Шепард и доктор Уитмор, другой ассистент, скрашивают мое одиночество.

Я замерзла, отсырела, и обмен любезностями с вампиром в густом тумане представлялся мне чем-то не слишком естественным.

– Простите, но мне пора.

– Хотите, подвезу?

Четыре дня назад я бы ни за что не села в машину к вампиру, но сейчас эта идея буквально согрела меня. Кроме того, представился случай спросить, зачем биохимику понадобился алхимический трактат семнадцатого столетия.

– Да, спасибо.

Застенчивая радость Клермонта меня обезоружила.

– Машина здесь рядом. – Он показал в сторону колледжа Крайст-Чёрч.

Окутанная туманом странная пара, колдунья с вампиром, двинулась вперед. Он подстраивал шаг под меня и вообще держался свободнее, чем раньше, в библиотеке.

– Это ваш колледж?

– Нет, там я не числился никогда.

Напрашивался вопрос, в каких колледжах он состоял и сколько ему все-таки лет. Временами он казался мне ровесником самого Оксфорда.

– Не туда, Диана, – остановил он меня (я свернула к стоянке колледжа) и показал на маленькую огороженную площадку.

Под ярко-желтой вывеской «ПАРКОВКА СТРОГО ЗАПРЕЩЕНА» стоял черный «ягуар», на зеркале заднего вида болталось разрешение на парковку от больницы Джона Рэдклиффа.

– Ага! – подбоченилась я. – Паркуетесь где вздумается.

– Обычно я вполне законопослушен в этом отношении, – возразил Мэтью. – Сделал исключение только из-за тумана.

Потянувшись, он открыл дверцу, возле которой я стояла. «Ягуар» был старой модели, без всяких дистанционных пультов и навигационных систем, но выглядел так, словно только что выехал из салона. Я забралась внутрь и утонула в кожаном карамельного цвета сиденье.

Впервые я оказалась в столь шикарной машине. Она утвердила бы Сару в худших подозрениях насчет разъезжающих на «ягуарах» вампиров. У нее самой древняя «хонда-сивик», когда-то лиловая, но теперь выцветшая до бурого цвета.

Клермонт подъехал к воротам колледжа и остановился, дожидаясь просвета в утреннем потоке велосипедов, грузовиков и автобусов.

– Не хотите ли позавтракать? – спросил он, небрежно держа полированный руль. – Вы, наверное, сильно проголодались после занятий спортом.

Он уже второй раз приглашал меня поесть вместе с ним. Может, вампирам просто нравится смотреть, как едят другие?

Сами они, как всем известно, питаются человеческой кровью, но только ли ею? Начиная жалеть, что позволила вампиру себя подвезти, я застегнула молнию на флиске и подвинулась чуть ближе к двери.

– Диана?

– Хорошо бы, – призналась я нерешительно. – А за чашку чая просто убить могу.

– Я знаю подходящее место, – кивнул он, глядя на улицу.

Поднявшись на холм, машина свернула направо и вниз, на Хай-стрит. Мы проехали статую супруги Георга II под куполом Куинз-колледжа, покатили к ботаническому саду. Из тихо урчащего «ягуара» Оксфорд, с его башнями и шпилями, возникающими вдруг из тумана, выглядел еще более неземным, чем всегда.

Разговор прервался. Мне казалось, что я ерзаю, дышу и моргаю без всякой надобности. Сам Клермонт сидел очень тихо, не моргал вовсе, почти не дышал – даже машиной управлял так, будто всю свою долгую жизнь учился беречь энергию. Я снова спросила себя: сколько же ему лет?

Скоро он подъехал к маленькому кафе на одной из боковых улиц. Местные жители внутри уплетали завтрак, читали газеты, болтали с соседями и, как с удовольствием отметила я, поглощали чай из огромных кружек.

– Вот не знала, что здесь есть такое местечко.

– Оно засекречено, – шутливо заметил Клермонт. – Местные не хотят, чтобы университетские к ним вторгались.

Я потянулась к ручке, но Клермонт уже открывал дверцу снаружи.

– Вот это скорость, – съязвила я.

– Магия.

Женщин, открывающих автомобильные дверцы самостоятельно, Клермонт, видимо, не любил точно так же, как и несогласных с ним женщин.

– Я вполне способна сама открыть дверь, – сказала я, выбираясь наружу.

– Почему вы, современные женщины, так рветесь открывать двери сами? Доказываете силу своих мускулов?

– Нет, утверждаем свою независимость. – Я с вызовом скрестила руки на груди, вспоминая рассказ Криса о женщине, дерзнувшей задавать Клермонту вопросы на конференции.

Он молча захлопнул дверцу машины и открыл передо мной дверь кафе. Я осталась на месте, ожидая, когда войдет он. Изнутри пахнуло теплом, беконом, поджаренным хлебом. У меня потекли слюнки.

– Вы безнадежно отстали от века, – сдалась я со вздохом.

Если он намерен купить мне горячий завтрак, пусть себе открывает.

– После вас, – проронил он.

Лицо Клермонта, в тумане почти обычное, при ярком свете поражало бледностью. Несколько посетителей проводили нас взглядами, вампир напрягся. Плохая была идея, подумалось мне.

– Привет, Мэтью, – окликнула его женщина за стойкой. – Вдвоем сегодня?

– Вдвоем, Мэри, – просветлел он. – Как Дэн?

– Уже хорошо, раз жалуется, как ему надоело лежать. Я бы сказала, на поправку пошел.

– Замечательная новость. Не нальете ли при случае чая вот этой леди? Она убить за него грозится.

– Обойдемся без кровопролития, дорогуша. – Пухлая Мэри, улыбнувшись мне, выдвинулась из-за стойки, проводила нас к дальнему столику рядом с кухонной дверью, шлепнула на него два ламинированных меню. – Здесь вам никто не помешает, сидите сколько хотите. Сейчас пришлю Стеф с чаем.

Клермонт, посадив меня у стены, сел напротив, между мной и всем залом. Свернул трубочкой меню, потом развернул, весь будто ощетинился – он расслабился, пока мы были вдвоем, но на людях сразу занервничал.

Благодаря знакомству с повадками норвежских волков я поняла, что значит его поведение. Он меня охранял.

– Где вы видите угрозу, Мэтью? Я уже сказала, что могу сама о себе позаботиться. – Мой голос звучал чуть резче, чем хотелось бы.

– Не сомневаюсь, – с сомнением произнес он.

– Послушайте, – я старалась говорить ровно, – вы как-то сумели отогнать… их от меня, чтобы я могла поработать. – Соседние столики стояли слишком близко, и точнее выражаться было опасно. – Я вам благодарна, но здесь сидят одни только люди. Единственное, что нам грозит, – это обратить на себя внимание. Вольно, профессор.

– Вон тот мужчина, – Клермонт повел головой в сторону кассы, – сказал своему приятелю, что вы аппетитная. – Лицо у него потемнело, несмотря на шутливый тон.

Я подавила смешок:

– Не думаю, что он хочет меня укусить.

Вампир посерел.

– Насколько я понимаю современный британский сленг, «аппетитная» – не угроза, а комплимент.

Клермонт продолжал сердиться.

– Если вам не нравится то, что вы слышите, – перестаньте подслушивать. – Этот мужской протекционизм выводил меня из терпения.

– Легче сказать, чем сделать. – Он повертел в руках банку с пастой «Мармит».

Более молодая и стройная версия Мэри принесла нам громадный керамический чайник с двумя кружками.

– Молоко и сахар на столе, Мэтью, – сказала она, поглядывая на меня с любопытством.

– Это Диана, Стеф. Она приехала из Америки.

– Правда? Вы в Калифорнии живете? Умираю, хочу в Калифорнию.

– Да нет, в Коннектикуте.

– Маленький такой штат, да? – Я разочаровала ее.

– Да, и снег там бывает.

– Предпочитаю солнце и пальмы. – Снег заморозил в ней какой бы то ни было интерес ко мне. – Что закажем?

– Я в самом деле проголодалась, – сказала я виновато, заказав болтушку из двух яиц, четыре тоста и несколько ломтиков бекона.

Стеф, которая слышала, наверно, и не такое, записала все это без комментариев.

– Вам только чай, Мэтью? – спросила она, забирая меню.

Он кивнул.

Когда она отошла, я наклонилась к нему через стол:

– Они знают, кто вы?

Наши лица оказались на расстоянии фута. Сегодня от него тоже пахло гвоздикой, но свежей, только что срезанной. Я втянула в себя аромат.

– Знают, что я не совсем такой, как они. Мэри, возможно, подозревает, что совсем не такой, но не обращает внимания. Она полагает, что я спас Дэну жизнь.

– Спасли? Каким образом?

Вампиры обычно убивают, а не спасают.

– Я работал какое-то время в Рэдклиффе, когда там недоставало врачей. Мэри смотрела одну медицинскую передачу и потому распознала симптомы, когда у ее мужа случился инсульт, и обратилась к нам. Без нее он умер бы или стал инвалидом.

– Но она считает, что Дэна спасли вы? – Опьяненная его запахом, я сняла крышку с чайника и подышала парами танина, чтобы как-то переключиться.

– Сначала его спасла Мэри. Но в больнице у него проявилась аллергия на лекарства. Бдительная Мэри сказала об этом лечащему врачу, а тот отмахнулся. Я услышал… и принял меры.

– И часто вы лечите пациентов? – Я налила нам по кружке крепчайшего чая. Руки у меня немного дрожали при мысли о вампире, расхаживающем по больничным палатам.

– Нет. – Он поиграл сахарницей. – Только в экстренных случаях.

Я подвинула ему кружку, он передал мне сахар. Я положила себе ровно пол-ложечки, вылила половину маленького молочника. Именно такой чай я люблю – черный как деготь, разбавленный молоком и с намеком на сахар. Размешала напиток по часовой стрелке и попробовала, точно зная, что теперь он не обожжет мне язык. Превосходно.

Вампир улыбался.

– В чем дело? – спросила я.

– Я еще не видел, чтобы кто-то так скрупулезно подходил к чаепитию.

– Возможно, вы просто не имели дела с подлинными ценителями. Главное здесь – оценить крепость, прежде чем добавлять молоко и сахар. – Его кружка так и стояла нетронутая. – А вы, я вижу, любите натуральный, без ничего.

– Чай – не совсем мой напиток, – сказал он, немного понизив голос.

– Какой же ваш? – не подумав, брякнула я.

Его юмористический настрой тут же сменился яростью.

– Обязательно надо спрашивать? Даже люди знают какой.

– Извините, я не хотела…

– Надеюсь, что так.

Схватив кружку обеими руками, я стала молча пить чай. Стеф принесла тосты в специальной подставке и тарелку с яичницей и беконом.

– Мама велела еще овощей добавить, – пояснила она, когда я округлила глаза при виде жареных грибов с помидорами. – Говорит, краше вас в гроб кладут.

– Спасибо! – Критическое замечание Мэри ничуть не повлияло на мою благодарность.

Стеф ухмыльнулась, Клермонт одарил меня легкой улыбкой.

Я взяла вилку. Все было с пылу с жару, снаружи подрумяненное, внутри нежное. Я занялась тостами, намазывая их маслом. Вампир следил за мной так же пристально, как когда я заваривала чай.

– Почему биохимия и медицина? – Я набила рот хлебом, чтобы вынудить его хоть что-то сказать.

– Почему история?

«Э нет. Так просто ты от меня не отделаешься».

– Ваша очередь отвечать.

– Хотел, вероятно, понять, почему я здесь, – промолвил он, строя на столе замок из сахарницы и синих пакетиков с заменителем.

Совпадение его слов с тем, что говорила вчера Агата, поразило меня.

– Это вопрос для философа, не для ученого. – Я слизнула масло с пальца, скрывая растерянность.

– Вы думаете, ученые себе таких вопросов не задают? – снова разозлился он.

– Задавали когда-то. – Внезапные перемены в его настроении очень меня пугали. – Сейчас, по-моему, всех волнует не «почему», а «как». Как работает организм, как планеты движутся во Вселенной.

– Хорошие ученые мыслят иначе.

Люди у него за спиной встали, и он напрягся, словно готовясь отразить нападение.

– Такие, как вы?

Он промолчал.

– Когда-нибудь вам придется объяснить мне связь между строением мозга, исследованием ДНК, поведением животных и эволюцией. Как-то не очень это все сочетается. – Я откусила еще кусок тоста.

Левая бровь Клермонта вопросительно выгнулась.

– Вы, я вижу, прошерстили кучу научных журналов.

– Это только честно, – пожала плечами я. – Вы-то в курсе моих работ – надо было как-то уравнять шансы.

Он пробормотал что-то – кажется, по-французски – и сказал:

– У меня было достаточно времени на размышления. – Кольцо пакетиков с заменителем сахара образовало вокруг замка ров. – Никакой связи между тем, что вы перечислили, нет.

– Неправда.

Он, само собой, опять взбесился. Внезапный перепад настроения напомнил мне, что я завтракаю со смертельно опасным созданием.

– В чем же она, по-вашему? – процедил он сквозь зубы.

– Не знаю, – правдиво ответила я, – но что-то такое есть. Какой-то вопрос, соединяющий ваши интересы в одну цепочку и придающий им смысл. Иначе пришлось бы допустить, что вы интеллектуальная сорока и бросаетесь на все подряд, – но это, учитывая ваши работы, просто смешно. Или вы подвержены скуке, хотя никаких фактов в пользу этого нет.

Пауза затягивалась, а Клермонт все сверлил меня взглядом. Желудок начал протестовать против слишком обильного завтрака. Я подлила себе чая, положила сахара, добавила сливок.

– Для колдуньи вы весьма наблюдательны, – признал вампир.

– Не одни вампиры умеют охотиться, Мэтью.

– Верно. Все мы за чем-то охотимся, не так ли, Диана? Теперь ваш черед. Так почему же история?

– Вы еще не на все мои вопросы ответили. – Самый важный я так и не задала.

Но он покачал головой, и я, превратившись из следователя в допрашиваемую, перешла в оборону.

– Поначалу меня, вероятно, привлекла ясность. Прошлое выглядело таким предсказуемым, закономерным, неудивительным.

– Сразу видно, что вы в нем не жили, – сухо заметил вампир.

– Обратное выяснилось достаточно скоро, – со смехом признала я, – но на первых порах все представлялось именно так. Оксфордские профессора делали из истории связное повествование – начало, середина, конец. Все логично, все неизбежно. Это зацепило меня, как ни одна другая дисциплина. Я стала историком и ни разу не пожалела.

– Хотя и узнали, что человечество – ни в прошлом, ни в настоящем – не подчиняется логике?

– Утратив ясность, история стала еще привлекательнее. Каждый раз, беря в руки старый документ или книгу, я вступаю в бой с людьми, жившими много веков назад. Моя задача – вывести на свет тайны, которые они не могли или не хотели открыть.

– А если вам это не удается?

– Такого пока не случалось, – поразмыслив, сказала я. – Мне, по крайней мере, так кажется. Все, что нужно, – это умение слушать. Никто на самом деле не хочет, чтобы тайна так и осталась тайной, – никто, даже мертвые. Люди повсюду оставляют ключи, которые приводят внимательного исследователя к разгадке.

– Значит, вы не только историк, но и детектив тоже.

– Да, только в моей работе ставки гораздо ниже. – Я сочла, что допрос на этом окончен, – не тут-то было.

– А историей науки почему занялись?

– По зову великих умов, наверно. – Это, вопреки моему желанию, прозвучало чересчур бойко, да еще и с вопросительной интонацией.

Клермонт начал разбирать сахарный замок.

Здравый смысл советовал помолчать, но узелки моих собственных тайн норовили развязаться сами собой.

– Мне хотелось понять, как люди выработали мировоззрение, в котором почти нет магии. Как убедили себя, что магия не играет роли.

Вампир поднял на меня серый холодный взгляд:

– И вы это поняли?

– Как сказать. Я прониклась их логикой и проследила, как умирала под ножами экспериментаторов вера в то, что наш мир есть волшебное, необъяснимое место. Но экспериментаторы в конечном счете так и не победили. Магия никуда не делась: она ждала, что люди, разочаровавшись в науке, вернутся к ней.

– Отсюда алхимия, – сказал он.

– Нет, – возразила я. – Алхимия – одна из ранних форм экспериментальной науки.

– Возможно, но не станете же вы утверждать, что в алхимии отсутствует магия. Я читал вашу работу – даже вам не удалось это затушевать.

– Тогда это наука с примесью магии. Или магия с примесью науки, если вам так больше нравится.

– А вам?

– Не знаю точно.

– Что ж, спасибо. – Клермонт, судя по его взгляду, знал, как трудно мне говорить об этом.

– Пожалуйста. – Я отвела волосы с глаз, чувствуя легкий мандраж. – Можно еще вопрос? – (Он насторожился, однако кивнул.) – Почему предмет моей работы, алхимия, интересует и вас?

Он не хотел отвечать, но передумал – я-то ведь выдала ему свой секрет.

– Алхимики тоже хотели знать, почему мы здесь. – Я видела, что Клермонт говорит правду, но это не проясняло его интереса к «Ашмолу-782». Он посмотрел на часы. – Если вы закончили, я отвезу вас домой. Думаю, перед библиотекой вы захотите переодеться во что-нибудь теплое.

– Что мне нужно, так это душ. – Я встала и потянулась, распрямляя хронически сведенную шею. – И на йогу сегодня обязательно надо сходить. Сидячий образ жизни меня угнетает.

– Вы занимаетесь йогой? – встрепенулся вампир.

– Жить без нее не могу. Люблю все – упражнения и медитацию.

– Охотно верю. Ваша гребля – комбинация движения и медитации.

Я покраснела. На реке он следил за мной столь же неусыпно, как и в библиотеке.

Клермонт оставил на столе двадцать фунтов, помахал Мэри, которая ответила ему тем же, и направил меня, слегка придерживая за локоть, между столиками сильно опустевшего зала.

– Куда вы ходите на занятия? – спросил он, открыв передо мной дверцу машины.

– В студию на Хай-стрит. Я пока не нашла учителя, который бы меня устраивал, но это близко, а выбирать не приходится.

В Нью-Хейвене несколько секций йоги, а вот Оксфорд порядком отстал.

– Здесь вы не найдете того, что вам нужно, – конфиденциально сообщил Клермонт.

– Так вы тоже йогой занимаетесь? – Посмотреть бы, как выгибается это массивное тело.

– В каком-то смысле. Если хотите завтра со мной пойти, могу забрать вас у Хэртфорда в шесть. Сегодня придется еще помучиться в городской школе, зато завтра позанимаетесь как следует.

– А где ваша школа? Я бы позвонила – спросила, нет ли там сегодня занятий.

– Нет. Понедельник, среда, пятница и воскресенье.

– Вот оно что. Как там вообще?

– Трудно объяснить – увидите сами, – сказал он, сдерживая улыбку.

К моему удивлению, мы уже подъехали к воротам колледжа. Привратник Фред, увидев значок Рэдклиффа, вышел посмотреть, в чем дело.

Клермонт открыл мне дверцу. Я помахала Фреду и протянула вампиру руку.

– Чудесный завтрак. Спасибо за чай и компанию.

– Всегда пожалуйста. Увидимся в библиотеке.

– Машина что надо, – присвистнул Фред. – Это ваш друг, доктор Бишоп? – Это была его работа – знать о гостях как можно больше в целях безопасности, а любопытство – неотъемлемая черта всех привратников.

– Думаю, да, – задумчиво ответила я.

Поднявшись к себе, я взяла из пачки американских денег десятидолларовую бумажку, положила в конверт – просто так, без письма, – адресовала Крису, написала большими буквами «АЭРО», приклеила марки.

Крис в жизни не даст мне забыть, что выиграл это пари. Ни за что не даст.


Глава 8

– Эта ваша машина… банально, честное слово. – Волосы, которые я пыталась убрать с лица, трещали и липли к пальцам.

Клермонт непринужденно прислонился к своему «ягуару». Костюм для йоги, опять-таки серый с черным, на вид прямо из магазина, выглядел все же менее дорогим, чем его библиотечные туалеты.

Элегантный вампир у шикарного автомобиля меня почему-то злил. День выдался не так чтобы очень: в библиотеке сломался конвейер и своих рукописей я дожидалась целую вечность. Доклад пребывал в зачаточном состоянии; я с тревогой посматривала на календарь, воображая, как историки будут задавать мне заковыристые вопросы. Октябрь уже на носу, а конференция в ноябре.

– Думаете, мини лучше бы меня маскировала? – Он протянул руку за моим ковриком.

– Да нет, собственно…

В осенних сумерках на нем прямо-таки светилась надпись «вампир», но аспиранты и доны[18] проходили мимо как ни в чем не бывало. Если они в упор не чувствуют, да что там не чувствуют – не видят, кто он такой, то машина и вовсе не имеет значения. Во мне продолжала накапливаться злость.

– Я что-то сделал не так? – Серо-зеленые глаза смотрели невинно.

Клермонт открыл дверцу и потянул носом, когда я села в машину.

– Вы что, обнюхиваете меня? – не выдержала я.

Еще вчера мне показалось, что мое тело снабжает его информацией без моего на то разрешения.

– Не искушайте, – промурлыкал он.

У меня мурашки побежали по шее, когда я вдумалась в смысл этих слов. Он захлопнул дверцу, положил в багажник мой коврик для йоги и одним плавным движением переместился за руль, впустив внутрь ночной воздух.

– Неважный день? – с деланым сочувствием спросил Клермонт.

Я ответила уничтожающим взглядом. Он прекрасно знал, как сложился мой день. Они с Мириам опять торчали в читальном зале герцога Хамфри, преграждая доступ другим сверхъестественным существам. Когда мы с ним ушли переодеться для йоги, Мириам осталась – проследить, чтобы за нами не увязались даймоны или кто-нибудь похуже.

Клермонт включил зажигание и поехал по Вудсток-роуд, не предпринимая дальнейших попыток завязать разговор.

– Куда мы едем? – спросила я подозрительно (по сторонам были только жилые дома).

– На йогу, – невозмутимо ответил он. – Я бы сказал, что в таком настроении она будет вам весьма кстати.

– И где она, эта йога?

Мы направлялись куда-то в сторону Бленема.

– Вы передумали? – с едва заметным раздражением спросил Мэтью. – Отвезти вас в студию на Хай-стрит?

Я содрогнулась, вспомнив о вчерашнем занятии.

– Нет.

– Тогда расслабьтесь. Это не похищение. Разве плохо, когда вами руководит кто-то другой? Притом вас ждет сюрприз.

– Хм…

Из стереосистемы полилось нечто классическое.

– Не думайте ни о чем. Слушайте! – приказал Мэтью. – Напрягаться под Моцарта попросту невозможно.

Не узнавая себя, я уселась поудобнее, закрыла глаза. «Ягуар» плавно покачивался, снаружи почти ничего не было слышно – я плыла над землей, несомая волнами музыки.

Скоро мы подъехали к высоким железным воротам – даже я при всей сноровке через них бы не перелезла. По обеим их сторонам тянулись красные кирпичные стены причудливой кладки. Я выпрямилась.

– Отсюда не видно. – Клермонт, посмеиваясь, опустил стекло, набрал код. Раздался мелодичный сигнал, ворота открылись.

Хрустя гравием, мы проехали вторые ворота, еще древнее первых, – это была просто арка в кирпичной стене, намного ниже предыдущей. Ее венчала крохотная надстройка с окнами, похожая на фонарь. Слева от ворот стояла великолепная сторожка, тоже из кирпича, с витыми трубами и окнами в мелких свинцовых переплетах. «Олд-Лодж» – значилось на потускневшей медной табличке.

– Как красиво! – ахнула я.

– Я так и думал, что вам понравится, – сказал довольный вампир.

В парке уже стемнело. Стайка оленей, вспугнутая фарами и шумом мотора, скрылась в спасительном мраке. Мы поднялись на небольшой холм, сделали поворот. «Ягуар» едва полз.

– Ну вот, – показал вперед Клермонт.

Двухэтажный особняк в тюдоровском стиле с небольшим внутренним двориком. Мощные прожекторы освещали его фасад сквозь узловатые дубовые ветки.

Не сдержав эмоций, я выругалась. Клермонт сначала удивился, а потом усмехнулся. Он подкатил к дому и припарковался рядом с последней спортивной моделью «ауди». На площадке уже стояло с десяток машин, а на холме мелькали фары и других.

– Вы уверены, что я здесь буду на месте?

Я занималась йогой больше десяти лет, но это еще не значило, что я ас. Кто их знает – может, они тут стоят вверх ногами, опираясь на одну руку.

– Да, конечно. Состав у нас смешанный.

– Ну-ну. – Мое беспокойство, несмотря на его ответ, только усилилось.

Клермонт достал из багажника наши коврики, пропустил вперед новоприбывших, открыл дверцу машины и подал мне руку. Что-то новенькое, отметила я. Его прикосновения до сих пор вызывали у меня дискомфорт, разница наших температур поражала.

Он помог мне выйти и сжал напоследок руку, подбадривая. Наши взгляды встретились, и мы смущенно отвернулись друг от друга.

Во двор вели третьи ворота. Особняк изумительно сохранился – никому не дали пробить в нем симметричные георгианские окна или пристроить аляповатые викторианские оранжереи. Мы точно перенеслись в прошлое.

– Невероятно, – пробормотала я.

Клермонт, усмехаясь, провел меня в большую, подпертую стопором дверь. Я так и ахнула – интерьер ошеломил меня еще больше, чем внешний вид. Куда ни кинь взгляд – полированные стенные панели с орнаментом в стиле «льняные складки». В огромном камине горит огонь. Окруженный скамейками стол на козлах выглядел как ровесник самого дома – только электричество и напоминало, что мы в двадцать первом веке.

На темных дубовых скамейках лежали грудами свитеры с пиджаками, внизу рядами стояла обувь. Клермонт выложил на стол связку ключей, мы разулись и пошли дальше.

– Помните, я говорил, что состав у нас смешанный? – спросил он, подойдя к одной из дверей. Я кивнула. – Это правда, но войти в эту комнату могут только такие, как мы.

Он открыл дверь. Десятки любопытных взглядов защекотали меня, облобызали, обдали холодом. В комнате было полно даймонов, вампиров и колдунов. Сидя на ярких ковриках – кто поджав ноги, кто на коленях, – они ждали начала занятий. У некоторых даймонов в ушах торчали наушники, колдуны вполголоса сплетничали, вампиры держались спокойно, не проявляя эмоций.

У меня отвисла челюсть.

– Виноват, – сказал Клермонт. – Я боялся, что вы не пойдете, если я расскажу, но это действительно лучшая школа в Оксфорде.

К нам направлялась высокая колдунья с короткими иссиня-черными волосами и кожей цвета кофе со сливками. Все остальные отвернулись и возобновили медитацию. Клермонт, при входе слегка напряженный, почувствовал себя заметно свободнее.

– Здравствуй, Мэтью, – хрипловато, с индийским акцентом сказала колдунья.

– Здравствуй, Амира. Это Диана Бишоп, о которой я тебе говорил.

Амира, пристально всмотревшись в мое лицо, улыбнулась:

– Очень приятно, Диана. Йогой раньше занимались?

Новая волна тревоги захлестнула меня.

– Занималась, но здесь я впервые.

– Добро пожаловать в Олд-Лодж, – еще шире улыбнулась она.

Знает ли здесь кто-нибудь об «Ашмоле-782»? Знакомых лиц в зале я не видела, и атмосфера была открытая, без намека на всегдашние трения между разными созданиями.

Крепкая теплая рука охватила мое запястье, и сердце сразу же пришло в норму. Я с удивлением вскинула глаза на Амиру. Как она это сделала?

Она отпустила меня, но пульс остался ровным.

– Думаю, вам с Дианой будет удобнее здесь, – сказала она Клермонту. – Устраивайтесь, сейчас начинаем.

Мы расстелили коврики около двери. Соседей справа у меня не было; чуть подальше, закрыв глаза, сидели в позе лотоса двое даймонов. Щекотное ощущение на плече быстро прошло, и чей-то голос произнес в голове: Извини.

Он исходил откуда-то спереди, как и щекотка. Амира, с упреком взглянув на кого-то в первом ряду, попросила внимания.

Мое тело приняло привычную сидячую позу, Клермонт спустя пару секунд тоже сел.

– Закрывайте глаза. – Амира нажал кнопку на крошечном пульте, из стен и потолка полилась медитативная музыка. Музыка была средневековая, и кто-то из вампиров блаженно вздохнул.

Я отвлеклась, рассматривая лепной потолок бывшего главного зала.

– Закрывайте глаза, – мягко повторила Амира. – Трудно освободиться от своих тревог, своих забот, своих эго, но для этого мы здесь и собрались.

Формула, которую я не раз слышала в других классах, здесь имела специфическое значение.

– Мы собрались, чтобы поучиться правильно управлять своей энергией. Почти все свое время мы притворяемся кем-то другим. Отбросьте это. Воздайте честь своей подлинной сущности.

После легкой разминки мы стали на колени, разогрели позвоночник, приняли позу собаки, постояли в ней немного и поднялись.

– Врастите ногами в землю, – велела Амира. – Поза горы.

Я сосредоточилась на ногах и вздрогнула, ощутив неожиданный толчок.

Амира начала делать виньясы. Вслед за ней мы воздевали руки к потолку и опускали к самым ступням, тянулись и наклонялись. Когда ладони всех колдунов, вампиров и даймонов соприкоснулись над головой, Амира предоставила нам выполнять движения в собственном ритме. Она нажала кнопку на пульте, и в комнате зазвучал «Рокет мэн» Элтона Джона.

Эта музыка как-то очень подходила к знакомым мне упражнениям. Я проделывала их в такт, дышала, расслабляя напряженные мускулы, изгоняя из головы все мысли. На третьем повторе энергетика в зале изменилась. Трое колдунов поднялись над полом на добрый фут.

– Взлетать не надо, – попросила Амира.

Двое опустились спокойно, а один спикировал вниз головой.

В темп укладывались не все. Даймоны копошились как параличные, вампиры со своими мощными мускулами опережали остальных.

– Тихонько, – говорила Амира. – Спешить и напрягаться не стоит.

Постепенно энергия снова вошла в нужное русло. Когда начались стоячие позы, лидировали вампиры – они выдерживали минуту за минутой без всяких усилий. Я целиком отдалась движению, не думая больше о том, соответствует ли моя подготовка уровню этого класса.

Когда мы приступили к прогибам назад на полу, все уже взмокли, кроме вампиров – у этих даже испарины не было. Некоторые, в том числе и Клермонт, делали невероятные стойки на руках и локтях. Один раз он вытянулся в струнку, и создалось такое впечатление, что вампир касается пола одним только ухом.

Заключительная савасана всегда давалась мне труднее всего. Долго вылежать на спине в позе трупа я не могла, и расслабленность всех остальных только добавляла мне дискомфорта. Я лежала, закрыв глаза, и старалась не дергаться.

– Диана, эта поза не для тебя, – шепотом сказала Амира, став между мной и вампиром. – Ляг на бок.

Мои глаза открылись сами собой. Как она умудрилась разгадать мой секрет?

– Свернись клубочком. – Заинтригованная, я подчинилась, и мне сразу же стало легче. Амира легонько потрепала меня по плечу. – И глаза закрывать не надо.

Я лежала лицом к Клермонту. Амира убавила свет, но я хорошо видела его сияющий профиль.

Он смотрелся как лежачее изваяние средневекового рыцаря на гробнице Вестминстерского аббатства: длинные руки и ноги, длинный торс, сильная лепка лица. В нем чувствовалось что-то древнее, хотя выглядел он не намного старше меня. Я мысленно прошлась пальцем по его выпуклому лбу от волос до густых бровей, погладила нос, обвела губы.

Когда я досчитала про себя до двухсот, он сделал вдох, а потом долго-долго не выдыхал.

Через некоторое время Амира предложила классу вернуться к жизни. Мэтью повернулся ко мне и открыл глаза. Его лицо стало мягким – с моим, насколько я чувствовала, произошло то же самое. Вокруг нас началось движение, но я, вопреки приличиям, так и лежала на боку, глядя в глаза вампиру. В той же позе оставался и он. Когда я наконец села, комната от резкого прилива крови закружилась вокруг меня.

Наконец вращение остановилось. Амира пропела финальную мантру, позвенела серебряными колокольчиками на пальцах. Все на сегодня.

Вампиры общались с вампирами, колдуны с колдуньями. Даймоны обсуждали, куда пойти вечером и в каком из оксфордских клубов джаз лучше. Да ведь их направляет энергия класса, с улыбкой подумала я, вспомнив, что говорила Агата об их беспокойных душах. Двое инвестиционных банкиров из Лондона, оба вампиры, обсуждали нераскрытые убийства в столице. Меня кольнула тревога – вспомнилось вестминстерское дело, о котором я читала в газете. Мэтью сердито глянул на них, и они сменили тему и стали обсуждать, куда завтра пойти на обед.

Двигаясь к выходу, все проходили мимо нас с Клермонтом. Колдуны кивали, с любопытством косясь; даймоны заглядывали нам в глаза и обменивались многозначительными взглядами и ухмылками, вампиры намеренно игнорировали меня, но в обязательном порядке здоровались с Мэтью.

Под конец в зале остались только мы и Амира. Она свернула свою циновку и подошла к нам:

– Хорошо позанимались, Диана.

– Спасибо, Амира. Йога была просто незабываемая.

– Приходи когда хочешь, с Мэтью или одна. – Она похлопала его по плечу. – Надо было сказать ей.

– Я боялся, что она не захочет пойти… и знал, что ей понравится, когда она окажется здесь. – Клермонт застенчиво глянул на меня.

– Выключите свет, когда будете уходить, ладно? – сказала напоследок Амира.

Я обвела взглядом безупречно спроектированный зал:

– Да… действительно сюрприз получился. – Мне хотелось, чтобы он еще немного помучился.

Мэтью бесшумно возник за моей спиной:

– Приятный, надеюсь. Понравилось?

Медленно обернувшись к нему, я запрокинула голову, глядя в его лицо:

– Да.

– Я рад. – Снова эта улыбка, от которой сердце замирает в груди.

Чтобы оторваться от его глаз, я нагнулась и стала скатывать коврик. Мэтью забрал свой, выключил свет. Мы обулись в комнате с камином, успевшим прогореть до углей.

– Не хочешь выпить чая перед отъездом? – спросил Мэтью, беря со стола ключи.

– Где бы это?

– В сторожке.

– Там что, кафе?

– Нет, но кухня имеется. И посидеть есть где. Я сам заварю.

– Мэтью, – осенило меня, – это твой дом?

Мы уже вышли во двор. Над входом значилась дата: 1536.

– Я его и построил, – ответил он, не сводя с меня глаз.

Итак, Мэтью Клермонту никак не меньше пятисот лет.

– Прелести Реформации, – продолжал он. – Генрих пожаловал мне поместье с условием, что я снесу стоявшее здесь аббатство. Я сохранил что мог, хотя это было трудно; король тогда пребывал в дурном настроении. Несколько ангелов, кое-где старая кладка – все остальное новое.

– Впервые слышу, чтобы здание, построенное в шестнадцатом веке, кто-то называл новым.

Я попыталась взглянуть на дом его глазами, больше того – увидеть его как часть Мэтью. Здесь он пятьсот лет назад собирался жить, а жилище может многое рассказать о своем хозяине. Дом был тихим, солидным и надежным, как Мэтью. Никаких архитектурных излишеств.

– Красиво, – просто сказала я.

– Теперь дом слишком велик для жилья, не говоря уж о том, как все износилось. Стоит открыть окно, и что-нибудь обязательно отваливается, несмотря на постоянный уход. Пару комнат занимает Амира, и несколько раз в неделю здесь проходят занятия.

– А ты, значит, живешь в сторожке? – спросила я, пока мы шли к машине по вымощенному булыжником двору.

– Всю неделю я в Оксфорде, а сюда приезжаю на выходные. Здесь спокойнее.

Да… нелегко, вероятно, вампиру жить в толпе шумных студентов, чьи разговоры он слышит помимо воли.

Мы доехали до сторожки. Ее, лицо усадьбы, в свое время украсили немного обильнее, чем большой дом. Я смотрела на витые трубы и замысловатую кладку.

– Знаю, – со стоном промолвил Мэтью. – Каменщик дорвался-таки до этих труб. Его кузен работал в Хэмптон-Корте у Вулси[19], и мой мастер просто не желал слышать «нет».

Мэтью щелкнул выключателем у двери. Золотой свет залил большую комнату с полом из каменных плит и очагом, где можно было быка зажарить.

– Замерзла?

Часть сторожки переделали в современную кухню, посреди которой возвышался огромный холодильник. Я старалась не думать о том, что Мэтью там держит.

– Немножко. – Я поежилась в своем свитере. На дворе было относительно тепло, но я продрогла из-за того, что вспотела.

– Тогда зажги камин, – предложил Мэтью.

Дрова были уже приготовлены. Я взяла из старинной оловянной кружки длинную спичку и подожгла их.

Мэтью поставил чайник, а я стала осматривать комнату. Хозяину явно нравились коричневая кожа и темное полированное дерево, они красиво смотрелись на фоне каменных плит. Цветным пятном выделялся старый ковер теплых красных, синих и желтых оттенков. Над камином висел огромный портрет второй половины семнадцатого столетия. Темноволосую красавицу в желтом платье писал определенно сэр Питер Лили[20].

– Моя сестра Луиза, – сказал Мэтью, заметив мой интерес (он как раз принес из кухни поднос с чайными принадлежностями). – Dieu[21], как прекрасна она была!

– Что же с ней сталось?

– Она уехала на Барбадос, намереваясь стать королевой Вест-Индии. Мы ей говорили, что на маленьком острове ее пристрастие к молодым джентльменам не пройдет незамеченным, но она не желала слушать. Ей нравилось жить на плантации, выращивать сахарный тростник и владеть рабами. – По лицу Мэтью пробежала тень. – Во время одного восстания соседи-плантаторы, разгадавшие ее тайну, решили покончить с ней. Отрубили Луизе голову, тело изрезали на куски, останки сожгли и свалили все на рабов.

– Мне очень жаль. – Глупые слова для такой тяжкой потери.

– Смерть, достойная жертвы, – чуть улыбнулся он. – Я любил сестру, но это нелегко мне давалось. Она усваивала пороки всех веков, в которые жила. Ни одна крайность для нее не была крайней. – Мэтью с трудом оторвал взгляд от холодного красивого лица на портрете. – Чай готов. – Он поставил поднос на низкий дубовый столик перед камином, между двумя кожаными диванами.

Я принялась разливать, ни о чем больше не спрашивая, хотя вопросов у меня хватило бы на несколько вечеров. Под взглядом больших черных глаз Луизы я старалась не пролить ни капли на полированную столешницу – вдруг этот стол когда-то принадлежал ей. Мэтью не забыл ни о молоке, ни о сахаре. Придав чаю нужный оттенок, я устроилась на мягком диване.

Мэтью вежливо взял свою чашку, но пить не стал.

– Не нужно делать что-то только из-за того, что я здесь, – сказала я.

– Я привык, – пожал плечами он. – А привычные движения действуют успокаивающе.

– Давно занимаешься йогой?

– Это совпало с отъездом Луизы. Я отправился в другую Индию, настоящую, и застрял на Гоа во время муссонов. Делать было нечего, кроме как пить и учиться всему индийскому. Тогдашние йоги были гораздо одухотвореннее большинства нынешних. Амиру я не так давно встретил в Мумбае, когда был там на конференции. Посмотрел, как она ведет класс, и понял, что она не уступает мастерством старым йогам. И не имеет предрассудков насчет дружбы с вампирами, как некоторые колдуньи. – В последней фразе чувствовалась горечь.

– Понял и пригласил сюда?

– Я рассказал ей об Англии, а она согласилась попробовать. Скоро уж десять лет, как она здесь, и в нашем классе всегда полно народу. Амира, конечно, еще и частные уроки дает, в основном людям.

– Никогда не видела, чтобы колдуны, вампиры и даймоны занимались чем-то вместе, хотя бы и йогой, – призналась я. Существовали строгие табу на общение с другими расами. – Скажи мне кто-нибудь, ни за что не поверила бы.

– Амира – оптимистка и любит преодолевать трудности. Поначалу все было совсем непросто. Вампиры отказывались находиться в одном помещении с даймонами, а первым колдунам и вовсе никто не доверял. – Я слышала по его голосу, что и он не свободен от предрассудков. – Теперь почти весь класс признает, что сходства у нас больше, чем отличий, и соблюдает правила вежливости.

– Мы, возможно, и кажемся похожими, – я подтянула колени к груди, – но определенно не чувствуем себя таковыми.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Мэтью.

– Мы всегда знаем, когда рядом… не человек. По легкому касанию, по холоду, по щекотке.

– Это, видимо, привилегия колдунов. Я, например, не знаю.

– Чувствуешь что-нибудь, когда я смотрю на тебя?

– Нет, а ты? – Его невинный взгляд тут же пустил мурашки по моей коже.

Я кивнула.

– Опиши свои ощущения. – Он подался вперед, и я почуяла западню.

– Холод, – начала я, не зная, стоит ли говорить как есть. – Как будто лед под кожей.

– Весьма неприятно, мне кажется. – Мэтью наморщил лоб.

– Нет, просто немного странно. Хуже всего даймоны – их взгляды я ощущаю как поцелуи, – скривилась я.

Мэтью со смехом поставил чашку на стол, уперся локтями в колени и наклонился ко мне:

– Значит, колдовскими способностями ты все-таки пользуешься.

Западня захлопнулась. Я потупилась, красная до ушей, меня охватила злость.

– В жизни бы не открывать «Ашмол-782» и не снимать с полки тот чертов журнал! Это было мое пятое колдовство за весь год. Стиральная машина вообще не считается – без моих чар она затопила бы квартиру внизу.

Мэтью поднял руки – сдаюсь, мол.

– Мне все равно, Диана, пользуешься ты магией или нет. Просто я поражен тем, на что ты способна.

– Не пользуюсь я ни магией, ни колдовством – называй как хочешь. Я не такая. – Щеки у меня пылали.

– Нет, такая. Это сидит у тебя в крови и в костях. Такое же генетическое наследие, как голубые глаза и светлые волосы.

У меня никогда не получалось объяснить, почему я чураюсь магии. Сара и Эм не понимали, где же Мэтью понять? Чай остыл. Я сжалась в комок под изучающим взглядом вампира.

– Не хочу я этого, – в конце концов процедила я. – Никогда не хотела.

– Но почему? Эмпатия Амиры, которая согрела тебя сегодня, – часть ее магии. Колдовской дар ничем не хуже музыкального или поэтического, просто он другой.

– А я не желаю быть другой! – взъярилась я. – Хочу жить обыкновенной жизнью, как нормальные люди. – Вот именно. Не опасаясь, что тебя разоблачат и убьют. Я стиснула зубы, чтобы не выпалить это вслух. – Вот тебе разве не хочется быть нормальным?

– Скажу тебе как ученый, Диана: никакой «нормальности» в природе не существует. – Его тон уже не был мягким. – Нормальность – это сказочка, которой люди успокаивают себя, сталкиваясь с неопровержимыми свидетельствами того, что почти все вокруг «ненормальное».

Пусть себе говорит, я останусь при своем убеждении. Опасно быть существом иного порядка в управляемом людьми мире.

– Диана, посмотри на меня.

Вопреки всем инстинктам я посмотрела.

– Ты отталкиваешь от себя магию. Точно так же, по-твоему, поступали ученые, о которых ты пишешь. Проблема в том, что у них ничего не вышло. Даже те из них, что были людьми, не сумели полностью изгнать магию из своего мира – это твои собственные слова. Она возвращалась снова и снова.

– Это совсем другое, – шепотом ответила я. – Сейчас я говорю о своей жизни. Ею я могу управлять.

– Не другое, а то же самое, – сказал он тихо и уверенно. – Ты будешь пытаться, но у тебя ничего не выйдет, как не вышло у Роберта Гука и Исаака Ньютона. Они оба знали, что без магии мир не может существовать. Блестящий Гук, умевший мыслить в трех измерениях, изобретавший приборы и ставивший опыты, так и не раскрыл полностью свой потенциал именно из-за страха перед тайнами мироздания. А вот Ньютон… столь бесстрашного ума я никогда не встречал. Он не боялся того, что нельзя увидеть глазами и с легкостью объяснить. Он принимал все как есть. Ты, как историк, знаешь, что к теории притяжения он пришел через алхимию и веру в невидимые причины роста и перемен.

– Ну, значит, я Гук. У меня нет желания стать легендой наподобие Ньютона.

Или собственной матери.

– Страх сделал Гука желчным завистником. Он вечно оглядывался через плечо и критиковал чужие эксперименты. Так жить не годится.

– Я не буду строить свою работу на магии, – упрямилась я.

– Но ты и не Гук, – отрезал Мэтью. – Он был человеком, которому вражда с магией испортила жизнь, а ты колдунья. Тебя эта вражда уничтожит.

От этих заманчивых речей в меня закрадывался страх. Послушать Мэтью Клермонта, нечеловеком можно быть без всяких тревог и последствий. Но он вампир, ему нельзя доверять. И насчет магии он не прав. Не может быть прав. В противном случае получается, я всю жизнь сражалась с воображаемым врагом.

«Страшно тебе? Сама виновата. Приоткрыла магии дверь, вопреки собственным правилам, а следом пролез вампир со всей прочей компанией». Я вспомнила, как погибли мои родители, начала задыхаться и вся покрылась гусиной кожей.

– Я умею выживать только без магии, Мэтью.

Я дышала медленно, пытаясь не поддаться чувствам, но призраки отца и матери не желали уходить.

– Это твое выживание – ложь, к тому же неубедительная. Ты думаешь, что хорошо притворяешься, но обманываешь только себя. – Он точно диагноз ставил. – Я видел, как люди на тебя смотрят. Они знают, что ты другая.

– Чепуха.

– Шон теряет дар речи, стоит тебе на него поглядеть.

– Он был неравнодушен ко мне в аспирантуре.

– И до сих пор неравнодушен, но дело не в этом. Мистер Джонсон, надеюсь, не твой поклонник? Однако он вместе с Шоном трепещет при малейшей перемене твоего настроения и боится, когда не может посадить тебя на привычное место. И добро бы речь только о людях: Берно ты перепугала чуть ли не до смерти.

– Того монаха? – не поверила я. – Он тебя испугался, а не меня!

– Мы с Берно знаем друг друга с тысяча семьсот восемнадцатого года, – сухо сообщил Мэтью. – С какой стати он будет меня бояться? Познакомились на вечере у герцога Чандоса, где он пел Дамона в «Ацисе и Галатее» Генделя. Уверяю тебя, испугала его именно ты.

– Мы живем не в волшебной сказке, Мэтью, а в человеческом мире. Людей намного больше, и они действительно нас боятся. Человеческий страх сильнее и магии, и вампиров.

– Страх и отрицание – человеческий путь. Колдуну он заказан, Диана.

– Этого я как раз не боюсь.

– Еще как боишься! Пошли, я отвезу тебя в Оксфорд.

– Послушай… – Желание получить нужную информацию пересилило все остальное. – Мы оба интересуемся «Ашмолом-782». Между вампиром и колдуньей не может быть дружбы, но работать-то вместе мы можем?

– Не уверен.

Всю дорогу до Оксфорда мы молчали. Люди ошибаются, думая, что вампиров делает страшными жажда крови, – в Мэтью меня больше всего пугало это его отчуждение и внезапные вспышки гнева.

У ворот Нового колледжа он достал мой коврик из багажника и сказал без всякого выражения:

– Хороших тебе выходных.

– Спокойной ночи, Мэтью. Спасибо, что на йогу сводил, – сказала я столь же бесстрастно.

И не оглянулась ни разу, хотя чувствовала на себе его холодный взгляд.


Глава 9

Мэтью пересек Эйвон[22] по горбатому арочному мосту. Знакомые крутые утесы и темное небо Ланаркшира успокаивали его – суровая и контрастная красота этой части Шотландии соответствовала его настроению. Липовая аллея, остаток былой роскоши, некогда вела ко дворцу. Мэтью, сбросив скорость, подъехал по ней к черному входу в бывший охотничий домик. Необработанный бурый камень заднего фасада контрастировал с кремовой штукатуркой главного. Клермонт вылез из «ягуара», достал сумки из багажника.

Белая дверь гостеприимно распахнулась.

– Паршиво выглядишь. – Поджарый крючконосый даймон, темноволосый и кареглазый, смерил взглядом закадычного друга.

Хэмиш Осборн познакомился с Мэтью Клермонтом в Оксфорде лет двадцать назад. Их, как многих нелюдей, всю жизнь учили бояться представителей чуждого вида. Поначалу они не знали, как держаться друг с другом, но сходное чувство юмора и склад ума со временем сделали их неразлучными.

Гнев, отразившийся было на лице Мэтью, тут же угас.

– Я тоже рад тебя видеть, – проворчал он, ставя на пол сумки.

От дома пахло старой штукатуркой и деревом, от Хэмиша – лавандой и мятой. Вампир жадно вдохнул, силясь забыть про запах колдуньи.

Дворецкий Хэмиша Джордан (человек) принес с собой запахи лимонной политуры и накрахмаленного белья. Они не до конца перебили Дианины жимолость и белокудренник, но все-таки помогли.

– Рад вас видеть, сэр.

Джордан унес наверх багаж Мэтью. Дворецкий принадлежал к старой школе: ему хорошо платили, чтобы он не болтал о хозяйских секретах, но Джордан и без того ни одной живой душе не проговорился бы, что Осборн – даймон, у которого временами гостят вампиры. Или что на завтрак, скажем, здесь иногда просят подать сэндвичи с арахисовым маслом и бананом.

– Спасибо, Джордан. – Мэтью, избегая смотреть Хэмишу в глаза, обвел взглядом холл. – Ты, я вижу, приобрел очередного Гамильтона, – заметил он, разглядев на стене незнакомый пейзаж.

– Ты не часто замечаешь мои покупки. – Акцент у даймона, как и у Мэтью, был оксбриджский, но тоже со странными нотками – в данном проскальзывало глазговское «р».

– Кстати, о новых приобретениях: как там Душка Уильям?

Уильям (человек) был новым любовником Хэмиша, таким красивым и милым, что Мэтью наградил его именем цветка[23]. Прозвище прижилось: Хэмиш теперь так и называл возлюбленного, а Уильям скупал и дарил друзьям горшки с гвоздикой, которые попадались ему в цветочных лавках.

– Ворчит, – усмехнулся Хэмиш. – Я обещал ему тихие домашние выходные.

– Мог бы и не приезжать – я тебя не просил, – тоже ворчливо заметил Мэтью.

– Знаю, но мы с тобой давненько не виделись, а Кэдзоу в эту пору года очень хорош.

Мэтью недоверчиво уставился на друга:

– Ого, а я смотрю, тебе и вправду нужно поохотиться.

– Позарез, – отрывисто признался вампир.

– Выпьем сначала или сразу приступишь?

– Выпить мне бы не помешало – вяло признался Клермонт.

– Вот и отлично. Тебе вино, мне виски. – Хэмиш попросил Джордана достать бутылку из погреба сразу после раннего звонка Мэтью. Он терпеть не мог пить один, а вампир в рот не брал виски. – Заодно расскажешь, с чего тебе так приспичило поохотиться в этот чудный сентябрьский денек.

Они поднялись в библиотеку. Деревянными панелями ее обшили в девятнадцатом веке, нарушив первоначальный замысел архитектора: он планировал создать просторную, полную воздуха комнату, где дамы восемнадцатого столетия могли бы дожидаться с охоты мужей. Но белый потолок с лепными гирляндами и суетливыми ангелочками сохранился и бросал молчаливый укор современности.

Мужчины уселись в кожаные кресла рядом с камином, где уже плясал, разгоняя осенний холод, огонь.

– Превосходно, – одобрил Мэтью вино, которое показал ему Хэмиш.

– Я так и думал. У «Братьев Берри и Радд» меня заверили, что оно хоть куда. – Хэмиш налил Мэтью вина, а себе виски из графина.

Посидев некоторое время в уютном молчании, Мэтью сказал:

– Прости, что притащил тебя сюда. Сложилась трудная ситуация… сложно объяснить.

– У тебя просто и не бывает, – усмехнулся даймон.

В Хэмише Осборне Мэтью привлекали отчасти его прямота, отчасти несвойственные даймонам здравомыслие и ровный характер. Вампир на своем веку дружил со многими даймонами, в равной мере одаренными и безумными. С Хэмишем было гораздо проще: ни тебе кипучих споров, ни бешеных вспышек активности, ни периодов опасной депрессии. В их общении долгое молчание перемежалось остроумными беседами, и все окрашивало безмятежное отношение Хэмиша к жизни.

Особенности характера сказывались и в том, что областью своей деятельности Хэмиш избрал не искусство, как большинство даймонов, а сферу финансов. У него был талант не только наживать деньги, но и выискивать слабые места в международной системе. Креативность он вкладывал не в сонаты, а в финансовые таблицы. Осборн так замечательно разбирался в хитростях валютного рынка, что с ним советовались монархи, премьер-министры и президенты.

Мэтью это восхищало не меньше, чем та легкость, с которой Хэмиш общался с людьми. Осборн любил бывать в их обществе. Человеческие недостатки даймона скорее стимулировали, чем удручали. Он получил это в наследство от родителей (его отец был страховым брокером, а мать домохозяйкой). Мэтью был знаком с этой невозмутимой четой и понимал, отчего Хэмиш так любит людей.

Треск дров в камине и запах виски помогали вампиру расслабиться. Красная жидкость в его бокале мерцала в свете очага.

– Не знаю, с чего и начать…

– С конца, – посоветовал даймон. – Когда ты снял трубку и вздумал мне позвонить.

– Мне надо было уехать от одной колдуньи.

Хэмиш посмотрел на Мэтью, подмечая, насколько тот взвинчен:

– И что же в ней такого особенного?

Мэтью глянул на него из-под густых бровей:

– Всё.

– Неприятности, да? – сочувственно, но с иронией поинтересовался Хэмиш.

– Можно и так сказать, – с резким смешком признал Мэтью.

– А имя у нее есть?

– Диана. Историк, приехала из Америки.

– Богиня охоты, – протянул Хэмиш. – Что она такое, помимо имени, – обыкновенная колдунья?

– Вот уж нет.

– Ага. – Хэмиш видел, что Мэтью и не думает успокаиваться – наоборот, рвется в драку.

– Она Бишоп. – Мэтью знал по опыту, что даймон мигом ухватит суть любой его реплики.

Хэмиш порылся в памяти:

– Сейлем, штат Массачусетс?

Мэтью угрюмо кивнул:

– Последняя из тех Бишопов. Ее отец – Проктор.

– Дважды колдунья, – тихо присвистнул Хэмиш, – потомок двух славных родов. Да, ты ничего не делаешь наполовину. Сильна, вероятно.

– Мать у нее очень сильная. Об отце я мало что знаю, а вот Ребекка Бишоп – статья особая. В тринадцать лет колдовала так, как некоторые за всю жизнь научиться не могут. И с самого детства была провидицей.

– Ты ее знаешь, Мэтт?

С кем только не пересекался друг Хэмиша за множество своих жизней!

– Нет, но о ней много говорят – как правило, с завистью. Ты же знаешь, какие они, эти колдуны.

Хэмиш, давно знавший, что колдунов Мэтью не жалует, взглянул на него поверх своего бокала:

– Ну а Диана что же?

– Она утверждает, что магией не пользуется.

Эта короткая фраза давала сыщику сразу две нити. Хэмиш начал с той, что распутать было попроще.

– Совсем? А пропавшую сережку найти? Волосы покрасить?

– Не тот тип. Сережки не носит, волосы не красит. Трехмильная пробежка и час на реке в неустойчивой лодчонке.

– С ее-то происхождением как-то трудно поверить, что она обходится без магии. – Мечтатель в Хэмише уживался с прагматиком – именно поэтому даймон так хорошо управлялся с чужими деньгами. – Ты тоже не веришь, иначе не думал бы, что она врет. – Хэмиш потянул за вторую нить.

– По ее словам, она все же колдует, но очень редко, по разным пустяковым делам. – Мэтью, задумчиво взъерошив волосы, отпил вина. – Но я-то знаю, что это происходит куда как чаще. Я чую. – Он заговорил откровенно впервые с тех пор, как приехал. – Пахнет как летом перед грозой, а иногда это даже и видно. В моменты гнева или самозабвенной работы она светится. – «И когда спит тоже», – нахмурившись, добавил он про себя. – Да я иногда почти на вкус это чувствую.

– Светится, говоришь?

– Ты бы этого не увидел, хотя, возможно, почувствовал бы как-то по-своему. Chatoiement[24] – колдовское свечение – никогда не бывает ярким. Даже когда я был еще молодым вампиром, его излучали лишь самые сильные колдуны, а теперь такое и вовсе редкость. Диана ничего об этом не знает и не осознаёт всей важности такого явления. – Мэтью, вздрогнув, сжал кулак.

Даймон посмотрел на часы на запястье. Было совсем еще рано, но он уже понял, зачем его друг приехал в Шотландию.

Еще немного, и Мэтью влюбится.

Вошел Джордан (он безупречно умел рассчитывать время):

– Егерь подогнал джип, сэр. Я сказал, что сам он сегодня вам не понадобится.

В самом деле: зачем егерь, когда в доме вампир.

– Отлично. – Хэмиш встал и допил виски. Повторить бы, да нельзя: сейчас нужно быть в здравом уме.

– Я предпочел бы пойти один, Хэмиш, – сказал вампир.

Он не любил охотиться с теплокровными, то есть с людьми, даймонами или колдунами. Для Хэмиша он, как правило, делал исключение, но разобраться с чувствами к Диане Бишоп ему хотелось наедине.

– Мы ведь только скрадывать будем, – лукаво заметил Хэмиш. Он задумал отвлечь и разговорить Мэтью, чтобы не тянуть из него каждое слово клещами. – Смотри, какой хороший денек. Пошли, будешь доволен.

Мэтью с мрачным видом забрался в старенький джип Хэмиша. Они почти всегда им пользовались, когда приезжали в Кэдзоу, хотя в больших охотничьих угодьях шотландцы предпочитают «лендровер». Мэтью не смущала поездка по холоду в открытой машине, а Хэмиш веселился, наблюдая за этим сверхчеловеком.

Переключая передачи – Мэтью каждый раз морщился от этого звука, – Хэмиш ехал в гору, на луг, где обычно паслись олени. Мэтью, увидев пару самцов, велел остановиться, вылез и присел у переднего колеса. Хэмиш с улыбкой присоединился к нему.

Даймон уже не раз скрадывал с Мэтью оленей и знал, что тому нужно. Вампир убивал не всегда, хотя сегодня, будь он один, наверняка заявился бы домой сытым и только к вечеру, а в имении стало бы двумя оленями меньше. Он не просто плотоядный, – он хищник. Именно охота, а не кровь, которую пьют вампиры, делает их вампирами. Временами, когда Мэтью овладевало беспокойство, он просто гнался за первой попавшейся дичью, но не убивал ее.

Вампир следил за оленями, а даймон – за ним, нутром чувствуя, что в Оксфорде не все ладно.

Мэтью просидел возле джипа несколько часов кряду, решая, стоит ли пускаться в погоню. Пользуясь своими необычайно развитыми органами чувств, он вглядывался в животных, постигал их привычки, смотрел, как они реагируют на хрустнувшую ветку или вспорхнувшую птицу, – все это без малейших признаков нетерпения. Главным для Мэтью был тот момент, когда добыча признавала себя побежденной.

В сумерках он встал и кивнул Хэмишу. Достаточно для первого дня. Ему дневной свет не требовался, но Хэмишу впотьмах было бы затруднительно спуститься с горы.

Когда добрались, было уже совсем темно. Джордан зажег повсюду свет, и дом, светящийся как фонарь, выглядел в этой глуши чрезвычайно нелепо.

– Совершенно незачем было строить здесь такой дом, – заметил Мэтью светским, но несколько язвительным тоном. – Чистое безумие со стороны Роберта Адама[25].

– Ты уже не раз высказывался насчет моего маленького чудачества, – спокойно отозвался Хэмиш. – Ты, конечно, смыслишь в архитектуре больше меня, и Адам, вполне возможно, был не в своем уме, соглашаясь возвести в диком Ланаркшире эту, как ты выражаешься, эту «непродуманную причуду». Но я люблю этот дом, и твои слова ничего не изменят.

Этот разговор они вели с тех самых пор, как Хэмиш купил Кэдзоу-Лодж (вместе с меблировкой, егерем и Джорданом) у аристократа, у которого не было денег на содержание поместья. Мэтью тогда пришел в ужас, но для Хэмиша эта покупка была знаковым событием. Она показывала, что он оторвался от своих глазговских корней и мог себе позволить такие вот непрактичные траты – просто потому, что вещь ему нравилась.

– Хм… – нахмурился вампир.

Ну ничего, пусть лучше дуется, чем лезет на стену. Хэмиш перешел к следующему этапу своего плана.

– Ужин в восемь, в столовой, – сказал он.

Мэтью терпеть не мог эту любимую комнату Хэмиша. Его раздражало все: высокие потолки, сквозняки, а больше всего – броская женственная отделка.

– Я не голоден, – проворчал он.

– Еще как голоден! – резко возразил Хэмиш – цвет лица вампира говорил ему о многом. – Когда в последний раз ел как следует?

– Несколько недель назад. – Мэтью, как всегда, не замечал времени. – Не помню уже.

– Так вот, сегодня угостишься супом и вином, а завтра сам о себе позаботишься. Хочешь побыть один или рискнешь сразиться со мной на бильярде?

Хэмиш, первоклассный бильярдист, лучше всего играл в снукер, которому обучился еще подростком. В Глазго он заработал на этом свои первые деньги и почти всегда побеждал. Мэтью отказывался играть с ним в снукер (заявляя, что проигрывать всякий раз, хотя бы и другу, не очень приятно) и пытался научить Хэмиша карамболю – старинной французской игре, в которой неизменно выигрывал сам. Английский бильярд был для них компромиссом.

– Сейчас, только переоденусь. – Против сражения, какого бы то ни было, Мэтью не мог устоять.

Обтянутый сукном стол стоял в комнате напротив библиотеки. Хэмиш пришел в брюках и свитере, Мэтью – в джинсах и белой рубашке. Обычно вампир избегал белого, ведь в нем он становился похожим на привидение, но больше ни одной приличной рубашки у него с собой не было. Клермонт собирался на охоту, а не на званый обед.

– Готов? – спросил он, взявшись за кий.

Хэмиш кивнул:

– Не больше часа, ладно? Потом сойдем вниз и выпьем. Смотри же, не обижай меня.

Они ударили по шарам. Те, срикошетив от дальнего борта, откатились назад.

– Белый, – объявил Мэтью, бросая желтый шар Хэмишу.

Даймон выставил красный на свою отметку и отошел.

Мэтью, как и на охоте, не спешил набирать очки. Он забил пятнадцать хазардов подряд, загоняя красный шар в разные лузы, и сказал:

– Прошу…

Хэмиш молча выставил свой желтый шар.

Мэтью перешел к более сложным ударам, карамболям, которые давались ему хуже. Здесь нужно было попасть одним ударом по желтому и красному шару, что требовало не только силы, но и умения.

– Где ты откопал эту колдунью? – спросил Хэмиш после успешного карамболя Мэтью.

– В Бодли. – Вампир взял белый шар и приготовился бить снова.

– В Бодли? – вскинул брови Хэмиш. – С каких это пор ты посещаешь библиотеку?

Белый шар перескочил через борт и упал.

– С тех самых, как подслушал двух колдуний на концерте. Разговор шел об американке, в чьи руки попал давно утерянный манускрипт. Не знаю, зачем он им вообще сдался. – Мэтью, раздраженный промахом, отошел от стола.

Хэмиш выполнил пятнадцать карамболей. Мэтью вернул белый шар на стол и взял мел, чтобы записать счет.

– И что же дальше? Просто так зашел и начал задавать ей вопросы? – Даймон загнал все три шара в лузу одним ударом.

– Пришел в библиотеку, чтобы ее отыскать. – Мэтью помолчал, дав Хэмишу обойти стол. – Любопытно же все-таки.

– А она тебе обрадовалась? – (Еще один сложный удар.)

Вампиры, колдуны и даймоны редко общаются между собой – обычно им вполне хватает тесного круга себе подобных. Такая дружба, как у Хэмиша с Мэтью, встречалась сравнительно редко; даймоны, друзья Осборна, считали, что подпускать к себе вампира так близко – просто безумие. В такие вот вечера он склонен был признать, что они в чем-то правы.

– Не совсем. Сначала она испугалась, хотя мой взгляд выдержала не дрогнув. У нее необыкновенные глаза – серо-зелено-синие с золотом. А потом так разозлилась, что чуть меня не ударила. От нее здорово пахло гневом.

Хэмиш сдержал смех:

– Ну что ж, вполне объяснимо, когда тебя в Бодли подкарауливает вампир. – Милосердно решив избавить Мэтью от необходимости отвечать, он намеренно пустил желтый шар на столкновение с красным. – Вот черт, промазал.

Мэтью после нескольких хазардов стал опять пробовать карамболи.

– А за пределами библиотеки вы виделись? – спросил Хэмиш, когда друг немного успокоился.

– Я ее и в библиотеке почти не вижу. Я в одном отделении, она в другом. Угостил ее завтраком как-то раз и свозил к Амире в Олд-Лодж.

У Хэмиша едва челюсть не отвисла от удивления. В Олд-Лодж Мэтью возил далеко не всех женщин, с которыми был знаком. И почему это они сидят в разных отделениях?

– Не проще было бы сесть рядом с ней, раз ты так ею интересуешься?

– Да не интересуюсь я ею! – Кий Мэтью со всей силы ударил в белый шар. – Мне нужна рукопись. Уже лет сто пытаюсь заполучить эту книгу, а она просто заполняет бланк, и ей приносят манускрипт!

– Что это за рукопись, Мэтт? – Хэмиш держался как мог, но и его терпение имело предел. Мэтью расставался с информацией, как скряга, отсчитывающий гроши. Иметь дело с существами, для которых наименьшая единица времени составляет десятилетие, – настоящая мука для даймонов-скородумов.

– Алхимический трактат из книг Элиаса Ашмола. Диана Бишоп – уважаемый историк алхимии.

Мэтью снова врезал по шару и промазал. Хэмиш расставил шары и стал набирать очки, давая другу остыть. Наконец пришел Джордан и сказал, что напитки поданы.

– Какой счет? – Хэмиш знал, что выиграл он, но джентльмен всегда должен спрашивать – так учил его Мэтью.

– Выигрыш за тобой, разумеется.

Джордан грустно проводил взором Мэтью, сбежавшего по лестнице с явно нечеловеческой быстротой.

– У профессора Клермонта трудный день, Джордан.

– Да, сэр, похоже на то.

– Принесите-ка еще бутылку красного: вечер обещает быть длинным.

Напитки подали в бывшем салоне. Окна комнаты выходили в сад – в классическом стиле и слишком большой для охотничьего домика – его разбивали при дворце[26], а не при архитектурной причуде.

Здесь, перед камином, с бокалом в руке, Хэмиш наконец-то повел наступление к сердцу тайны:

– Расскажи про эту рукопись, Мэтью. Что в ней такого? Описано, как создать философский камень, превращающий свинец в золото? Или, может, эликсир, дарующий бессмертие? – Встретившись взглядом с Мэтью, он оставил свой насмешливый тон и прошептал потрясенно: – Нет, ты серьезно?

Философский камень – всего лишь легенда вроде Атлантиды или Святого Грааля. Его не существует на самом деле… хотя вампиры, колдуны и даймоны тоже в принципе существовать не должны.

– По-твоему, я шучу?

– Нет, – вздрогнул Хэмиш.

Мэтью всегда искал научное объяснение тому, почему вампиры не подвержены смерти и разложению. Философский камень как нельзя лучше вписывался в эти исследования.

– Это та самая пропавшая книга. Я знаю.

Хэмиш, как и большинство созданий, слышал о ней. По одной версии, колдуны похитили у вампиров бесценную книгу, содержавшую в себе тайну бессмертия, по другой – вампиры ее украли у колдунов и потеряли. Поговаривали также, что это вовсе не колдовской трактат, а учебник, в котором описываются все четыре гуманоидных вида Земли.

У Мэтью на этот счет была собственная теория: в книге описывается много всего – не только разгадка того, почему вампиров так трудно убить, и предыстория мыслящих видов.

– Уверен, что это она? – Мэтью кивнул, Хэмиш перевел дух. – Неудивительно, что колдуньи сплетничали. Как они узнали, что Диана Бишоп ее нашла?

– Кому есть до этого дело? – взъярился Мэтью. – Проблема в том, что они не умеют держать язык за зубами.

Очередное свидетельство того, что Мэтью и весь его род не питают любви к колдунам.

– В то воскресенье их слышал не только я, но и другие вампиры. Даймоны тоже что-то почувствовали…

– И теперь Оксфорд прямо кишит созданиями, – закончил Хэмиш. – Скоро ведь семестр начнется? Еще и люди присоединятся.

– Все гораздо хуже. Рукопись не просто пропала, она была заколдована, а Диана эти чары сняла. А потом отправила книгу обратно в хранилище и больше ее не заказывает. Момента, когда она наконец это сделает, дожидаюсь не я один.

– Мэтью… уж не защищаешь ли ты ее от других колдунов?

– По-моему, она сама не сознает своего могущества. Это огромный риск. Я не могу допустить, чтобы они первые добрались до нее.

Мэтью вдруг показался другу обескураженным и уязвимым.

– Слушай, Мэтт, встревая между Дианой и ей подобными, ты сделаешь только хуже. И потом, ни один колдун не станет открыто враждовать с Бишопами. Слишком древний и славный у нее род.

В наше время нелюди убивают один другого разве что для самозащиты. На агрессию смотрят неодобрительно. Мэтью рассказывал, что раньше все было иначе: кровная месть, вендетты – все это привлекало к созданиям людское внимание.

– Даймоны – народ неорганизованный, вампиры не посмеют перечить мне, но колдунам доверять нельзя. – Мэтью подошел с бокалом к камину.

– Оставь ты эту Диану в покое, – посоветовал Хэмиш. – Если рукопись заколдована, ты все равно не сможешь ее прочесть.

– Смогу – с ее помощью, – нарочито беззаботно бросил Мэтью, глядя в огонь.

– Мэтью, – сказал даймон (таким голосом он обычно давал своим младшим партнерам понять, что они оказались в опасном положении), – оставь рукопись и колдунью в покое.

Вампир осторожно поставил бокал на каминную полку и отвернулся:

– Вряд ли это возможно, Хэмиш. Я… желаю ее.

Когда голод Мэтью обострялся так, как сейчас, даже кровь не могла его утолить. Вампиру требовалось нечто большее. Вкусить Дианы – вот единственное средство успокоить эту жгучую боль.

Хэмиш без удивления смотрел на напрягшиеся плечи Клермонта. Вампир, чтобы вступить в брак, должен пожелать другое существо больше всего на свете, а голод неразрывно связан с желанием. Хэмиш сильно подозревал, что Мэтью – вопреки своим пламенным заявлениям, что нужного человека он никогда не встретит, – готов вступить в брак.

– Значит, основная твоя проблема – не колдуны и не Диана. И уж конечно, не древняя рукопись, где будто бы содержатся ответы на все вопросы. – Хэмиш дал Мэтью время осмыслить все это и спросил: – Ты хоть сознаешь, что охотишься за ней?

Когда он сказал это вслух, вампир вздохнул с облегчением:

– Да, сознаю. Я лазил к ней в окно, пока она спала. Сопровождаю ее на пробежках. Она отвергает все попытки помочь ей, и чем дольше она это делает, тем сильнее мой голод.

У него был такой озадаченный вид, что Хэмиш прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Все прежние женщины Мэтью сразу подпадали под его чары и делали все, что он говорил. Не диво, что его так прихватило на этот раз.

– Мне не ее кровь нужна. Физический голод я как-нибудь одолею. Быть с ней рядом не может быть так уж сложно. Нет, что это я, – поморщился Мэтью. – Нельзя нам быть рядом, нас тут же заметят.

– Не обязательно. Мы вот с тобой проводим много времени вместе, и никому дела нет.

На первых порах они, впрочем, маскировались, поскольку даже поодиночке привлекали к себе внимание. Когда эти двое перешучивались за ужином или сидели ранним утром во дворе колледжа среди пустых бутылок шампанского, не заметить их было попросту невозможно.

– Это не одно и то же, сам понимаешь.

– Ну да, совсем забыл! – вспылил Хэмиш. – На даймонов всем плевать, зато вампир с колдуньей – другое дело. Только вы и значите кое-что в этом мире.

– Хэмиш! Ты же знаешь, что я совсем так не думаю.

– Ты разделяешь вампирское презрение к даймонам, Мэтью. И к колдунам тоже, если уж на то пошло. Разберись как следует, что ты чувствуешь по отношению к другим видам, прежде чем уложить эту колдунью в постель.

– Я не собираюсь укладывать Диану в постель, – отчеканил Мэтью.

– Ужин подан, сэр. – Джордан уже некоторое время стоял на пороге.

– Слава богу, – выдохнул Хэмиш.

С вампиром гораздо легче управиться, когда он, помимо разговора, занят чем-то еще.

Они сели за дальний конец длинного, рассчитанного на кучу гостей стола. Хэмиш принялся за первое блюдо, а Мэтью поигрывал ложкой, ожидая, когда его суп остынет.

– Грибы и шерри? – спросил он, понюхав тарелку.

– Ага. Джордан хотел попробовать что-нибудь новенькое, и я ему разрешил – там нет ничего для тебя неприемлемого.

Мэтью, гостя в Кэдзоу-Лодж, не требовал для себя каких-то особых блюд, но Джордан был подлинным волшебником по части супов, а Хэмиш не любил ни пить, ни есть в одиночку.

– Извини меня, Хэмиш.

– Извиняю, – Хэмиш застыл с ложкой у рта, – но ты не представляешь себе, как трудно быть даймоном или колдуном. У вас это необратимо: вампирами становятся внезапно и сразу, без всяких вопросов, а мы, остальные, наблюдаем, ждем и колеблемся. Поэтому вампирское высокомерие для нас невыносимо вдвойне.

Мэтью вертел ложку, как дирижерскую палочку.

– Колдуны знают, что они колдуны, – хмуро заметил он. – Никакого сравнения с даймонами.

Мэтью со стуком положил ложку и отпил из бокала.

– Ты прекрасно знаешь, что родитель-колдун – это еще не гарантия. Может родиться вполне обычный ребенок, а может младенец, который подпалит свою колыбельку. Никто не знает, где и как проявится твоя сила, если вообще проявится.

Хэмиш, в отличие от Мэтью, дружил с одной колдуньей. Джанин занималась его волосами (благодаря ей они лежали просто превосходно) и снабжала чудодейственным лосьоном собственного изготовления. Он подозревал, что она вкладывала в работу толику волшебства.

– Но все-таки для них это не полная неожиданность. – Мэтью зачерпнул ложкой суп. – За Дианой целые века семейной истории – совсем не похоже на то, через что ты прошел подростком.

– Мне еще повезло, – сказал Хэмиш, вспоминая истории других даймонов.

В двенадцать лет, буквально за один день, жизнь Хэмиша круто переменилась. Той долгой шотландской осенью ему стало ясно, что он умнее школьных учителей. Так думает большинство двенадцатилетних, но Хэмиш не просто думал, он знал, и это знание вселяло тревогу. Он притворялся больным и прогуливал школу, а когда это не помогло, стал выполнять задания молниеносно, даже не притворяясь нормальным. Классный руководитель, отчаявшись, обратился в университет города Глазго – пусть пришлют кого-нибудь проверить, почему Хэмиш за пару минут решает задачи, над которыми его одноклассники бьются неделями.

Молодой математик Джек Уотсон, рыжий и голубоглазый, с одного взгляда опознал в Хэмише Осборне такого же даймона, как он сам. После формальной процедуры, доказывающей, что Хэмиш – математический вундеркинд, Уотсон пригласил его на университетские лекции. И попутно объяснил директору школы, что такой мальчик, если оставить его в классе, неминуемо станет поджигателем или кем-нибудь в этом роде.

После этого Уотсон нанес визит в скромный домик Осборнов и поведал изумленным родителям, как на самом деле устроен мир и какие создания в нем обитают. Перси Осборн, воспитанный в строгих пресвитерианских традициях, долго отказывался признавать, что рядом с людьми живет столько разных существ. «Но в колдунов и ведьм же ты веришь, – возразила ему жена, – почему не поверить заодно в вампиров и даймонов?» Хэмиш, больше не чувствуя себя одиноким, залился слезами радости. «Я всегда знала, что ты особенный», – сказала мать, прижимая его к себе.

Пока Уотсон пил чай и ел шоколадное печенье, сидя возле электрического камина, Джессика Осборн решила заодно обсудить и другие особенности своего сына. Соседская девочка от Хэмиша без ума, сказала она, но вряд ли они поженятся. Хэмиша больше тянет к ее старшему брату, лучшему футболисту в квартале. Перси и Джек, услышав это, не удивились и нисколько не огорчились.

– Но семья Дианы с самого начала рассчитывала, что девочка станет колдуньей. – Мэтью попробовал чуть теплый суп. – И Диана ею стала – не важно, пользуется она своим дарованием или нет.

– Сдается мне, это ничуть не лучше, чем жить среди невежественных людей. Представляешь, какое давление испытывает ребенок? Не говоря уж о жуткой мысли о том, что твоя жизнь тебе не принадлежит? – Хэмиша передернуло. – Я предпочел бы совсем ничего не знать.

– Скажи… что ты почувствовал, когда впервые проснулся, зная, что ты даймон? – нерешительно спросил Мэтью. Вампиры обычно избегают личных вопросов.

– Я точно родился заново. Вспомни, как ты сам проснулся, обуреваемый жаждой крови, и услышал, как растет трава. Все другое. Я то улыбался как дурак, который выиграл в лотерею, то плакал у себя в комнате. И все-таки не верил по-настоящему, пока ты не затащил меня в клинику.

Когда они подружились, Мэтью подарил Хэмишу на день рождения бутылку «Крюга» и отвел его в больницу Джона Рэдклиффа. Пока Хэмишу делали магнитно-резонансную томографию, Мэтью задавал ему вопросы. Потом они, попивая шампанское (Хэмиш так и не снял операционную пижаму), сравнили полученный результат с энцефалограммой выдающегося нейрохирурга из этой же больницы. Даймон заставил Мэтью несколько раз показать ему томографию, глядя, как его мозг при ответе на самый простой вопрос загорается наподобие пинбольного автомата. Лучшего подарка он еще никогда не получал.

– Диана, насколько я понял с твоих слов, сейчас находится там же, где был я до этой твоей МРТ. Ей известно, что она колдунья, но она все еще чувствует, что ее жизнь – ложь.

– Именно, ложь. – Мэтью проглотил еще ложку супа. – Она притворяется человеком.

– Разве тебе не интересно, почему она это делает? И как ты вообще ее терпишь при своей нелюбви к лжецам?

Мэтью задумался.

– Слишком много у тебя секретов для такого ненавистника лжи, – продолжал Хэмиш. – Если эта колдунья тебе зачем-то нужна, заслужи для начала ее доверие. Тут единственный способ – рассказать ей то, что ты хочешь от нее скрыть. Побороть защитные инстинкты, которые она в тебе разбудила.

Пока Мэтью обдумывал ситуацию, Хэмиш перевел разговор на правительственный и финансовый кризис: политические интриги вампира всегда отвлекали.

– Слышал о двойном убийстве в Вестминстере? – спросил Хэмиш, когда Мэтью совсем успокоился.

– Да. Кто-то должен положить этому конец.

– Может быть, ты?

– Это не мое дело. Пока еще.

У Мэтью была своя версия, связанная с его научной работой.

– По-прежнему думаешь, что эти убийства свидетельствуют о вырождении вампиров?

– Да.

Мэтью был убежден, что популяция нечеловеческих видов понемногу уменьшается. Хэмиш сначала отмахивался, но теперь начал думать, что Мэтью прав.

Они вернулись к менее животрепещущим темам и после ужина опять поднялись наверх. Один из неиспользуемых салонов даймон разгородил на две гостевые комнаты – спальню и гостиную. В гостиной сразу бросался в глаза старинный шахматный столик с фигурами из слоновой кости и черного дерева – таким бы в музее стоять под стеклом, а не в продуваемом сквозняками охотничьем домике. Шахматы, как и та МРТ, были подарком Мэтью.

Их дружба окрепла в такие вот долгие вечера, проведенные за игрой в шахматы и разговорами о работе. Мэтью рассказывал Хэмишу о своем прошлом, и теперь даймон знал о Мэтью Клермонте почти все. Вампир же, единственный из всех созданий, известных Хэмишу, не страшился могучего интеллекта даймона.

Осборн, по заведенному обычаю, играл черными.

– Мы разве доиграли прошлую партию? – Мэтью с деланым удивлением воззрился на доску.

– Да. Ты выиграл. – Ответ Хэмиша вызвал на лице вампира редкую улыбку.

Игра началась. Мэтью не спешил, а Хэмиш ходил быстро и решительно. В тишине тикали часы и трещали поленья в очаге.

Через час Хэмиш приступил к заключительной части своего плана.

– У меня вопрос, – сказал он, пока Мэтью обдумывал следующий ход. – Колдунья нужна тебе ради нее самой или из-за ее власти над манускриптом?

– На кой мне сдалась ее магия! – Мэтью неосмотрительно пошел ладьей, чем Хэмиш тут же и воспользовался.

Вампир со склоненной головой как никогда напоминал ангела эпохи Возрождения, посвященного в тайны, которые смертным знать не дано.

– Господи, я сам не знаю, чего хочу.

– Думаю, знаешь, Мэтт, – тихо сказал Хэмиш.

Мэтью молча сделал ход пешкой.

– Все оксфордские нелюди скоро узнают – если уже не проведали, – что тебя интересует не только старая книга. Что в эндшпиле, Мэтт?

– Не знаю, – шепотом ответил вампир.

– Любовь? Ее кровь? Обращение?

Вампир зарычал.

– Очень страшно, – скучающим тоном отозвался Хэмиш.

– Я многого не понимаю, Хэмиш, но три вещи знаю точно. – Мэтью поднял бокал, стоявший на полу под столом. – Я не поддамся голоду и зову ее крови. Не хочу управлять ее силой. И определенно не имею желания делать ее вампиром. – Он содрогнулся при одной мысли об этом.

– Значит, остается любовь – вот тебе и ответ. Этого ты и хочешь.

– Хочу того, чего не должен хотеть, желаю ту, которую никогда не смогу получить.

– Боишься ей навредить? Но у тебя и раньше были связи с теплокровными женщинами, ни одной ничего плохого ты не сделал.

Ножка у массивного хрустального бокала надломилась, и красное вино брызнуло на ковер. Между пальцами вампира блеснуло стертое в порошок стекло.

– Ох, Мэтт… что ж ты молчал? – Хэмиш постарался, чтобы на его лице не отразилось ни грана от испытанного им шока.

– Не решался сказать. – Мэтью покатал в пальцах красную от крови стеклянную крошку. – Ты всегда так верил в меня…

– Кем она была?

– Ее звали Элинор. – Мэтью провел по глазам тыльной стороной ладони, тщетно пытаясь стереть образ из памяти. – Мы с братом повздорили, уже не помню о чем, – тогда-то мне хотелось его растерзать. Элинор стала меня урезонивать, бросилась между нами и… – Он обхватил голову руками, не трудясь стряхнуть с уже заживших пальцев стекло. – Я так любил ее – и убил.

– Когда это случилось? – шепотом спросил Хэмиш.

– Много лет назад, вчера… это не важно, – ответил Мэтью с чисто вампирским пренебрежением к ходу времени.

– Важно, если ты тогда был свежеиспеченным вампиром, не владеющим своими инстинктами.

– Я, видишь ли, убил еще одну женщину. Сесилию Мартен. Всего сто лет назад, когда был уже вполне зрелым вампиром. – Мэтью подошел к окнам. Раствориться бы в ночной тьме, убежать, не видеть ужаса в глазах Хэмиша.

– Это все? – резко осведомился Хэмиш.

– Вполне довольно и двух. Третьего раза быть не должно. Никогда.

– Расскажи, что у тебя вышло с этой Сесилией, – потребовал Хэмиш.

– Она была замужем за банкиром. Я увидел ее в опере и потерял голову. Все мы в Париже влюблялись тогда в чужих жен. – Его палец очертил на оконном стекле портрет женщины. – Идя к ней домой, я ничего такого не замышлял, просто хотел отведать, какая она на вкус. Но когда начал, остановиться уже не смог. И умереть ей тоже не дал: она была моей, я не хотел от нее отказываться. Dieu, ей вампирская жизнь была ненавистна. Однажды она попросту вошла в горящий дом – я не успел ее удержать.

– Ты не убивал ее, Мэтт, – нахмурился Хэмиш. – Она покончила с собой, вот и все.

– Я выпил из нее чуть ли не всю кровь, насильно напоил ее своей и превратил в ходячего мертвеца, не спрашивая согласия. Из одного лишь страха и эгоизма. Разве это не значит убить? Я лишил ее тепла, личности, человеческой жизни. Это убийство, Хэмиш.

– Почему ты скрывал это от меня? – Хэмиш пытался скрыть, как он задет молчанием друга.

– Даже вампирам бывает стыдно. Я ненавижу себя – и вполне заслуженно – за то, что сотворил с этими женщинами.

– Вот почему не надо долго хранить тайны: они разъедают тебя изнутри. – И Хэмиш добавил, хорошо обдумав свои слова: – Ты не убийца. И с Элинор, и с Сесилией все произошло неумышленно.

Мэтью взялся за белую оконную раму, прижался лбом к стеклу и произнес безжизненным голосом:

– Я чудовище. Элинор меня хотя бы простила, а Сесилия нет.

Тон, которым Мэтью это сказал, обеспокоил Хэмиша.

– Ты не чудовище.

– Может быть, но все равно я опасен. – Вампир повернулся к другу. – Особенно для Дианы. Таких чувств я даже к Элинор не испытывал. – При одной мысли о колдунье у него внутри все свело от голода. Он потемнел лицом, пытаясь совладать с собой.

– Вернись, доиграем, – отрывисто предложил Хэмиш.

– Лучше уж я пойду. Ты не обязан терпеть меня под своим кровом.

– Не будь идиотом, – одернул его Хэмиш. – Никуда ты не пойдешь.

Мэтью сел.

– Не понимаю, как можно не возненавидеть меня, узнав об Элинор и Сесилии.

– Трудно даже представить, из-за чего бы я мог возненавидеть тебя. Я люблю тебя как брата и буду любить до последнего.

– Спасибо. Постараюсь оправдать, – торжественно произнес Мэтью.

– Ты не старайся, ты делай. Ты, кстати, сейчас потеряешь слона.

Понемногу друзья снова втянулись в игру. Ранним утром, когда Джордан принес кофе для Хэмиша и бутылку портвейна для Мэтью, они так и сидели за шахматами. Дворецкий молча убрал осколки бокала.

Хэмиш отослал его спать и сказал Мэтью:

– Шах и мат.

Клермонт откинулся в кресле и уставился на доску. Его ферзь стоял в окружении других белых фигур: пешек, коня и ладьи. Мат королю поставила одинокая черная пешка.

– В шахматах важно не только защищать королеву, – заметил Хэмиш. – Почему ты никак не запомнишь, что защищать надо как раз короля?

– Король ходит только на одну клетку, а королева свободна как ветер. Лучше уж проиграть, чем лишить ее свободы.

Хэмиш подозревал, что на уме у вампира не столько белая королева, сколько Диана.

– Стоит ли она того, Мэтью? – спросил он.

– Да, – без колебаний ответил тот, взяв королеву с доски.

– Понятно. Тебе повезло с ней, хотя сейчас ты, возможно, и думаешь по-другому.

– Мне повезло, а ей? Кому нужен такой поклонник? – криво усмехнулся вампир.

– Это зависит только от тебя. Помни одно: никаких секретов, если любишь ее.

Мэтью задумчиво посмотрел на безмятежное личико шахматной королевы.

Взошло солнце, Хэмиш давно отправился в постель, а Клермонт все так и сидел с резной фигуркой в руке.


Глава 10

Я открыла дверь, все еще силясь стряхнуть с себя лед, которым сковал меня Мэтью. Автоответчик приветствовал меня мигающей красной цифрой 13, в голосовой почте мобильника было девять вызовов. Звонила Сара – шестое чувство сигналило ей о неприятностях в Оксфорде.

Не в силах сталкиваться сейчас с двумя всевидящими тетками сразу, я убавила звук на автоответчике, отключила звонки на обоих телефонах и залезла в постель.

Утром, когда я отправилась на пробежку, Фред показал мне пухлую пачку принятых им сообщений.

– Потом заберу! – крикнула я, а он показал мне большой палец.

Ноги несли меня по знакомым тропинкам через поля и болота к северу от города. Пробежка временно вытеснила угрызения совести за то, что я не перезвонила в Америку, и воспоминания о холодном взгляде Мэтью.

Я забрала сообщения, выкинула их в корзину и, оттягивая неизбежный звонок домой, принялась за утешительный ритуал выходного дня – сварила себе яйцо, приготовила чай, собрала вещи в стирку, разгребла накопившиеся бумажки. Больше дел нет – придется звонить. Там совсем еще рано, но шансы, что в доме кто-то спит, нулевые.

– Что ты себе думаешь? – с ходу осведомилась Сара.

– Доброе утро, Сара. – Я устроилась в кресле у холодного камина, задрала ноги на ближайшую книжную полку. Разговор намечался долгий.

– Никакое оно не доброе. Мы тут места себе не находим. Что у тебя там происходит?

Эм взяла трубку на втором аппарате.

– Привет, Эм. – Я половчее приткнула ноги – разговор будет еще дольше, чем я полагала.

– Этот вампир тебе докучает? – с тревогой спросила она.

– Не слишком.

– Мы знаем, что ты там развлекаешься с вампирами и даймонами, – вмешалась Сара. – Либо ты не в своем уме, либо случилось что-то по-настоящему скверное.

– Я в своем уме, и ничего скверного со мной не случилось. – Я скрестила пальцы, надеясь на лучшее.

– Ты всерьез думаешь нас одурачить? Мы же тоже колдуньи! Говори правду, Диана.

Зря надеялась.

– Не наседай на нее, Сара, – сказала Эм. – Не забывай, мы доверяем Диане. Она способна принять правильное решение.

Судя по затянувшейся паузе, не все были с этим согласны.

Сара только набрала в грудь побольше воздуха, но Эм ее опередила:

– Где ты была вчера вечером?

– На йоге. – Отвертеться от допроса я не могла, но отвечать кратко и по существу было все-таки в моих силах.

– На йоге? – переспросила Сара. – Почему ты занимаешься йогой вместе с этими созданиями? Ты же знаешь, как опасно знаться с даймонами и вампирами.

– Класс вела колдунья! – завелась я, вспоминая милую ласковую Амиру.

– Это была его идея, так ведь? – вновь вступила Эм.

– Да. Мы занимались у него в доме.

Сара презрительно фыркнула.

– Я тебе говорила, что это он, – сказала ей Эм и опять обратилась ко мне: – Я вижу вампира, стоящего между тобой и чем-то… не знаю чем.

– А я говорю тебе, Эмили Метер, это чушь! Вампиры не защищают колдунов! – отчеканила Сара.

– Этот защищает, – призналась я.

– Что? – хором ахнули Эм и Сара.

– Уже несколько дней. – Я прикусила губу, обдумывая, как бы все объяснить, и перешла к делу: – Началось все в библиотеке. Я заказала рукопись, и оказалось, что она заколдована.

Пауза.

– Заколдована… Книга заклинаний, ты хочешь сказать? – Сара – эксперт в этой области; самое ценное ее достояние – старинный колдовской том, передаваемый Бишопами из поколения в поколение.

– Не думаю. В ней не видно ничего, кроме иллюстраций на тему алхимии.

– Дальше! – Сара знала, что видимое в заколдованных книгах – далеко не самое главное.

– Текст кто-то заколдовал. В глубине страницы скользят какие-то строчки, одни поверх других.

Сара в штате Нью-Йорк со стуком поставила на стол кофейную кружку.

– Мэтью Клермонт появился до того или после?

– После, – ответила я.

– А почему ты не упомянула об этом, рассказывая о встрече с вампиром? – Сара не скрывала своего гнева. – Нельзя же быть такой беспечной, Диана, клянусь богиней! Что это за чары? И не говори, что не знаешь.

– У книги странный запах. И ощущение какое-то… неправильное. Я не могла открыть ее, положила на переплет ладонь… – Я посмотрела на свою руку, вспоминая, как мы с книгой сразу узнали друг друга, и наполовину ожидая увидеть свечение, о котором говорил Мэтью.

– И?.. – поторопила Сара.

– Она пощекотала мне руку, вздохнула и… расслабилась, что ли. Я почувствовала это сквозь кожу и дерево переплета.

– Как же ты сняла чары? Сказала что-то? Или подумала? – Любопытство Сары разгоралось с каждой минутой.

– Я ничего не делала, Сара. Книга мне была нужна для работы – я положила на нее ладонь, вот и все. Потом открыла ее, сделала кое-какие записи, закрыла и вернула библиотекарю.

– Вернула?! – Сарин телефон грохнулся на пол.

Я отодвинула трубку подальше от уха, но от тетиных красочных выражений это меня не избавило.

– Диана, ты слушаешь? – слабо пискнула Эм.

– Слушаю, слушаю.

– Я тебе удивляюсь, Диана Бишоп! – негодовала Сара. – Вернуть волшебный предмет, не изучив его досконально!

Тетя учила меня распознавать волшебные и заколдованные объекты и рассказывала, как с ними следует поступать. Не надо прикасаться к ним или двигать их, пока не поймешь, что это за магия. Чары бывают хрупкими, а на многих еще и защита.

– Что мне было делать, Сара? – стала оправдываться я. – Сидеть в библиотеке до посинения? Был вечер пятницы, мне хотелось домой.

– Что случилось, когда ты ее вернула?

– Было что-то такое в воздухе, – созналась я. – Вся библиотека как будто вздрогнула.

– Ты вернула книгу, и чары восстановились. – Сара выругалась еще раз. – Очень немногие колдуны способны накладывать чары, которые восстанавливаются после того, как были нарушены. Ты явно не с любителем имеешь дело.

– Этот выброс энергии и привлек их всех в Оксфорд, – внезапно осенило меня. – Не когда я открыла книгу, а когда чары стали на место. Я сталкиваюсь с созданиями не только на йоге, Сара, – в Бодли меня тоже окружают вампиры и даймоны. Клермонт пришел туда в понедельник вечером – он подслушал разговор каких-то двух колдуний и надеялся увидеть то, о чем они говорили. А во вторник библиотека так и кишела всевозможными нелюдями.

– Приехали, – со вздохом сказала Сара. – Еще до конца месяца даймоны начнут разыскивать тебя в Мэдисоне.

– Обратись за помощью к колдунам. – Эм старалась говорить спокойно, но я чувствовала, как ей тревожно.

– Как же, за помощью! Один колдун в коричневом твидовом пиджаке пытался залезть мне в голову – хорошо, что Мэтью его отпугнул.

– Вампир вмешался в отношения между тобой и другим колдуном? – пришла в ужас Эм. – Неслыханно! Только один из нас имеет право на это.

– Лучше бы спасибо ему сказала. – Мне, возможно, больше и не хотелось слушать нотации Клермонта или завтракать с ним, но благодарности он все же заслуживал. – Не знаю, что было бы, не окажись он там. Еще ни один колдун не вторгался ко мне таким образом.

– Может, тебе уехать из Оксфорда на какое-то время? – предложила Эм.

– Из-за одного невоспитанного колдуна? Ну уж нет.

Эм и Сара пошептались, прикрыв свои трубки.

– Все это мне очень не нравится. – По тетиному тону можно было предположить, что настал конец света. – Какие-то заколдованные книги, даймоны преследуют тебя, вампиры приглашают тебя на йогу, колдуны угрожают одной из рода Бишопов. Даже люди неизбежно что-то заметят, если вы будете продолжать в том же духе.

– Если хочешь остаться в Оксфорде, постарайся не бросаться в глаза, – поддержала ее Эм. – А лучше всего было бы вернуться ненадолго домой и переждать, пока все не уляжется. Раз у тебя больше нет рукописи, они, возможно, потеряют к тебе интерес.

Никто из нас не верил в такую возможность.

– Нет. Не стану я убегать.

– Это не бегство! – заспорила Эм.

– Именно бегство. – Стать трусихой в глазах Мэтью Клермонта? Нет, спасибо.

– Не может же он дежурить при тебе неотступно, лапочка, – грустно заметила Эм, прочитав мои невысказанные мысли.

– Надо думать, – мрачно поддакнула Сара.

– Я не нуждаюсь в помощи Клермонта. Уж как-нибудь сама о себе позабочусь.

– Этот вампир оберегает тебя не по доброте душевной, Диана, – сказала Эм. – Ему что-то от тебя нужно – придется тебе разгадать, что именно.

– Может, он в самом деле интересуется алхимией… или ему попросту скучно.

– Вампиры никогда не скучают, – ввернула Сара. – Тем более когда колдовская кровь близко.

С тетиными предрассудками бесполезно бороться. Мне очень хотелось рассказать ей про йогу, когда я на целый час освободилась от страха перед созданиями другого вида, – да нет, она не поймет.

– Ну хватит, – твердо сказала я. – Можете не беспокоиться: сближаться с Мэтью Клермонтом и листать заколдованные рукописи я больше не буду, однако из Оксфорда не уеду. Точка.

– Как знаешь, – сказала Сара, – только, когда ты там, от нас в случае чего тебе будет мало пользы.

– Знаю, Сара.

– И если тебе снова попадется волшебный предмет, обращайся с ним как колдун, а не как человек. – Первое место в Сарином списке человеческих недостатков занимали упрямое невежество и неверие во все сверхъестественное. – Отнесись к нему с уважением, а если не знаешь, что делать, – спроси.

– Обещаю.

– Не думала я дожить до того дня, когда Бишоп будет полагаться на вампира, а не на собственный дар. Моя мать, должно быть, в гробу перевернулась. Ты отреклась от себя, Диана, и вот тебе результат. Вбила себе в голову, что о колдовской крови можно просто забыть, но так не бывает.

Я повесила трубку, но атмосферу моей квартиры Сара отравила надолго.

На следующее утро я сделала несколько йогических упражнений. Свежезаваренный чай, пахнущий цветами и ванилью, содержал в себе ровно столько кофеина, чтобы не дремать днем и нормально спать ночью. Я поставила белый фарфоровый чайник, обернутый полотенцем, у своего кресла для размышлений, поджала колени и стала вспоминать все, что произошло на этой неделе. Память упорно возвращала меня к последнему разговору с Клермонтом. Неужели все попытки помешать магии просочиться в мою жизнь и работу оказались напрасными?

В случае каких-либо умственных затруднений я всегда воображала себе белый блестящий стол с фактами, рассыпанными на нем, как кусочки головоломки. Это снимало напряжение и делало работу чем-то вроде игры.

Теперь я высыпала на стол события минувшей недели: «Ашмол-782», Мэтью Клермонта, Агату Уилсон, колдуна в твидовом пиджаке, ходьбу с закрытыми глазами, нелюдей в Бодли, «Ноутс энд квайериз», йогиню Амиру. Я крутила все это так и сяк, но в моем пазле недоставало многих частиц, и картинки не получалось.

Иногда выбранный наугад фрагмент помогал мне вычленить самое важное. Я взяла воображаемыми пальцами один из кусочков, ожидая увидеть «Ашмол-782», и на меня глянули темные глаза Мэтью Клермонта.

Чем он так важен, этот вампир?

Кусочки пазла начали двигаться сами собой, да так быстро – не уследишь. Я хлопнула по столу воображаемыми ладонями, кусочки замерли, а я ощутила знакомое покалывание.

Моя игра выдала свою магическую подкладку. Из этого следовало, что я пользовалась магией и в школе, и в колледже, и в научной работе, но мое сознание решительно отказывалось признать, что я нарушала собственные правила без своего ведома.


На следующий день я в свое обычное время явилась в библиотеку, поднялась по лестнице, приготовилась к встрече.

Клермонта не было.

– Вам что-нибудь нужно? – Мириам, раздраженно отодвинув стул, встала.

– А где же профессор Клермонт?

– На охоте, – бросила Мириам. – В Шотландии.

Охотится, значит, сглотнула я.

– И когда вернется?

– Он не сказал, доктор Бишоп. – Мириам скрестила руки и выставила крошечную ножку вперед.

– Я надеялась пойти с ним вечером на йогу в Олд-Лодж, – пролепетала я, чтобы как-то объяснить свой интерес к Мэтью.

Мириам швырнула мне пушистый черный комочек, который я едва успела поймать.

– Вы забыли это в его машине.

– Спасибо. – От моего свитера пахло гвоздикой и корицей.

– Вы должны лучше следить за своими вещами. Вы, доктор Бишоп, колдунья – позаботьтесь о себе сами и не ставьте Мэтью в столь невыносимое положение.

Я молча повернулась и пошла к Шону за рукописями.

– Все в порядке? – спросил он, хмуро глядя на Мириам.

– В полном. – Я назвала номер своего обычного места и одарила его улыбкой.

«Как она смеет так говорить со мной!» – кипятилась я, готовясь к работе. Пальцы чесались, как будто под кожей ползали насекомые, между пальцами проскакивали сине-зеленые искорки. Я плюхнулась на стул, сунув под себя руки.

Нехорошо. Я, как и все университетские, давала клятву не приносить в Бодли ничего, что способно воспламеняться. В последний раз со мной такое случилось в тринадцать лет, и пришлось вызывать пожарных, чтобы потушить нашу кухню.

Ну вот, кажется, проходит. В Селден-Энде я, к счастью, была одна, и моего фейерверка никто не видел. Вытащив руки, я обследовала их на предмет колдовской активности. Искры угасали, приобретая серебристо-серый оттенок.

Убедившись, что больше не являюсь огнеопасной, я открыла первую папку, но компьютер трогать боялась – как бы клавиши не расплавить.

Сосредоточиться, конечно, было трудно. К обеду я так и не закончила с первой рукописью, но надеялась, что чашка чая поможет мне успокоиться.

К началу семестра в читальном зале герцога Хамфри бывает довольно много людей, но сейчас в средневековом крыле сидел всего один человек, пожилая женщина. Она разглядывала в лупу иллюстрированную рукопись, зажатая между незнакомым мне даймоном и одной из вампирш, которых я видела на прошлой неделе. Джиллиан Чемберлен с четырьмя другими колдунами тоже присутствовала и смотрела на меня как на предательницу собственной расы.

Я остановилась у стола Мириам.

– Вам, полагаю, даны инструкции сопровождать меня на обеденный перерыв – идете?

Она с преувеличенной осторожностью положила свой карандаш:

– Иду.

Догнав меня на площадке, она показала на ступеньки с другой стороны:

– Сюда.

– Почему? В чем разница?

– Как хотите, – пожала она плечами.

Сойдя на один пролет, я заглянула в окошко на двери нижнего читального зала – и ахнула.

Создания, заполонившие зал, сидели строго по видам. Даймоны за одним длинным столом – хоть бы пару книжек перед собой положили! – немигающие вампиры за другим. Колдуны как бы работали, но выглядели весьма сердитыми, поскольку две другие расы заняли ближайшие к двери столы.

– Вот почему нам нельзя собираться вместе. На такое любой человек обратит внимание, – промолвила Мириам.

– Что я сделала на этот раз?

– Ничего, просто Мэтью сегодня нет.

– Почему они его так боятся?

– Спросите его сами. Вампиры не сплетничают. Не волнуйтесь, со мной вам тоже ничего не грозит, – заверила Мириам, показав острые белые зубки.

Сунув руки в карманы, я сбежала по лестнице, пробилась во дворе через стайку туристов, сжевала в «Блэкуэллсе» сэндвич и запила его бутылкой воды. Мириам, когда я вышла, вернула на полку детективный роман и последовала за мной.

– Диана, что у вас на уме? – спросила она, когда мы прошли в ворота библиотеки.

– Не ваше дело.

Она вздохнула.

В читальном зале обнаружился твидовый колдун. Мириам, неподвижная как статуя, наблюдала за нами из центрального прохода.

– Главный здесь вы?

Он утвердительно склонил голову; я подала ему руку:

– Диана Бишоп.

– Питер Нокс. Я знаю, кто вы: дочь Ребекки и Стивена. – Он слегка дотронулся до моих пальцев.

На его столе лежали книга заклинаний, изданная в девятнадцатом веке, и стопка справочников.

Его фамилия мне показалась знакомой, а услышав из его уст имена родителей, я разволновалась и сглотнула.

– Пожалуйста, уберите из библиотеки ваших… друзей. Не нужно пугать первокурсников, которые приезжают сегодня.

– Если бы мы могли спокойно поговорить, доктор Бишоп, мы, я уверен, пришли бы к соглашению. – Нокс поправил очки.

От него определенно веяло опасностью: я начала ощущать зловещее покалывание под ногтями.

– Меня не надо бояться, – скорбно заверил он, – а вот вампир…

– Вы думаете, что я нашла нечто принадлежащее колдунам. Так вот, у меня этого больше нет. Если вам нужен «Ашмол-782», бланки заказов на столе перед вами.

– Вы не понимаете всей сложности ситуации.

– Не понимаю и не хочу понимать. Оставьте меня в покое, пожалуйста.

– Внешне вы очень похожи на свою мать, но и от упрямого Стивена в вас немало, я вижу.

Я почувствовала знакомую смесь зависти и раздражения – как всегда, когда кто-то из колдунов говорил о моих родителях или истории нашей семьи. Как будто они имели на это такое же право, как я.

– Я попытаюсь, – добавил Нокс, – но эти твари меня не слушаются. – Он показал на одну из вампирских сестричек, с интересом за нами следившую.

Поколебавшись, я подошла к ней:

– Уверена, вы слышали наш разговор. И должны знать, что меня уже опекают двое вампиров. Вы лично можете остаться, если не доверяете Мэтью и Мириам, только уберите из нижнего зала всех остальных.

– Колдуны редко стоят того, чтобы вампиры тратили на них время, но вы, Диана Бишоп, сегодня полны неожиданностей. Мне нужно поговорить с Клариссой, моей сестрой. – Ее выговор и манера растягивать слова свидетельствовали о безупречном происхождении и воспитании, зубы слабо поблескивали. – Чтобы такой ребенок, как вы, бросал вызов Ноксу? Будет о чем рассказать сестре.

Я не без усилия оторвалась от созерцания ее красоты и отправилась на поиски знакомого даймона.

Любитель кофе латте бродил у компьютеров в наушниках со свободно болтающимся проводом, мурлыча что-то себе под нос. Когда он сдвинул наушники, я попыталась обрисовать ему всю серьезность создавшегося положения.

– Здесь можете копаться в Сети сколько хотите, но у нас проблема внизу. Совсем ни к чему, чтобы за мной следили две дюжины даймонов.

– Это вы так думаете.

– А не могли бы они вести наблюдение из более отдаленного пункта? Из Шелдонского театра или «Белой лошади»? В противном случае у читателей-людей скоро возникнут вопросы.

– Мы не такие, как вы.

– И что это должно означать? Что вы не хотите помочь мне? Или не можете? – Я очень старалась не проявлять нетерпения.

– Это все равно. Мы тоже хотим знать.

Вот и поговори с ним.

– Короче: буду признательна, если вы хоть как-то поможете освободить места в нижнем зале.

Под неотступным взглядом Мириам я вернулась на свое место, а в конце крайне непродуктивного рабочего дня тихо выругалась и собрала вещи.


На следующее утро в Бодли стало куда свободнее. Что-то строчившая Мириам на меня даже и не взглянула. Клермонта по-прежнему не было, но все создания, соблюдая его негласные правила, держались подальше от Селден-Энда. Джиллиан со своими папирусами, обе сестрицы и несколько даймонов сидели в средневековом крыле. Все они, за исключением Джиллиан, работавшей по-настоящему, старательно притворялись. Заглянув в нижний читальный зал после утреннего чая, я увидела всего нескольких представителей чуждых видов, в том числе музыкального любителя кофе. Он сделал мне ручкой и подмигнул.

На этот раз я поработала плодотворно, хотя вчерашнее отставание все же не наверстала. Начала я с самого заковыристого, то есть с алхимических стихотворений. Одно из них приписывалось Мариам, сестре Моисея. «Коль три часа задаче посвятишь, Все три в единый сплав соединишь». Смысл оставался тайной, хотя речь, скорее всего, шла о химической комбинации серебра, золота и ртути. Не мог бы Крис поставить эксперимент, описанный здесь? Я набросала несколько возможных его вариантов.

Следующий стих, анонимный, назывался «Тройственное пламя Софии». Вчера я видела иллюстрацию алхимической горы, изрытой ходами, где множество людей добывало драгоценные металлы и камни. Сходство ее с образами этого стихотворения бросалось в глаза:

Нашли два камня в недрах в давни годы.
Предивные создания Природы.
Познав их цену, силу, вес, объем,
Заставь бродить их вкупе с серебром
Иль золотом – за твой усердный труд
Они тебе сторицей воздадут.

Я подавила стон – мое исследование усложнялось по экспоненте. Помимо связи науки с изобразительным искусством, намечалась связь упомянутого искусства с поэзией.

– Трудно, должно быть, сосредоточиться, когда вампиры с тебя глаз не сводят.

Рядом, вперив в меня недобрый взор карих глаз, стояла Джиллиан Чемберлен.

– Чего тебе, Джиллиан?

– Да так, пообщаться. Мы ведь сестры, не забыла?

Ее блестящие черные волосы доходили до воротника. Гладкие какие – сразу видно, что у нее проблем со статическим электричеством нет. Она-то периодически избавляется от лишней энергии. Меня пробрала легкая дрожь.

– У меня нет сестер, Джиллиан. Я единственный ребенок в семье.

– Оно и к лучшему. С твоей семьей и так было немало хлопот. Вспомни, что случилось в Сейлеме, – а все из-за Бриджит Бишоп.

Ну вот, снова-здорово. Я закрыла книгу, которую читала. Бишопы, как всегда, первостепенная тема.

– О чем ты, Джиллиан? Бриджит Бишоп осудили за колдовство и казнили. Не она начала охоту на ведьм – она была жертвой, как и все остальные. Тебе это известно точно так же, как другим колдунам в этой библиотеке.

– Бриджит Бишоп обратила на себя внимание людей – сначала своими куклами, потом вызывающей одеждой и аморальным поведением. Без нее истерия не вспыхнула бы.

– Ее признали невиновной, – ощетинилась я.

– Да, в тысяча шестьсот восьмидесятом – только в это никто не поверил. Особенно когда в стене ее подвала нашли безголовых, проткнутых булавками кукол. А после Бриджит не сделала ничего, чтобы помочь другим колдуньям, попавшим под подозрение. Такая вот независимая. – Джиллиан понизила голос. – Прямо как твоя мать.

– Прекрати, Джиллиан! – Воздух вокруг нас сделался неестественно холодным и чистым.

– Твои родители задирали нос, как и ты. Думали, что поддержка кембриджского ковена им ни к чему. Ну и поплатились.

Я зажмурилась, но образ, который я пыталась забыть всю свою жизнь, никуда не делся. Изувеченные, окровавленные тела отца и матери, лежащие в меловом кругу где-то в Нигерии. Тетя ничего не хотела рассказывать, и я пошла в городскую библиотеку, где впервые увидела эту фотографию и броский заголовок над ней. После этого меня много лет преследовали кошмары.

– Кембриджский ковен не смог бы предотвратить их смерть. Их убили перепуганные люди на другом континенте. – Я вцепилась в подлокотники кресла, надеясь, что Джиллиан не заметит, как побелели мои костяшки.

– Это были не люди, Диана, – с неприятным смешком сказала она. – Иначе их давно бы поймали. – Она нагнулась, приблизив свое лицо к моему. – Ребекка Бишоп и Стивен Проктор что-то скрывали от других колдунов. Нужно было выяснить, что именно. Жаль, что они погибли, но их смерть была неизбежна. Мы даже представить себе не могли, какой силой обладал твой отец.

– Не смей говорить о моих родителях так, будто они твои! Их убили люди. – В моих ушах стоял рев, холод вокруг усиливался.

– Уверена? – От шепота Джиллиан меня пробрал озноб. – Ты же колдунья – ты знала бы, если б я тебе солгала.

Я постаралась не выдать растерянности. То, что сказала Джиллиан, не могло быть правдой, но типичных признаков лжи – гнева или всепоглощающего презрения – я действительно не ощутила.

– Подумай о Бриджит Бишоп и своих родителях, прежде чем отвергать очередное приглашение ковена. – Дыхание Джиллиан щекотало мне ухо. – У колдуньи не должно быть секретов от других колдунов, ничего хорошего из этого не выйдет.

Она выпрямилась – теперь меня щекотал ее взгляд. Я упорно смотрела на закрытую книгу.

Она ушла. Температура снова стала нормальной, сердцебиение унялось, в ушах перестало шуметь. Я дрожащими руками уложила вещи и поспешила домой. Адреналин бушевал в крови – кто знает, скоро ли удастся совладать с паникой.

Библиотеку я покинула без происшествий, избежав зоркого взгляда Мириам. Если Джиллиан права, мне следует остерегаться не человеческого страха, а зависти других колдунов. После ее упоминания о скрытой отцовской силе в моей памяти зашевелилось что-то, но что – мне так и не удалось вспомнить.

Привратник Фред отдал мне почту. Сверху лежал кремовый конверт с витиеватой надписью: ректор приглашал меня выпить перед обедом.

Позвонить секретарю и сказаться больной? В таком состоянии я и капли шерри не проглочу.

С другой стороны, надо бы лично выразить благодарность за гостеприимство, оказанное мне колледжем. Чувство профессионального долга мало-помалу вытесняло тревогу. Я снова вошла в образ ученого и решила принять приглашение.

Служитель открыл мне дверь в квартиру ректора:

– Здравствуйте, доктор Бишоп.

Голубые глаза в лучистых морщинках, белоснежные волосы и круглые красные щеки делали Николаса Марша похожим на Санта-Клауса. Одетая в броню науки и ободренная теплым приемом, я улыбнулась:

– Профессор Марш… – Мы обменялись рукопожатиями. – Спасибо за приглашение.

– Боюсь, оно запоздало, но я был в Италии.

– Да, казначей мне сказал.

– Тогда вы, надеюсь, извините меня за столь долгое невнимание. Позвольте в порядке компенсации представить вас моему старому другу – он известный писатель, в Оксфорде всего на несколько дней. То, о чем он пишет, может быть вам интересно.

Марш посторонился, и я застыла на месте при виде твидового рукава и каштановой с проседью шевелюры.

– Питер Нокс. – Хозяин взял меня под локоток. – Ваши работы ему знакомы.

Колдун встал, и я наконец вспомнила, откуда знаю его фамилию. Она упоминалась в репортаже о вестминстерских убийствах: полиция обратилась к нему как к эксперту по оккультным вопросам. У меня зазудели пальцы.

– Доктор Бишоп, – протянул руку Нокс. – Я видел вас в Бодли.

– Я вас, кажется, тоже. – Искры, к счастью, из меня не посыпались.

После рукопожатия, длившегося долю секунды, Нокс слегка согнул и разогнул пальцы.

Этого не заметил бы ни один человек, но мне вспомнилось детство, когда мама таким же движением пекла блинчики или складывала глаженое белье. Зажмурившись, я приготовилась к вероятным последствиям.

Зазвонил телефон.

– Простите, надо ответить, – извинился ректор, – присаживайтесь.

Я устроилась подальше от Нокса на жестком деревянном стуле с прямой спинкой (на него обычно усаживали проштрафившихся молодых сотрудников).

Окончив разговор, ректор подошел ко мне с бокалом шерри в руке:

– Это вице-канцлер. У нас не хватает двух новеньких студентов. Прошу меня извинить – пойду разберусь, а вы пока поболтайте.

Вдалеке отворилась дверь, послышались голоса, и все стихло.

– Не хватает студентов? – повторила с ехидцей я.

Все это, конечно, работа Нокса – и переполох, и телефонный звонок.

– Неприятный случай, правда? Зато мы с вами сможем поговорить без помех.

– О чем? – Я вдыхала аромат шерри, молясь о скорейшем возвращении ректора.

– О многом.

Я покосилась на дверь.

– Николас будет занят все это время, – сообщил Нокс.

– Предлагаю поторопиться, чтобы ректор мог вернуться к своему шерри.

– Как пожелаете. Скажите, доктор Бишоп, – что привело вас в Оксфорд?

– Алхимия. – Так и быть, отвечу на его вопросы – хотя бы ради того, чтобы Марш поскорей вернулся, – но не скажу ни слова больше необходимого.

– Вы должны были сразу понять, что «Ашмол-782» заколдован. Это заметил бы всякий, в ком есть хоть капля крови Бишопов. Зачем же вы сдали его? – Карие глаза Нокса буквально сверлили меня. Рукопись была нужна ему не меньше, чем Мэтью Клермонту, – а может, и больше.

– Закончила с ним работать, вот и сдала, – напряженно-спокойным голосом ответила я.

– Значит, рукопись вас нисколько не заинтересовала?

– Нисколько.

Он скривил губы, прекрасно зная, что это ложь.

– Вы поделились своими наблюдениями с вампиром?

– Вы имеете в виду профессора Клермонта?

Любое создание, не называя по имени представителя чужого вида, дает понять, что не считает его равным себе.

Нокс опять шевельнул пальцами. Я подумала, что теперь он наставит их на меня, но он всего лишь взялся за подлокотники кресла.

– Мы все глубоко уважаем вашу семью и понимаем, что вам пришлось пережить, но ваши неортодоксальные отношения с этим созданием вызывают недоумение. Позволяя себе подобное, вы предаете свой древний род. Это следует прекратить.

– Профессор Клермонт – ученый и мой коллега, – сказала я, не желая говорить о своей семье, – а о рукописи мне ничего не известно. Она была в моем распоряжении всего несколько минут. Я действительно поняла, что она заколдована, но для меня это не имело значения – книгу я взяла, чтобы изучить ее содержание.

– Вампир уже больше ста лет жаждет заполучить эту книгу. Нельзя допустить, чтобы она попала к нему.

– В чем, собственно, дело? – Меня понемногу разбирал гнев. – Вампиры и даймоны не способны накладывать чары. Книгу заколдовали колдуны, и чары восстановились – из-за чего весь сыр-бор?

– Это выше вашего разумения, доктор Бишоп.

– Уж как-нибудь постараюсь понять, мистер Нокс.

Ему не понравилось, когда я указала на отсутствие у него академической степени. Сам он титуловал меня довольно ехидно, словно хотел подчеркнуть, что настоящий эксперт здесь он, а не я. Да, я не пользовалась своей силой и даже потерянные ключи вернуть не сумела бы, но его высокомерие меня крайне бесило.

– Меня беспокоит то, что одна из Бишопов связалась с вампиром. – Он поднял руку, когда я хотела было ответить. – Не будем говорить неправду, оскорбляя этим друг друга. Такая, как он, тварь должна вызывать у вас естественное отвращение, однако вы ему благодарны.

Я промолчала, хотя готова была взорваться.

– Вторая причина моего беспокойства – это люди, которые скоро начнут догадываться.

– Я пыталась убрать созданий из библиотеки.

– Дело не в одной библиотеке, согласны? Какой-то вампир оставляет по всему Вестминстеру обескровленные тела. А даймоны, и без того зависимые от вывихов собственной психики и колебаний энергии в мире, сейчас особенно неспокойны. Нам нельзя обращать на себя внимание.

– Вы сказали репортерам, что в этих смертях нет ничего сверхъестественного.

– А вы думали, я так все и выложу людям? – искренне удивился Нокс.

– В общем, да – они ведь вам платят.

– Вы не только распущенны, вы попросту глупы. Удивляюсь вам, доктор Бишоп: ваш отец славился здравым смыслом.

– Знаете, у меня был длинный день. Это все? – Я встала и направилась к двери. Я всегда терпеть не могла, когда кто-то, помимо Сары и Эм, заводил разговор о моих родителях, – теперь, после откровений Джиллиан, я находила такие разговоры почти непристойными.

– Нет, не все. Больше всего мне хотелось бы знать, как необученная колдунья сумела разрушить чары, устоявшие против других колдунов, до которых вам как до неба.

– Вот почему вы все следите за мной. – Я снова села, прислонившись к ребристой спинке жесткого стула.

– Не будьте о себе столь высокого мнения. Это вполне могло быть счастливой случайностью, – например, книга попала к вам в годовщину наложения чар. Время способно влиять на магию, а юбилеи – самые слабые звенья. Вы не пробовали снова заказать манускрипт, но во второй раз у вас, возможно, и не получится.

– И какую же годовщину нам положено праздновать?

– Шестисотую.

Интересно, зачем кому-то вообще понадобилось накладывать чары на эту рукопись? И для чего кто-то разыскивал ее столько лет? Я побледнела.

Все снова упиралось в Мэтью Клермонта.

– Поняли теперь, да? Спросите своего вампира, что он делал осенью тысяча восемьсот пятьдесят девятого года. Сомневаюсь, что он скажет всю правду, но его ответы приведут вас к собственным выводам.

– Я устала. Почему вы просто не скажете мне как колдун колдуну, зачем «Ашмол-782» нужен вам?

Даймон мне дал объяснение, даже Мэтью кое на что намекнул, интерес Нокса представлялся мне недостающим кусочком пазла.

– Это наша рукопись! – рявкнул Нокс. – Мы единственные из разумных созданий, способные разгадать ее тайны, и только нам можно эти тайны доверить.

– Что в ней содержится?! – наконец-то взорвалась я.

– Самые ранние заклинания, впервые произнесенные. Чары, хранящие в целости этот мир, – мечтательным тоном начал перечислять Нокс. – Тайна бессмертия. Рассказ о том, как колдуны создали первого даймона. Сведения о том, как раз и навсегда покончить с вампирами. – Он впился в меня глазами. – Это залог нашей силы, прошлой и будущей. Ни даймонам, ни вампирам, ни людям ее отдавать нельзя.

То, что произошло сегодня, обрело смысл. Я свела колени, чтобы они не дрожали.

– Никто не стал бы собирать все это в одной-единственной книге.

– Это сделала первая колдунья – и ее потомки на протяжении многих веков. Это история нашей расы, Диана. Не предназначенная для посторонних.

В комнату вошел ректор, не замечая накалившейся атмосферы.

– Много шума из ничего, – весело объявил он. – Студенты без спросу увели плоскодонку. Их нашли под мостом – навеселе и весьма довольных собой. Возможно, это приведет к романтическим отношениям.

– Рада, что все завершилось благополучно. – Пробили часы – я уже сорок пять минут находилась здесь. – Как же летит время… я приглашена на ужин.

– Я думал, вы отужинаете с нами, – нахмурился Марш. – Питер так хотел побеседовать с вами об алхимии…

– О, мы с доктором еще встретимся, – посулил Нокс. – Леди не ждала, что я здесь окажусь, и впереди у нее наверняка что-то более заманчивое, чем обед с двумя старичками.

Будьте осторожны с Клермонтом, прогремел его голос у меня в голове. Он убийца.

– Разумеется, – заулыбался Марш. – Очень надеюсь увидеть вас снова, когда проблемы с новенькими наконец утрясутся.

Спросите его насчет 1859 года. Посмотрим, раскроет ли он свою тайну колдунье.

Вряд ли это тайна, раз вы ее знаете.

Нокс заметно удивился, когда я ответила ему таким же телепатическим способом. Я прибегла к магии уже шестой раз за год – что поделаешь, чрезвычайные обстоятельства.

– С большим удовольствием, ректор. Еще раз благодарю, что разрешили мне пожить в колледже. Мистер Нокс…

Откланявшись, я отправилась в свое старинное убежище – в крытую аркаду и бродила среди колонн, пока пульс не пришел в норму. Сегодня ко мне подступили с угрозами сразу два колдуна, представители моего собственного вида. Что делать, терзалась я – и вдруг поняла что.

Я вернулась к себе, отыскала в сумке смятую карточку Клермонта, набрала первый номер.

После нескольких гудков механический голос предложил мне оставить сообщение.

– Мэтью, это Диана. Извини, что беспокою, но нам нужно поговорить. – Я чувствовала себя виноватой, собираясь ограничиться Ноксом, – о Джиллиан и родителях я говорить не хотела. – По поводу того колдуна из библиотеки, Питера Нокса. Пожалуйста, перезвони мне.

Я заверила Сару и Эм, что ни один вампир не войдет в мою жизнь, но Джиллиан Чемберлен с Питером Ноксом заставили меня передумать. Дрожащими руками я опустила шторы и заперла дверь. Угораздило же меня включить «Ашмол-782» в свой список.


Глава 11

Всю ночь я, не смыкая глаз, просидела сначала на диване, потом на кровати. Телефон лежал рядом. Ни чай, ни гора электронных писем не отвлекли меня от недавних событий. То, что моих родителей могли убить колдуны, не укладывалось в голове. Чтобы прогнать эти мысли, я стала складывать пазл из «Ашмола-782» и Нокса, жаждущего в него заглянуть.

На рассвете я приняла душ и переоделась. Завтракать, против обыкновения, совсем не хотелось. Кое-как промаявшись до открытия Бодли, я заняла свое обычное место в читальном зале. Телефон я положила в карман и поставила на вибрацию, хотя терпеть не могла, когда в библиотечной тиши начинали жужжать и подпрыгивать чужие мобильники.

В половине одиннадцатого на противоположном конце Селден-Энда устроился Питер Нокс. Якобы чтобы вернуть книгу, я пошла к выдаче взглянуть, на месте ли Мириам. Она была там, крайне рассерженная.

– Колдун уселся неподалеку от вас?

– Именно. И смотрит мне в спину, когда я работаю.

– Здесь нужен кто-то побольше меня.

– Его, мне кажется, одними габаритами не проймешь, – с кривой улыбкой заметила я.

Мэтью вошел в Селден-Энд внезапно и совершенно бесшумно. Ледяного прикосновения на лопатках я не почувствовала, но по волосам, плечам и спине запорхали снежинки, точно вампир наскоро проверял, цела ли я.

Я вцепилась в стол, не смея оглянуться: вдруг это только Мириам? Потом все-таки убедилась, и сердце у меня ушло в пятки.

Вампир смотрел не на меня, а на Питера Нокса.

– Мэтью, – тихо окликнула я, встав со стула.

Он отвернулся от колдуна и подошел. Я неуверенно нахмурилась, и на его гневном лице появилась успокаивающая улыбка.

– Как я понял, здесь возникли проблемы. – Веявшая от него прохлада освежала, как бриз в жаркий день.

– Ничего, мы бы справились, – сказала я с оглядкой на Нокса.

– Может быть, отложим разговор? Ненадолго, до вечера? – Мэтью потрогал бугорок под своим мягким свитером. Что он такое хранит у самого сердца? – Можно съездить на йогу.

Несмотря на бессонную ночь, поездка в Вудсток на машине с отменной звукоизоляцией и полтора часа медитативных движений показались мне заманчивой перспективой.

– С удовольствием, – искренне ответила я.

– Хочешь, поработаю здесь, с тобой рядом?

Его запах кружил мне голову.

– Спасибо, не надо.

– Если передумаешь, дай знать. Если нет, увидимся у Хэртфорда в шесть. – Он с отвращением глянул на Нокса и пошел к своему столу.

Когда я отправилась на обед, Мэтью кашлянул, и Мириам встала, раздраженно швырнув карандаш. Прекрасно: значит, в «Блэкуэллс» Нокс за мной не потащится.

День тянулся бесконечно. Я устала бороться со сном и в пять часов уже собралась. Нокс в компании нескольких человек так и сидел в Селден-Энде. Мэтью проводил меня вниз. Воспрянув духом, я мигом добежала до дому, переоделась, взяла коврик и встретила Мэтью у железной ограды Хэртфорда.

– Ты пунктуальна. – Он улыбнулся, положил коврик в багажник и втянул носом воздух, помогая мне сесть, – что за послание получил он от моего тела?

– Нам в самом деле надо поговорить.

– Это не к спеху, выберемся сначала из Оксфорда. – Он закрыл мою дверцу и сел за руль.

Движение на дороге в Вудсток усилилось из-за нашествия студентов и донов. Мэтью ловко маневрировал и часто шел на обгон.

– Как там Шотландия? – спросила я, когда мы выехали из города. Мне было все равно, о чем говорить, лишь бы он не молчал.

Посмотрев на меня, он снова обратил взгляд на дорогу.

– Превосходно.

– Мириам сказала, что ты ездил охотиться.

Он снова потрогал выпуклость у себя на груди.

– Напрасно сказала.

– Почему?

– Потому что некоторые вещи не обсуждаются с другими созданиями. Не станут же колдуны рассказывать представителям другой расы, что четыре дня бормотали заклинания и варили летучих мышей.

– Колдуны не варят летучих мышей! – возмутилась я.

– Это так, к слову.

– Ты был там один?

Мэтью долго молчал и наконец сказал:

– Нет.

– Я тоже в одиночестве не осталась. Создания…

– Мириам мне говорила. – Его руки стиснули руль. – Знай я, что этого колдуна зовут Питер Нокс, ни за что бы не уехал из Оксфорда.

– Ты был прав, – торопливо вставила я: прежде чем переходить к Ноксу, требовалось сделать признание. – Магия никогда не уходила из моей жизни. Я использовала ее в работе, сама того не ведая. Обманывала себя долгие годы. – Мэтью молчал и смотрел на дорогу. – Теперь мне страшно.

– Знаю. – Холодные пальцы тронули меня за колено.

– Что же мне делать?

– Мы подумаем и решим. – «Ягуар» свернул к воротам Олд-Лодж. На подъеме и спуске Мэтью не сводил с меня глаз. – Йога тебе сегодня по силам?

Я кивнула. Мэтью открыл мне дверцу, но руку не стал подавать – вместо этого он взвалил на плечо оба наших коврика. Товарищи по классу, проходя мимо, с любопытством поглядывали на нас.

Мэтью подождал, когда мы останемся одни. Чувствуя, что в нем идет какая-то внутренняя борьба, я запрокинула голову и посмотрела ему в глаза. Я только что призналась, что применяла магию без ведома для себя, – в чем же он-то никак не может признаться?

– В Шотландии я гостил у старого друга, Хэмиша Осборна, – вымолвил наконец он.

– У того самого? Которого газеты прочат в парламент? В канцлеры казначейства?

– Он не будет баллотироваться, – сухо заявил Мэтью, поправив на плече спортивную сумку.

– Значит, он все-таки гей. – Мне вспомнилась одна ночная телепрограмма.

Мэтью испепелил меня взглядом:

– Да. Больше того, он даймон.

При всем своем невежестве я знала, что созданиям запрещено состоять в политических и религиозных структурах человеческого общества.

– Вот как. Финансы – странноватая карьера для даймона, но теперь понятно, почему он так ловко управляется с такими деньжищами.

– Не только с ними. – Молчание затягивались, но Мэтью не спешил войти в дом. – Мне было необходимо уехать и поохотиться.

Я не знала, что на это ответить.

– Ты оставила в моей машине свитер, – добавил он, словно это о чем-то говорило.

– Мириам мне его вернула.

– Знаю. Я не мог его больше терпеть – понимаешь почему?

Я помотала головой. Он вздохнул и выругался по-французски.

– Моя машина пропахла тобой, Диана. Мне настоятельно требовалось уехать.

– Все равно не понимаю.

– Я не переставал думать о тебе. – Он запустил руку в волосы, отвел взгляд.

Мое сердце билось неровно, мозг из-за недостаточного притока крови работал плохо – но наконец до меня дошло.

– Ты боишься причинить мне вред?

Я с детства прониклась здоровым страхом перед вампирами, но Мэтью до сих пор вел себя образцово.

– Я ни в чем не уверен, – предостерегающим тоном ответил он.

– Значит, ты уехал не из-за того, что было в пятницу вечером. – У меня вырвался вздох облегчения.

– Нет. Никакой связи, – мягко заверил он.

– Эй, вы двое! Идете или будете делать упражнения прямо здесь? – осведомилась с порога Амира.

Мы пошли с ней и все занятие украдкой друг на друга посматривали. Первый честный разговор все переменил между нами: мы оба пытались предугадать, что будет дальше.

Когда занятие кончилось и Мэтью стал натягивать свитер, я заметила, что у него на шее на кожаном шнурке висит какая-то серебряная вещица. Ее-то он и трогал под свитером, как талисман.

– Что это у тебя?

– Памятка.

– Интересно о чем?

– О губительной силе гнева.

Питер Нокс предупреждал, чтобы я не доверяла вампиру.

– Знак пилигрима? – Экспонаты вроде этого я видела в Британском музее.

Мэтью кивнул и достал из-за ворота свой медальон. Тот был сделан в форме гробика и мог вместить разве что несколько капель святой воды.

– Привез из Вифании.

– Лазарь, – пробормотала я.

В Вифании Христос воскресил Лазаря. Меня воспитали язычницей, но я знала, для чего христиане совершают паломничество: искупить грехи.

Мэтью спрятал медальон обратно, чтобы другие создания не видели.

Попрощавшись с Амирой, мы вышли. Дом, освещенный прожекторами, казался островком в темном море.

– Теперь тебе лучше? – нарушил тишину Мэтью. Я кивнула. – Тогда рассказывай.

– Все из-за той самой рукописи. Нокс хочет ею завладеть, даймоны тоже – по словам Агаты Уилсон, которую я встретила в «Блэкуэллс». То же самое и вампиры. Сложность в том, что рукопись заколдована.

– Знаю.

Белая сова спикировала на нас откуда-то сверху. Я закрылась руками, уверенная, что она нападет, но птица улетела к растущим вдоль аллеи дубам.

Мэтью, открыв заднюю дверцу «ягуара», запихнул меня, охваченную паникой, внутрь.

– Пригни голову и подыши глубоко. – Сам он присел снаружи, положив руки мне на колени. К горлу подступила желчь – в желудке у меня не было ничего, кроме воды. Я зажала рот, Мэтью бережно заправил мне за ухо упавшую прядку. – Все хорошо, ты в безопасности.

– Извини. – Тошнота отступила. – Со вчерашнего дня, после встречи с Ноксом, я сама не своя.

– Не хочешь пройтись немного?

– Нет, – торопливо сказала я.

Не хватало еще гулять на резиновых ногах по этому огромному темному парку.

Мэтью всмотрелся в меня:

– Отвезу тебя домой. Поговорим как-нибудь потом.

Клермонт помог мне встать и пересадил вперед. Я закрыла глаза. Мы немного помолчали, а потом он включил зажигание.

– С тобой такое часто бывает?

– Нет, слава богу. В детстве бывало, теперь уже нет. Все дело в избытке адреналина.

– Я знаю. – Как только я пригладила волосы, Мэтью отпустил ручной тормоз и выехал на аллею.

– По запаху?

Мэтью кивнул:

– Он накапливался с самого твоего признания в пользовании магией. Бег, гребля, йога – все из-за этого?

– Да, чтобы лекарства не принимать. Плохо от них соображаю.

– Физическая активность в любом случае полезнее.

– Теперь и она не помогает. – Вспомнить хотя бы искрящие пальцы.

Мэтью выехал из ворот на дорогу. Меня приятно укачивало, но его вопрос нарушил блаженство:

– Почему ты мне позвонила?

– Из-за Нокса и «Ашмола-782». – Снова нахлынула паника.

– Да, знаю, но почему мне? Разве у тебя нет друзей среди людей или колдунов?

– Никто из людей, с которыми я дружу, не знает, что я колдунья. Человеку надо еще втолковать, что мы существуем на самом деле, – если он, конечно, сразу не сбежит. Друзей-колдунов у меня нет, а своих тетушек я не хочу в это впутывать. Они не виноваты, что я сглупила и сдала рукопись, так и не поняв, что к чему. – Я прикусила губу. – Не надо было звонить, да?

– Не знаю, Диана. В пятницу ты сказала, что колдунам с вампирами дружить невозможно.

– Я много чего наговорила тогда. – (Мэтью молчал, следя за дорогой.) – А теперь не знаю уже, что и думать. – Я тщательно обдумала свои следующие слова. – Хотя одно знаю точно: лучше делить библиотеку с тобой, чем с Ноксом.

– Вампирам, когда они находятся среди теплокровных, нельзя полностью доверять. – В меня на секунду уперся холодный взгляд.

– Теплокровные? – нахмурилась я.

– Люди, даймоны, колдуны – все, кто сам не вампир.

– Я согласна рискнуть – с условием, что Нокс не будет копаться в моих мозгах.

– А он пытался? – с явной угрозой осведомился Мэтью.

– Не то чтобы… Просто предупредил, чтобы не доверяла тебе.

– Правильно предупредил. Сути своей не изменишь, как ни старайся. Не романтизируй вампиров, Диана. Нокс, возможно, небескорыстен, но здесь он прав.

– Я никому не позволяю указывать, с кем мне дружить, – особенно ксенофобам вроде Нокса. – Пальцы закололо, я засунула ладони под себя.

– Выходит, мы друзья?

– Думаю, да. Потому что говорим друг другу правду, даже когда это трудно. – Я принялась теребить воротник свитера, смущенная серьезностью нашего разговора.

– Друзья из вампиров получаются так себе. – Судя по голосу, он опять был сердит.

– Если хочешь, чтобы я оставила тебя в покое…

– Нет, конечно. Просто отношения с вампирами… сложно построить. Мы можем быть протекционистами, даже собственниками. Не думаю, что тебе это придется по вкусу.

– Немного протекционизма будет как раз очень кстати.

В глазах Мэтью отразилось страдание, как будто я его ранила.

– Я тебе это припомню, когда начнешь жаловаться. – Страдальческое выражение сменилось насмешливым.

Он свернул с Холиуэлл-стрит под сводчатые ворота моего колледжа. Фред, ухмыльнувшись, скромно отвел глаза. Я убедилась, что на этот раз ничего не забыла, даже резинку для волос, – не то, чего доброго, Мэтью снова придется бежать в Шотландию.

– Но дело не только в Ноксе и рукописи, – торопливо сказала я, когда он вручил мне коврик.

Глядя, как спокойно он держится, никто бы и не подумал, что ко мне со всех сторон подбираются нелюди.

– С этим можно подождать. Не беспокойся: Питер Нокс к тебе больше и на пятьдесят футов не подойдет. – Он произнес это мрачно и потрогал медальон под свитером.

Нам настоятельно требовалось побыть наедине – не в библиотеке, а где-то еще.

– Придешь ко мне завтра ужинать? – спросила я. – Там и поговорим.

Мэтью замер. К растерянности на его лице примешивалось что-то еще, непонятное. Пальцы сомкнулись вокруг значка паломника.

– Буду рад, – выговорил он медленно.

– Ну и хорошо, – улыбнулась я. – В полвосьмого?

Он ответил кивком и застенчивой усмешкой. Поднявшись на две ступеньки, я спохватилась, покраснела и задала жизненно важный вопрос:

– А… что приготовить?

– Я всеядный. – От его улыбки мое сердце пропустило один удар.

– Значит, договорились. – Меня разбирал смех. – И вот еще что: освободи Мириам. Я вполне могу сама о себе позаботиться.

– Она мне говорит то же самое. Я подумаю, но завтра, как обычно, буду в читальном зале. – Мэтью сел в машину, помедлил, опустил стекло и сказал: – Я не уеду, пока ты не поднимешься.

– Вампиры, – пробормотала я, дивясь столь несовременным манерам.


Глава 12

Что приготовить вампиру на ужин, я не знала, ведь подобного со мной еще не приключалось.

В библиотеке я, отодвинув в сторону рукописи, рыскала по Интернету в поисках блюд из сырых продуктов. Вряд ли это правда насчет всеядности: в лучшем случае он сыроед, но из вежливости съест все, что я поставлю на стол.

Во второй половине дня я ушла. Мэтью сегодня оборонял крепость Бишоп в одиночестве – Мириам должна быть довольна. Питер Нокс и Джиллиан Чемберлен – о счастье! – тоже не показывались. Даже Мэтью, когда я шла сдавать книги, проявлял все признаки хорошего настроения.

Мимо купола Камеры Рэдклиффа[27], где обычно читают студенты, мимо средневековых стен колледжа Иисуса я отправилась за покупками на Оксфордский крытый рынок. Все по списку: сначала к мяснику за олениной и кроликом, потом к рыбному прилавку за шотландским лососем.

Едят ли вампиры зелень?

Я позвонила по мобильнику на факультет зоологии и спросила, чем питаются волки. Какие именно? – справились там. На школьной экскурсии в бостонский зоопарк я видела серых волков, и у Мэтью это любимый цвет. Скажу, что серые. Перечислив, каких именно они предпочитают млекопитающих, скучающий голос сообщил, что волки едят еще семечки, орехи и ягоды.

– Только не вздумайте их кормить, это не ручные зверушки!

– Спасибо за совет, – стараясь не хихикать, ответила я.

Зеленщик с извинениями продал мне остатки черной смородины и лесной земляники. Напоследок в набитую едой сумку отправился пакетик каштанов.

Теперь винный магазин. Священнодействующий там эксперт спросил, знает ли джентльмен толк в винах. Я пришла в полное замешательство, после чего мне за бешеные деньги всучили несколько франко-немецких бутылок и посадили в такси, чтобы дать оправиться.

Дома я убрала бумажки со своего обеденного (а заодно и письменного) стола (восемнадцатый век), подвинула его ближе к камину и сервировала фарфором и серебром из буфета, поставила тяжелые хрустальные бокалы – остатки эдвардианского сервиза из гостиной колледжа. Мои милые кухарки снабдили меня белоснежной скатертью и салфетками, одну из которых я постелила на щербатый деревянный поднос, чтобы подавать блюда из кухни.

Сам ужин не должен был занять много времени, ведь стряпни как таковой он не требовал.

К семи я зажгла свечи, и все, кроме того, что надо сделать в последний момент, было у меня наготове. Осталось заняться собой.

Что мой гардероб может предложить по случаю ужина с вампиром? Ясно, что не костюм и не тот наряд, в котором я ходила к ректору в гости. Черных брюк и легинсов у меня, конечно, навалом, но они по большей части заляпаны чаем, лодочной смазкой или тем и другим. Ладно, возьмем вот эти штаны – пусть и похожие на пижамные, зато чуть более стильные.

В лифчике и штанах я понеслась в ванную расчесывать волосы. Они мало того что путались на концах, но еще и норовили встать дыбом и тянулись вслед за расческой. Если взять щипцы, до Мэтью я успею сделать только полголовы – я почему-то знала, что он придет вовремя.

Чистя зубы, я приняла волевое решение скрутить волосы в узел. Из-за этого мои нос с подбородком кажутся острее, зато создается иллюзия высоких скул, и в глаза космы не будут лезть. Я исполнила свой замысел, и одна прядь тут же вылезла. Тьфу ты!

Из зеркала на меня смотрело лицо моей матери, но она-то за столом всегда выглядела красавицей. Как она умудрялась так подчеркивать свои светлые ресницы и брови и почему ее большой рот выглядел совсем иначе, когда она улыбалась нам с папой? Часы не оставляли мне шансов добиться такого преображения путем макияжа, на поиски блузки осталось всего три минуты – иначе встречать выдающегося биохимика и невролога я буду в нижнем белье.

В гардеробе имелось два варианта – черная и темно-синяя. Темно-синяя была чистая, что и склонило меня в ее пользу. Кроме того, у нее был V-образный вырез и стоячий, с отворотами воротник. Довольно узкие рукава с манжетами доходили примерно до середины кисти. Стук в дверь застал меня за вдеванием серебряных серег в уши.

Зачем так вскидываться, ведь не свидание же у нас в самом деле.

Мэтью стоял в дверях, как сказочный принц. Вечером он оделся во все черное, что только прибавляло ему красоты… и вампиристости.

Он терпеливо ждал, когда я перестану его разглядывать.

– Ох, что ж это я… Входи, пожалуйста. Это достаточно официальное приглашение? – Мало я, что ли, фильмов видела про вампиров.

Его губы искривились в улыбке.

– Забудь все, что будто бы знаешь о вампирах, Диана. Пригласить гостя в дом – это обыкновенная вежливость, и никакого мистического барьера между мной и прекрасными девами нет. – Мэтью слегка нагнулся под притолокой. В руках он держал бутылку вина и букет белых роз. – Это тебе. – Окинув меня одобрительным взглядом, он протянул мне цветы. – Куда бы поставить вино до десерта?

– Спасибо, я люблю розы. Может, на подоконник? – Я пошла на кухню за вазой. У меня их было две, но вторая оказалась графином – сомелье из гостиной колледжа специально зашел ко мне и дал разъяснение (я сомневалась, есть ли у меня дома графин).

– Да, хорошо.

Когда я вернулась с цветами, Мэтью рассматривал гравюры на стенах.

– Знаешь, они у тебя совсем неплохие.

Я водрузила вазу на обшарпанный комод эпохи Наполеоновских войн.

– В основном охотничьи сцены, по-моему.

– Я заметил, – усмехнулся Мэтью.

Я покраснела.

– Ну как, проголодался? – Я совсем забыла, что перед ужином полагается предлагать напитки с закусками.

– В общем, да.

Я извлекла из холодильника две тарелки. Копченая лососина с укропом, сбоку горка каперсов и маринованных огурчиков. Сойдет за гарнир, если вампиры все-таки не едят зелени.

Мэтью уже стоял рядом со стулом. Вино он поместил в серебряное ведерко – я в нем держала мелочь, но тот же сомелье любезно объяснил мне, что оно предназначено для вина. Пока я откупоривала немецкий рислинг, мой гость сел. Я наполнила два бокала, ничего не пролив, и последовала его примеру.

Мэтью поднес бокал к своему длинному орлиному носу. Интересно, сколько в вампирских носах сенсорных рецепторов – как у собак или больше?

Мои познания о вампирах в самом деле оставляли желать много лучшего.

– Превосходно, – улыбнулся Мэтью, открыв глаза.

– Я тут ни при чем. – Я положила на колени салфетку. – Вина выбирал продавец – если они никуда не годятся, я не в ответе.

– Прекрасное вино, – повторил он. – И лососина выглядит замечательно.

Он подцепил ломтик на вилку. Опустив ресницы, я наблюдала, будет ли он есть рыбу, и тоже взяла лосося и каперсов.

– Меню не американское, – заметил он, пригубив вино.

– Да, – согласилась я, глядя на вилку в левой руке и нож в правой. – Наверно, я слишком много времени прожила в Англии. – И не выдержала: – Ты правда это ешь?

– Ем, – засмеялся он. – Копченая лососина мне как раз нравится.

– Но на самом деле ты не всеядный. – Я снова обратила взгляд на тарелку.

– Нет, но кусочек того-сего могу проглотить. Хотя вкус нахожу только в сырых продуктах.

– Странно. У вампиров такие обостренные чувства – вам все съестное должно казаться чудесным на вкус.

Взять хоть этого лосося – его вкус вызывал ассоциации с холодной чистой водой.

Мэтью смотрел на бледно-золотой рислинг в своем бокале.

– Чудесный вкус у вин. Все, что приготовлено на огне, для вампира не может быть вкусным.

Стало быть, я угадала. Уже легче.

– Если еда не доставляет тебе удовольствия, почему ты все время приглашаешь меня то ужинать, то завтракать?

Взгляд Мэтью, порхнув по моим глазам и щекам, уперся в губы.

– С тобой проще общаться, когда ты ешь. Меня тошнит от кухонных запахов… – Я моргнула, не понимая, к чему это он. – А тошнота убивает голод.

– A-а! – Пазл понемногу складывался. Я уже уяснила, что мой запах ему приятен… отсюда, значит, и голод. Я густо покраснела.

– Я думал, ты знаешь… думал, ты потому и пригласила меня на ужин.

Покачав головой, я снова ткнула вилкой в лосося.

– О вампирах я, наверно, знаю даже меньше, чем люди. Тетя Сара учила меня относиться к вам с большим подозрением и говорила, что вы питаетесь исключительно кровью, что она вам необходима для выживания… но ведь это не так?

Мэтью нахмурился и ледяным тоном сказал:

– Вам для выживания необходима вода, но вы как будто пьете не только воду?

– Я понимаю, об этом не принято говорить. – Обвив ногами ножки стула, я вспомнила, что забыла обуться и принимаю гостя босая.

– Отчего же, если тебе любопытно, – после долгой паузы сказал Мэтью. – Я пью вино и ем обычную пищу – предпочтительно сырую или холодную, когда неприятного запаха нет.

– Но она не насыщает тебя, – не унималась я. – Вы питаетесь кровью, всеми видами крови. – (Мэтью поморщился.) – И в дом вас не обязательно приглашать. В чем я еще заблуждаюсь?

Мэтью откинулся на спинку стула и, видимо, приготовился терпеть до последнего. Я перегнулась через стол, чтобы подлить ему вина, – раз уж мучаю его вопросами, так хоть поить надо вдоволь. Когда свечка чуть не подожгла мне рукав, Мэтью отобрал у меня бутылку:

– Позволь мне. – Он наполнил свой бокал, а заодно и мой. – Почти все, что ты знаешь обо мне – о вампирах, – выдумано людьми. Так им легче жить рядом с нами. Их пугают все нелюди, не только вампиры.

– Черные шляпы, летучие мыши и метлы. – Эту несвятую колдовскую троицу можно наблюдать каждый Хеллоуин.

– Вот-вот. В каждой из этих басен, впрочем, есть зерно истины – то, что пугает людей и помогает им отрицать факт нашего существования. Основная черта людей – их умение закрывать глаза. Я, к примеру, наделен большой физической силой и долголетием, ты – сверхъестественными способностями, даймоны – творческим даром, а у людей есть талант убеждать себя, что верх – это низ и черное – это белое.

– Возьмем поверье, что вампир не может войти в дом незваным, – что в нем правдивого? – Допросив его о пристрастиях в еде, я переключилась на этикет.

– Мы живем бок о бок с людьми. Они отрицают наше существование лишь потому, что мы не вписываемся в их ограниченный мир. Впустив нас – признав нас теми, кто мы есть в действительности, – они бы так легко от нас не отделались.

– То же и с солнечным светом, – протянула я. – Днем людям труднее не замечать вас, поэтому они внушают себе, что вы не переносите солнца.

– И продолжают не замечать нас, – кивнул Мэтью. – Но когда темнеет, им в нас легче поверить. Это и к вам относится: ты ведь ловишь на себе взгляды, когда идешь по улице или куда-нибудь заходишь?

Ну, это едва ли… у меня внешность самая заурядная. Мэтью усмехнулся, видя мои сомнения:

– Ты мне не веришь, знаю, но это правда. При свете дня создания вызывают у людей беспокойство. Мы для них слишком высокие, слишком сильные, слишком уверенные, слишком талантливые, слишком всемогущие, слишком другие. Днем они кое-как нас подгоняют под свои стандарты, а ночью просто относят к «странным».

Я убрала первую перемену блюд, радуясь, что Мэтью съел все, кроме гарнира. Он налил себе еще рислинга, я достала из холодильника две тарелки с тоненькими ломтиками сырой оленины – мясник уверял, что сквозь них можно читать «Оксфорд мейл». Раз с зеленью у нас не сложилось, попробуем корнеплоды и сыр. Я положила в середину каждой тарелки свеклу и посыпала ее пармезаном, а центр стола занял массивный графин с красным вином. Мэтью сразу обратил на него внимание.

– Можно мне? – Он явно опасался, как бы я не спалила колледж.

Налив понемножку в оба бокала, вампир поднес стакан к носу.

– «Кот-Роти», – удовлетворенно произнес он. – Одно из моих любимых.

– Определяешь по запаху?

– О вампирах иногда говорят и правду, – засмеялся он. – У меня превосходное обоняние – зрение и слух, впрочем, тоже. Но «Кот-Роти» даже человек способен определить. – Он на секунду закрыл глаза. – Две тысячи третий год?

– Да! – Телешоу, да и только. – А фирму унюхать можешь? – На этикетке виднелась маленькая корона.

– Только потому, что бывал на их виноградниках, – смущенно ответил он, словно боящийся разоблачения фокусник.

– Запах виноградников тоже чувствуется? – Я сунула нос в бокал – хорошо хоть, что навозом не пахнет.

– Иногда мне кажется, что я помню все запахи, которые когда-либо вдыхал. Возможно, это самообман, но каждый запах вызывает воспоминания. Помню, как впервые ощутил аромат шоколада – словно вчера это было.

– Неужели? – Я подалась вперед.

– Да. Тысяча шестьсот пятнадцатый год. Война еще не началась, французский король женился на испанской принцессе, которая не нравилась никому – в первую очередь королю. – Он улыбнулся в ответ на мою улыбку, но его глаза смотрели куда-то вдаль. – Она и привезла в Париж шоколад. Горький, как грех, и столь же влекущий. Какао варили на воде и пили без сахара.

– Ужас какой! – засмеялась я. – Хвала тому, кто додумался подсластить шоколад.

– Боюсь, это был человек. Вампирам нравился густой и горький напиток.

Мы принялись за оленину.

– Еще одно шотландское блюдо, – заметила я, показывая на мясо ножом.

Мэтью попробовал:

– Благородный олень – молодой самец, судя по вкусу.

Я лишь изумленно помотала головой.

– Я же говорил – о вампирах не одни только сказки рассказывают.

– А летать ты умеешь? – На этот раз я знала ответ заранее.

– Нет, разумеется, – фыркнул он. – Это привилегия повелителей стихий – колдунов. Зато мы сильные, быстро бегаем и хорошо прыгаем – вот люди и решили, что вампиры могут летать. И КПД у нас тоже высокий.

– КПД? – Я отложила вилку: сырая оленина мне как-то не очень нравилась.

– Мы расходуем мало энергии – копим ее для особых случаев.

– По-моему, вы почти и не дышите. – Я вспомнила йогу.

– Верно. Сердце у нас бьется медленно, и в пище мы не так уж часто нуждаемся. Холодная кровь замедляет почти все обменные процессы – это объясняет, почему мы так долго живем.

– Как насчет гробов? Знаю: спите вы мало, но если уж спите, то мертвым сном.

– Ты начинаешь улавливать суть, – хмыкнул он.

Он съел все, кроме свеклы, я – все, кроме мяса.

Основное блюдо, единственное, нужно было готовить, но не так чтобы долго. Из молотых каштанов я уже слепила что-то вроде печенья, осталось только поджарить крольчатину с розмарином. В рецепте значился еще и чеснок, но я решила его исключить. При таком обонянии он напрочь перешибет всё прочее – вот она, правда этой выдумки о вампирах. Исключался и сельдерей – ясно, что вампиры не признают овощей. Думая, что со специями проблем не возникнет, я щедро посыпала сковородку розмарином и перцем.

Я чуть недожарила порцию Мэтью и немного передержала свою – авось отобьет вкус сырой оленины. Красиво все уложила и подала.

– Это, увы, поджарено, но не слишком.

– Уж не устроила ли некую проверку? – нахмурился Мэтью.

– Нет-нет… просто я впервые принимаю вампира.

– Рад слышать. – Он понюхал кролика. – Замечательно пахнет. – От близости к горячему блюду аромат корицы и гвоздики, присущий ему самому, усилился. Мэтью откусил кусочек каштанового «печенья», и его глаза округлились. – Каштаны?

– Только каштаны, оливковое масло и чуть-чуть разрыхлителя.

– Еще соль, вода, перец и розмарин, – уточнил Мэтью.

– Хорошо, что ты с такой точностью определяешь состав, учитывая твои вкусы в еде, – весело заметила я.

Ужин близился к концу, и я начала расслабляться. За разговором на разные оксфордские темы я убрала тарелки и подала сыр, ягоды, жареные каштаны. Мэтью, вдохнув аромат крохотных земляничинок, взял в руку каштан.

– Их действительно лучше есть теплыми. – Он легко расколол скорлупу пальцами – щипцы для орехов ему явно не требовались.

– А от меня чем пахнет? – осведомилась я, вертя свой бокал.

Молчание затягивалось – я думала, что вообще не дождусь ответа. Мэтью задумчиво посмотрел на меня, опустил веки и сделал глубокий вдох.

– Ивовым соком. Раздавленными ромашками. И жимолостью, и опавшими дубовыми листьями. Цветом гамамелиса и первыми весенними нарциссами. Еще стариной – белокудренником, ладаном, манжеткой. Я думал, что давно забыл эти запахи.

Его веки медленно поднялись. Я смотрела в глубину серых глаз, боясь дохнуть, боясь, что чары развеются.

– Теперь твоя очередь. Чем пахну я? – спросил он, удерживая мой взгляд.

– Корицей, – неуверенно ответила я. – И гвоздикой – как пряностью, так и цветами. Не теми, что продают флористы, а старомодными, растущими в английской деревне.

– Голландской гвоздикой, – подтвердил Мэтью, улыбка его из грустной сделалась лукавой. – Неплохо для колдуньи.

Я тоже взяла каштан и покатала в ладонях, грея внезапно похолодевшие руки.

Мэтью больше не смотрел на меня в упор, только бросал быстрые взгляды.

– Как ты составляла сегодняшнее меню?

– Без магии. Мне очень помогли на факультете зоологии.

Он опешил, но тут же расхохотался:

– Ты справлялась у них, что подать мне на ужин?

– Не совсем. В Интернете много рецептов для сыроедов, но, купив мясо, я не знала, как дальше быть. Вот и спросила, что едят серые волки.

Мэтью покачал головой и сказал просто:

– Спасибо. Давненько никто не задумывался о моем угощении.

– Пожалуйста. Труднее всего было с винами.

– Да, кстати… – Мэтью встал и свернул салфетку. – Теперь моя очередь.

Попросив меня принести пару чистых бокалов, он поставил на стол старинную кособокую бутылку, опять-таки с короной на пожелтевшей от времени этикетке.

Осторожно вытащив раскрошившуюся черную пробку, Мэтью раздул ноздри – в этот момент он напоминал кота, поймавшего аппетитную канарейку. Золотистое, мерцающее при свечах вино было густым, как сироп.

– Понюхай, – велел вампир, вручив мне бокал, – и скажи, что думаешь.

– Пахнет карамелью и ягодами, – отчиталась я, удивляясь, как может пахнуть чем-то красным напиток желтого цвета.

– Теперь отведай, – предложил Мэтью, пристально наблюдая за мной.

На вкус было похоже на абрикосы и ванильный крем от моих славных кухарок. Этот вкус не прошел и после того, как я проглотила волшебный, по всей видимости, эликсир.

– Что это?

– Вино, только очень старое. То лето выдалось жарким и солнечным. Крестьяне опасались дождей, но погода удержалась, и виноград собрали в самую пору.

– Да, в нем чувствуется вкус солнца, – ответила я и получила в награду очередную улыбку.

– Во время сбора над виноградниками пылала комета. Астрономы давно уже видели ее в свои телескопы, но в октябре она сделалась такой яркой, что в ее свете можно было читать. Виноградари сочли это доброй приметой.

– Тысяча девятьсот восемьдесят шестой год? Комета Галлея?

– Нет, тысяча восемьсот одиннадцатый. – Я уставилась на двухсотлетнее вино в своем бокале, боясь, что оно испарится у меня на глазах. – Комету Хоули (он произносил «Галлей» именно так) наблюдали в тысяча семьсот пятьдесят девятом и тысяча восемьсот тридцать пятом годах.

– Где ты это достал?

В магазине у вокзала таких вин не было.

– Купил у Антуана-Мари, положившись на его слово. Он уверял, что это нечто особенное.

Я посмотрела на этикетку. «Шато-икем» – об этой марке даже я слышала.

– Купил и сохранил, – сказала я.

Он пил шоколад в Париже в 1615-м, получил разрешение на постройку дома от Генриха VIII в 1536-м – что ж удивительного, если в 1811-м он покупал вина. А из-под его ворота виден шнурок, на котором он носит древний знак паломника.

– Мэтью, – начала я осторожно, боясь его рассердить, – сколько тебе лет?

Он поджал губы, но ответил довольно непринужденно:

– Я старше, чем выгляжу.

– Это я знаю, – нетерпеливо сказала я.

– Почему мой возраст так много для тебя значит?

– Моя специальность – история. Если кто-то помнит комету тысяча восемьсот одиннадцатого года и как во Францию привезли шоколад, невольно возникает вопрос, какие еще события он застал. В тысяча пятьсот тридцать шестом ты уже жил на свете – я была в доме, который ты в то время построил. Может быть, ты знал Макиавелли? Пережил Черную Смерть? Учился в Сорбонне у Абеляра?

Мэтью молчал. У меня по шее побежали мурашки.

– Судя по твоему медальону, ты был в Святой земле. Участвовал в Крестовом походе? Видел комету Галлея, прошедшую в тысяча шестьдесят шестом году над Нормандией?

Молчание.

– Видел, как короновали Карла Великого, как пал Карфаген? Противостояли Аттиле, когда тот шел на Рим?

– О каком из падений Карфагена ты говоришь? – осведомился вампир.

– Тебе видней.

– Будь ты неладен, Хэмиш Осборн, – пробормотал он, комкая скатерть.

Не нашедшись с ответом уже второй раз за два дня, Мэтью медленно провел палец сквозь пламя свечи. Кожа вздулась красными пузырями и тут же опять побелела – боли, судя по лицу, он не успел испытать.

– Телу моему около тридцати семи лет. Я родился примерно в то время, когда Хлодвиг[28] перешел в христианство. Это я знаю со слов родителей – дни рождения у нас отмечались не каждый год. Для ровного счета можно взять пятисотый год. – Он бросил взгляд в мою сторону и опять уставился на свечу. – Как вампир я возродился в пятьсот тридцать седьмом году. За исключением Аттилы, который был еще до меня, ты, в общем, правильно расставила вехи тысячелетия, прошедшего между этой датой и той, когда я заложил в Вудстоке первый камень. Макиавелли, должен тебе сказать как историку, был фигурой не столь уж значительной. Мелкий флорентийский политик, не особенно успешный. – В голосе Мэтью звучала усталость.

Выходит, ему больше полутора тысяч лет.

– Не стоило мне допытываться, – сказала я извиняющимся тоном, не зная, куда девать глаза.

И с чего я взяла, что, узнав биографию этого вампира, лучше его пойму? В голове всплыла строчка из Бена Джонсона – она говорила о Мэтью больше, чем коронация Карла Великого.

– «Ты временам принадлежишь – не веку»[29], – процитировала я.

– «Близ тебя не замечаю времени», – ответил он более поздней цитатой из Мильтона[30].

Мы снова посмотрели друг другу в глаза, но я разрушила начавшие создаваться чары:

– Что ты делал осенью тысяча восемьсот пятьдесят девятого года?

– Это Питер Нокс тебя подучил? – помрачнел Мэтью.

– Он сказал, что ты вряд ли поделишься своими секретами с колдуньей, – спокойно сказала я, хотя внутри у меня все сжалось.

– Неужели? – Мэтью сдерживал гнев – я видела это по его плечам и стиснутым зубам. – В сентябре тысяча восемьсот пятьдесят девятого я просматривал рукописи в Ашмоловском музее.

– Зачем? – «Скажи правду, – мысленно взмолилась я, скрестив под столом пальцы. Я вынудила его рассказать начало, но хотела, чтобы остальное он поведал сам. – Не надо игр, не надо загадок. Просто скажи».

– Незадолго до этого я прочел одну рукопись, написанную натуралистом из Кембриджа. Прочел перед тем, как ее отправили в типографию. – Мэтью поставил бокал на стол.

Я прижала руку к губам, вспомнив, какая в том году вышла книга.

– «Происхождение».

Ее, как и «Начала» Ньютона, не требовалось именовать полностью. «Происхождение видов» Дарвина известно всем, кто учил биологию в средней школе.

– Летом Дарвин опубликовал статью о своей теории естественного отбора, но книга сильно от нее отличалась. То, как он отследил известные всем явления и подвигал читателя к революционным открытиям, было подлинным чудом.

– У алхимии нет ничего общего с эволюцией. – Я схватила бутылку с драгоценным вином и плеснула себе еще, чувствуя настоятельную потребность подкрепить свои умственные способности.

– Ламарк[31] полагал, что все виды, происходя от различных предков, независимо эволюционировали к высшим формам существования. Это очень похоже на веру твоих алхимиков в то, что философский камень есть конечный продукт естественного превращения неблагородных металлов в медь, серебро и золото.

Мэтью тоже протянул руку к бутылке. Я подвинула ее через стол.

– Но Дарвин был не согласен с ним, хотя и пользовался сначала тем же термином – «трансмутация».

– С «линейной трансмутацией» он в самом деле не соглашался, однако его теорию естественного отбора можно рассматривать как серию связанных трансмутаций.

Может быть, Мэтью прав и магия действительно присутствует во всем, чего ни коснись. В теории гравитации Ньютона и теории эволюции Дарвина.

– В мире полно алхимических манускриптов. – Осваиваясь с картиной в целом, я старалась не упускать деталей. – Почему именно ашмоловские?

– Увидев, как Дарвин пересматривает в свете биологии алхимическую теорию трансмутации, я вспомнил рассказы о таинственной книге, объясняющей происхождение трех наших видов – колдунов, даймонов и вампиров. Раньше я всегда думал, что это фантазия. – Он отпил вина. – Говорили, что эта тайна скрыта от людских глаз в некоем алхимическом труде. Публикация «Происхождения» побудила меня заняться розысками. Если бы такая книга существовала, Элиас Ашмол ее бы непременно купил. У него был нюх на необычные рукописи.

– Ты разыскивал ее здесь, в Оксфорде? Сто пятьдесят лет назад?

– Да. И за сто пятьдесят лет до того, как ты заказала «Ашмол-782», мне сказали, что такой книги там нет.

Мое сердце учащенно забилось, и Мэтью встревожился.

– Дальше, – махнула я.

– С тех пор я все время пытаюсь ее найти. В прочих ашмоловских рукописях ничего интересного не было. Я проверил другие библиотеки: герцога Августа в Германии, Национальную французскую, Библиотеку Медичи во Флоренции, Ватиканскую, Библиотеку Конгресса.

Я моргнула, представив себе вампира в ватиканских покоях.

– Единственной рукописью, которую мне не удалось разыскать, был «Ашмол-782». Метод простого исключения подсказывал, что это и есть тайная книга – если она еще существует.

– Ты прочитал больше алхимических рукописей, чем я.

– Возможно, но это не значит, что я в них что-то понял. Общую черту я, правда, все-таки выделил: это абсолютная уверенность в том, что с помощью алхимика одна субстанция может превратиться в другую, создавая при этом новые формы жизни.

– Похоже на эволюцию.

– Очень, – мягко подтвердил Мэтью.

Мы встали из-за стола. Я свернулась калачиком на одном диване, Мэтью захватил вино и сел в угол другого, вытянув длинные ноги. Устроившись поудобнее, мы приступили к дальнейшим признаниям.

– На прошлой неделе в «Блэкуэллсе» я встретила даймона Агату Уилсон. В Интернете пишут, она знаменитый модельер. Даймоны, по ее словам, верят, что в «Ашмоле-782» содержится история всех рас, включая и человеческую. Питер Нокс считает иначе: он сказал мне, что это первая книга заклинаний, источник всей колдовской силы. Он думает найти там секрет бессмертия… и уничтожения вампиров. После двух этих версий, даймонской и колдовской, самое время послушать твою.

– Вампиры верят, что пропавшая рукопись объясняет тайну нашего долголетия и выносливости. Раньше мы боялись, что колдуны, завладев этой тайной, смогут нас истребить. Кое-кто полагает, что они были причастны к созданию нашего вида, а значит, способны и покончить с ним, обратив магию вспять. Видимо, это и есть та правда, которую можно найти в каждой легенде. – Эта мысль заметно обеспокоила Мэтью.

– Я все же не понимаю, откуда взялась уверенность, что книга о происхождении созданий спрятана в алхимической рукописи.

– Спрятать ее там столь же просто, как Питеру Ноксу замаскироваться под оккультиста. По-моему, именно вампиры узнали, что это труд по алхимии. Слишком все сходится для совпадения. Поиски философского камня помогали алхимикам человеческого происхождения понять, что значит быть вампиром – почти бессмертным, наверняка богатым и способным впитать невероятное количество знаний.

– Философский камень, ну да. – Параллель между этой мистической субстанцией и тем, кто сидел напротив меня, вызывала легкую оторопь. – Но представить, что такая книга существует в реальности, все-таки трудно. Рассказы о ней крайне противоречивы, и какой же дурак станет помещать столько информации в одну книгу?

– В рассказах об этой рукописи, как в сказках о вампирах и колдунах, определенно есть крупица истины. Наша задача вылущить ее из всего остального.

Он сказал «наша». Мэтью, судя по всему, не кривил душой, и я решила поделиться с ним еще кое-чем.

– Ты прав относительно «Ашмола-782». Книга, которую ты ищешь, спрятана в нем.

– Продолжай, – не скрывая любопытства, попросил Мэтью.

– С виду это настоящий алхимический опус, но иллюстрации в нем неправильные – не знаю, случайно это сделано или намеренно. – Я задумчиво прикусила губу, и выступившая на ней капелька крови приковала к себе взгляд Мэтью.

– Почему «с виду»? – Он поднес бокал с вином к самому носу.

– Это палимпсест, но чернила не были смыты – первоначальный текст скрыли с помощью магии. Я могла и не заметить его – так хорошо он спрятан, но свет упал на страницу под нужным углом, и я увидела, как в глубине шевелятся строчки.

– Сумела прочесть что-нибудь?

– Нет. Если в «Ашмоле-782» действительно сказано, кто мы есть, откуда взялись и как от нас можно избавиться, эта информация погребена надежно.

– В настоящий момент это к лучшему, но скоро она нам понадобится.

– Почему? Что за срочность?

– Проще показать тебе это, чем объяснить. Придешь завтра ко мне в лабораторию?

Я кивнула, заинтригованная.

– Можем пойти туда пешком после обеда. – Мэтью встал, потянулся. За разговором о тайнах и происхождении видов мы с ним прикончили всю бутылку. – Поздно уже, мне пора.

Когда он повернул ручку, дверь с грохотом распахнулась.

– У тебя что, замок неисправен? – нахмурился Мэтью.

– Не замечала… – Я принялась двигать защелку туда-сюда.

– Попроси персонал им заняться. Так она и не закроется, наверное. – По его лицу пробежала тень какого-то непонятного чувства. – Жаль, что чудесный вечер заканчивается на такой прозаической ноте.

– Ты правда доволен ужином? – Его желудок беспокоил меня больше всех тайн вселенной.

– Более чем.

Я загляделась на его древнюю красоту. Как это люди не падают, встречая его на улице? Поддавшись импульсу, я встала на цыпочки и чмокнула его в щеку. Собственные губы на холодной, гладкой как атлас коже показались мне очень горячими.

Что это мне взбрело в голову? Опустившись на всю ступню, я смущенно уставилась на злополучный замок.

Это длилось каких-то пару секунд – однако «Ноутс энд квайериз», волшебным образом снятые с библиотечной полки, доказывали, что пара секунд иногда меняет всю нашу жизнь.

Мэтью, убедившись, что я не собираюсь закатить истерику или сбежать, нагнулся и тоже поцеловал меня – в обе щеки, на французский манер, вдыхая аромат ивового сока и жимолости. Когда он выпрямился, взгляд у него был затуманившимся.

– Спокойной ночи, Диана.

Прислонившись к закрытой двери, я увидела мигающую на автоответчике цифру 1. Хорошо, что звонок выключен.

Сара собиралась задать мне тот же вопрос, который я сама себе задавала.

Но мне не хотелось отвечать.


Глава 13

Мэтью, единственный нечеловек среди читателей в Селден-Энде, зашел за мной после обеда. Пока мы шли под расписными потолками к выходу, он расспрашивал меня о работе и о прочитанных за день рукописях.

В Оксфорде сделалось серо и холодно. Я, поежившись, подняла воротник, но Мэтью не мерз, хотя шел без пальто. В пасмурный день он выглядел не столь сногсшибательно, но с фоном все-таки не сливался.

– На тебя обращают внимание, – сказала я, видя, как прохожие оглядываются и качают головой.

– Совсем забыл про пальто – и потом, это на тебя смотрят, не на меня.

Какая-то женщина при виде его улыбки раскрыла рот и пихнула свою спутницу локтем.

– Ошибаешься, – засмеялась я.

Направляясь к Кэбл-колледжу и Университетскому парку, мы повернули направо у Дома Родса и углубились в лабиринт современных лабораторий и компьютерных залов. Под сенью Музея естественной истории – краснокирпичного викторианского храма во славу науки – они представляли собой памятники незатейливой функциональной архитектуры.

Нашей целью был небольшой приземистый домик. Мэтью, пропустив свою пластиковую карточку через считывающее устройство, набрал два разных кода. Потом подвел меня к пропускному пункту, записал как гостя и вручил именной бейдж.

– Недурственный уровень безопасности для университетской лаборатории, – заметила я.

Мы шагали по бесконечным коридорам, как-то умещавшимся за скромным фасадом, а меры безопасности становились все строже. Мэтью воспользовался еще одним электронным пропуском, а потом прижал указательный палец к стеклянной панели у двери. Панель чирикнула и выдала сенсорную клавиатуру. Мэтью набрал код, дверь отворилась. Нас встретил легкий антисептический запах, присущий больницам и пустым ресторанным кухням. Всюду, куда ни глянь, были кафель, нержавеющая сталь и приборы.

В одном из помещений со стеклянными стенами я увидела круглый стол для заседаний, черный монолит монитора, компьютеры. В другом – старый деревянный письменный стол, кожаное кресло, громадный персидский ковер, явно стоивший целое состояние, телефоны, факсы и те же компьютеры с мониторами. В других отсеках стояли картотечные шкафы, микроскопы, холодильники, автоклавы, центрифуги и бог знает еще какие приспособления.

Признаков жизни не наблюдалось, но откуда-то доносились виолончельный концерт Баха и что-то до боли похожее на последний хит Евровидения.

– Мой кабинет, – пояснил Мэтью, махнув в сторону помещения с ковром, и повел меня в первую комнату слева, заставленную электроникой, контейнерами для образцов и картотеками. Один из ящиков был снабжен ярлыком «<о».

– Добро пожаловать в нашу эволюционную лабораторию. – Голубоватый свет подчеркивал бледность и черноту волос Мэтью. – Источниками образцов ДНК для нас служат древние захоронения, раскопки, окаменелости и живые существа. – Выдвинув ящик, Мэтью взял из него пачку папок. – Таких лабораторий в мире несколько сот – все они, пользуясь методами генетики, изучают вопросы происхождения и исчезновения видов. Отличие нашей в том, что люди – не единственный разумный вид, который мы здесь исследуем.

Его слова падали холодно и звонко, как льдинки.

– Вы занимаетесь также вампирской генетикой?

– И колдовской, и даймонской. – Мэтью подвинул ногой табурет на колесиках и усадил меня на него.

Из-за угла выскочил вампир в черных высоких кедах «Конверс» и чуть притормозил, натягивая резиновые перчатки. Голубоглазый блондин лет тридцати, похожий на калифорнийского серфера. Не слишком высокий и довольно щуплый по сравнению с Мэтью, но собранный и энергичный.

– Четвертая, резус отрицательный, – определил он, глядя на меня с восхищением. – Вот это находка! – Он зажмурился и втянул носом воздух. – Еще и колдунья к тому же!

– Маркус Уитмор – Диана Бишоп, историк из Йеля, – нахмурившись, представил меня Клермонт. – Она здесь в качестве гостьи, а не подушечки для иголок.

– А-а, – протянул Маркус разочарованно и тут же взбодрился: – Вы не против, если я все-таки возьму у вас кровь?

– Вообще-то, против. – Не хватало еще, чтобы мне пускал кровь лаборант-вампир.

– А вы здорово взвинчены, доктор Бишоп, – присвистнул он. – Адреналином как запахло.

– Что тут происходит? – осведомилось знакомое сопрано: к нам подошла Мириам.

– Доктора Бишоп поразила наша лаборатория.

– Извините, я не знала, что это вы. Пахнет по-другому… адреналин?

– Ага, – кивнул Маркус. – Вы всегда такая? Адреналин бьет ключом, а девать некуда?

– Маркус. – В устах Мэтью имя лаборанта прозвучало как предупреждение, леденящее до костей.

– Лет с семи, – ответила я, глядя в ослепительно-голубые глаза.

– Это многое объясняет, – снова присвистнул он. – Мимо такого ни один вампир не пройдет. – Маркус имел в виду явно не мою внешность.

– Мимо чего? – Мое любопытство возобладало над нервами.

Мэтью потер виски и глянул на Маркуса (от такого взгляда и молоко бы скисло). Молодой вампир, напустив на себя безразличие, хрустнул пальцами так, что я подскочила.

– Вампиры – хищные существа, Диана, – объяснил Мэтью. – Нас привлекает адреналин, выделяемый людьми и животными.

– Мы чувствуем его запах и вкус, – подхватил Маркус. – Пряная, шелковистая, сладкая кровушка. Вкуснотища.

Мэтью с рычанием обнажил зубы. Маркус попятился, Мириам взяла его за локоть.

– Вы чего? Я не голоден! – вырвавшись, крикнул он.

– Доктор Бишоп вполне может не знать, что вампиры чувствуют адреналин, даже когда не голодны. – Мэтью с видимым усилием взял себя в руки. – Мы всегда остаемся охотниками, Диана, а выброс адреналина характеризует добычу.

Теперь понятно, почему Мэтью то и дело приглашал меня на ужины и завтраки. Его будоражил не запах жимолости, а нечто другое.

– Спасибо за разъяснение, Мэтью. – Вчерашний вечер пополнил мои знания о вампирах, но до совершенства было еще далеко. – Постараюсь взять себя в руки.

– Не нужно. Это мы должны держать себя в руках. И соблюдать элементарную вежливость. – Сердито глянув на Маркуса, Мэтью выбрал одну из папок.

– Не начать ли нам с начала? – забеспокоилась Мириам.

– Лучше с конца.

– Им известно об «Ашмоле-782»? – спросила я, видя, что Маркус и Мириам не собираются уходить; Мэтью кивнул. – Ты сказал им, что я видела в книге?

Снова кивок.

– Вы об этом еще кому-нибудь говорили? – За вопросом Мириам скрывалась выпестованная веками подозрительность.

– Если вы имеете в виду Питера Нокса, то нет. Только тете и ее партнеру Эмили.

– В тайну посвящены три колдуньи и три вампира, – задумчиво сказал Маркус, глядя на Мэтью. – Как интересно…

– Будем надеяться, что ее мы сохраним лучше, чем эту. – Мэтью подвинул папку ко мне.

Все трое уставились на меня. Я открыла папку, и в глаза сразу бросился заголовок «ВАМПИР В ЛОНДОНЕ». Меня замутило. Под вырезкой из газеты обнаружилась другая, где говорилось еще об одном обескровленном трупе. Далее шла журнальная статья – по-русски я не читала, но фотография жертвы с растерзанным горлом говорила яснее слов.

Следом – еще дюжина убийств и репортажи на всех мыслимых языках. В одних случаях жертвы были обезглавлены, в других на месте преступления не осталось ни капли крови, в третьих смерть из-за жестоких ран на шее и торсе приписывали животным.

– Мы гибнем, – сказал Мэтью, когда я просмотрела всю папку.

– Вернее, не вы, а люди, – резко ответила я.

– Не только они. Вампиры, судя по этим статьям, проявляют все признаки вырождения.

– Ты хотел показать мне вот это? – Мой голос дрожал. – Какая здесь связь с «Ашмолом-782»? – Страшные картинки оживили в моей памяти зловещие слова Джиллиан.

– Выслушай меня, пожалуйста, – попросил Мэтью: похоже, он все-таки не стремился меня напугать.

Прижимая папку к груди, я села на свой табурет.

– Все эти смерти – результат неумелых попыток превратить человека в вампира. – Мэтью осторожно забрал у меня подборку. – То, что некогда мы делали инстинктивно, стало вызывать затруднения. Наша кровь утрачивает способность создавать из смерти новую жизнь.

Становясь неспособным к размножению, биологический вид вымирает. Но, судя по этим фотографиям, в мире и так вампиров многовато.

– У таких, как я, старых вампиров, питавшихся в молодости преимущественно человеческой кровью, это получается лучше, – продолжал Мэтью, – но старый вампир с годами теряет охоту создавать новых. Молодые – иное дело: рвутся создавать семьи, чтобы не быть одинокими в своей новой жизни. Находят себе партнера, пытаются завести детей и тут обнаруживают, что кровь у них недостаточно сильная.

– Ты говорил, что мы все вымираем, – напомнила я, еще не оправившись от страха и гнева.

– Современные колдуны тоже не столь сильны, как их предки, – как бы невзначай сообщила Мириам. – И детей у вас рождается меньше, чем в старину.

– Это не доказательство, а голословное утверждение.

– Доказательства нужны? Получите. – Мириам толкнула ко мне по блестящей столешнице еще две папки. – Не знаю только, что вы сможете здесь понять.

На одной наклейке, с лиловой каемкой, было напечатано «Бенвенгуда», на другой, с красной, – «Гуд, Беатрис». Внутри – сплошные графики: на первых листах – ярко раскрашенные синусоиды, далее прямые линии, черные и серые.

– Так нечестно, – запротестовал Маркус. – Ни один историк в этом не разберется.

– Вот это – строение ДНК, – показала я на черно-белую схему, – а разноцветные что демонстрируют?

– Это тоже результаты генетических тестов. – Мэтью оперся локтями на стол рядом со мной, придвинул к себе страницу с цветной синусоидой. – Здесь представлена митохондриальная ДНК женщины по имени Бенвенгуда, унаследованная ею от матери и других предков женского пола. Наследственность с материнской стороны, так сказать.

– А с отцовской?

Мэтью открыл черно-белый лист:

– Отец Бенвенгуды был человеком. Вот она, ее хромосомная ДНК – геном, в ней и человеческая составляющая, и колдовская. – Он снова взял цветную схему. – Митохондриальная ДНК, за пределами клеточного ядра, записывает только материнскую наследственность.

– Почему вы изучаете отдельно геном и материнскую ДНК? – Про геном я слышала, а про митохондриальную ДНК ничего толком не знала.

– Неповторимой личностью тебя делает хромосомная ДНК, комбинация отцовских и материнских генов. Благодаря этой комбинации у тебя голубые глаза, светлые волосы и веснушки. А митохондриальная ДНК представляет нам историю целого вида.

– И эта история записана в каждом из нас. В крови и каждой клетке нашего организма.

– И в ней, как в любой истории, – кивнул Мэтью, – значение имеет не столько начало, сколько конец.

– Что возвращает нас к Дарвину, – нахмурилась я. – К естественному отбору и вымиранию видов.

– В «Происхождении», можно сказать, говорится скорее о вымирании, – согласился Маркус, подъехав на своем стуле к другому концу лабораторного стола.

– Кто она была, Бенвенгуда? – спросила я, глядя на яркие синусоиды.

– Очень сильная колдунья, – сказала Мириам. – Бретань, седьмой век. Одно из чудес того изобилующего чудесами столетия. А Беатрис Гуд – одна из ее последних прямых потомков, известных нам.

– Семья Гуд, кажется, родом из Сейлема?

Да, точно: вместе с Бишопами и Прокторами там жили и Гуды.

– Среди предков Беатрис числятся Сара и Дороти Гуд из Сейлема, – подтвердил Мэтью, открыв папку Беатрис так, чтобы сравнить ее митохондриальный график с графиком Бенвенгуды.

– Они разные, – сказала я, сразу заметив различия в цвете и построении.

– Разница не столь велика, – уточнил Мэтью. – Просто в ядерной ДНК Беатрис меньше маркерных генов, характерных для колдунов. Это показывает, что ее предки в борьбе за выживание все меньше и меньше полагались на магию, что привело к вытесняющим магию мутациям.

Этот пассаж, хотя и вполне научный, был направлен прямо в мой огород.

– Род Беатрис обречен на гибель из-за того, что ее предки вытесняли магию из своих генов?

– Виновны не одни колдуны, но и природа, – погрустнел Мэтью. – Колдунам, как и вампирам, приходилось выживать во все более человеческом мире. То же относится и к даймонам. Они проявляют все меньше гениальности, по которой мы всегда отличали их от людей, и все больше безумия.

– А люди? Они-то не вымирают? – спросила я.

– Как сказать. У людей, по нашему мнению, приспособляемость выше. Во всяком случае, пока. Их иммунная система гибче наших, а стремление к воспроизводству сильнее, чем у вампиров и колдунов. Когда-то мы с людьми делили мир почти поровну, теперь создания составляют всего десять процентов от общего населения.

– Мир, когда в нем было столько же созданий, сколько и людей, был совсем иным, – посетовала на генетический расклад Мириам. – Но и людям придет конец – чувствительная иммунная система их как раз и погубит.

– Насколько мы, нелюди, от них отличаемся?

– Отличия значительные, по крайней мере на генетическом уровне. С виду мы очень похожи, но хромосомный состав у нас разный. – Мэтью набросал на обложке папки Беатрис Гуд диаграмму. – У людей в ядре каждой клетки двадцать три пары хромосом, закодированных в длинных последовательностях, а у вампиров и колдунов их двадцать четыре.

– Больше, чем у человека, винограда пино-нуар и свиньи, – подмигнул Маркус.

– А что насчет даймонов?

– У них двадцать три пары, как у людей, плюс одна лишняя хромосома. Как раз ей они, насколько мы знаем, обязаны своей природой… и нестабильностью.

Я склонилась над диаграммой Мэтью, нетерпеливо отбросив упавшую на глаза прядь.

– Что содержится в лишних хромосомах? – Поспевать за этими выкладками было не легче, чем зубрить биологию в колледже.

– Генетический материал, отличающий нас от людей, плюс материал, регулирующий функции клетки, – «бесполезная ДНК», как называют его ученые.

– На самом деле это не мусор, – вмешался Маркус. – Это либо результат предыдущего отбора, либо то, что будет использовано на следующем витке эволюции, – мы пока не знаем, что именно.

– Минутку. Колдуны и даймоны рождаются точно так же, как люди. Я родилась с двумя лишними хромосомами, твой друг Хэмиш – с одной. Но вампиры-то создаются из человеческой ДНК! Откуда же у вас эта лишняя пара?

– Создатель, превращая человека в вампира, удаляет из его организма всю кровь, останавливая работу внутренних органов, – а затем, перед самой смертью, поит возрожденного собственной кровью, – объяснил Мэтью. – Приток вампирской крови, насколько мы понимаем, вызывает спонтанные мутации в каждой клетке нового организма.

О возрождении Мэтью вчера говорил, но слово «создатель» применительно к вампирам я слышала в первый раз.

– Кровь создателя наполняет возрожденного новой генетической информацией, – добавила Мириам. – Иногда то же самое происходит при переливании крови одного человека другому, но вампирская кровь производит в ДНК сотни модификаций.

– Мы стали искать в геноме свидетельства таких взрывных перемен, – сказал Мэтью, – и нашли их. Все новые вампиры проходят спонтанную перестройку, чтобы выжить после приема крови создателя. Так у них появляются две лишние хромосомы.

– Большой генетический взрыв. Вы точно галактики, рождающиеся из умирающих звезд. Ваши гены за несколько мгновений превращают человека в нечто совершенно иное, – благоговейно сказала я.

– С тобой все в порядке? – спросил Мэтью. – Не сделать ли перерыв?

– Мне бы водички.

– Я принесу, – соскочил со стула Маркус. – В холодильнике с образцами должна быть вода.

– Люди первые дали понять, что острый клеточный стресс, вызванный бактериями или другими формами генетической бомбардировки, может привести к мутациям, ускоряющим процессы естественного отбора. – Мириам, достав из ящика еще одну папку, открыла черно-белый ее раздел. – Этот человек умер в тысяча триста семьдесят пятом году. С оспой его организм справился, но третья хромосома из-за болезни мутировала.

Маркус принес воду, которую я с жадностью выпила.

– В вампирской ДНК много подобных мутаций, вызванных борьбой с разного рода болезнями. Они-то, возможно, и приведут нас к исчезновению. – Голос Мэтью звучал тревожно. – Сейчас мы пытаемся понять, какой именно фактор вампирской крови порождает новые хромосомы. Думаю, что ответ кроется в митохондриальной ДНК.

– Нет, в ядерной ДНК, – возразила Мириам. – Организм, атакованный вампирской кровью, включает реакцию, позволяющую приспособиться к переменам.

– Возможно, но и к бесполезной ДНК надо присмотреться внимательно. В ней много всего, что может генерировать новые хромосомы, – заявил Маркус.

Пока вампиры спорили, я закатала рукав. Все трое уставились на мою голую, с проступающими венами руку.

– Что ты делаешь? – холодно вопросил Мэтью, взявшись за свой медальон.

– Надевайте перчатки, Маркус. – Я подняла рукав еще выше.

– Сейчас, – ухмыльнулся он.

– Это вовсе не обязательно, – севшим голосом произнес Мэтью.

– Знаю. Мне самой хочется. – При лабораторном освещении мои жилки голубели особенно ярко.

– Хорошие вены, – одобрила Мириам, и профессор тихо зарычал.

– Если тебе это трудно, Мэтью, выйди и жди снаружи, – спокойно сказала я.

– Подумай хорошенько. – Мэтью склонился надо мной, как в библиотеке, когда защищал от Питера Нокса. – Мы не можем предугадать, каким будет результат твоего анализа. Вся твоя жизнь, вся история твоего рода ляжет перед нами в черно-белом изображении – ты уверена, что тебе это нужно?

– Вся моя жизнь? Как это? – Я занервничала под его пристальным взглядом.

– Анализ нам скажет о многом, помимо цвета твоих глаз и волос. Покажет, какие свойства ты унаследовала от матери и отца, не говоря уж о твоих предках по женской линии.

– Потому я и хочу сдать этот анализ, – терпеливо растолковала я. – Всегда хотела знать, что вытворяет во мне кровь Бишопов, – всякий, кто слышал о моей семейке, заинтересовался бы этим. Вот наконец и узнаем.

Никакого подвоха я здесь не видела. Моя кровь откроет Мэтью то, что я отнюдь не хотела обнаружить случайно, начав поджигать мебель, взлетать в небо сквозь древесные кроны или наводить на кого-то смертельную хворь. Мэтью эта затея почему-то представлялась рискованной, мне – совершенно надежной.

– Вы говорили о вымирании колдунов. Я последняя в роду Бишопов, – возможно, моя кровь скажет вам, в чем причина.

Мириам и Маркус терпеливо ждали, кто кого переглядит – вампир колдунью или колдунья вампира. В конце концов Мэтью, испустив тяжкий вздох, сказал:

– Дай мне набор, Маркус.

– Я сам хочу, – возразил тот, натягивая перчатку и подступая ко мне со своим снаряжением.

– Маркус! – сказала Мириам, сдерживая его.

Мэтью, отняв набор у своего ассистента, пригвоздил Маркуса к месту тяжелым взглядом:

– Извини, Маркус, но кровь у Дианы, если уж она так решила, буду брать только я.

Обхватив мое запястье холодными пальцами, он несколько раз согнул мою руку, распрямил, уложил на нержавеющую поверхность стола. Жутко это все же, когда вампир собирается ввести иглу в твою вену. Мэтью затянул резиновый жгут выше локтя.

– Сожми кулак. – Он надел перчатки, приготовил полую иглу и пробирку.

Я сжала кулак, вены вздулись. Мэтью не стал предупреждать об уколе, как это обычно делают, – без церемоний вогнал иглу.

– У тебя легкая рука. – Я разжала кулак, кровь потекла свободно.

Мэтью, поджав губы, наполнил несколько пробирок, вынул иглу, выбросил в специальный контейнер. Маркус передал собранную кровь Мириам, а та надписала пробирки мелким разборчивым почерком. Мэтью зажал место укола марлей, оторвал другой рукой пластырь, приклеил тампон.

– Дата рождения? – спросила Мириам, приготовившись записать.

– Тринадцатое августа тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

– Тринадцатое августа? – повторила она.

– Да, а что?

– Просто уточняю.

– Обычно мы берем еще мазок изо рта. – Мэтью достал из упаковки две белые пластиковые лопаточки. Я без возражений открыла рот. Мэтью взял соскобы с обеих щек, запечатал каждый в отдельный пакетик. – Готово.

При виде этой лаборатории, блистающей нержавеющей сталью и голубыми огнями, мне вспоминались алхимики, топившие печи углем, работавшие при тусклых светильниках, среди черепков разбитых глиняных тиглей. Они бы отдали все на свете за возможность работать в таком вот месте, где тайны мироздания раскрываются столь легко.

– Ищете первого вампира? – спросила я, кивнув на картотечные ящики.

– В том числе, – сказал Мэтью. – Большей частью стараемся проследить, как влияют на судьбу вида питание и болезни и по какой причине угасает тот или другой род.

– Наши четыре вида действительно развивались отдельно? Или у иных с людьми предки все-таки общие?

Мне всегда казалось, что заявления Сары о полнейшей самобытности колдунов основаны только на традиции и ее личных заблуждениях. Во времена Дарвина многие полагали, что одна пара общих предков не могла породить столько человеческих типов. Белые европейцы, глядя на черных африканцев, выдвигали теорию полигенизма, утверждая, что различные расы произошли от различных предков.

– Даймоны, люди, вампиры и колдуны значительно различаются на генетическом уровне. – Мэтью хорошо понимал, почему я задаю ему этот вопрос, но прямой ответ дать отказывался.

– Если вы докажете, что все мы ведем начало от одних предков, хотя и по разным линиям, будет переворот, – заметила я.

– Когда-нибудь мы узнаем, какая связь существует между четырьмя видами и есть ли она вообще, но до этого еще далеко. – Мэтью встал. – Хватит на сегодня науки.

Мы попрощались с Маркусом и Мириам. Проводив меня в Новый колледж, Мэтью отправился переодеться. В Вудсток на йогу мы ехали почти в полном молчании, погруженные в свои мысли.

В Олд-Лодж Мэтью, как обычно, открыл мне дверцу и достал из багажника наши коврики.

Когда я случайно соприкоснулась с одним из проходивших мимо вампиров, Мэтью молниеносно схватил меня за руку. Наши пальцы переплелись. Разница между его холодом и моим теплом пронизывала насквозь.

Он не отпускал меня, пока мы не вошли в дом. На обратном пути мы говорили об Амире и одном даймоне из нашей группы – что-то он такое сделал типично даймонское. У ворот Нового колледжа Мэтью, против обыкновения, вышел из машины вместе со мной.

Фред, оторвавшись от своих мониторов, приоткрыл стеклянную дверь привратницкой:

– Да?

– Я хочу проводить доктора Бишоп наверх. Можно оставить машину здесь? И ключи – вдруг вам понадобится ее переставить.

Фред кивнул, заметив на зеркале значок Джона Рэдклиффа. Мэтью бросил ему ключи.

– Здесь совсем близко, Мэтью. Не надо меня провожать.

– Ничего, пойдем. – Его тон не предусматривал возражений.

Выйдя из-под арки – здесь Фред больше не мог нас видеть, – он снова взял меня за руку. На этот раз прикосновение холодных пальцев затеплило нежелательный огонек у меня в животе.

У подножия лестницы я повернулась к Мэтью лицом:

– Спасибо, что снова свозил на йогу.

– Пожалуйста. – Он заправил мою надоедливую прядь за ухо, коснулся щеки. – Приходи завтра ко мне на ужин. Моя очередь готовить. Зайти за тобой в половине восьмого?

«Скажи „нет“», – приказала я себе вопреки затрепетавшему сердцу, а вслух сказала:

– Сделай одолжение.

– Ma vaillante fille[32], – прошептал он мне на ухо. Холодные губы прикоснулись сначала к одной моей щеке, потом к другой. Запах Мэтью окутал меня, как облако.

Днем с моим замком повозился слесарь, и открыть его ключом удалось не сразу. Автоответчик мигал – опять Сара. Я посмотрела в окно на Мэтью, он на меня. Я помахала. Он улыбнулся, сунул руки в карманы и растаял во тьме, как в родной стихии.


Глава 14

В половине восьмого Мэтью ждал меня внизу, как всегда безупречный – одежда в черно-сизых тонах, волосы зачесаны назад. Привратник, дежуривший по выходным, внимательно к нему присмотрелся (Мэтью это вынес безропотно) и со значением сказал мне:

– До скорого свидания, доктор Бишоп.

– Ты пробуждаешь в окружающих стремление тебя защищать, – сказал Мэтью, выходя со мной из ворот.

– Куда отправимся? – Машины на улице не было.

– Сегодня ужинаем в колледже. – Он показал куда-то в сторону Бодли.

Принимая его приглашение, я ориентировалась на Вудсток или квартиру в бывшем викторианском особняке Северного Оксфорда – мне и в голову не пришло, что Мэтью может жить в одном из колледжей.

– За общим столом?! – Чувствуя, что опять оделась несообразно, я нервно одернула черную шелковую блузку.

– Этого я избегаю, насколько возможно, – со смехом заверил Мэтью. – И уж конечно не стал бы усаживать тебя за сей Круглый стол на «гибельное седалище».

Когда мы миновали Камеру Рэдклиффа и вход в Хэртфорд-колледж, я придержала Мэтью за локоть. Есть в Оксфорде колледж, известный своей эксклюзивностью и строгим соблюдением протокола – как и своим блестящим составом.

– Быть того не может!

– Разве это так важно? Если ты хочешь быть среди людей… – сказал Мэтью, глядя куда-то вбок.

– Я не опасаюсь, что ты мною собрался поужинать, – просто никогда не была внутри.

Узорные ворота охраняли колледж, будто Страну чудес. Мэтью с нетерпеливым вздохом взял меня за руку и помешал туда заглянуть.

– Всего лишь старые здания и их обитатели. – Но никакие его слова не могли отменить того факта, что он один из примерно семидесяти профессоров в колледже, где студентов нет вовсе. – И мы сразу пройдем ко мне.

Мы вошли в низкую деревянную дверцу. С каждым шагом у Мэтью прибавлялось спокойствия. Привратник безмолвствовал, скамейки во дворике пустовали – настоящее обиталище «душ всех честных христиан, принявших свою кончину в университете города Оксфорда».

– Добро пожаловать в колледж Всех Душ, – с застенчивой улыбкой произнес Мэтью.

Колледж Всех Душ, шедевр поздней готики, своими воздушными шпилями и каменным кружевом напоминал плод любви собора и свадебного торта. Я восхищенно вздохнула, решив, что еще потребую объяснений от Мэтью.

Привратник кивнул нам, глядя поверх очков.

– Добрый вечер, Джеймс. – Мэтью показал ему старинный ключ на кожаной петле, болтавшийся на его указательном пальце. – Я на минутку.

– Да, профессор Клермонт.

Мэтью снова взял меня за руку:

– Пошли. Займемся твоим образованием.

Он походил на озорного мальчишку, играющего в поиски клада. За древней, почерневшей от возраста дверью он включил свет. Его белое лицо выступило из мрака – вампир, несомненный вампир.

– Хорошо еще, что я колдунья. Человека ты напугал бы до смерти.

Мы спустились по лестнице, и Мэтью набрал на пульте несколько цифр и звездочку. С тихим щелчком отворилась еще одна дверь. За ней было темно. Пахнуло чем-то древним, плесневелым, непонятным.

– А это уж совсем из готического романа. Куда ты меня ведешь?

– Потерпи еще немного, Диана.

Терпение, увы, никогда не было сильной стороной женщин из рода Бишопов.

Протянув руку над моим плечом, Мэтью нашел выключатель. Древние лампочки, болтающиеся на своих проводах, словно циркачи на трапеции, осветили нечто похожее на стойла для миниатюрных шетландских пони.

– После вас, – поклонился Мэтью, отвечая на мой вопросительный, мягко говоря, взгляд.

Я узнала запах: здесь пахло выдохшимся спиртным, как в пабе воскресным утром.

– Вино?

– Вино.

Бутылки хранились на полках, в ящиках, в штабелях. На грифельной дощечке у входа в каждую загородку был мелом надписан год. Мы шли мимо вин времен Первой и Второй мировых войн и мимо тех, которые, вполне вероятно, еще Флоренс Найтингейл[33] отправляла в Крым, мимо вин, разлитых в год постройки Берлинской стены и в год ее разрушения. В глубине подвала меловые даты сменились обозначением категорий вроде «старого кларета» или «винтажного портвейна».

В самом конце мы уперлись в дюжину запертых дверок. Мэтью отпер одну из них. Здесь электричества не было, но он уверенно зажег свечу в медном подсвечнике.

Внутри все могло бы посоперничать аккуратностью с самим Мэтью, если не считать слоя пыли. Бутылки лежали в деревянных гнездах, позволявших вынуть одну, не обрушив все остальные. На полу виднелись красные пятна от проливаемого год за годом вина. Пахло брожением, пробкой и чуть-чуть плесенью.

– Это твое? – спросила я недоверчиво.

– Мое. У некоторых членов есть свои погреба.

– Что здесь есть такого, чего бы не было там? – Я оглянулась на большой погреб, рядом с которым лучший винный магазин Оксфорда выглядел убогим и каким-то стерильным.

– Много всего, – загадочно улыбнулся Мэтью.

Он прошелся по своему погребу, вытаскивая то одну, то другую бутылку, и наконец протянул мне тяжелую бутыль с проволочной сеткой на пробке и этикеткой в виде золотого щита. Шампанское «Дом Периньон».

За ней последовала другая, темно-зеленая, где на простой этикетке черным по белому значилось «1976».

– Год моего рождения!

Мэтью извлек еще две. Одна, с изображением французского замка на восьмиугольной наклейке, была запечатана красным воском, другая, черная и кособокая и без наклейки, – чем-то вроде смолы. К ее горлышку обрывком грязной бечевки был привязан ярлычок из желтой бумаги.

– Вот так, пожалуй. – Мэтью задул свечу и запер за нами дверь, держа обе бутылки свободной рукой. Мы выбрались наверх из пропахшего вином подвала. – Вечер обещает быть славным. – Нагруженный вином Мэтью прямо-таки сиял.

Его комнаты в чем-то превзошли мои ожидания, в чем-то недотянули до них. Они были меньше, чем моя квартира в Новом колледже, и помещались на самом верху одного из старейших корпусов колледжа Всех Душ. В них было полно скошенных углов, и, несмотря на высокие потолки, позволявшие Мэтью ходить не сгибаясь, комнаты казались низковатыми для него. Он все время наклонялся в дверях, а подоконники ему приходились не выше бедер.

Но обстановка щедро возмещала недостаток пространства. На выцветшем обюссонском ковре стояла настоящая моррисовская мебель. Архитектура пятнадцатого века, ковер восемнадцатого и грубо отесанный дуб девятнадцатого прекрасно сочетались между собой, придавая квартире атмосферу эдвардианского клуба для джентльменов.

В большой комнате стоял огромный обеденный стол. На одном его конце, помимо газет и книг, лежали аккуратными стопками разные академические бумажки: меморандумы, научные журналы, просьбы написать рецензию или статью. Каждую стопку прижимал к столу свой груз: тяжелое стеклянное пресс-папье, древний кирпич, бронзовая медаль (не иначе, академическая награда), даже короткая кочерга. Другой конец застилала полотняная скатерть, уставленная роскошными георгианскими серебряными подсвечниками – я такие видела только в музеях. Сервировка состояла из простых белых тарелок, разнообразных винных бокалов и георгианского же столового серебра.

– Прелесть какая! – воскликнула я.

Ни единой вещи здесь не принадлежало колледжу – во всем чувствовался Мэтью, и только Мэтью.

– Присаживайся. – Он забрал бутылки из моих ненадежных рук и отнес их в крохотную комнатушку, напоминающую скорее стенной шкаф. – В колледже Всех Душ не поощряется еда в комнатах, – сказал он, видя, как я рассматриваю его скудную кухоньку, – так что не суди строго.

Я не сомневалась, что меня ждет изысканнейший ужин.

Поставив шампанское в серебряное ведерко со льдом, Мэтью сел в соседнее с моим уютное кресло у камина, который, конечно же, не горел.

– Жаль, что в Оксфорде огонь теперь под запретом. Раньше, когда все камины топились, здесь пахло как на пожаре.

– Давно ты в Оксфорде? – Я надеялась, что он не сочтет мой откровенный вопрос вторжением в его прошлые жизни.

– Последний приезд датируется тысяча девятьсот восемьдесят девятым годом. – Мэтью блаженно вытянул длинные ноги. – Поступил в Ориель как студент, потом стал аспирантом. Выиграл почетную стипендию в клледже Всех Душ и перешел сюда. Когда получил докторскую, меня избрали действительным членом.

Мэтью не переставал меня удивлять: почетная стипендия присуждалась всего двум аспирантам в год.

– В этом колледже ты впервые? – Я прикусила губу, он засмеялся.

– Давай посчитаем. – Он начал загибать пальцы. – Я состоял – по разу – в штате Мёртона, Магдалины, Университетского. Дважды – в Новом колледже и Ориеле. Колледж Всех Душ обратил на меня внимание только теперь.

Прибавим к этому Кембридж, Париж, Падую, Монпелье – уверена, что Мэтью Клермонт числился там под тем или другим именем. Сколько же ученых степеней он заслужил на своем веку? Что изучал и кем были его однокашники?

– Диана, ты меня слышишь? – весело вторгся он в мои мысли.

– Извини. – Я закрыла глаза, сжала руки на коленях. – Это как болезнь: не могу сдержать любопытства, когда ты предаешься воспоминаниям.

– Знаю. Это одна из сложностей, с которыми сталкивается вампир, общаясь с колдуньей и к тому же историком. – Мэтью насмешливо скривил губы, но глаза его мерцали, как черные звезды.

– Чтобы избежать этих трудностей в будущем, не ходи в палеографическую секцию Бодли, – съязвила я.

– Одного историка мне пока вполне хватит. – Мэтью плавно встал с места. – Я спрашивал, голодна ли ты.

И зачем он вечно спрашивает? Когда это у меня не было аппетита?

– Еще как! – Я попыталась выбраться из моррисовского кресла.

Мэтью подал мне руку и помог встать.

Мы стояли очень близко, почти вплотную. Я смотрела на вифанийский медальон под его свитером, его взгляд осыпал меня снежинками.

– Чудесно выглядишь.

Я наклонила голову, и неизбежная прядка тут же упала на лицо. Мэтью, привычным жестом поправив ее, приподнял волосы у меня на затылке и пропустил сквозь пальцы, как воду. Я вздрогнула от холодного дуновения.

– Мне так нравятся твои волосы. В них столько оттенков, даже рыжее с черным. – Он втянул в себя воздух, словно уловил новый запах.

– Чем пахнет? – сипло спросила я, по-прежнему не смея взглянуть на него.

– Тобой.

Я подняла глаза:

– Не приступить ли нам к ужину?

Сосредоточиться на еде, конечно, было трудновато, но я старалась. Мэтью пододвинул мне стул с тростниковым сиденьем. С этого места мне было видно всю его красивую комнату. Хозяин достал из миниатюрного холодильника две тарелки, где на подстилке из колотого льда лежало по шесть свежих устриц.

– Продолжаем работать над твоим образованием. Лекция номер один – устрицы и шампанское. – Подняв палец, как дон, рассуждающий на любимую тему, Мэтью достал из ведерка шампанское и одним движением вытащил пробку.

– У меня это не так легко получается, – сказала я, глядя на его сильные пальцы.

– Если хочешь, могу научить тебя извлекать пробки шпагой. Или ножом, когда шпаги под рукой нет, – ухмыльнулся он и плеснул немного в бокалы; шампанское запенилось, искрясь при свечах. – A la tienne[34].

– A la tienne. – Я подняла в ответ свой узкий бокал, глядя, как лопаются на поверхности пузырьки. – Почему они такие крошечные?

– Потому что вино старое. Шампанские вина, как правило, пьются гораздо раньше, но я люблю старое, люблю вспоминать его прежний вкус.

– Сколько же ему лет?

– Больше, чем тебе. – Мэтью вскрывал устриц голыми руками – обычно для этого требуется острый нож и большое умение – и кидал раковины в стеклянную чашу. – Это урожай тысяча девятьсот шестьдесят первого года. – Он протянул мне тарелку.

– Обещай, что ничего более древнего мы пить сегодня не будем.

У меня дома в бутылке, которую он принес на четверговый ужин, стояла на прикроватной тумбочке последняя из его белых роз.

– Если и будем, то ненамного древнее, – усмехнулся он.

Я опрокинула в рот содержимое первой раковины и выпучила глаза от вкуса Атлантики.

– Теперь запей. – Мэтью смотрел на меня поверх своего бокала. – Как ощущение?

Вино и устрицы сочетались с морской солью абсолютно колдовским образом.

– У меня во рту океан. – Я отпила еще.

Доев устрицы, мы принялись за салат, содержащий всевозможные виды дорогой зелени, орехи и ягоды. Мэтью заправил его тут же на месте, смешав винный уксус с оливковым маслом. Салат украшали крошечные кусочки мяса – это оказалось мясо куропаток из угодий Олд-Лодж. Это блюдо мы запивали вином моего года. Пахнущее дымом и лимонной мастикой для пола, оно имело ирисочно-меловой вкус.

Следующим блюдом было жаркое – телятина с яблоками и сливками, под соусом, на гарнире из риса. Мэтью улыбнулся, когда я раскусила терпкий яблочный ломтик:

– Старый нормандский рецепт. Тебе нравится?

– Не нахожу слов. Сам готовил?

– Нет, шеф-повар из ресторана «Олд парсонейж». Дал мне подробные инструкции, как не сжечь это чудо, разогревая дома.

– Можешь всегда разогревать для меня еду. Но ты ничего не ешь?

– Потому что не голоден. – Немного понаблюдав за мной, он принес из кухни запечатанную красным воском бутылку, распечатал, откупорил, сказал «превосходно» и перелил алую жидкость в графин.

– Уже чувствуешь запах? – Я еще не до конца представляла, насколько сильны его обонятельные рецепторы.

– О да. Это особенное вино. – Он налил понемногу мне и себе. – Хочешь попробовать нечто волшебное? – (Я кивнула.) – «Шато-марго» знаменитого урожая. По мнению некоторых знатоков, лучшее из всех красных вин, когда-либо существовавших на свете.

Подражая Мэтью, я сунула нос в бокал. Запахло фиалками. В бархатном вкусе ощущались молочный шоколад с вишней – а еще, как ни странно, давние отголоски прокуренного отцовского кабинета и карандашной стружки в точилке. Самый последний оттенок напомнил мне Мэтью.

– У него вкус как у тебя! – объявила я.

– То есть?

– Пряный, – уточнила я, покраснев до корней волос.

– И только?

– Нет. Оно пахнет фиалками – я думала, что и вкус будет такой же, но после распробовала. А по-твоему как?

Его реакция занимала меня куда больше и смущала куда меньше, чем моя собственная. Мэтью понюхал вино, поболтал его в бокале, попробовал.

– Да, фиалки – тут я с тобой согласен. Пурпурные засахаренные фиалки, из любви к которым Елизавета Тюдор испортила себе зубы. – Он сделал еще глоток. – Дым хороших сигар – такие курили в клубе «Мальборо», когда там бывал принц Уэльский. Ежевика, собранная возле живых изгородей у конюшен Олд-Лодж. Красная смородина, настоянная на бренди.

Вампиры – сюрреалистические создания. Дело не только в том, что Мэтью способен видеть и слышать то, что мне недоступно, а в остроте и точности его восприятия. Не просто ежевика, а собранная тогда-то и там-то.

Пока Мэтью пил вино, я разделалась с мясным блюдом, подставила свой бокал под огни свечей и спросила шутливо:

– А какой, по-твоему, вкус у меня?

Мэтью, побелев еще больше, вскочил. Салфетка упала на пол, на лбу у него вздулась жилка.

Я брякнула что-то не то.

В мгновение ока он оказался рядом, схватил меня выше локтей и вздернул со стула.

– Мы не обсудили еще одну вампирскую байку, согласна? – Он смотрел странно, его лицо внушало страх. Я попыталась вырваться, но он держал крепко. – О вампире, который так влюбляется в женщину, что не может себя сдержать.

Да что же я такого сказала? Мы обменялись вкусовыми впечатлениями, а потом…

– Ой, Мэтью, – пискнула я.

– Хочешь знать, что я почувствую, отведав тебя на вкус? – Его голос стал до отвращения низким, почти утробным.

Он отпустил меня и тут же погрузил руки мне в волосы, упершись большими пальцами в основание черепа. От этих холодных прикосновений по мне разливалось оцепенение. Не могла же я опьянеть от двух бокалов вина. Он, наверно, чем-то меня одурманил – как иначе это объяснить?

– Меня пленяет не только твой запах. Я слышу, как струится по жилам твоя колдовская кровь. – Мэтью приблизил холодные губы к моему уху, обдавая меня сладким дыханием. – Она поет – известно это тебе? Твоя кровь, подобно сирене, завлекающей моряка на скалы, может привести к гибели и меня, и тебя. – Его тихий доверительный голос проникал прямо в мозг.

Губы вампира коснулись моей скулы, двинулись дальше. Кожа под ними леденела и тут же вспыхивала огнем.

– Мэтью, – выдохнула я и закрыла глаза.

Горло перехватило. Я ждала, что он вот-вот вопьется мне в шею, но шевельнуться не могла, да и не хотела.

Вопреки ожиданиям его губы прижались к моим, руки обняли меня, пальцы бережно обхватили голову. Мой рот приоткрылся; ладони, прижатые к его груди, ощутили один-единственный удар сердца.

Когда оно ударило, поцелуй стал другим. Мэтью больше не нападал – его голод преображался в сладость и горечь. Он медленно взял в ладони мое лицо и нехотя отстранился. Я впервые услышала его дыхание, совсем не похожее на человеческое, – могучие вампирские легкие тихо и прерывисто пропускали через себя ничтожные порции кислорода.

– Я воспользовался твоим страхом. Каюсь, – прошептал он.

Я стояла, не открывая глаз, все еще чувствуя себя одурманенной. Его гвоздика с корицей разогнали запах фиалок.

– Тихо! – резко сказал Мэтью, когда я шевельнулась в его объятиях. – Я могу не совладать с собой, если ты начнешь вырываться.

В лаборатории он предупреждал меня об отношениях между охотником и добычей – теперь заставлял притворяться мертвой, чтобы хищник в нем потерял интерес.

Но я была живой, а не мертвой.

Открыв глаза, я увидела его лицо, выдававшее алчность и голод. Сейчас он повиновался инстинкту, но инстинкты были и у меня.

– Ты для меня не опасен, – выговорила я замерзшими и в то же время пылающими губами, не привыкшими к вампирскому поцелую.

– Вампир не опасен для колдуньи? Не будь так уверена. Здесь все решает мгновение. Если я нападу, то уже не остановлюсь, и ты меня тоже не остановишь. – Мы, не мигая, смотрели друг другу в глаза. – А ты смелая, – удивленно промолвил Мэтью.

– Отродясь такой не была.

– А кто сдавал кровь вампиру? Кто без страха смотрит ему в глаза? Кто выпроводил из библиотеки нелюдей и ходит туда день за днем, отказываясь подчиняться кому бы то ни было? Это все называется смелостью.

– Простое упрямство. – Сара давным-давно объяснила мне разницу.

– Я уже встречал такую отвагу – большей частью у женщин. Мужчины только бравируют, прикрывая этим свой страх.

Его взгляд порхал по мне, оставляя на коже тающие снежинки. Протянув палец, он снял с моей ресницы слезу, осторожно усадил меня и присел на корточки перед стулом. Его руки – одна на подлокотнике, другая на моем колене – обхватывали меня, как заветный круг.

– Обещай никогда не шутить с вампирами – даже со мной – о крови и о том, какова ты на вкус.

– Прости, – сказала я шепотом, заставив себя не отводить взгляд.

– За что? Я уже понял, что о вампирах ты почти ничего не знаешь. Запомни одно: ни у одного вампира нет иммунитета против такого соблазна. Совестливые вампиры почти все свое время стараются не думать о том, каковы на вкус их собратья по разуму. Если же ты встретишь бессовестного – которых полным-полно, – то помоги тебе Бог.

– Я сказала, не подумав. – Думать я не могла до сих пор – меня переполняла память о его поцелуе, его ярости, его почти осязаемом голоде.

Он прислонился головой к моему плечу. Вифанийский гробик выпал из-за ворота и закачался, блестя при свечах.

– Вампиры и колдуны не созданы для таких чувств, – заговорил он едва слышно. – Я ничего подобного еще…

– Знаю. – Я прижалась щекой к его волосам, на ощупь таким же шелковистым, как и на вид. – Со мной то же самое.

Руки Мэтью, ограждавшие меня, сомкнулись на моей талии. Холод пробрал меня сквозь одежду, но я не дрогнула и придвинулась еще ближе, положив руки ему на плечи.

Вампиры, очевидно, могут оставаться в такой позе сутками, но для простой колдуньи это не вариант.

– Совсем забыл, – смущенно сказал Мэтью, когда я зашевелилась, и встал.

Кровообращение понемногу восстанавливалось в моих затекших ногах.

Мэтью подал мне бокал. Когда он вернулся на место, я попыталась направить его мысли в другое русло – отвлечь от предположений, какова я могу быть на вкус.

– Когда ты сдавал на почетную стипендию, каким был пятый вопрос?

Кандидатам, умудрившимся ответить письменно на четыре немыслимо глубоких и сложных вопроса, задают знаменитый пятый. Это всего одно слово, например «отсутствие» или «вода». Кандидат сам решает, как отвечать, и лишь ответивший с блеском выигрывает стипендию.

Мэтью перегнулся через стол (не загоревшись при этом от пламени свечи), подлил мне вина и сказал, избегая смотреть в глаза:

– Желание.

Отвлекла, называется.

– И что же ты написал?

– Наш мир, как я полагаю, держится только на двух эмоциях. Одна – это страх, другая – желание. Так примерно и написал.

О любви он не упомянул. Довольно жуткая картина – словно перетягивают канат два противоположных, но равных по силе импульса. Однако похоже на правду, в отличие от расхожего штампа «миром правит любовь». Мэтью продолжал намекать, что желание – в его случае жажда крови – способно принести в жертву все остальное.

Но не только вампирам приходится перебарывать свои импульсы. Многое из того, что именуется магией, представляет собой желание, обращенное в действие. Колдовское искусство требует ритуалов и заклинаний, но чистая магия – это желание, нужда, мучительный голод.

И раз уж Мэтью готов открыть мне свои секреты, нечестно умалчивать о своих.

– Магия – это осуществленное желание. Помнишь тот вечер, когда мы с тобой впервые увиделись? Я тогда осуществила свое желание, достав «Ноутс энд квайериз» с полки. Колдун, сосредоточившись на том, чего хочет, и представив, как это можно осуществить, может добиться желаемого. Вот почему мне приходится соблюдать такую осторожность в работе. – Я подняла дрожащей рукой бокал, сделала глоток.

– Значит, ты, совсем как я, все время стараешься ничего не желать. По тем же, в общем, причинам. – Снежный взгляд Мэтью порхнул по мне.

– Хочешь сказать, что я боюсь не остановиться, если начну? Это верно. Не хочу, оглядываясь на прожитую жизнь, понимать, что получала незаслуженно все, что хотела.

– И потому заслуживаешь все это дважды. В первый раз – отказываясь что-то взять просто так, во второй – трудясь и прилагая усилия, – с невеселым смешком подытожил Мэтью. – Не так уж здорово быть сверхъестественным существом, выходит?

Предложив перейти к камину, он поставил на столик рядом с диваном ореховое печенье. Потом принес с кухни последнюю бутылку, уже откупоренную, и вручил мне бокал с янтарным напитком.

– Закрой глаза и понюхай, – распорядился он на манер университетского дона.

Я послушно зажмурилась. Вино показалось мне старым и в то же время живым. Пахло оно цветами, орехами, засахаренными лимонами и чем-то давним, минувшим, известным мне только из книг.

– Пахнет прошлым, но не мертвым, а полным жизни.

– Теперь открой глаза и попробуй.

С первым же глотком в мою кровь влилось нечто древнее и могущественное. У этого вина вкус вампирской крови, подумала я, но благоразумно не стала говорить это вслух.

– Скажи наконец, что это.

– Мальвазия, – усмехнулся Мэтью. – Очень старая.

– Насколько старая? – спросила с подозрением я. – Твоя ровесница?

– Нет, – засмеялся он. – Такую старину никто не захочет пить. Этот урожай был собран в тысяча семьсот девяносто пятом году на Мадейре. Мальвазия, когда-то столь популярная, теперь уже вышла из моды.

– Вот и хорошо, мне больше достанется.

Мэтью опять засмеялся и сел в моррисовское кресло.

Мы говорили о колледже Всех Душ, о Хэмише – ставшем вторым почетным стипендиатом в один год с Мэтью, – об их приключениях в Оксфорде. Я хохотала, слушая, как Мэтью, отужинав за общим столом, каждый раз сбегал в Вудсток, чтобы избавиться от вкуса тушеной говядины.

– У тебя усталый вид, – заметил он через час, после второго бокала мальвазии.

Я в самом деле устала, но перед уходом должна была сказать ему еще кое-что.

– Мэтью, я приняла решение. В понедельник попробую заказать «Ашмол-782» еще раз.

Мэтью, привставший было, так и упал в кресло.

– Я не знаю, как тогда сняла чары, но попытаюсь сделать это опять. Нокс не очень верит, что у меня получится, но откуда ему знать? Ему-то ни разу не удалось. А ты, возможно, сумеешь прочитать скрытый текст волшебного палимпсеста.

– Не знаешь, как сняла чары? – наморщил лоб Мэтью. – Но ты же что-то делала, произносила слова…

– Я сняла их, сама об этом не ведая.

– Господи боже, Диана! – Он вскочил на ноги. – Нокс знает?

– Если и знает, то не от меня. Разве это так важно?

– Да. Если ты не ломала чары сознательно, значит рукопись сама открылась тебе. Все создания сейчас следят за тобой в надежде подглядеть твои заклинания, скопировать их и самим заполучить книгу. Сообразив, что ты ни к чему такому не прибегала, они не будут столь терпеливы.

В памяти всплыло сердитое лицо Джиллиан, вспомнились ее рассказы о колдунах, пытавшихся выведать секреты у моих родителей. Мне стало дурно, и я отмела эти образы в сторону и стала думать, что возразить Мэтью.

– Это невозможно. Чары наложили за целый век до того, как я родилась.

– Невозможно – не значит неверно. Ньютон хорошо это знал. Нельзя предугадать, что сделает Нокс, открыв связь между тобой и этими чарами.

– Нокс все равно не оставит меня в покое, закажу я рукопись или нет.

– Не оставит, – нехотя признал Мэтью. – И не задумываясь применит магию против тебя, даже у людей на глазах. Я могу не успеть вмешаться.

Да. Магия действует быстро, даже вампирам за ней не поспеть.

– Мы с тобой сядем поближе к выдаче. И увидим, как только рукопись доставят.

– Не нравится мне это, – хмурился Мэтью. – Есть граница между смелостью и безрассудством, Диана.

– Это не безрассудство, я просто хочу вернуть себе прежнюю, нормальную жизнь.

– А если для тебя нормальна как раз эта жизнь, новая? Если ты не в силах сдерживать свою магию?

– Придется кое с чем примириться. – Вспомнив поцелуй и ощущение бурлящий жизненной силы, я посмотрела ему прямо в глаза: пусть знает, что это относится и к нему. – Но терроризировать себя я не позволю.

Мэтью, все еще обеспокоенный, пошел меня провожать и не пустил на Нью-Колледж-лейн, к заднему входу.

– Ну уж нет. Видела, как на меня смотрел ваш портье? Он должен знать, что я благополучно доставил тебя домой.

Мы свернули на неровный тротуар Холиуэлл-стрит, миновали паб «Терф» и проследовали мимо бдительного портье рука об руку.

– Пойдешь завтра грести? – спросил Мэтью возле моей лестницы.

– Нет, – простонала я. – Надо написать тысячу рекомендательных писем. Буду сидеть дома и разделываться с долгами.

– А я поеду в Вудсток охотиться, – небрежно бросил он.

– Удачной тебе охоты, – с той же легкостью ответила я.

– Тебя не волнует, что я буду травить оленя? – опешил вампир.

– С чего бы? Я иногда ем куропатку, а ты – оленя. Не вижу особой разницы.

Мэтью медленно поднял мою руку к губам и поцеловал в ладонь, в самую ямку.

– Ну все, отправляйся спать. – Его глаза осыпали меня снегом с головы до ног.

– Спокойной ночи, – выдохнула я, пораженная чувственностью этого невинного поцелуя. – До понедельника.

Тот, кто ремонтировал мой замок, сильно поцарапал и дерево, и металл. Я включила свет – автоответчик, конечно, мигал, – помахала Мэтью в окно.

Когда я пару секунд спустя выглянула на улицу, его уже не было.


Глава 15

В понедельник, увидев за окном чудесное свежее осеннее утро, я натянула лодочный костюм и побежала вниз. Время как будто замерло.

Целый час я пробыла на реке одна. Взошло солнце и подсветило туман, так что я гребла через полосы белой дымки и розовые солнечные блики.

Мэтью ждал меня на ступеньках, ведущих к террасе нашей лодочной пристани. На шее у него болтался старый шарф в бело-коричневую полоску Нового колледжа.

Я вылезла из лодки, подбоченилась, окинула вампира недоверчивым взглядом:

– Где ты взял эту штуку?

– Имей уважение к старым выпускникам. – Он с озорной усмешкой перекинул шарф через плечо. – Я купил его, кажется, в двадцатом году – Первая мировая, во всяком случае, уже кончилась.

Качая головой, я отнесла в сарай весла, вернулась за лодкой. Мимо пронеслись две восьмерки. Мне стоило некоторого труда водрузить ялик себе на голову.

– Давай помогу, – предложил Мэтью сверху.

– Не надо.

Он проворчал что-то мне вслед. В виде компенсации я сразу согласилась позавтракать с ним в кафе Мэри и Дэна. Мы все равно собирались весь день сидеть рядом, а я после гребли сильно проголодалась. Мэтью, лавируя между столиками, крепче прежнего придерживал меня за локоть, а другой рукой обнимал за талию. Мэри отнеслась ко мне как к старому другу, а Стеф, не заморачиваясь с меню и не задавая вопросов, бросила «как обычно». При виде яичницы с беконом, грибами и помидорами я порадовалась, что не настояла на чем-то менее плотном.

После завтрака – снова к себе, принять душ и переодеться. Фред выглянул посмотреть, чья машина стоит у ворот – Мэтью или кого-то другого. Оба привратника наверняка держали пари, как будут развиваться наши с ним до странности церемонные отношения. Сегодня я впервые уговорила своего провожатого высадить меня у колледжа.

– День на дворе, и у Фреда будет припадок, если ты заблокируешь ему ворота в доставочный час.

Мэтью нахмурился, но ради здоровья привратника согласился расстаться со мной напротив ворот.

Все привычные действия этим утром я совершала медленно и обдуманно. Долго стояла под душем, поливая усталые мышцы горячей водой. Потом все так же неспешно облачилась в удобные черные брюки, свитер с высоким воротом (в библиотеке день ото дня холодало) и среднепрезентабельный темно-синий кардиган, чтобы разбавить черноту. Волосы собрала в конский хвост на затылке, запихав за ухо вредную короткую прядь.

Напрасные усилия: в библиотеку я вошла взвинченная. Охранник, настороженный непривычной улыбкой, очень долго сверял мое лицо с фотографией на билете.

С Мэтью я рассталась всего час назад, но обрадовалась, увидев его на пыточном стуле в первых рядах средневекового отделения. Он поднял глаза, когда я поставила свой ноутбук на поцарапанный елизаветинский стол.

– Он здесь? – спросила я шепотом, не желая поминать Нокса вслух.

– В Селден-Энде, – сурово кивнул Мэтью.

– Вот пусть там и сидит. – Взяв из лотка на выдаче чистый бланк, я вписала «Ашмол-782», свою фамилию и читательский номер. – Две книги в резерве, – напомнила я с улыбкой.

Шон вынес мои рукописи, протянул руку за новым требованием, положил бланк в потертый картонный конверт.

– Можно тебя на минуту? – спросил он.

– Конечно. – Сделав Мэтью знак оставаться на месте, я вышла с Шоном через распашные воротца в Артс-Энд, расположенный, как и Селден-Энд, перпендикулярно старому залу. Сквозь окна в мелком переплете проникал слабый солнечный свет.

– Он тебе сильно надоедает?

– Профессор Клермонт? Нисколько.

– Это, конечно, не мое дело, но мне он не нравится. – Шон тревожно посмотрел в его сторону, словно боясь, что Мэтью сейчас выпрыгнет из-за стола. – Последние пару недель нас просто осаждают разные странные личности.

Этого я отрицать не могла и пробурчала нечто сочувственное.

– Ты мне скажешь, если что-то пойдет не так?

– Обязательно, Шон, но с профессором Клермонтом все в порядке. Не беспокойся на его счет.

Моего старого приятеля это не убедило.

– Шон, похоже, чувствует, что я чем-то от него отличаюсь, но все-таки не настолько, как ты, – сказала я Мэтью, вернувшись к столу.

– Со мной трудно тягаться, – проронил он и вновь погрузился в чтение.

Я включила компьютер и попыталась сосредоточиться на работе, зная, что рукописи из хранилища придется ждать долго. Но какая уж тут алхимия, когда сидишь между вампиром и столом выдачи, вздрагивая каждый раз, как доставляют очередной заказ.

После очередной ложной тревоги кто-то направился к нам со стороны Селден-Энда. Мэтью напрягся.

– Доктор Бишоп, – поздоровался Питер Нокс, остановившись возле меня.

– Мистер Нокс, – с той же прохладцей ответила я, глядя в книгу.

Он подступил еще ближе.

– Я бы не советовал приближаться, пока доктор Бишоп сама не захочет с вами поговорить, – тихо произнес Мэтью, не поднимая глаз от бумаг Нидема.

– Я сейчас занята. – Лоб сдавило, а в голове послышался шепот. Вся моя энергия уходила на то, чтобы не пускать колдуна в свои мысли. – Слышите, мистер Нокс? Занята.

Мэтью положил карандаш и встал.

– Мистер Нокс сейчас уйдет, Мэтью. – Я напечатала на компьютере нечто бессвязное.

– Надеюсь, вы понимаете, что делаете, – процедил колдун.

Мэтью тихо зарычал, я коснулась его руки ладонью. Нокс, чьи подозрения сменились уверенностью, уставился на место соприкосновения.

Вы рассказали ему все, что вам известно о нашей книге, сказал его злобный голос у меня в голове. Он был сильнее меня – когда он сокрушил мою защиту, я только ахнула.

Встревоженный Шон поднял голову. Рука Мэтью чуть задрожала: из груди у него рвался глухой грозный рык.

– И кто же из нас привлекает к себе внимание? Люди смотрят, – прошипела я и стиснула руку Мэтью, давая понять, что его помощь мне не понадобится.

– О людях я бы на вашем месте не беспокоился, доктор Бишоп. К вечеру каждый колдун в Оксфорде будет знать о вашем предательстве.

Мэтью, напружинившись, взялся за свой медальон.

О господи, сейчас он убьет колдуна прямо в Бодли!

– Довольно! – сказала я, встав между ним и Ноксом. – Уходите, иначе я скажу Шону, что вы преследуете меня, и попрошу вызвать охрану.

– В Селден-Энде сегодня чересчур яркий свет – я, пожалуй, перейду в эту часть зала, – отозвался Нокс и ушел.

Мэтью убрал мою руку и стал собираться:

– Уходим.

– Э нет. Мы дождемся книги.

– Ты что, не слышала? Он тебе угрожал! Мне не нужен манускрипт, если…

Я усадила его на место. Шон держал руку над телефоном – я, улыбаясь ему, покачала головой.

– Сама виновата: не надо было прикасаться к тебе при нем.

Холодные пальцы Мэтью приподняли мой подбородок.

– Ты жалеешь о том, что ко мне прикоснулась, или о том, что это видел колдун?

– Вообще ни о чем. – (Серые глаза из грустных сделались удивленными.) – Хотя ты наверняка сочтешь меня безрассудной.

Нокс пришел из Селден-Энда и разместился через несколько столов от нас. Мэтью сжал мой подбородок чуть крепче:

– Если он скажет еще хоть слово, сразу уходим. Без споров, Диана.

Вот так – изволь после этого рассматривать алхимические картинки.

В голове без конца крутились слова Джиллиан насчет колдунов, утаивающих секреты от других колдунов, и обещание Нокса ославить меня предательницей. Когда Мэтью предложил пойти на обед, я отказалась. Рукопись до сих пор не принесли – ее могут доставить без нас, а Нокс тут как тут.

– Ты же видел, сколько я съела на завтрак, – сказала я. – Теперь долго не захочу.

В поле зрения появился мой даймон-кофеман, покручивающий наушниками на проводе.

– Привет! Рад вас снова видеть. Можно я почту проверю, раз колдун тут сидит?

– Как вас зовут? – спросила я, пряча улыбку.

– Тимоти. – Он покачался на каблуках разномастных ковбойских сапог – один черный, другой красный. Глаза у него тоже были разные: зеленый и голубой.

– Идите проверяйте, Тимоти.

– Класс! – Он щелкнул пальцами, развернулся и ушел.

Час спустя мое терпение лопнуло.

– Пора уже книге быть здесь. – Я преодолела шесть футов, отделяющие нас от стола выдачи. Острый ледяной взгляд Мэтью сверлил мои лопатки.

– Шон, посмотри, пожалуйста не пришла ли рукопись, которую я утром заказывала?

– Наверно, она на руках. Для тебя ничего не было.

– Проверь все-таки.

Шон порылся в заказах. К моему было пришпилено «нет на месте».

– Должна быть. Я брала ее пару недель назад.

– Сейчас разберемся. – Шон под взглядом Мэтью постучался в открытую дверь кабинета заведующего.

– Рукопись, заказанную доктором Бишоп, пометили как отсутствующую, – сказал он, показывая мой бланк.

Мистер Джонсон, раскрыв книгу, в которую вносили записи много поколений заведующих, провел пальцем по строчкам.

– А, да. «Ашмол-782». Отсутствует с тысяча восемьсот пятьдесят девятого года, микрофильма нет.

Мэтью со скрежетом отодвинул от стола свой стул.

– Пару недель назад я видела ее собственными глазами!

– Быть того не может, доктор Бишоп. – Глаза мистера Джонсона моргнули за толстыми стеклами. – Никто ее не видел вот уже полтораста лет.

– Доктор Бишоп, можно вас на минутку? – спросил сзади Мэтью.

Я подскочила от неожиданности:

– Да… сейчас. Благодарю, мистер Джонсон.

– Уходим. Немедленно! – прошипел Мэтью.

Разношерстные создания в проходе – Нокс, Тимоти, две сестрицы-вампирши, Джиллиан и еще какие-то, незнакомые, – смотрели на нас крайне неодобрительно. Точно так же смотрели и короли, королевы и другие выдающиеся личности, чьи портреты украшали стены читального зала.

– Не может она пропасть, я ее видела, – бубнила я. – Пусть проверят.

– Ничего об этом не говори и даже не думай. – Мэтью молниеносно собрал мои вещи, сохранил файл, закрыл ноутбук.

Я послушно постаралась выкинуть рукопись из головы и стала перечислять в уме английских монархов, начиная с Вильгельма Завоевателя.

Мимо прошел Нокс, набирая какой-то текст на своем мобильном. За ним сестрицы, еще мрачнее обычного.

– Куда это они?

– Планы меняются – ты ведь так и не получила «Ашмол-782». – Он сунул мне пакет и компьютер, подхватил мои книги, свободной рукой направил меня к столу Шона.

Тимоти печально помахал нам из Селден-Энда, сделал знак «мир вам» и скрылся.

– Мы с доктором Бишоп уходим, Шон, – она согласилась помочь мне с проблемой, которую я обнаружил в бумагах Нидема. Книги ей до конца дня не понадобятся, я сегодня тоже к вам не вернусь.

Шон исподлобья взглянул на Мэтью, аккуратно сложил рукописи и унес их в свою комнатушку.

Мы не обмолвились ни словом, спускаясь по лестнице. Когда мы вышли через стеклянную дверь во двор, я готова была уже взорваться – столько в голове вертелось вопросов.

Питер Нокс прислонился к чугунной ограде вокруг памятника Уильяму Герберту. Мэтью резко остановился и загородил меня собой.

– Вот видите, доктор Бишоп, не получилось, – злорадно промолвил Нокс. – Счастливый случай, как я и предполагал. Даже Бишоп не может разрушить эти чары, не пройдя должного обучения. Разве что ваша мать, но вы, по всей видимости, ее талантов не унаследовали.

Мэтью оскалился, но промолчал, не желая встревать в конфликт между двумя колдунами. Ох, придушит он Нокса когда-нибудь.

– Книга пропала, а таланта ищейки у матери все же не было.

Мэтью приподнял руку, успокаивая меня.

– Она пропала, но вы ее все же нашли. Хорошо, впрочем, что вы не сумели разбить чары во второй раз.

– Почему это?

– Потому что нельзя отдавать нашу историю в руки таких вот животных. Есть причины, по которым колдуны не якшаются с вампирами, доктор Бишоп. Помните, кто вы есть, не то пожалеете.

«У колдуньи не должно быть секретов от других колдунов, ничего хорошего из этого не выйдет».

Я вновь услышала голос Джиллиан, и стены библиотеки сомкнулись вокруг меня. Большим усилием воли я подавила панику.

– Будете ей угрожать, убью на месте. – Голос Мэтью звучал спокойно, но эмоции, судя по испугу случайного туриста, отражались у него на лице.

– Не здесь, Мэтью, – сказала я.

– На колдунов перешли, Клермонт? – насмехался Нокс. – Вампиров и людей вам мало?

– Оставьте ее в покое. – Голос по-прежнему звучал ровно, но я чувствовала, что Мэтью бросится, если Нокс сделает хоть шаг в мою сторону.

– Даже и не надейтесь. Она наша, а не ваша. И рукопись тоже наша.

– Мэтью… – повторила я. Теперь его разглядывал прыщавый мальчишка лет тринадцати, с кольцом в носу. – Люди смотрят.

Он, не оглядываясь, схватил меня за руку. Меня пронизал шок от холода и от мысли, что отныне мы связаны.

– Вы не уберете ее, Клермонт, – с презрительным смехом заявил Нокс. – Мы уж позаботимся, чтобы она вернула нам рукопись.

Мэтью молча протащил меня через двор, вывел на булыжную мостовую рядом с Камерой Рэдклиффа. Коротко выругался при виде запертых ворот колледжа Всех Душ и направился дальше, к Хай-стрит.

– Потерпи еще немного. – Он повернул за угол, кивнул своему привратнику, и мы поднялись к нему в комнаты. Там, как и в субботу, было тепло и уютно.

Мэтью бросил ключи на буфет, бесцеремонно усадил меня на диван, принес из кухни стакан воды. Лицо у него было такое, что я чуть не поперхнулась.

– Почему я не смогла взять рукопись во второй раз? – Меня угнетало, что Нокс оказался прав.

– Зря я пошел против своих инстинктов. – Мэтью стоял у окна, сжимая и разжимая кулак, и не обращал на меня абсолютно никакого внимания. – Мы не знаем, как ты связана с этими чарами. Тебе грозит серьезная опасность с тех пор, как «Ашмол-782» попал к тебе в руки.

– Не слушай Нокса. Он ничего мне не сделает – слишком много вокруг свидетелей.

– Поживешь несколько дней в Вудстоке, чтобы не встретиться с ним случайно в колледже или в Бодли.

– Он был прав: я не могу получить рукопись. Значит, больше я ему не нужна.

– Если бы так, Диана. Нокс хочет проникнуть в тайны «Ашмола-782» не меньше, чем мы с тобой. – Мэтью, всегда такой безупречный, взъерошил волосы и стал похож на огородное пугало.

– Почему вы оба так уверены, что там заключены какие-то тайны? Может, это самый обыкновенный алхимический труд.

– Алхимия – это история мироздания, зашифрованная в химических терминах, а мы, создания, – химия, спроецированная на биологию.

– Когда писался «Ашмол-782», про биологию еще не слыхали, да и про химию в твоем понимании тоже.

– Диана Бишоп, твоя ограниченность меня поражает! – взъярился Мэтью. – Нелюди, создавшие манускрипт, могли не знать, что такое ДНК, но где доказательство, что они не задавали себе тех же вопросов о мироздании, что и современные ученые?

– Алхимические тексты – это аллегории, а не инструкции по применению. – Я выместила на Мэтью страх и досаду последних дней. – В них могут содержаться намеки, но полноценный эксперимент на них не построишь.

– Я и не говорил, что это возможно. Но тут потенциальные читатели – колдуны, даймоны и вампиры. У них имеются особые способности к чтению, сверхъестественные силы, давние воспоминания, чтобы заполнить пробелы, – они получат информацию, которую мы не хотим им отдавать.

– Ты не хочешь! – Я вспомнила обещание, которое дала Агате Уилсон. – Чем ты лучше Нокса? «Ашмол-782» нужен тебе, лишь чтобы удовлетворить любопытство. – Я схватилась за сумку. Руки сильно зудели.

– Успокойся!

Властная нотка в его голосе мне не понравилась.

– Хватит командовать! – Зуд усилился, и из моих пальцев посыпались искры – бенгальские огни, да и только.

Я уронила ноутбук и подняла руки вверх.

Мэтью, вопреки ожиданиям, не пришел в ужас.

– И часто с тобой такое? – спросил он самым нейтральным тоном.

– Нет! – Я бросилась на кухню, оставляя за собой огненный хвост, но Мэтью загородил мне дорогу!

– Только не водой. Они электрические, судя по запаху.

Теперь понятно, почему я иногда поджигаю кухни.

Я застыла, держа руки на весу. Через некоторое время огни померкли, и квартиру наполнила вонь сгоревшей проводки.

Мэтью прислонился к дверному косяку с видом позирующего для портрета вельможи времен Возрождения.

– Интересно. – Он смотрел на меня, как ястреб, готовый пасть на добычу. – Ты всегда искришь, когда злишься?

– Я не злюсь.

Мэтью схватил меня за руку и не позволил отвернуться:

– Не так быстро. – Он говорил спокойно, но все с теми же резкими нотками. – Я же вижу, что злишься. Одну дырку в моем ковре ты уж точно прожгла.

– Пусти! – Я сжала рот в, как выражается Сара, куриную гузку – моих студентов это всегда приводило в трепет, хорошо бы и Мэтью проникся или хотя бы отпустил мою руку.

– Я предупреждал, что с вампирами дружить сложно. Я при всем желании не могу тебя отпустить.

Я выразительно посмотрела на его руку. Мэтью, фыркнув, неохотно разжал ее, я потянулась за сумкой.

Никогда не поворачивайтесь спиной к вампиру, с которым вы в ссоре.

Он обхватил меня сзади и прижал к себе. Я чувствовала каждый напрягшихся на его груди мускул.

– А теперь поговорим как цивилизованные создания, – сказал он прямо мне в ухо. – Тебе не уйти от этого разговора – как, впрочем, и от меня.

– Пусти, Мэтью! – забарахталась я.

– Нет.

Ни один мужчина не отвечал мне так, когда я приказывала перестать – перестать ли сморкаться в библиотеке или шарить под моей блузкой после сеанса в кино. Руки Мэтью только крепче сжимались.

– Не бейся так, – беззлобно посоветовал он. – Устанешь гораздо раньше, чем я, уж поверь.

На уроках женской самозащиты нас учили, что делать, если тебя схватят сзади. Я приподняла ногу, но Мэтью быстро убрал свою, и я вогнала каблук в пол.

– Можем так весь день развлекаться, но я не советую: мои рефлексы куда быстрее твоих.

– Отпусти, тогда и поговорим, – процедила я.

Он засмеялся, щекоча мою шею своим пряным дыханием.

– Не выйдет, Диана. Будем говорить на моих условиях. Я хочу знать, как часто твои пальцы пылают синим огнем.

– Редко. – Инструктор показывал еще, как расслабиться и выскользнуть из рук нападающего, но Мэтью лишь крепче сжал объятия. – В детстве пару раз поджигала шкафы на кухне – может, как раз потому, что совала руки под кран и огонь разгорался еще сильнее. Пару раз занавески у себя в спальне. Дерево около дома – маленькое такое деревце.

– А потом, когда выросла?

– На прошлой неделе, когда я рассердилась на Мириам.

– Из-за чего рассердилась? – Мэтью прижался щекой к моему виску.

Приятное ощущение, если бы только не хватал меня против воли.

– Она сказала, чтобы я училась заботиться о себе сама, не полагаясь во всем на тебя. Практически обвинила в том, что я изображаю из себя кисейную барышню. – При одной мысли об этом кровь у меня закипела и в пальцах снова начался зуд.

– Кисейная барышня – это явно не про тебя. Итак, за неделю эта реакция повторилась у тебя дважды. Интересно…

– Не думаю.

– И все-таки интересно. Хорошо, сменим тему. – Я безуспешно попыталась убрать ухо от его губ. – Что это за чушь насчет того, что мне нужна только рукопись?

Я покраснела от стыда:

– Сара и Эм говорят, ты встречаешься со мной потому, что тебе что-то от меня нужно. «Ашмол-782», конечно, что же еще.

– Но ведь это неправда. – Он потерся щекой и губами о мои волосы. Теперь даже я услышала, как запела в ответ моя кровь. Мэтью довольно засмеялся. – Ни минуты не думал, что ты в это веришь, – просто хотел убедиться.

Я обмякла в кольце его рук:

– Мэтью…

– Сейчас я тебя отпущу, – сказал он и сдержал слово. – Только не бросайся во всю прыть к дверям, договорились?

Снова та же игра – добыча и хищник: если я побегу, инстинкты вынудят его гнаться за мной. Я кивнула. Он разжал руки, оставив меня без всякой опоры.

– Что же мне с тобой делать? – Мэтью подбоченился, скривил губы в улыбке. – В жизни еще не встречал такого создания.

– Это да. Никто еще не додумался, что со мной делать.

– Охотно верю. Хорошо, едем в Вудсток.

– Нет! Мне и здесь хорошо. – Мэтью был прав: вампирская забота меня не устраивала.

– Ничего хорошего! Кто-то пытался вломиться к тебе в квартиру.

– Что? – ужаснулась я.

– Замок разболтался, помнишь?

К тому же на нем появились царапины – но Мэтью об этом не надо знать.

– Останешься в Вудстоке, пока Питер Нокс не уедет из Оксфорда.

Вид у меня, должно быть, сделался крайне растерянный, потому что он добавил:

– Зато вся йога будет твоя.

Ну, раз уж Мэтью взял на себя роль телохранителя, деваться мне было некуда. К тому же он, вероятно, прав: кто-то проскочил мимо Фреда и пытался взломать мою дверь.

– Пошли. – Он взял мою сумку с компьютером. – Отвезу тебя в Новый колледж и подожду, пока не соберешься. Но разговор о связи «Ашмола-782» с твоими искрами еще не окончен, – предупредил он, посмотрев мне в глаза.

Мэтью забрал со стоянки «ягуар», стоявший между скромным синим «воксхоллом» и старым «пежо». Ехали мы, учитывая городские ограничения, вдвое дольше, чем шли бы пешком.

– Я быстро, – пообещала я у ворот своего колледжа, перекинув через плечо ремень компьютерной сумки.

– Почта, доктор Бишоп, – сообщил из привратницкой Фред.

Я забрала письма и помахала Мэтью пачкой конвертов. Голова просто раскалывалась от стресса.

В квартире я скинула туфли, потерла виски, посмотрела на автоответчик – он не мигал, к счастью. В почту в дополнение к счетам затесался большой коричневый конверт, адресованный мне. Без штемпеля – значит занес кто-то из университетских. Внутри пришпиленный к чему-то гладкому и блестящему листок с единственным словом:

«Помнишь?»

Дрожащими руками я отцепила записку. Знакомая фотография – только газеты печатали ее в черно-белом варианте, а эта была цветная. Краски остались такими же яркими, как в 1983 году, когда это сняли.

Тело моей матери, лежащее ничком в меловом кругу. Левая нога неестественно вывернута, правая рука тянется к отцу. Тот лежит лицом вверх, голова пробита, грудь и живот вспороты от горла до паха, внутренности частично валяются на земле.

У меня вырвалось нечто среднее между стоном и криком. Я упала на пол, вся дрожа, не в силах оторваться от страшной картины.

– Диана! – отчаянным голосом позвал издали Мэтью.

По лестнице затопали, в замке повернулся ключ, дверь распахнулась.

Надо мной нависли пепельно-серый Мэтью и встревоженный Фред.

– Доктор Бишоп?

Мэтью двигался слишком быстро – сейчас Фред поймет, что имеет дело с вампиром. Клермонт присел передо мной на корточки. Зубы у меня стучали друг о дружку.

– Не отгоните мою машину ко Всем Святым? – спросил он через плечо. – Доктору Бишоп нехорошо, я должен остаться с ней.

– Не беспокойтесь, профессор Клермонт, я ее поставлю на ректорскую стоянку.

Мэтью бросил Фреду ключи. Тот ловко поймал их, взглянул на меня напоследок и вышел.

– Сейчас стошнит, – прошептала я.

Мэтью отвел меня в ванную. Чтобы схватиться за унитаз, пришлось бросить фотографию на пол. После рвоты дрожь несколько унялась, но не прошла окончательно.

Закрыв крышку, я потянулась к смыву. Меня так шатало, что без Мэтью я непременно стукнулась бы о стену.

Он подхватил меня на руки, уложил на кровать, включил свет. Пульс под его прохладными пальцами стал биться медленнее. Я сфокусировалась на его лице, спокойном как всегда, если не считать трепещущей на лбу жилки.

– Сейчас принесу попить.

Он встал, и меня с новой силой охватила паника. Я вскочила. «Беги отсюда, – вопили инстинкты. – Скорей!»

Мэтью схватил меня за плечи, заглядывая в глаза:

– Тихо, Диана.

Желудок подкатывал к легким, воздуха не хватало.

– Пусти! – взмолилась я, упершись руками в грудь Мэтью.

– Диана, посмотри на меня. – (Я не могла долго противиться его голосу, лунному притяжению его глаз.) – В чем дело?

– Мои родители, – пропищала я тонким голосом. – Джиллиан говорит, что они погибли от рук колдунов.

Мэтью произнес что-то на неизвестном мне языке.

– Когда? Где? Эта колдунья что – оставила сообщение на автоответчике? Угрожала тебе? – Его пальцы впились в меня еще крепче.

– Это было в Нигерии. Она говорит, от Бишопов всегда одни неприятности.

– Я поеду с тобой – только сделаю пару звонков. – Мэтью прерывисто вздохнул. – Я глубоко сожалею, Диана.

– Поедешь куда?

– В Африку… на опознание тел.

– Моих родителей убили, когда мне было семь лет.

Он вытаращил глаза.

– Да, очень давно, но колдуны постоянно напоминают об этом – Джиллиан, Питер Нокс. – Меня колотило, в горле нарастал крик. Мэтью прижал меня к себе так крепко, что я ощутила его кости и мышцы, а крик перешел в плач. – С колдуньей, у которой есть секреты, может случиться плохое – так она говорит.

– Пусть себе говорит – я не позволю ни ей, ни Ноксу, ни другим колдунам обидеть тебя. – Он прижался щекой к моим волосам. – Диана, почему же ты мне не сказала?

В моей душе начала медленно разматываться ржавая цепь, долго ждавшая своего часа, ждавшая встречи с ним. Кулаки, которыми я упиралась в грудь Мэтью, разжались. Цепь, звено за звеном, ушла в безмерную глубину, где не было ничего, кроме мрака и Мэтью, и натянулась, прикрепив меня к вампиру незримым якорем. Я почувствовала себя в безопасности, несмотря на манускрипт, фотографии и свои руки-петарды.

Когда мои рыдания стихли, он отстранился.

– Сейчас попьешь водички и отдохнешь. – Его тон не допускал возражений. Он ушел и мигом вернулся со стаканом воды и двумя крошечными таблетками. – Вот, прими.

– Что это?

– Успокоительное. – Под его суровым взглядом я послушно проглотила обе таблетки. – Я стал носить их с собой, когда узнал о твоих панических приступах.

– Ненавижу транквилизаторы.

– У тебя шок, в организме избыток адреналина. Тебе нужен отдых. – Мэтью обмотал меня одеялом, сел на кровать, откинулся на подушки и привлек к себе кокон со мною внутри.

Я вздохнула, чувствуя его сквозь все слои пуха.

Транквилизатор поступал в кровь. Я задремала и вздрогнула, когда в кармане у Мэтью завибрировал телефон.

– Маркус, наверно. – Он прижался губами к моему лбу, и я успокоилась. – Поспи. Ты теперь не одна.

И я уснула, ощущая всем существом туго натянутую блестящую цепь, соединившую нас.


Глава 16

Когда Диана наконец уснула глубоким сном, за окнами уже стемнело. Мэтью замечал, как меняется ее запах, значит шок понемногу проходит. При мысли о Питере Ноксе и Джиллиан Чемберлен его охватывало холодное бешенство.

Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким ответственным за чью-то жизнь. Владели им и другие чувства, которые ему не хотелось бы называть.

«Она колдунья, – напомнил он себе, глядя на спящую. – Не про твою честь».

Но чем больше он это повторял, тем менее существенным это ему казалось.

Он осторожно высвободил руку, вышел из спальни, оставив дверь приоткрытой, и дал волю холодному гневу, бурлившему в нем уже не один час. С серебряным гробиком в руке он слушал, как дышит Диана, – только этот звук и удерживал его от немедленной расправы с колдунами.

Устало пробили восемь раз городские часы, и Мэтью вспомнил о пропущенном звонке. Он достал телефон и стал проверять сообщения. Несколько автоматических уведомлений от систем безопасности в Олд-Лодж и лабораториях и несколько вызовов от Маркуса. К панике он не склонен – что же у него стряслось? Мэтью хмуро набрал код прослушивания.

«Мэтью, – в знакомом голосе не было обычной игривости, – я проанализировал ДНК Дианы. Результат удивляет… Перезвони мне».

Он еще не договорил, а Мэтью, запустив руку в волосы, уже нажал кнопку быстрого вызова. Маркус ответил после первого же звонка:

– Мэтью. – В его голосе слышалось облегчение – он названивал шефу весь день, проверил даже Музей Питта Риверса, где тот частенько проводил время возле скелета игуанодона и статуи Дарвина.

«Ясное дело, он с ней, – огрызнулась наконец Мириам, которой он весь день не давал покоя. – Где же еще? Иди домой и жди его звонка там, раз все равно не работаешь. Ты мне мешаешь».

– Что там за результаты? – тихо, но с хорошо слышной яростью спросил Мэтью.

– А у тебя что?

Взгляд Мэтью упал на фотографию, валявшуюся на полу в ванной. Он поднял ее и злобно прищурился:

– Ты где?

– Дома, – с беспокойством ответил Маркус.

Мэтью по запаху обнаружил улетевшую под диван записку.

– Принеси результаты и мой паспорт в Новый колледж. Квартира Дианы во дворе с садиком, подъезд номер семь, наверху.

Через двадцать минут он открыл дверь – волосы дыбом, лицо свирепое. Молодой вампир, едва не попятившись, протянул ему паспорт с вложенным внутрь желтым конвертом. Переступать порог колдуньи без разрешения Мэтью Маркус не собирался.

Мэтью, помедлив, взял у него конверт и отступил в сторону – разрешение дано.

Он изучал результаты теста, а Маркус смотрел на него, вбирая запахи старого дерева, обветшалой ткани, Дианиного страха и едва сдерживаемого вампирского гнева. От такого сочетания волосы встали дыбом, а в горле рефлекторно перекатилось рычание.

С годами он научился ценить хорошие качества Мэтью – умение сострадать, чуткую совесть, терпение к близким. Знал он и его недостатки, главным из которых был скорый гнев. Эти вспышки имели столь разрушительные последствия, что Мэтью после них исчезал на месяцы, а то и на годы, чтобы как-то примириться с самим собой.

Но в таком состоянии, как сейчас, Маркус своего отца не видел ни разу.


Мэтью Клермонт вошел в жизнь Маркуса в 1777 году и бесповоротно ее изменил. На ферму Беннетов принесли носилки, где лежал раненный при Брендивайне[35] маркиз де Лафайет, а рядом с носилками шагал Мэтью. Он был на голову выше остальных и командовал ими, не различая чинов и званий.

Ему никто не перечил, даже маркиз, который держался стойко и не терял чувства юмора. Когда Лафайет предложил в первую очередь заняться солдатами, раненными тяжелее, чем он, Клермонт разразился столь изощренной французской бранью, что солдаты разинули рты, а маркиз умолк.

Вслед за этим он, к изумлению Маркуса, напустился на главного армейского лекаря, знаменитого доктора Шиппена, обозвал его способы лечения «варварскими» и потребовал, чтобы Лафайета пользовал другой доктор, Джон Кокрен. Два дня спустя Клермонт и Шиппен, к восторгу всех медиков и генерала Вашингтона, завели дискуссию об анатомии на беглой латыни.

До поражения при Брендивайне Мэтью перебил целую кучу британцев. Раненые в полевом госпитале рассказывали невероятные истории о его доблести – он, мол, идет прямо на врага, и ни пули, ни штыки его не берут. Когда канонада затихла, Мэтью объявил, что за маркизом будет ухаживать Маркус.

Осенью, когда Лафайет смог снова сесть на коня, они с Клермонтом привели из пенсильванских и нью-йоркских лесов армию воинов онейда. Индейцы называли Лафайета Кайевла – искусный наездник, Мэтью же величали Атлутануном – вождем, воеводой.

Клермонт оставался в армии еще долго после того, как Лафайет вернулся во Францию. Маркус продолжил службу в качестве помощника полевого хирурга, ежедневно пользуя раны от клинков, мушкетов и ядер. Клермонт посылал за ним каждый раз, когда кто-то из его людей бывал ранен, – говорил, что у Маркуса настоящий дар к врачеванию.

В 1781 году под Йорктауном Маркус подхватил лихорадку. От собственного дара ему никакой пользы не было, а другие врачи занимались им лишь между делом. После четырех суток озноба и жара Маркус понял, что умирает. Клермонт – снова в обществе Лафайета – пришел навестить кого-то из своих и увидел его. Маркус лежал на сломанной койке в углу, и от него пахло смертью.

Сев рядом с больным, Клермонт рассказал ему о себе. Маркус решил, что бредит. Вампир? Бессмертный? Похоже, он, Маркус, уже умер и попал в ад, где его мучает приспешник дьявола, – отец всегда говорил, что он туда угодит.

«Ты выживешь, – говорил вампир, – но за это придется заплатить. Сначала ты возродишься, а после будешь охотиться, убивать и пить кровь – возможно, и человеческую. Поэтому какое-то время тебе нельзя будет ухаживать за больными и ранеными, но потом, когда приспособишься к новой жизни, я тебя отправлю в университет».

Перед рассветом терзаемый болью Маркус решил, что хочет жить – даже такой ценой. Мэтью вынес его в лес, где ждали онейда, показавшие им тропу в горы. Там, в пещере, где никто не мог слышать криков страдальца, Мэтью выпил из Маркуса всю кровь. Маркус до сих пор помнил, какая жажда одолела его тогда: он с ума сходил – так хотелось чего-нибудь жидкого и холодного.

Тогда Мэтью вскрыл зубами свое запястье и напоил его. Могущественная кровь вампира вернула Маркуса к жизни.

Индейцы сидели у входа в пещеру и не пускали его на соседние фермы. Кто такой Мэтью, они знали давно – с тех пор, как он пришел в их деревню. Он подобен Дагваноеньент, бессмертной, носимой вихрем колдунье. Непонятно, зачем боги наделили таким даром французского воина, но пути богов, как известно, неисповедимы. Дело смертных – рассказать своим детям о таких колдунах и о том, как их можно убить: тело сжечь, а кости стереть в порошок и развеять на все четыре стороны.

Заново родившийся Маркус вел себя как настоящий ребенок: ревел и просил есть. Оленя, которого загнал для него отец, он высосал досуха и насытился, но древняя кровь Мэтью продолжала терзать его.

Неделю Мэтью носил добычу в их логово, а потом решил, что Маркусу пора охотиться самому. Вдвоем они шли при луне по оленьему или медвежьему следу. Мэтью учил, как следить, не шевельнется ли что во мраке, ловить запахи, которые приносит переменившийся ветер, – словом, учил целителя убивать.

В те первые дни Маркус нуждался не только в звериной крови, но Мэтью не спешил с охотой на человека. Лишь когда Маркус научился убивать оленей быстро и аккуратно, он дал свое позволение. Женщины исключались: новорожденному вампиру трудно провести черту между ухаживанием и охотой, любовным актом и смертью.

Начали они с больных британских солдат. Некоторые из них молили Маркуса о пощаде, и Мэтью научил его питаться теплокровными, не убивая их. Затем перешли на преступников, которые милосердия не заслуживали. Мэтью каждый раз требовал от Маркуса объяснения, почему тот выбрал своей жертвой именно этого человека, и Маркус понемногу вырабатывал свою этику – как все вампиры, приспосабливающиеся к непростой новой жизни.

Мэтью был известен твердыми нравственными принципами – если и совершал ошибки, то исключительно в гневе. Маркусу говорили, что теперь его отец поддавался этому опасному чувству реже, чем в прошлом. Возможно, и так, но сейчас Мэтью, на взгляд Маркуса, злился не меньше, чем в день битвы при Брендивайне, – а поля боя, где он мог бы разрядиться, под рукой не было.

– Ты где-то ошибся, – заявил Мэтью, ознакомившись с результатами теста ДНК.

– Я дважды делал анализ крови, – возразил Маркус, – и анализ мазка, проведенный Мириам, все подтверждает. Я предупреждал, что результаты тебя удивят.

– Это дикость какая-то.

– У Дианы имеются почти все генетические маркеры, которые мы когда-либо наблюдали у колдунов, – Маркус, плотно сжав губы, перешел к последним страницам теста, – но главное – вот эти последовательности.

Мэтью просмотрел данные. Последовательностей было около двадцати – одни короче, другие длиннее. Мириам наставила на полях множество красных вопросительных знаков.

– Господи боже… – Мэтью бросил тест Маркусу. – Как будто у нас без того забот мало. Этот ублюдок Питер Нокс угрожает ей из-за рукописи. Диана пыталась взять ее еще раз, но «Ашмол-782» затаился в хранилище и выходить не желает. Нокс, к счастью, пока твердо убежден в том, что в первый раз она сняла чары вполне сознательно.

– А разве это не так?

– Нет. Диана не способна справиться с такой сложной задачей. Она совершенно не владеет своей силой. Прожгла дырку в моем ковре.

Маркус спрятал улыбку, зная, как дорожит отец своими вещами.

– Значит, будем держать Нокса на расстоянии, пока Диана не научится себя контролировать. Не так уж это и трудно.

– Дело не в одном Ноксе. Вот что ей сегодня пришло по почте. – Мэтью протянул сыну фотографию вместе с запиской, пояснив угрожающе ровным тоном: – Ее родители. Когда-то я слышал о двух американских колдунах, убитых в Нигерии, но не связал их с Дианой.

– Боже правый! – Маркус, глядя на фотографию, пытался представить, что почувствовал бы он сам при виде растерзанного, брошенного в грязь отцовского тела.

– И это еще не все. Диана, насколько я понял, всегда думала, что в смерти ее родителей повинны люди, потому и старалась не пускать магию в свою жизнь.

– Да только ничего у нее не вышло, – сказал Маркус, вспоминая о результатах теста.

– Не вышло, – угрюмо подтвердил Мэтью. – Но когда я был в Шотландии, другая американская колдунья, Джиллиан Чемберлен, сказала ей, что их убили не люди, а колдуны.

– Это правда?

– Не знаю, но дело здесь явно не только в колдунье, случайно обнаружившей «Ашмол-782». Ситуация гораздо сложнее, и я намерен в ней разобраться.

«Да он же надел свой знак из Святой земли», – понял вдруг Маркус, заметив серебряный медальон на темном свитере Мэтью.

У них в семье никогда не говорили об Элинор Сент-Леджер и обстоятельствах ее смерти, опасаясь вызвать у Мэтью новый приступ гнева. В 1140 году Мэтью, насколько понимал Маркус, не имел никакого желания покидать Париж, где изучал философию, но своему отцу Филиппу подчинился беспрекословно. Глава семьи вызвал сына в Иерусалим как миротворца: раздоры в Святой земле не унимались и после завершения похода Урбана II. Там Мэтью встретил Элинор, подружился с ее многочисленным английским семейством и влюбился в нее без памяти.

Клермоны и Сент-Леджеры, однако, часто принимали разные стороны в том или ином вопросе. Старшие братья Мэтью – Хью, Годфри и Болдуин – уговаривали его отказаться от девушки и не мешать им разделаться с ее родней, но Мэтью не уступал. Однажды они с Болдуином, поспорив о чем-то связанном с Сент-Леджерами, утратили всякую власть над собой. Послали за Филиппом, но Элинор, не дождавшись его, попыталась сама урезонить братьев. Когда Мэтью и Болдуин пришли в себя, ее было уже не спасти – слишком много крови она потеряла.

Маркус до сих пор не мог понять, почему Мэтью, так любивший Элинор, позволил ей умереть, а Мэтью с того времени надевал знак пилигрима лишь в тех случаях, когда боялся кого-то убить или вспоминал Элинор. Может быть, сейчас обе эти причины совпали.

– Эта фотография – не пустая угроза. Хэмиш думает, что само имя Бишоп заставит колдунов поостеречься, я же боюсь обратного. Диана, каким бы ни был ее врожденный дар, защитить себя не способна и при этом слишком самонадеянна и отказывается просить о помощи. Побудь с ней немного. – Мэтью оторвал взгляд от злополучной фотографии. – Хочу побеседовать с Джиллиан Чемберлен.

– Нет полной уверенности, что фотографию послала она, – указал Маркус. – У снимка два разных запаха.

– Второй принадлежит Питеру Ноксу.

– Но ведь он – член Конгрегации.

В эпоху Крестовых походов даймоны, вампиры и колдуны образовали совет, куда вошли по три представителя каждого вида – итого девять. Задачей Конгрегации была безопасность нелюдей, – другими словами, они следили, чтобы никто из них не привлек к себе внимания человека.

– Любой шаг в этом направлении могут расценить как выпад против властей. Не станешь же ты подставлять под удар всю семью ради мести какой-то колдунье?

– Сомневаешься в моей преданности? – промурлыкал Мэтью.

– Нет, в твоей способности судить здраво, – бесстрашно ответил Маркус. – Конгрегация и так уже вправе предъявить тебе претензии из-за этого нелепого романа – незачем давать им еще один повод.

Когда Маркус впервые приехал во Францию, бабушка-вампирша объяснила, что отныне он связан конвенцией. Нельзя вступать в близкие связи с другими разновидностями созданий, а также вмешиваться в человеческую политику и религию. Всех прочих отношений с людьми, включая сердечные, тоже следует избегать, но формально они не запрещены – лишь бы осложнений не возникало. Маркус всегда предпочитал общаться с вампирами и о конвенции до последнего времени практически не вспоминал.

– Теперь это никого уже не волнует. – Мэтью бросил взгляд на дверь в спальню Дианы.

– Она про конвенцию знать не знает, а ты ничего ей не говоришь. Хотя чертовски хорошо понимаешь, что вечно это скрывать от нее нельзя.

– Не станет Конгрегация настаивать на соблюдении правила, принятого чуть не тысячу лет назад, когда мир был совершенно другим. – Взгляд Мэтью остановился на старинной гравюре, где богиня Диана целилась из лука в охотника, убегающего от нее через лес. Вампиру вспомнилась фраза из книги, когда-то написанной его другом: «Становятся уже не охотниками, но преследуемой дичью», и он вздрогнул.

– Подумай, Мэтью, прежде чем что-то делать.

– Я уже все решил, – не глядя сыну в глаза, отозвался тот. – Ну так как – постережешь ее, пока я не приду?

Маркус кивнул, не в силах устоять против мольбы в голосе Мэтью.

Как только дверь за ним закрылась, Маркус вошел к Диане. Приподнял поочередно веки, пощупал пульс. Пахло страхом, шоком и легким наркотиком. Мэтью, по крайней мере, хватило ума дать ей транквилизатор.

Диана морщила лоб, будто во сне с кем-то спорила. Закончив осмотр, Маркус выпрямился. Он понял, во-первых, что никакие осложнения ей не грозят, – она пережила сильный шок и нуждается в отдыхе, вот и все. Во-вторых, от нее так и разило Мэтью: отец сделал это намеренно, чтобы каждый вампир знал, чья она. Дело, стало быть, зашло дальше, чем Маркус предполагал. Просто так отец от нее не отвяжется – но если бабушка говорила правду, разлуки не миновать все равно.

Мэтью пришел уже после полуночи – еще более сердитый, чем раньше, но, как всегда, безупречный. Он запустил пальцы в волосы и прошел прямо в спальню, ни слова не сказав Маркусу.

Тот благоразумно ни о чем не стал спрашивать. Когда Мэтью снова вышел к нему, Маркус задал только один вопрос:

– Ты ей расскажешь о результатах теста?

– Нет, – ответил Мэтью без малейшего чувства вины. – И про колдунов из Конгрегации тоже ничего не скажу. Ей и так уже досталось.

– Диана Бишоп не столь хрупка, как ты думаешь. Ты не имеешь права скрывать такую важную информацию, если по-прежнему намерен встречаться с ней.

Жизнь вампира измеряется не в часах и годах, а в тайнах – как сохраненных, так и раскрытых. Вампиры скрывают все: личные отношения, имена, которыми пользовались, подробности своих многочисленных жизней. У Мэтью секретов больше, чем у кого бы то ни было, и он, как это ни огорчительно, не посвящает в них даже собственную семью.

– Не лезь не в свое дело, Маркус, – проворчал он и теперь.

– Твои проклятущие тайны когда-нибудь погубят семью!

Мэтью сгреб сына за шиворот:

– Мои тайны, сынок, охраняют семью уже много веков. Где бы ты был без них, скажи-ка?

– Гнил бы, полагаю, в Йорктауне, в безымянной могиле, – прохрипел придушенный Маркус.

Много лет он без особого успеха пытался раскрыть хоть какие-нибудь отцовские секреты. Кто, например, рассказал Мэтью о художествах Маркуса в Новом Орлеане после того, как Джефферсон приобрел Луизиану у Франции? Маркус тогда сотворил буйную вампирскую семейку из одной молодежи, большей частью игроков и повес. Эта шайка даже не особенно скрывалась, выходя в город после наступления темноты, и местные колдуны дали понять, что вампирам лучше убраться из Нового Орлеана.

После этого к ним нежданно-негаданно прибыл Мэтью вместе с другим вампиром, красавицей-полукровкой Жюльет Дюран. Они понемногу укротили Маркусов выводок. А когда эти двое заключили союз с молодым французом-вампиром из квартала Гарден – белокурым фатом с нравом как у самой Миссисипи, – дело пошло всерьез.

За пару недель семья Маркуса загадочным образом сократилась – одни погибли, другие пропали без вести. Мэтью лишь воздевал руки и сетовал, какой опасный город Новый Орлеан. Жюльет, которую Маркус сразу возненавидел, тихо улыбалась и что-то ворковала отцу. Маркус еще не видывал такого умелого манипулятора, как она, и был очень рад, когда они с Мэтью расстались.

Под давлением уцелевших детей Маркус дал торжественное обещание вести себя хорошо, если Жюльет и Мэтью уедут.

Мэтью согласился и подробно разъяснил, как именно надлежит вести себя членам семьи де Клермонов. «Если непременно хочешь сделать меня дедом, уделяй больше внимания внукам», – сказал он Маркусу в присутствии старейших и сильнейших вампиров Нового Орлеана. Маркус до сих пор бледнел, вспоминая об этом.

Кто позволил Мэтью и Жюльет предпринять подобные действия, так и осталось тайной. Его сила, ее хитрость и блестящая репутация имени де Клермон могли, конечно, обеспечить им поддержку вампиров, но тут явно крылось и что-то еще. Все создания Нового Орлеана, даже ведьмы, относились к отцу как к августейшей персоне.

Не состоял ли он тогда в Конгрегации? Это бы многое объяснило.

– При всей ее храбрости, – вторгся в воспоминания Маркуса голос Мэтью, – Диане вовсе не обязательно узнавать сразу все. – Вампир отпустил сына.

– А о семье она знает? О других твоих детях? – «О твоем собственном отце», – добавил мысленно Маркус.

– Истории других вампиров я не рассказываю. – Мэтью слышал и то, что вслух не произносилось.

– Ты совершаешь ошибку. Диана не скажет тебе спасибо за это молчание.

– Это вы с Хэмишем так думаете. Расскажу ей все, когда она будет готова – не раньше. Сейчас мне нужно увезти ее куда-то из Оксфорда.

– В Шотландию? – Маркус сразу подумал об отдаленном поместье Хэмиша. – Там ее уж точно никто не найдет. Или в Вудсток до твоего отъезда?

– Какого еще отъезда?

– Ты сказал, чтобы я взял твой паспорт.

Мэтью всегда уезжал, когда впадал в гнев, и возвращался успокоенным.

– Я не собираюсь бросать Диану, – отрезал Мэтью. – Мы с ней поедем в Сет-Тур.

– Хочешь поселить ее под одной крышей с Изабо?! – вскричал потрясенный Маркус.

– Это и мой дом тоже, – заметил Мэтью, упрямо выпятив челюсть.

– Твоя мать открыто похваляется убитыми ею колдунами и в том, что случилось с Луизой и твоим отцом, винит всех колдунов без исключения.

Мэтью поморщился, и Маркус наконец понял. Фотография убитых родителей Дианы напомнила отцу о смерти Филиппа и о борьбе Изабо с безумием в последующие годы.

Он, словно стараясь придумать что-то еще, сжал ладонями голову:

– Диана не имеет к этому отношения. Изабо поймет.

– Ничего она не поймет, сам знаешь. – Маркус любил свою бабушку и не хотел ее огорчать. Если Мэтью, ее любимец, привезет домой колдунью, ей будет очень плохо.

– Сет-Тур – самое безопасное место. Колдуны дважды подумают, прежде чем связываться с Изабо в ее собственном доме.

– Бога ради, не оставляй их вдвоем.

– Не оставлю. Вы с Мириам тем временем поживете в сторожке – пусть все думают, что Диана там с вами. Потом, конечно, правда всплывет наружу, но несколько дней мы все-таки выиграем. Ключи у привратника. Через несколько часов, когда мы уедем, сними с кровати покрывало – на нем ее запах, – отправляйся в Вудсток и жди дальнейших распоряжений.

– Но сможешь ли ты защищать и себя, и колдунью?

– Смогу, – уверенно сказал Мэтью.

Маркус кивнул. Вампиры стиснули друг другу предплечья. Все, что требовалось сказать, было сказано.

Оставшись один, Мэтью сел на диван, стиснув ладонями виски, – его поразило, как яростно противостоял ему сын.

Гравюра с богиней, преследующей добычу, снова привлекла взгляд вампира.

Ее средь нимф у леса встретил я:
Охотилась за мной моя Диана, —

вспомнил он.

Диана Бишоп, хотя услышать его никак не могла, зашевелилась и вскрикнула. Мэтью бросился в спальню, обнял ее. Стремление защитить эту женщину вспыхнуло в нем с новой силой, и дальнейшие действия обозначились очень четко.

– Я здесь, я с тобой, – шептал он, прижавшись губами к ее пестрым волосам. Диана во сне стиснула губы, между бровей прорезалась глубокая складка. Мэтью всматривался в это лицо часами и хорошо его изучил, но не переставал дивиться его противоречивой натуре. – Ты околдовала меня? – спросил он вслух.

За эту ночь он понял, что нуждается в ней, как ни в чем другом. Семья и вкус новой крови отошли на второй план – лишь бы знать, что она в безопасности, рядом, что до нее можно дотронуться. Если это и значит быть околдованным, он пропал.

Клермонт обнял ее еще крепче – с бодрствующей Дианой он бы себе такого не позволил. Девушка вздохнула и прижалась к нему.

Мэтью, не будь он вампиром, ни за что бы не расслышал того, что она прошептала, ухватившись сквозь свитер за его медальон, упершись кулаком в его сердце.

– Ты не пропал, ты нашелся.

Не почудилось ли ему? Нет. Она способна читать его мысли.

Не постоянно, не в сознательном состоянии – пока еще нет. Но это лишь вопрос времени. Скоро Диана будет знать о нем все. Проникнет в его тайны, столь темные и ужасные, что даже у него не хватает смелости о них вспоминать.

– Смелости у меня достанет на нас обоих, – прошептала она.

– Хорошо, если так, – ответил Мэтью, склонившись к ней.


Глава 17

Одеяло обматывало меня, словно саван мумию, – когда я пошевелилась, старые пружины задребезжали. Во рту стоял вкус гвоздики.

– Ш-ш-ш, – прошептал на ухо Мэтью.

Мы лежали рядышком, и я прижималась спиной к его груди.

– Сколько сейчас времени? – хрипло осведомилась я.

Мэтью, слегка отстранившись, посмотрел на часы:

– Начало второго.

– А легла я когда?

– Вечером, часов в шесть.

Вечером…

В голове замелькали образы минувшего дня: алхимическая рукопись, угрозы Питера Нокса, искрящие пальцы, фотография мертвых родителей, рука матери, тянущаяся к отцу.

– Ты дал мне какую-то дрянь. – Я попыталась высвободить руки из одеяла. – Я не принимаю наркотических средств, Мэтью.

– Когда у тебя опять будет шок, мучайся сколько угодно. – Мэтью вернул мне свободу одним рывком.

Его резкий тон вызвал в памяти новые картины. Искаженное лицо Джиллиан Чемберлен, ее слова о том, как опасно секретничать, записка с вопросом: «Помнишь?» Мне снова было семь, и я не могла понять, как родители, такие живые, вдруг ушли куда-то из моей жизни. Я потянулась к Мэтью, а перед глазами неотвязно стояла рука матери в том меловом кругу. Детское горе от потери родителей слилось с новым, взрослым сочувствием к ее отчаянному усилию.

Я вырвалась из объятий Мэтью, подтянула колени к груди, сжалась в комочек.

Он хотел мне помочь, я это чувствовала, но мои смешанные чувства и его сбили с толку.

«Помните, кто вы есть», – ядовито прозвучал в памяти голос Нокса.

«Помнишь?»

Я снова рванулась к Мэтью. Родителей больше нет, зато он здесь. Приткнув голову под его подбородок, я дождалась следующего удара сердца. Медленное вампирское сердцебиение вскоре опять меня усыпило.

Когда я проснулась снова, было темно, и мое собственное сердце стучало вовсю. Откинув покрывало, я села. Мэтью включил лампу. Абажур все еще был повернут в сторону – так, чтобы свет не падал на кровать.

– Что с тобой? – спросил он.

– Магия нашла меня, как я ни пряталась. Магия и колдуны. Меня убьют за колдовство, как убили родителей. – Выпалив все это единым духом, я вскочила с кровати.

– Нет-нет, – сказал Мэтью, встав между мной и дверью. – Пора остановиться и посмотреть опасности в глаза, какой бы она ни была. Нельзя бегать вечно.

В глубине души я сознавала, что это правда. Но меня так и подмывало удрать во тьму, а попробуй убеги, когда на дороге стоит вампир.

Воздух внезапно взвихрился, я больше не чувствовала себя в западне. Холодные струйки забрались в штанины, приподняли волосы вокруг головы. Мэтью выругался и шагнул ко мне, протянув руку. Легкий бриз перешел в ветер, заколыхавший простыни и занавески.

– Все в порядке! – громко, чтобы перекричать шум, сказал Мэтью.

Меня это не успокоило. Ветер продолжал крепчать, и мои руки поднялись, воздвигая защитную колонну из воздуха, окутавшую меня, как одеяло. Мэтью так и стоял с простертой рукой, не сводя с меня глаз. Я хотела сказать ему «не подходи», но изо рта вырвалось лишь холодное дуновение.

– Все в порядке, – повторил он, глядя мне в глаза. – Я не сойду с места.

Лишь когда он произнес это вслух, я поняла, в чем, собственно, дело.

– Обещаю, – добавил он твердо.

Циклон вокруг меня превратился в нормальный ветер, потом в легкий ветерок, а потом затих окончательно. Я рухнула на колени.

– Что со мной происходит?

Каждый день я бегала, гребла, занималась йогой – но теперь мое тело, всегда такое послушное, начало вытворять что-то невообразимое. Я посмотрела вниз, желая удостовериться, что руки не бьются током и ветер не свищет около ног.

– Колдовской ветер, – пояснил Мэтью, по-прежнему не двигаясь с места. – Слышала о таком?

Я слышала о колдунье из Олбани, умевшей вызывать бурю, но термина «колдовской ветер» не знала.

– В общем-то, нет, – призналась я, оглядывая руки и ноги.

– Некоторые колдуны, в том числе и ты, от природы способны управлять воздушной стихией.

– Я ею не управляла.

– Ты проделывала это впервые. – Мэтью обвел рукой комнату: простыни и занавески на месте, разбросанные вчера вещи так и валяются на комоде и на полу. – Мы с тобой стоим на ногах, и непохоже, что здесь прошел торнадо, – для начала совсем неплохо.

– Но я ничего такого не собиралась делать. Неужели это происходит со всеми колдунами – электрический ток и ветер, возникающие сами по себе? – Я отбросила волосы с глаз. После всего, что случилось за последние сутки, меня пошатывало.

Мэтью подался ко мне, намереваясь подхватить, если я упаду.

– Искры и колдовской ветер – редкое явление в наши дни. Магия, заключенная в тебе, ищет выхода, хочешь ты того или нет.

– Я почувствовала себя загнанной в угол.

– Это я виноват, – устыдился Мэтью. – Иногда я просто не знаю, что с тобой делать. Ты как вечный двигатель – я хотел только, чтобы ты на миг остановилась и выслушала меня.

Вампира, который так редко дышит, моя неугомонность должна раздражать вдвойне. Расстояние между мной и Мэтью показалось мне слишком большим. Я поднялась на ноги.

– Я прощен? – спросил он, и я кивнула. – Можно? – Он указал себе под ноги. Я кивнула еще раз.

Вампир сделал три быстрых шага, и я упала ему на грудь, как в тот первый вечер, когда встретила его в Бодли. Но теперь я не спешила отпрянуть – идущий от него холод скорее успокаивал меня, чем пугал.

Мы простояли так несколько мгновений. Мое сердце угомонилось; его руки держали меня некрепко, и только прерывистое дыхание говорило о том, как непросто это ему дается.

– Ты тоже меня извини. – Я прижалась щекой к колючему свитеру. – Постараюсь держать свою энергию под контролем.

– Тебе не за что извиняться, и принуждать себя тоже не надо. Хочешь чая? – Он поцеловал меня в макушку.

За окном была кромешная темнота.

– Который час?

Он обнял меня за плечи и посмотрел на часы на запястье:

– Начало четвертого.

Я застонала:

– Чай был бы очень кстати.

– Сейчас заварю. – Он аккуратно разжал мои руки, обхватившие его талию, и пошел на кухню.

Мне не хотелось его отпускать, и я поплелась следом. Вампир рылся среди пакетиков и жестянок.

– Я предупреждала, что люблю чай.

Мэтью извлек очередной пакетик из-за кофейника, которым я редко пользовалась.

– Имеются предпочтения?

– Вон тот черный, с золотой надписью.

Зеленый чай – как раз то, что надо.

Он поставил чайник, залил кипятком душистые листья, подвинул мне щербатую кружку. Ароматы чая, ванили, лимона не сочетались с Мэтью, но все-таки успокаивали.

Мэтью налил и себе, раздул ноздри.

– Неплохо пахнет, – признал он и сделал глоток.

Раньше он при мне пил только вино.

– Где сядем? – спросила я, держа в ладонях горячую кружку.

– Вон там. – Он кивнул на гостиную. – Надо поговорить.

Он уселся в одном углу удобного старого дивана, а я в другом. Чайный парок щекотал мне лицо, напоминая о колдовском ветре.

– Никак не пойму, почему Нокс думает, будто именно ты сняла чары с «Ашмола-782».

Я пересказала ему наш разговор у ректора.

– Он говорит, в годовщину своего наложения чары делаются нестойкими. Другие колдуны – настоящие, владеющие магией – пытались снять их и не сумели. Я, по мнению Нокса, всего лишь оказалась в нужном месте в нужное время.

– Некий талантливый колдун наложил на книгу чары, которые, как я подозреваю, снять почти невозможно. До тебя рукопись не давалась никому, независимо от мастерства и времени года. – Мэтью смотрел в свою кружку. – А тебе почему-то далась. Вопрос в том – почему и как.

– В то, что я еще до рождения была как-то связана с этими чарами, поверить труднее, чем в обыкновенное совпадение. Если такая связь существует, почему рукопись не пришла ко мне снова? – Мэтью открыл было рот, но я заявила: – К тебе это отношения не имеет.

– Что ж, Нокс знает толк в своем деле… Возможно, эти чары действительно колеблются время от времени.

– Хотела бы я найти во всем этом какую-нибудь закономерность.

Перед моим мысленным взором возник белый стол с разложенными на нем кусочками головоломки. Я повертела туда-сюда некоторые из них – рукопись, Нокса, родителей, – но они отказывались складываться в картинку.

– Диана?

– Да?

– Что ты делаешь?

– Ничего, – быстро сказала я.

– Нет. Ты колдуешь. – Мэтью поставил чашку. – Я это чую. И вижу, потому что ты светишься.

– Я всегда так делаю, когда решаю какую-нибудь задачу, – потупилась я: говорить об этом было трудно. – Представляю, что собираю пазл на белом столе. Разноцветные кусочки движутся сами собой. Складываясь во что-то осмысленное, они останавливаются – значит я на верном пути.

– Как часто ты играешь в эту игру? – спросил после долгой паузы Мэтью.

– Постоянно, – неохотно призналась я. – Когда ты был в Шотландии, я поняла, что это тоже своего рода магия. Как когда я и не оборачиваясь знаю, кто на меня смотрит.

– Вот тебе и закономерность. Ты пользуешься магией бессознательно.

– То есть как? – Частицы пазла на белом столе пустились в пляс.

– Занимаясь, скажем, бегом, греблей и йогой, ты об этом не думаешь – по крайней мере, не прикладываешь сознательных усилий. Разум перестает сдерживать твой дар, и он выходит наружу.

– Но когда начался ветер, я думала.

– Тогда тобой владело сильное чувство. – Мэтью подался вперед, упершись локтями в колени. – Чувства всегда отодвигают интеллект на второй план. Когда твои пальцы заискрили, тоже так было – и с Мириам, и со мной. Твой белый стол – исключение из общего правила.

– Значит, эти силы включаются просто по настроению или когда я активно двигаюсь? Кто же захочет быть колдуном, если они вдруг просыпаются ни с того ни с сего?

– Многие, думаю, захотели бы. – Мэтью отвел глаза. Когда он снова поднял их на меня, диван скрипнул. – Хочу попросить тебя кое о чем – только ты подумай, прежде чем отвечать, хорошо?

– Ладно.

– Я хочу отвезти тебя домой.

– Обратно в Америку не поеду! – выпалила я, тут же нарушив обещание.

– Не к тебе домой, а к себе. Ты должна уехать из Оксфорда.

– Я же согласилась на Вудсток.

– В Олд-Лодж я просто живу, Диана. Мой родной дом во Франции.

– Во Франции? – Я убрала волосы с лица, чтобы лучше видеть его.

– Колдуны во что бы то ни стало хотят добыть «Ашмол-782» и скрыть его от прочих созданий. Их сдерживает лишь уверенность, что чары сняла ты, и уважение к твоему имени. Когда Нокс и другие обнаружат, что ты не пользовалась магией и чары тебе открылись сами собой, они захотят узнать, как это вышло.

Я зажмурилась, очень ясно увидев перед собой своих мертвых родителей.

– И в средствах они стесняться не будут.

– Думаю, нет. – На лбу у Мэтью запульсировала знакомая жилка. – Я видел фотографию, которую ты получила, и хочу увезти тебя подальше от библиотеки и Питера Нокса. Погости немного под моим кровом.

– Джиллиан сказала, что их убили колдуны. – Меня поразило, как сократились его зрачки, занимавшие обычно чуть ли не всю радужку. И бледность его этой ночью была не такой заметной, даже губы чуть-чуть покраснели. – Правда это?

– Точно не знаю, Диана. Нигерийские хауса верят, что сила колдуна заключена в камнях, которые лежат у него в желудке. Твоему отцу вскрыли живот, так что колдуны – самая правдоподобная версия.

Мой автоответчик тихо щелкнул и замигал. Я испустила стон.

– Твои тетушки звонят уже пятый раз, – сказал Мэтью.

Звук я убавила до предела, но вампир, вероятно, слышал все сообщения.

Я сняла трубку. Перекричать взволнованную Сару было не так-то просто.

– Мы думали, что тебя и в живых уже нет!

Меня вдруг поразила мысль о том, что мы с Сарой – последние в роду Бишопов. Я хорошо представляла, как она, растрепанная, сидит с трубкой на кухне. Сара стареет, хоть и бодрится, а я далеко и в опасности, и это подтачивает ее еще больше.

– Я живехонька, и у меня в гостях Мэтью. – Я улыбнулась ему, но он не ответил.

– Что происходит? – спросила Эм.

После смерти моих родителей она за несколько месяцев поседела, хотя ей тогда и тридцати не было. Так с тех пор и не восстановилась – того и гляди ветром ее унесет. Шестое чувство подсказало ей, что в Оксфорде дела плохи, вот она и тревожится постоянно.

– Да ничего особенного. Попыталась взять рукопись снова, правда на сей раз мне это не удалось. – Я отвернулась, чтобы не видеть неодобрительного взгляда Мэтью, но все равно чувствовала его ледяное прикосновение на лопатках.

– По-твоему, мы из-за книги тебе звоним? – вознегодовала Сара.

Холодные пальцы отобрали у меня трубку. Я потянулась за ней, но Мэтью сжал мне запястье и покачал головой.

– Это Мэтью Клермонт, мисс Бишоп. Диане угрожают другие колдуны. Один из них – Питер Нокс.

Не требовалось быть вампиром, чтобы услышать, как взвыла на том конце Сара.

Мэтью вернул мне трубку.

– Питер Нокс!

Мэтью зажмурился: Сарин крик терзал ему уши.

– И давно он там ошивается?

– С самого начала, – нерешительно призналась я. – Он и есть тот колдун, что пытался залезть ко мне в голову.

– Но ты его не пустила? – с испугом спросила Сара.

– Сделала что могла. Не могу дать точного отчета в том, что касается магии.

– У многих из нас были проблемы с Питером Ноксом, лапочка, – вмешалась Эм. – И отец твой ему не доверял ни на грош.

– Отец?! – Пол под ногами закачался, рука Мэтью обхватила меня за талию. Я провела рукой по глазам, но перед внутренним взором все равно маячил труп с разбитой головой и вспоротым животом.

– Что с тобой такое, Диана? – тихонько спросила Сара. – Питер Нокс может напугать кого угодно, это понятно, но ведь дело не только в нем?

Я вцепилась в Мэтью, ища поддержки.

– Кто-то прислал мне фотографию мамы с папой.

В трубке воцарилось молчание.

– Ох, Диана, – пролепетала наконец Эм.

А Сара мрачно осведомилась:

– Ту самую?

– Да, – прошептала я.

Сара выругалась.

– Пусть он опять возьмет трубку.

– Он тебя и так слышит, – заверила я. – С тем же успехом можешь сказать все мне.

Мэтью начал массировать затвердевшие мышцы на моей пояснице.

– Хорошо, тогда послушайте оба. Тебе надо уехать как можно дальше от Питера Нокса. Пусть твой вампир за этим проследит, если не хочет передо мной отвечать. Стивен Проктор был самым покладистым колдуном на свете – надо было очень постараться, чтобы он кого-нибудь невзлюбил. А Нокса он ненавидел. Возвращайся домой, Диана. Немедленно.

– Нет, Сара. Я еду во Францию с Мэтью. – Лучше уж так, чем к Саре.

Снова повисло молчание.

– Во Францию? – переспросила Эм.

Мэтью протянул руку.

– Мэтью хочет что-то тебе сказать. – Я вручила ему трубку, не дав Саре возразить.

– У вас есть определитель номера, мисс Бишоп?

Я фыркнула. Да у нее на стене в кухне висит старый коричневый телефонный аппарат, еще дисковый, со шнуром в милю длиной, чтобы Сара могла расхаживать по всему дому во время разговора. Номер, даже местный, набирать надо целую вечность – какой там определитель.

– Нет? Тогда запишите, пожалуйста. – Мэтью медленно продиктовал номер своего мобильника и другой, предположительно домашний. За этим последовала инструкция – как набирать международные коды. – Звоните в любое время.

Сара, судя по его озадаченному лицу, ответила нечто резкое.

– Я позабочусь о ней, – сказал он и передал трубку мне.

– Ну все, пойду собираться. Целую вас обеих. Не беспокойтесь.

– «Не беспокойтесь», – передразнила Сара. – Подумаешь тоже, единственная племянница.

– Как тебе втолковать, что у меня все в порядке? – вздохнула я.

– Для начала подходи иногда к телефону.

Повесив наконец трубку, я старалась не смотреть Мэтью в глаза.

– Сара права – это я во всем виновата. Веду себя точно какой-нибудь человек.

Он отошел от меня подальше, насколько позволяли размеры комнаты, и сел на диван.

– Ты определила место магии в своей жизни, когда была испуганным, одиноким ребенком. Теперь и шагу не можешь ступить, не подумав, правильно ли ставишь ногу как будто все твое будущее зависит от этого.

Я, к его изумлению, уселась рядом и взяла его руки в свои. Мне очень хотелось сказать ему, что все будет хорошо, но я подавила это желание.

– Когда будешь во Франции, попробуй просто жить, не боясь, что вот-вот совершишь ошибку, – продолжал он. – Мне хочется, чтобы ты отдохнула, – я ведь никогда не видел тебя спокойной. Ты даже во сне ворочаешься.

– Некогда отдыхать, Мэтью. – Я уже сомневалась, стоит ли уезжать из Оксфорда. – До симпозиума по алхимии осталось всего шесть недель. Я должна сделать вступительный доклад, а он у меня едва начат. Без доступа в Бодли ни за что не допишу его вовремя.

– Твой доклад, кажется, посвящен алхимической иллюстрации? – задумчиво прищурился Мэтью.

– Традиционной английской аллегории, если точнее.

– Тогда тебе, думаю, интересно будет посмотреть мой экземпляр «Aurora Consurgens». Четырнадцатый век, но иллюстрации французские, к сожалению.

Я вытаращила глаза. «Aurora Consurgens» – знаменитый труд о противоположных силах алхимической трансформации: золоте и серебре, мужском и женском началах, свете и тьме. С крайне сложными и загадочными иллюстрациями.

– Самая ранняя известная копия «Авроры» относится к тысяча четыреста двадцатому году.

– Моя написана в тысяча триста пятьдесят шестом.

– Тогда в ней не может быть иллюстраций, – заметила я.

Найти иллюстрированный алхимический труд ранее 1400 года? Да проще обнаружить «Форд-Т» на поле битвы при Геттисберге.

– И тем не менее они есть.

– Все тридцать восемь штук?

– Все сорок, – с улыбкой поправил Мэтью. – Похоже, твои предшественники кое в чем заблуждались.

Открытия такого масштаба случаются редко. Подержать в руках иллюстрированную «Aurora Consurgens» четырнадцатого века историку доводится только раз в жизни.

– Но текст тот же? Что изображено на дополнительных иллюстрациях?

– Вот приедешь и увидишь сама.

– Тогда поехали. – Может быть, я после долгих бесплодных усилий все-таки допишу свой доклад.

– Ради собственной безопасности ты не хотела ехать, а ради манускрипта готова? – Мэтью скорбно покачал головой. – Здравомыслящая женщина.

– Здравым смыслом я никогда не славилась. Когда отправляемся?

– Через час, если ты не против.

– Через час?

Выходит, он не вдруг принял это решение – спланировал все, пока я спала.

Мэтью кивнул:

– На старой американской базе ждет самолет. Сколько тебе нужно на сборы?

– Смотря что с собой брать. – Голова у меня пошла кругом.

– Ничего такого. Возьми теплые вещи – ну и беговые кроссовки, конечно. Мы там будем вдвоем, не считая матушки и ее экономки.

– Мэтью… я не знала, что у тебя есть мать.

– Матери есть у всех. – Серые глаза взглянули прямо в мои. – У меня их две: та, что родила, и Изабо, сделавшая меня вампиром.

Мэтью – одно дело, а полный дом незнакомых вампиров – совсем другое. Даже моя жажда научных открытий спасовала перед такой перспективой.

– Так я и думал, – огорчился Мэтью, заметив мои колебания. – У тебя, конечно, нет причин доверять Изабо, но она дала слово – за себя и за Марту, – что в ее доме тебе ничего не будет грозить.

– Если ты им доверяешь, то и я тоже. – К собственному удивлению, я сказала это от чистого сердца, хотя он ведь наверняка их спросил, не намерены ли они испить моей кровушки.

– Спасибо, – просто сказал Мэтью и перевел взгляд на мои губы, отчего меня пронизала сладкая дрожь. – Ты укладывайся, а я помою посуду и сделаю пару звонков.

Когда я проходила мимо него, он взял меня за руку, и я снова прочувствовала контраст его холода с моим ответным теплом.

– Ты поступаешь правильно, – тихо промолвил он и разжал пальцы.

Сборы, к несчастью, пришлись на канун стирки. В поисках чистого я откопала в шкафу несколько почти одинаковых черных штанов, сколько-то легинсов, с полдюжины водолазок и футболок с длинными рукавами. Сдернула сверху потрепанную йельскую сумку, синюю с белым. Уложила в нее все отобранное плюс пара свитеров и флиска, кроссовки, носки, белье, старый комплект для йоги. Буду в нем спать, поскольку приличной пижамы у меня нет. Памятуя о матери Мэтью, француженке как-никак, я добавила выходную блузку и брюки.

Мэтью, поговорив по телефону с Фредом и Маркусом, вызвал такси. Я, с сумкой на плече, протиснулась в ванную, прихватила зубную щетку, щетку для волос, мыло, шампунь, фен, тюбик с тушью. Я ею редко пользуюсь, но авось пригодится.

Закончив, я вышла в гостиную. Мэтью просматривал сообщения на своем мобильнике, у ног его стоял мой ноутбук.

– Это все? – удивился он, взглянув на матерчатую дорожную сумку.

– Ты же сказал, что много не понадобится.

– Да, но женщины в этих делах меня никогда не слушают. Мириам, собираясь на выходные, везет столько, что Иностранный легион одеть можно, мать громоздит кучу кофров. Луиза с твоим багажом и через улицу переходить не стала бы, что уж говорить о выезде за границу.

– Высокий стиль, как и здравый смысл, к моим достоинствам не относится.

Мэтью одобрительно кивнул:

– Паспорт взяла?

– Он в сумке для ноутбука.

– Тогда выходим. – Мэтью в последний раз оглядел комнату.

– Где фотография? – Мне показалось неправильным бросать ее здесь.

– У Маркуса.

– Маркус сюда приходил? Когда? – нахмурилась я.

– Пока ты спала. Хочешь вернуть ее? – Палец Мэтью завис над кнопкой мобильника.

– Нет. – Если вдуматься, я не хотела снова на нее смотреть.

Мэтью взял сумки и без происшествий переправил их вниз вместе со мной. У ворот уже стояло такси. Наскоро переговорив с Фредом, Мэтью дал ему какую-то карточку и пожал руку. Мне явно не полагалось знать, какой договор они заключили. Мы сели в такси, и огни Оксфорда остались позади.

– Почему ты не взял свою машину? – спросила я.

– Чтобы Маркусу не пришлось ее забирать.

Меня укачивало от плавной езды. Привалившись к плечу Мэтью, я задремала.

Мы поднялись в воздух, как только у нас проверили паспорта, а пилот заполнил свои бумажки. Наши сиденья располагались друг против друга, их разделял низкий столик. Я все время зевала, и в ушах щелкало от перепада давления. Как только самолет набрал высоту, Мэтью отстегнул ремень и достал из шкафчика под окнами подушки и одеяло.

– Скоро будем во Франции. – Он положил подушки на мое сиденье (почти с двуспальную кровать шириной) и приготовился укрыть меня одеялом. – Поспи, пока мы летим.

Но мне не хотелось спать. Честно говоря, я боялась – проклятая фотография отпечаталась на изнанке моих век. Мэтью присел передо мной, не выпуская из рук одеяла:

– Что с тобой?

– Не хочу закрывать глаза.

Он сел рядом, положил одну подушку на колени, сбросив на пол все прочие, и похлопал по ней:

– Иди сюда.

Я вытянулась на мягком кожаном сиденье, положив голову на подушку. Меня тут же укрыло мягкое одеяло.

– Спасибо, – пробормотала я.

– Пожалуйста. – Он коснулся своих губ, потом моих. Я ощутила вкус соли. – Спи, я с тобой.

И я уснула и спала глубоко и без сновидений. Мэтью разбудил меня, тронув холодными пальцами щеку, и сказал, что мы скоро пойдем на посадку.

– Который час? – Я еще толком не пришла в себя.

– Около восьми.

– И где мы сейчас находимся? – Я села, нашаривая ремень.

– В Оверни, недалеко от Лиона.

– В самом центре страны? – спросила я, представив себе карту Франции. Мэтью кивнул. – Ты здешний?

– Да, родился и возродился в этих краях. Мой дом – отчий дом – в паре часов езды. Будем там совсем скоро.

Мы сели на частном поле местного аэропорта. Скучающий чиновник, проверявший наши документы, мигом встрепенулся при виде фамилии Мэтью.

– Ты всегда так путешествуешь? – Это, конечно, куда проще, чем лететь через лондонский Хитроу и парижский Шарль-де-Голль.

– Да, – ничуть не смутившись, ответил Мэтью. – В эти моменты меня искренне радует, что я вампир и денег мне девать некуда.

Остановившись рядом с гигантским «рейнджровером», Мэтью достал из кармана ключи. Открыл заднюю дверцу, закинул внутрь мой багаж. «Рейнджровер», не столь шикарный, как «ягуар», искупал недостаток блеска солидностью. Настоящая бронемашина.

– По французским дорогам ни на чем другом не проехать? – поинтересовалась я.

– Погоди, ты еще не видела дом моей матери, – засмеялся Мэтью.

Мы поехали на запад через красивую местность, вверх-вниз по крутым горам, мимо великолепных шато. Куда ни глянь – поля и виноградники, эта земля даже под стальным небом играла всеми оттенками осени. Надпись на указателе «Клермон-Ферран» явно не была совпадением.

Мэтью свернул на боковую дорогу, притормозил, показал куда-то вперед:

– Ну, вот и Сет-Тур.

Среди круглых холмов возвышалась небольшая гора с плоской вершиной, увенчанная громадой из розового и желтого камня. Семь башенок по бокам, зубчатые стены, укрепленные ворота. Не просто декоративный замок, где в лунные ночи устраиваются балы. Крепость.

– Вот это называется домом?

– Ну да. – Мэтью набрал на мобильнике номер. – Maman? Мы почти приехали.

Ему что-то ответили и тут же повесили трубку. Мэтью, криво улыбаясь, тронулся с места.

– Она ждет нас? – Я сделала усилие, чтобы голос не дрогнул.

– Ждет.

– И что… все в порядке? – «Это ничего, что ты везешь домой колдунью?» – подразумевал мой завуалированный вопрос.

– Изабо, в отличие от меня, не любит сюрпризов.

Мэтью свернул на обсаженную каштанами дорожку, больше похожую на козью тропу, поднялся на холм, проехал между двумя из семи башен в мощеный двор перед главным зданием. Справа и слева тянулись газоны и сады, переходящие в лес.

– Готова? – спросил Мэтью, припарковавшись.

– Как нельзя более.

Он открыл дверцу, помог мне выйти. Одергивая черный жакет, я смотрела на мрачный фасад замка и думала: то ли еще будет внутри.

Дверь отворилась.

– Courage[36], – ободрил Мэтью, поцеловав меня в щеку.


Глава 18

Величественная и холодная Изабо стояла в дверях своей твердыни и гневно взирала на сына.

Мы поднялись по ступеням, и Мэтью, чтобы поцеловать ее, согнулся на добрый фут.

– Войдем или будем знакомиться прямо здесь?

Изабо впустила нас в замок. Ее глаза прожигали меня насквозь. Пахло от нее чем-то похожим на лимонад с сарсапарелью и леденцы. Темный коридор был уставлен пиками, направленными прямо в голову гостю. Через него мы прошли в холл с высокими сводами. Роспись на стенах, явно относящаяся к девятнадцатому веку, изображала собой нечто средневековое – львы, лилии, змея, кусающая свой хвост, морские раковины. Винтовая лестница в дальнем углу вела на одну из башен.

Здесь я в полную силу ощутила на себе взгляд Изабо. Она служила воплощением той устрашающей элегантности, которая у француженок, похоже, в крови. Подобно сыну, выглядевшему чуть старше ее, она носила однотонные цвета, делавшие бледность не столь заметной, только ее гамма восходила от кремового к светло-коричневому. Все в этом ансамбле, от темно-желтых туфель из мягкой кожи до топазовых серег, было просто, но дорого. Расширенные зрачки окружала изумрудными кольцами поразительно яркая радужка, высокие скулы спасали ослепительно-белое лицо от пошлой красивости. Струящиеся волосы цветом напоминали мед, на шее был повязан шарф из золотистого шелка.

– Надо быть осторожнее, Мэтью. – Акцент придавал его имени старинное звучание; голос, мелодичный и завлекающий, как у всех вампиров, напоминал далекий перезвон колокольчиков.

– Боишься сплетен, Maman? Ты же всегда гордилась своими радикальными взглядами, – снисходительно и в то же время нетерпеливо заметил Мэтью и бросил на отполированный столик ключи, которые, скользнув, замерли возле фарфоровой китайской чаши.

– Никогда не была радикалом, – ужаснулась Изабо. – Новшествам придают слишком большое значение.

Она оглядела меня с ног до головы, и ее прелестные губки сжались в тонкую линию.

Неудивительно, что увиденное ей не понравилось. Я попыталась взглянуть на себя ее глазами: песочные волосы, не очень густые и не слишком ухоженные, россыпь веснушек (слишком много времени я проводила на воздухе), длинноватый нос. Лучше всего у меня глаза, но недостаток стиля и они не могут восполнить. На фоне ее элегантности и всегдашней безупречности Мэтью я выглядела и чувствовала себя как неприметная мышка. Я снова одернула жакет. Хорошо хоть, что пальцы не искрят, – будем надеяться, что и свечения, о котором говорил Мэтью, нет.

– Диана Бишоп – моя мать Изабо де Клермон, – произнес Мэтью.

Изабо чуть заметно раздула ноздри:

– Не люблю, как пахнет от колдунов. Что-то сладкое и омерзительно зеленое, как весна. – Она в совершенстве владела английским.

Мэтью разразился речью на смеси французского, испанского и латыни. Голоса он не повышал, но гнев чувствовался безошибочно.

– Cela suffit[37]. – Изабо провела рукой по горлу, я, сглотнув, невольно потянулась к воротнику жакета. – Диана. – Она произнесла мое имя с непривычной интонацией и подала мне руку.

Я слегка пожала холодные белые пальцы. Мэтью держал меня за левую руку, и мы на миг образовали странный кружок из двух вампиров и одной колдуньи.

– Encantada.

– Она рада с тобой познакомиться, – перевел Мэтью, выразительно посмотрев на нее.

– Да-да, – нетерпеливо бросила Изабо, повернувшись к нему. – Она, разумеется, говорит только на английском и новофранцузском. Теплокровные в наши дни получают плохое образование.

В этот момент в холл вошла пожилая женщина с белоснежным лицом и до странности темными волосами, уложенными в замысловатую корону из кос.

– Мэтью! – воскликнула она, протянув к нему руки. – Cossi anatz?

– Va plan, merces. E tu? – Мэтью обнял ее и расцеловал в обе щеки.

– Aital aital. – Она с гримасой схватилась за локоть. Мэтью посочувствовал, Изабо нетерпеливо воздела глаза к потолку.

– Марта, это Диана, мой друг.

Марта тоже была вампиром – одним из самых старых, которых я встречала. Она, видимо, возродилась уже на седьмом десятке: возраст, несмотря на отсутствие седины, выдавали многочисленные морщины, а узловатые пальцы не могла распрямить даже вампирская кровь.

– Добро пожаловать, Диана, – сказала она, глядя мне в глаза и беря меня за руку. Песок в ее голосе мешался с патокой. – Elle est une puissante sorciere, – объявила она Мэтью, раздувая ноздри.

– Она говорит, ты сильная колдунья, – пояснил он.

Его близость чуть уменьшала тревогу, вызванную тем, что меня обнюхивает вампирша.

Не зная, как ответить ей по-французски, я ограничилась вялой улыбкой.

– Да ты едва на ногах держишься, – сказал Мэтью, посмотрев на меня, и заговорил с обеими женщинами на незнакомом мне языке.

Разговор сопровождался энергичными жестами, вздохами и закатыванием глаз. Когда Изабо упомянула Луизу, Мэтью опять рассердился и отрезал что-то безапелляционным тоном.

– Хорошо, Мэтью, – пожала плечами его мать.

– Сейчас мы тебя устроим, – обратился он ко мне потеплевшим голосом.

– Я принесу еды и вина, – на неуверенном английском сказала Марта.

– Спасибо. И вам, Изабо, спасибо, что согласились меня принять.

Она фыркнула и оскалилась. Я, толкуя сомнение в ее пользу, сочла это за улыбку.

– И воды тоже, Марта, – попросил Мэтью. – Я, кстати, заказал кое-какие продукты.

– Часть уже привезли, – язвительно сообщила Изабо. – Листья какие-то, овощи, яйца. Нашел что заказывать.

– Диану надо чем-то кормить, Maman. Я же помню, какие у вас запасы. – События прошлого вечера и этот чуть теплый прием начинали подрывать терпение Мэтью.

– У меня вот свежая кровь вышла, но ее из Парижа среди ночи Виктуар и Ален не доставят.

У меня, к большому удовольствию Изабо, подкосились коленки.

Мэтью с безнадежным вздохом взял меня под руку и сказал, подчеркнуто игнорируя Изабо:

– Марта, не могла бы ты приготовить Диане яичницу, тост и чашечку чая?

Экономка, которая переводила взгляд с хозяйки на ее сына, как зритель на теннисном матче, засмеялась, кивнула и проговорила:

– О’кей.

– Увидимся за ужином, – сказал, уводя меня, Мэтью.

Ледяные взгляды Марты и Изабо уперлись мне в спину.

– Что тебе говорила Марта? – спросила я шепотом, хотя шептать в этом доме не было никакого смысла: все равно услышат.

– Что мы хорошо смотримся вместе.

– Не хочется, чтобы Изабо злилась все время, пока я буду здесь жить.

– Не обращай внимания. Лучше пусть лает, чем кусает.

Следующая комната была длинная, с большим количеством разномастных столов и стульев. Над одним из двух каминов скрестили копья два рыцаря в блестящих доспехах. Крови не пролилось – фреску, очевидно, писал тот же сентиментальный энтузиаст, что украшал холл. В другой комнате сквозь открытую дверь виднелись шкафы с книгами.

– Библиотека? – воодушевилась я, мигом забыв о враждебности Изабо. – Нельзя ли посмотреть «Aurora Consurgens» прямо сейчас?

– Позже, – твердо ответил Мэтью. – Когда поешь и поспишь.

Он привычно лавировал в лабиринте старинной мебели, я же за недостатком опыта стукнулась бедром о пузатый комод, и на нем закачалась ваза.

– Подниматься долго, а ты устала, – сказал он, подведя меня к лестнице. – Может, взять тебя на руки?

– Вот еще! – возмутилась я. – Еще через плечо меня перекинь, как рыцарь – пленную горожанку. – (У Мэтью в глазах заплясали чертики.) – Что тут смешного?

Но он все-таки засмеялся. Благодаря эху мне показалось, что здесь собралась целая компания развеселых вампиров. Я осталась при своем мнении: по этой лестнице наверняка втащили множество женщин, но я пойду своими ногами.

На пятнадцатой ступеньке я сильно запыхалась. Лестницы в этом замке строились для вампиров вроде Мэтью, длинноногих и не знающих устали, но я стиснула зубы и продолжала взбираться. Лестница, как вскоре выяснилось, вела прямо в комнату.

Я в изумлении прижала руку к губам.

Сразу было понятно, чья это комната, – на ней лежал отпечаток Мэтью.

Мы находились в круглой башне на задней стороне дома – в той, что сохранила остроконечную медную крышу. В высоких узких окнах виднелись пестрящие осенними красками поля и деревья.

Книжные шкафы вдоль стен придавали комнате, тоже круглой, прямоугольные очертания. В стену, примыкавшую к центральному зданию, был вделан большой камин, чудом избежавший живописи девятнадцатого столетия. Кресла, кушетки, пуфы, столы были выдержаны в зеленых, коричневых и золотистых тонах, отчего комната, несмотря на свою величину и серые каменные стены, выглядела уютной и теплой.

Но самый большой интерес представляла коллекция, собранная хозяином за разные свои жизни. На полке рядом с морской раковиной стояла неизвестная картина Вермеера – все полотна этого художника я знала наперечет. Кажется, портрет Мэтью? Ужасно похож. Над камином висел меч, такой тяжелый и длинный, что только вампир и мог управляться с ним. В углу – доспехи (как раз на Мэтью), напротив подвешен человеческий скелет, скрепленный чем-то вроде фортепианной струны. На столе рядом два микроскопа старинной работы – семнадцатый век, судя по всему. В стенной нише около вырезанной из слоновой кости Девы Марии – резное распятие, украшенное красными, зелеными и синими камнями.

Снежный взгляд Мэтью тронул мое лицо.

– Твой музей, – произнесла я, чувствуя, что каждый экспонат здесь обладает своей историей.

– Кабинет всего-навсего.

– Где ты их… – начала я, показывая на микроскопы.

– Позже, – повторил он. – До тебя еще тридцать ступенек.

Очередная лестница поднималась куда-то в небо. Через тридцать трудных шагов я оказалась в другой круглой комнате, посредине которой возвышалась гигантская ореховая кровать с четырьмя столбиками, балдахином и тяжелым пологом. Наверху стропила, поддерживающие медную кровлю, у одной стенки стол, в другой камин и удобные кресла рядом. За приоткрытой дверью видна огромная ванна.

– Орлиное гнездо, – прокомментировала я, посмотрев в окно.

Мэтью любовался этим пейзажем начиная со Средневековья. Приводил ли он сюда других женщин? Наверняка приводил, но вряд ли их было много. В этом замке, по всей видимости, посторонних не привечали.

– Одобряешь? – спросил Мэтью из-за плеча, легонько дохнув мне в ухо.

Я кивнула и поинтересовалась, не удержавшись:

– Сколько лет?

– Башне-то? Около семисот.

– А деревне? Они про вас знают?

– Да. Вампирам, как и колдунам, безопаснее жить в общине, где о них знают, но вопросов не задают.

Бишопы поколениями жили в Мэдисоне, и никто шума не поднимал. Мы прятались на виду у всех, Питер Нокс тоже.

– Спасибо, что привез меня в Сет-Тур. Здесь в самом деле гораздо безопасней, чем в Оксфорде.

Несмотря на Изабо.

– А тебе спасибо, что не дрогнула перед матушкой. – Мэтью усмехнулся, точно подслушав мои невысказанные слова. – Она, как большинство родителей, чересчур меня опекает. – От него веяло свежей гвоздикой.

– Я чувствовала себя идиоткой, к тому же плохо одетой. Ни одна из моих вещей ее одобрения наверняка не заслужит. – Я прикусила губу и наморщила лоб.

– Коко Шанель тоже не заслужила. Больно высоко метишь.

Я со смехом обернулась к нему. Наши взгляды встретились, и у меня захватило дух. Взгляд Мэтью перешел на губы, пальцы тронули мою щеку.

– В тебе столько жизни, – проворчал он. – Тебе нужен кто-нибудь намного моложе.

Я привстала на цыпочки, он наклонился. Но не успели наши губы слиться, как кто-то с грохотом поставил на стол поднос.

– Vos etz arbres e branca, – с озорным видом сказала Марта.

– On fruitz de gaug s’asazona, – пропел в ответ Мэтью чистым баритоном.

– Что это за язык? – Мы с ним прошли к камину.

– Старинный, – ответила Марта.

– Окситанский[38]. – Мэтью снял серебряную крышку, в комнате запахло яичницей. – Марта прочла стихи, чтобы вызвать у тебя аппетит.

Хихикнув и шлепнув его по руке полотенцем, Марта указала мне стул напротив:

– Сюда, сюда. Садись ешь.

Я подчинилась. Марта налила Мэтью вина из высокого стеклянного кувшина с серебряной ручкой.

– Merces, – сказал он, тут же сунув нос в кубок.

Из другого кувшина, точно такого же, Марта наполнила мой бокал ледяной водой, а потом налила в кружку горячего чая. Я определила его как парижский сорт «Марьяж Фрер». Мэтью основательно порылся в моих кухонных шкафах, прежде чем составить список покупок. Он не успел помешать Марте долить густых сливок, но я предостерегающе на него посмотрела – в этом доме мне требовались союзники, да и пить хотелось так, что сливки не имели значения. Он откинулся на спинку стула, смакуя свое вино.

Марта составила на стол соль, перец, масло, джем, тост и золотистый омлет с ароматными травами.

– Merci, Марта, – от души промолвила я.

– Ешь! – велела она, замахнувшись на меня полотенцем.

Удовлетворенная моим послушанием, она принюхалась, сказала Мэтью что-то нелестное и чиркнула спичкой, растапливая камин.

– Марта, – Мэтью встал с места, – я сам могу.

– Ей холодно, а ты пей. Я зажгу.

Вскоре огонь разгорелся. В большой комнате не стало жарко, но значительно потеплело. Марта отряхнула руки и поднялась:

– Ей надо спать. Я носом чую, она сильно боялась.

– Она ляжет, как только поест, – пообещал Мэтью, торжественно подняв правую руку.

Марта погрозила вампиру пятнадцати сотен лет от роду, словно пятнадцатилетнему мальчишке, но все же поверила и удалилась, без труда преодолевая крутые ступени.

– Окситанский, кажется, язык трубадуров? – спросила я; Мэтью кивнул. – Не знала, что северяне тоже на нем говорили.

– Не такой уж у нас дальний север, – улыбнулся он. – Париж мы считали далекой пограничной провинцией, почти все говорили по-окситански. От северян вместе с их наречием нас защищали горы – здесь до сих пор не очень-то жалуют чужаков.

– Что вы друг другу сказали?

– «Ты ствол, она ветка, где зреет восторгов плод», – перевел Мэтью, устремив взгляд в окно. – Теперь Марта будет напевать это весь день и сведет Изабо с ума.

Комната нагревалась, и меня начало клонить в сон. Я с трудом доела омлет.

От очередного зевка я едва не вывихнула себе челюсть, и Мэтью подхватил меня на руки.

Я запротестовала.

– Хватит уже, ты еле сидишь. – Он посадил меня в ногах кровати, откинул покрывало. Белоснежные хрустящие простыни так и манили. Я уронила голову на груду пуховых подушек. – Спи! – приказал Мэтью, задвигая полог.

– Не уверена, что получится. – Я подавила очередной зевок. – Никогда не сплю днем.

– А по виду и не скажешь. Ты теперь во Франции, так что учись. Я буду внизу – зови, если что понадобится.

Учитывая расположение комнат, мимо Мэтью ко мне никто не пройдет; можно подумать, что он хотел отгородиться от собственного семейства.

У меня назревал вопрос, но Мэтью предотвратил его, плотно задернув полог. Свет не проникал сквозь тяжелую ткань, сквозняки тоже. Я согрелась и быстро заснула.

Разбудил меня шорох переворачиваемых страниц. Я рывком села, не понимая, кто меня так занавесил, и лишь потом вспомнила.

Я во Франции, в доме Мэтью.

– Мэтью? – тихо позвала я.

Он раздвинул полог и с улыбкой посмотрел на меня. В комнате горело чуть ли не сто свечей – одни на стенах, другие в канделябрах на полу и на столах.

– Для того, кто не спит днем, ты недурно вздремнула, – сказал он, довольный тем, что поездка во Францию начинает себя оправдывать.

– Который час?

– Надо подарить тебе часы, чтобы не теребила меня. – Он взглянул на свои старые «Картье». – Почти два часа дня, Марта вот-вот подаст чай. Не хочешь принять душ и переодеться?

При мысли о горячей воде я мигом сбросила одеяло:

– Да, пожалуйста!

Мэтью помог мне слезть – кровать оказалась выше, чем я ожидала, а каменный пол обжег ноги холодом.

– Твоя сумка в ванной, компьютер у меня в кабинете, полотенца приготовлены. Мойся сколько захочешь.

– Да это дворец! – воскликнула я, забежав в ванную.

Громадная белая ванна на ножках помещалась между двух окон, на длинной деревянной скамье стояла моя потрепанная дорожная сумка, в углу из стены торчала насадка для душа.

Я пустила воду, думая, что она не скоро нагреется, но меня – о чудо! – сразу окутал пар. Мыло, пахнущее медом и нектарином, помогло снять напряжение, мучившее меня все последние сутки.

Вымывшись, я натянула джинсы, носки, водолазку. Розетки для фена не было, поэтому я просто вытерла волосы и связала их в конский хвост.

– Марта принесла чай, – сообщил Мэтью, когда я вышла. – Налить тебе?

Я блаженно вздохнула, отпив глоток.

– Так когда же я увижу «Aurora Consurgens»?

– Когда я буду уверен, что ты не заблудишься на пути к ней. Готова к большой экскурсии?

– Да. – Я надела мокасины, сбегала в ванную за свитером. Мэтью терпеливо ждал, стоя у лестницы. – Может, чайник захватим вниз?

– Нет, Марта придет в ярость, если я позволю гостье убрать посуду. Подожди хотя бы денек.

Мэтью, похоже, мог ходить по этим стертым ступеням с завязанными глазами, но я шла осторожно, придерживаясь за стену.

У себя в кабинете он показал мне мой ноутбук – тот, уже подключенный, стоял на столе у окна. На первом этаже пахло дымком от разожженного Мартой камина.

– Начнем экскурсию с библиотеки, – взмолилась я.

Эту комнату тоже долгие годы заполняли мебелью и разными безделушками. У французского секретера времен Директории стоял итальянский стул «савонарола», а витрины на громадном дубовом столе, относящемся примерно к 1700 году, словно взяли из музея Викторианской эпохи. Но нескончаемые ряды переплетенных в кожу книг на ореховых полках и обюссонский ковер в золотисто-сине-коричневых тонах сглаживали разницу в стилях.

Книги, как в большинстве старинных библиотек, были расставлены по ранжиру. Толстые манускрипты стояли корешками внутрь и разукрашенными застежками наружу – названия были надписаны на обрезе. Инкунабулы и книжки карманного формата представляли историю книгопечатания от 1450-х до наших дней. Были тут и первые издания: «Шерлок Холмс» Артура Конан Дойла и «Меч в камне» Т. Х. Уайта. Еще один шкаф вмещал большие инфолио – атласы, гербарии, медицинские труды. Если все это хранится внизу, какие же сокровища можно найти в кабинете Мэтью?

Он позволил мне налюбоваться вдоволь. Вернувшись к нему, я не нашла слов – только головой покачала от изумления.

– Представь, что покупаешь книги веками. – Мэтью пожал плечами, напомнив мне Изабо. – Они накапливаются сами собой. Это притом, что от многих пришлось избавиться – иначе они бы и в Национальную библиотеку не влезли.

– Где же она?

– Вижу, твое терпение на исходе. – Мэтью снял с полки небольшую книжку в черном тисненом переплете и подал мне.

Я оглянулась в поисках подставки для чтения.

– Открывай смело, она не рассыплется, – засмеялся вампир.

Я привыкла относиться к таким книгам как к бесценным редкостям и потому приоткрыла томик очень осторожно. В глаза бросились переливы ярких красок, позолота и серебро.

– Ох! – Знакомые мне экземпляры «Aurora Consurgens» были далеко не столь великолепны. – Прелесть какая! Известно, кто ее иллюстрировал?

– Женщина, которую звали Бурго Ле Нуар. Пользовалась большой популярностью в Париже середины четырнадцатого века. – Мэтью взял у меня книгу и раскрыл полностью. – Вот, посмотри.

Первая иллюстрация изображала королеву, стоящую на пригорке. Под ее широко раскинутым плащом укрывались семеро малорослых созданий. Обрамляли картинку вьющиеся лозы с раскрывающимися бутонами и птицами на ветвях. Платье королевы, шитое золотом, сверкало на алом фоне. В самом низу страницы был нарисован щит, а на нем чернью и серебром – герб. Сидящий на щите мужчина в черной мантии смотрел на королеву, с мольбой простирая к ней руки.

– Этому никто не поверит. Неизвестный экземпляр «Aurora Consurgens», иллюстрированный женщиной? Я даже сослаться на него не смогу.

– Я одолжу его на год Библиотеке Бейнеке, если это тебе поможет. Анонимно, само собой. Эксперты припишут рисунки отцу Бурго, но в действительности это ее работа. У нас должна быть купчая на эту книгу… надо спросить Изабо, где лежат вещи Годфри.

– Годфри? – Я рассматривала герб, где змея с хвостом во рту окружала кольцом цветок лилии.

– Мой брат, – сразу помрачнел Мэтью. – Погиб в тысяча шестьсот шестьдесят восьмом году на одной из проклятых войн Людовика Четырнадцатого. – Он осторожно закрыл книгу и положил на стол. – Потом заберу ее в кабинет, и ты посмотришь как следует. По утрам Изабо читает в библиотеке газеты, но в остальное время здесь пусто. Можешь рыться на полках сколько вздумается.

Он провел меня через салон в большой холл и, стоя у китайской чаши, показал галерею для менестрелей, люк, через который до изобретения каминов и труб выходил дым, а также дверь на сторожевую башню. Слазить туда мы решили завтра.

Цокольный этаж представлял собой лабиринт из кладовых, винных погребов, кухонь, людских и буфетных. Откуда-то, по локоть в муке, вышла Марта и вручила мне свежевыпеченную булочку. Пока я ее жевала, Мэтью рассказывал, в каких комнатах прежде хранили зерно, подвешивали оленьи туши и делали сыр.

– Но вампиры же ничего этого не едят, – заикнулась я.

– Зато наши арендаторы ели. Марта любит готовить.

Я, в восторге от булочки и омлета, пообещала обеспечить ее работой.

По дороге сюда мы спустились на целый марш, но в огород и сады вышли, не поднимаясь по лестнице. На грядках, прямиком из шестнадцатого столетия, росли травы и овощи. Бордюром служили розовые кусты, но заинтриговавший меня запах исходил не от них. Я направилась к приземистой постройке неподалеку.

– Осторожно, Бальтазар кусается, – предупредил Мэтью, спеша следом за мной.

– Который из них Бальтазар?

Мэтью вошел следом за мной в конюшню:

– Тот самый, который об тебя чешется.

Я стояла спиной к огромному жеребцу, а ноги мне тем временем обнюхивали мастиф с волкодавом.

– Меня не укусит. – (Першерон, нагнув голову, потерся ушами о мое бедро.) – А кто эти джентльмены? – Я потрепала волкодава по шее. Мастиф облизывал мою руку.

– Тот, кого ты гладишь, – Фаллон, второй – Гектор. – Мэтью щелкнул пальцами. Собаки тут же подбежали к нему и уселись, ожидая дальнейших распоряжений. – Ты бы отошла от коня.

– Почему? Он хороший.

Бальтазар в знак согласия топнул и повел ухом, высокомерно глядя на Мэтью.

Когда летит на пламя мотылек,
Он о своем конце не помышляет,

продекламировал тот. – Когда ему делается скучно, он перестает быть хорошим. Отойди, пожалуйста, пока он не разнес свой денник в щепки.

– Твой хозяин так нервничает, что читает стихи безумного итальянского клирика. Завтра принесу тебе что-нибудь вкусное. – Я чмокнула Бальтазара в нос.

Он заржал, нетерпеливо перебирая копытами.

– Ты знаешь, кто автор? – искренне удивился Мэтью.

– Джордано Бруно.

Когда олень от жажды изнемог,
Спеша к ручью, он о стреле не знает;
Когда сквозь лес бредет единорог,
Петли аркана он не примечает[39].

– Тебе знакомы труды Ноланца? – Знаменитый мистик шестнадцатого века именовал себя именно так.

Неужели Мэтью и его знал? Он, похоже, водился со всеми чудаками, которые когда-либо жили на свете.

– Он был последователем Коперника. История науки – моя специальность, а вот тебе его работы откуда известны?

– Читал, – уклончиво сказал Мэтью.

– Ты знал его! – заявила я прокурорским тоном. – Он что, был даймоном?

– И боюсь, из тех, что слишком часто переходят грань между безумием и гениальностью.

– Следовало догадаться. Он верил во внеземные цивилизации и проклинал инквизиторов по пути на костер.

– И хорошо понимал, что такое желание.

– «Желание шпорит, страх уздой берет». Он фигурировал в твоем эссе для колледжа Всех Душ?

– Отчасти. – Мэтью поджал губы. – Пойдем-ка отсюда. О философии поговорим в другой раз.

Я вспомнила еще кое-что. Бруно писал о Диане – богине Диане.

– Бальтазар как-никак не пони. – Мэтью взял меня за локоть и увлек прочь.

– Я вижу, но вполне могла бы с ним справиться. – «Aurora Consurgens» и итальянский философ мигом забылись при мысли о таком приключении.

– Ты и верхом ездишь? – Мэтью не переставал удивляться мне.

– Выросла, можно сказать, в деревне и езжу с детства. Выездка, барьеры и все такое.

Скачка на лошади еще больше напоминает полет, чем гребля.

– У нас есть другие лошади. Бальтазара оставь в покое, – решительно велел Мэтью.

Это мне награда за Францию – с лошадьми я даже Изабо как-нибудь вытерплю.

Мэтью повел меня к другому концу конюшни, где стояли еще шесть великолепных скакунов. Два крупных, почти с Бальтазара, черных коня, округлая рыжая кобылка, гнедой мерин и двое серых андалусиек с крутыми шеями и большими копытами. Одна из них подошла к двери стойла посмотреть, что происходит в ее владениях.

– Нар Ракаса, Огненная Плясунья, – представил Мэтью, поглаживая ей морду. – Мы ее зовем просто Ракасой. Отличный скакун, только с норовом. Вы должны хорошо поладить.

Не клюнув на столь изящно предложенную наживку, я позволила Ракасе обнюхать мою голову.

– А сестру ее как зовут?

– Фиддат, Серебряная. – Фиддат, с добрыми темными глазами, тоже подошла к нам, когда услышала свое имя. – Это лошадь Изабо, а вон те, Дар и Саяд, – мои, – показал на вороных Мэтью.

– Что значат их имена?

– Дар по-арабски «время», Саяд – «охотник». Саяд любит гоняться за дичью и скакать через изгороди, а Дар – терпеливый, спокойный конь.

Продолжив экскурсию, Мэтью сообщил мне названия ближних гор и показал, в какой стороне город. Рассказал, как реконструировался замок, – строителям пришлось использовать другой камень, поскольку прежний больше не добывали. Я решила, что теперь не потеряюсь в усадьбе, ведь центральное здание видно отовсюду.

– Почему я чувствую такую усталость? – зевнула я, когда мы возвращались обратно к замку.

– Ты безнадежна, – вздохнул Мэтью. – Перечислить тебе, что произошло за последние тридцать шесть часов?

По его настоянию я согласилась опять прилечь. Мэтью остался в кабинете, а я поднялась наверх и рухнула на кропать – даже свечи не задула, до того утомилась.

Мне приснилось, что я скачу по темному лесу в подпоясанной зеленой тунике и сандалиях с ремешками до самых колен. Собаки лают, конские копыта топчут подлесок, за плечом у меня колчан со стрелами, в руке лук, позади слышна погоня, но мне не страшно – я знаю, что им меня не догнать.

«Лети», – приказала я лошади, и она полетела.


Глава 19

На следующее утро я только и думала что о конной прогулке.

Почистив зубы и кое-как причесавшись, я натянула черные легинсы – единственное, что могло у меня сойти за бриджи для верховой езды. Кроссовки в стременах не удержатся, придется надеть мокасины. Не совсем то, но сойдут. Наряд довершили футболка с длинными рукавами и флиска. Я собрала волосы в хвост, влетела в спальню и наткнулась на Мэтью.

Облаченный в темно-серые бриджи и черный свитер вампир стоял в дверном проеме, загораживая мне дорогу вытянутой рукой.

Следовало ожидать… Вчерашний ужин с Изабо прошел, мягко говоря, напряженно, и мой последующий сон пронизывали кошмары. Мэтью несколько раз за ночь поднимался ко мне.

– Давай покатаемся! Я в порядке, честное слово. Движения и свежий воздух – как раз то, что мне нужно.

Мэтью убрал руку, но смерил меня мрачным взглядом:

– Если хоть раз покачнешься в седле, поворачиваем домой. Понятно?

– Понятно.

Внизу я направилась в столовую, но Мэтью меня удержал:

– Поедим в кухне.

Значит, торжественный завтрак с Изабо, взирающей на меня поверх «Монд», отменяется? Уже хорошо.

Ели мы, однако, не в кухне, а в комнате экономки. Круглый, весь в царапинах стол возле пылающего камина был накрыт на двоих, хотя восхитительной стряпней Марты наслаждалась одна только я. Посредине высился большущий чайник, завернутый в льняное полотенце. Марта сокрушалась по поводу моей бледности и темных кругов под глазами.

Когда я стала чуть медленнее орудовать вилкой, Мэтью водрузил на стол целую пирамиду коробок, увенчанную черным бархатным шлемом с эластичной подбородочной лентой.

– Это тебе.

Назначение похожего на бейсболку шлема было предельно ясным. Прочный, несмотря на бархатное покрытие, он помогает хрупкому человеческому черепу выдержать удар о землю. Я эти штуки терпеть не могла, но безопасность есть безопасность.

– Спасибо. А что в коробках?

– Открой – и увидишь.

В верхней лежали черные бриджи с замшевыми вставками, чтобы лучше держаться в седле. Судя по виду, они мне как раз, и в них, конечно, ездить куда удобней, чем в скользких легинсах. Не иначе, Мэтью сообщил кому-то по телефону мои размеры, пока я спала. Я улыбнулась ему.

В той же коробке обнаружился стеганый черный длиннополый жилет с металлическими защитными ребрами на швах. Настоящий черепаший панцирь, громоздкий и неудобный.

– Это мне не понадобится, – нахмурилась я.

– Понадобится, если собираешься ехать верхом, – ровным голосом сообщил Мэтью. – Ты говоришь, что у тебя большой опыт, значит приспособишься без проблем.

Я вспыхнула, пальцы подозрительно зазудели. Мэтью смотрел на меня с интересом, Марта, принюхиваясь, встала в дверях. Я сделала несколько глубоких вдохов, и зуд прекратился.

– Садясь в мою машину, ты пристегиваешься. Садясь на мою лошадь, надеваешь защитный жилет, – столь же ровным голосом заявил Мэтью.

Наши взгляды скрестились, но я сдалась первая, опасаясь лишиться прогулки. Марта от души веселилась: наши переговоры забавляли ее не меньше, чем стычки Изабо с Мэтью.

Покорившись, я пододвинула к себе нижнюю коробку, длинную и тяжелую. Когда я подняла крышку, запахло кожей.

Сапоги. Черные, до колен. Я в жизни не выступала на состязаниях и такой обуви при своих ограниченных средствах никогда не носила.

– Спасибо, – выдохнула я, трогая лоснящуюся кожу.

Мэтью заметно удивила моя реакция, и от этого у меня на сердце стало еще теплей.

– Мне кажется, они тебе будут впору.

– Иди переоденься, девочка, – позвала Марта.

Раздевалкой нам послужила прачечная. Я мигом содрала с себя хлопковые с лайкрой легинсы и влезла в бриджи. Марта взяла у меня вещи и покачала головой, глядя на мои мышцы.

– Раньше женщины не скакали верхом, как мужчины.

Мэтью, снова отдававший кому-то указания (теперь по телефону), посмотрел на меня с одобрением:

– Ну вот, так лучше. Здесь нет «холуя», чтобы сапоги снимать и надевать, придется идти до конюшни в туфлях.

– Нет, я хочу сейчас!

– Ладно, садись, – вздохнул он. – В первый раз ты их без посторонней помощи не наденешь.

Мэтью подвинул стул вместе со мной поудобнее и подставил правый сапог. Я сунула туда ногу по щиколотку и поняла, что он прав: сама я нипочем бы не продвинулась дальше. Мэтью, держа сапог за пятку и носок, осторожно его поворачивал, а я тянула за голенище. Через пару минут нога пролезла, Мэтью поднажал, и сапог стал на место.

Таким же манером мы надели второй. Я вытянула ноги, любуясь ими. Мэтью поддергивал, похлопывал и просовывал холодные пальцы за голенище, проверяя, нормально ли циркулирует кровь. Я встала – собственные ноги показались мне непривычно длинными, – сделала несколько пробных шагов, покрутилась на пятках.

– Спасибо. – Привстав на носках, я обхватила Мэтью за шею. – Они прелесть.

В Оксфорде Мэтью таскал мой ноутбук и коврик для йоги, здесь – шлем и жилет. Конюшня была открыта, внутри кто-то работал.

– Жорж, – позвал Мэтью.

Из-за угла вышел маленький жилистый конюх неопределенного возраста (но не вампир), со скребком и уздечкой. Бальтазар, когда мы прошли мимо, топнул и замотал головой, напоминая: ты обещала.

– На, малыш. – Я подала ему на ладони яблоко, которое стащила у Марты.

Бальтазар деликатно, одними губами, взял его и с торжеством посмотрел на хозяина.

– Да, сегодня ведешь себя словно принц, – сухо заметил Мэтью, – но это не значит, что при первом удобном случае ты не превратишься в черта.

Бальтазар сердито стукнул копытами.

Мы прошли в сбруйную: обычные уздечки и седла, а еще какие-то деревянные стульчики, снабженные с одного бока перильцами.

– Что это?

– Дамские седла. – Мэтью скинул ботинки и запросто натянул разношенные высокие сапоги: притопнул, подтянул, и готово. – Изабо предпочитает такие.

Дар и Ракаса в леваде с интересом прислушивались к беседе Мэтью и Жоржа, обсуждавших препятствия, которые могут нам встретиться. Я протянула Дару ладонь, жалея, что у меня больше нет яблок. Тот разочарованно фыркнул, учуяв сладкий фруктовый запах.

– В следующий раз обязательно. – Я нырнула под его шеей к Ракасе. – Здравствуй, красавица.

Она приподняла правую ножку и наклонила ко мне голову. Я огладила гладкие шею и плечи, приучая ее к своим рукам. Проверила, хорошо ли затянуты подпруги и нет ли складок на вальтрапе. Ракаса обнюхала меня, ткнулась в карман, где раньше лежало яблоко, и сердито мотнула головой.

– И тебе принесу, – со смехом пообещала я, положив руку на круп. – Давай-ка посмотрим.

Колдуны не любят, когда их макают в воду, а лошади – когда трогают их копыта, но я никогда не сажусь верхом, не убедившись, что в копытах ничего не застряло, – привычка такая и суеверие заодно.

Выпрямившись, я увидела, что мужчины пристально на меня смотрят. Жорж сделал какое-то одобрительное замечание, Мэтью, задумчиво кивнув, протянул мне шлем и жилет. Жесткий жилет сидел плотно, но был не так страшен, как я ожидала. Волосы, связанные в хвост, не помещались под шлем, и я некоторое время возилась с эластичной лентой под подбородком. Мэтью оказался рядом как раз вовремя, чтобы подсадить меня в стремя.

– Почему ты никогда не ждешь, чтобы тебе помогли? – проворчал он мне на ухо.

– Я вполне могу сама сесть на лошадь.

– Знаю, что можешь. – Он ухватил меня за ногу, подкинул в седло, проверил подпруги, длину стремян и лишь тогда отошел к своему коню. Его посадка доказывала, что он провел в седле не одну сотню лет. Король, да и только.

– Тихо, – шепнула я, прижав шенкеля к бокам нетерпеливо приплясывавшей Ракасы.

Она недоуменно качнула головой и стала прядать ушами.

– Пусти ее пока по леваде. Я сейчас, только седло проверю. – Мэтью, упершись коленом в левое плечо Дара, возился со стременем.

Я прищурилась. Седло тут, конечно, было ни при чем – он хотел посмотреть, как я езжу.

Я пустила Ракасу шагом. Она, оправдывая свое имя, действительно танцевала, поднимая и плавно опуская каждую ногу. Когда я сжала ее шенкелями, танцевальный шаг перешел в такую же плавную рысь. Мэтью больше не притворялся, что подтягивает стремя, Жорж широко улыбался, облокотившись на изгородь.

«Чудо-девочка», – произнесла я беззвучно.

Ракаса навострила левое ухо и слегка прибавила ходу. Я прижала шенкель чуть за стременем, и она, выбрасывая ноги и выгнув шею, пошла легким галопом. Сильно ли рассердится Мэтью, если мы сейчас перемахнем через изгородь?

Думаю, да.

– Ну-с? – спросила я, описав полукруг и опять перейдя на рысь.

Жорж кивнул и открыл нам ворота.

– Сидишь хорошо, – одобрил Мэтью, проинспектировав меня сзади, – и поводья хорошо держишь. – Кстати, – добавил он между делом, подъехав ближе, – на твоем предполагаемом прыжке через изгородь наша вылазка тут же бы и закончилась.

Старые садовые ворота вывели нас прямо в лес. Мэтью заметно расслабился, удостоверившись, что двуногих созданий рядом с нами не наблюдается.

Он послал Дара рысью, Ракаса послушно дожидалась моей команды. Я тронула ее шенкелями, не переставая дивиться плавному ходу.

– А какой породы твой Дар?

– Дестриер, я бы сказал. Его отличительные черты – быстрота и живость.

На таких лошадях ездили крестоносцы.

– Я думала, что дестриер – это огромный боевой конь.

Дар был крупнее Ракасы, но ненамного.

– Для того времени они и были огромными, но мужчин из нашей семьи, в доспехах и при оружии, все равно поднять не могли. Такие, как Дар, нам служили для удовольствия, а в бой мы ехали на першеронах наподобие Бальтазара.

Я смотрела между ушей Ракасы, набираясь мужества для следующего вопроса.

– Можно спросить про твою мать?

– Конечно. – Мэтью повернулся ко мне и уперся кулаком в бедро, держа поводья другой рукой.

Вот, значит, как ездили верхом средневековые рыцари.

– Почему она так ненавидит колдунов? Вампиры и колдуны – извечные враги, это понятно, но в ее неприязни ко мне я чувствую что-то личное.

– Того, что ты пахнешь весной, тебе мало?

– Да. Хотелось бы знать истинную причину.

– Она тебе завидует.

– Это еще почему?

– Давай разберемся. Во-первых, ты наделена волшебной силой и можешь заглянуть в будущее. Во-вторых, способна рожать детей и передавать свою силу им. В-третьих… тебе легко умереть.

– У Изабо есть ты и была Луиза.

– Да, она создала нас обоих, но это, вероятно, не то же самое, что родить.

– А почему она так завидует способности видеть будущее?

– Это связано с ее собственным обращением. Тот, кто создал ее, не спрашивал разрешения, – помрачнел Мэтью, – и сделал ее вампиром, чтобы взять в жены. До того она слыла ясновидящей и была достаточно молода, чтобы иметь детей. Став вампиром, она лишилась и того и другого. Изабо так и не смирилась с этой потерей, а колдуны постоянно напоминают ей об утраченном.

– Ну а легкая смерть здесь при чем?

– Она тоскует по отцу. – Мэтью замолчал, и я благоразумно воздержалась от новых вопросов.

Лес поредел, Ракаса нетерпеливо зашевелила ушами.

– Вперед, – махнул рукой Мэтью, показывая на лежащее за опушкой поле.

Ракаса по моей команде закусила мундштук и рванулась вперед. Взбираясь на холм, она чуть замедлилась, но на вершине принялась приплясывать и мотать головой, радуясь, что Дар внизу, а она наверху. Мы с ней описали восьмерку, ни разу не споткнувшись на поворотах.

Дар снялся с места в карьер и рванул к нам с невероятной быстротой – черный хвост так и стлался за ним. Я, раскрыв рот, придержала Ракасу. Вот, значит, в чем сила дестриеров: переходят от нуля сразу к шестидесяти, как хороший спортивный автомобиль. Мэтью не натягивал поводья – Дар сам остановился как вкопанный в шести футах от нас, слегка поводя боками.

– Ну вы даете! Мне ты даже через ограду не дал перепрыгнуть, а сам такое вытворяешь.

– Дару недостает нагрузки – это как раз то, что ему требуется. – Мэтью с ухмылкой потрепал скакуна по шее. – Поскачем наперегонки? Мы вам, разумеется, дадим фору, – с учтивым поклоном заверил он.

– Идет. Где финишируем?

Мэтью показал на одинокое дерево вдалеке на холме. На выбранной им дистанции не было никаких препятствий, – возможно, Ракаса не умеет так резко останавливаться, как Дар.

Я понимала, что вампира удивить трудно и что Ракаса, несмотря на все свои достоинства, ни за что не обскачет Дара, но мне очень хотелось, чтобы она показала себя. Я нагнулась, на миг уперлась подбородком в ее теплую шею, закрыла глаза и мысленно приказала: лети.

Она рванулась вперед, как от хлыста. Теперь мною руководили только инстинкты.

Я привстала на стременах, завязала поводья в свободный узел. Когда Ракаса набрала скорость и выровнялась, я снова опустилась в седло, вынула ноги из бесполезных стремян, ухватилась за гриву. Позади, как в моем сне, грохотали копыта преследователей – Дара и Мэтью. С закрытыми глазами я сжала левую руку, словно удерживая что-то невидимое, и пригнулась к шее Ракасы.

Лети, повторил голос в моей голове – теперь он звучал как чужой. Ракаса помчалась еще быстрее.

Даже с закрытыми глазами я чувствовала, что дерево уже близко. Мэтью выругался по-окситански. В последний момент Ракаса свернула в сторону и перешла на легкий галоп, а после на рысь. Почувствовав, как натянулись ее поводья, я открыла глаза.

– Ты всегда скачешь на незнакомой лошади во весь опор, отпустив поводья, с закрытыми глазами и без стремян? – с холодной яростью спросил Мэтью. – Ты и гребешь с закрытыми глазами, я видел, и ходишь тоже. Я всегда подозревал, что здесь замешана магия. Выходит, ты и на скачках ею пользуешься, иначе убилась бы. Мне сдается, ты отдавала Ракасе команды мысленно, а не с помощью рук или ног.

Неужели правда? Мэтью соскочил с Дара, перекинув правую ногу через его шею, взял Ракасу под уздцы и приказал мне:

– Слезай.

Я хотела спешиться традиционным способом, через круп, но Мэтью сам сдернул меня с Ракасы. Теперь понятно, почему он предпочитает спрыгивать, не поворачиваясь спиной: так его сзади никто не схватит. Прижав меня к себе и уткнувшись губами в мои волосы, он прошептал:

– Dieu! Больше никогда так не делай, пожалуйста.

– Ты говорил, чтобы я делала, что получается, и не волновалась, для того сюда и привез.

– Извини. Я стараюсь не вмешиваться, но очень уж трудно смотреть, как ты совершенно бессознательно распоряжаешься неведомой тебе силой.

Мэтью подвязал поводья, чтобы лошади, не наступая на них, могли щипать редкую осеннюю травку, и с мрачным видом вернулся ко мне:

– Хочу кое-что тебе показать.

Мы расположились под деревом. Я вытянула ноги, чтобы голенища в них не впивались, Мэтью опустился на колени и достал из кармана бриджей несколько страниц с серыми и черными полосками на белом фоне. Видно было, что эту пачку много раз складывали.

Анализ ДНК.

– Мой? – спросила я.

– Твой.

– Когда ты его получил? – Я провела пальцем от одной полоски к другой.

– Маркус принес его мне в Новый колледж. Я не хотел говорить о нем сразу после того, как тебе напомнили о смерти родителей… Не знаю, правильно решил или нет.

Я кивнула, и Мэтью стало заметно легче.

– Что здесь сказано?

– Нам пока не все ясно… но Маркус и Мириам обнаружили в твоей ДНК уже известные нам маркеры.

Слева от полосок, часть которых была обведена красным, шли мелкие, но разборчивые примечания Мириам.

– Вот этот генетический маркер отмечает ясновидение, – палец Мэтью задержался на первой из обведенных полосок и двинулся дальше, – этот – способность летать по воздуху, этот – за способность найти потерянное. – От этого перечня у меня голова пошла кругом, а Мэтью меж тем продолжал: – Ты владеешь телекинезом, можешь разговаривать с мертвыми, менять облик, насылать чары и проклинать. Здесь у нас, в одной группе, чтение мыслей, телепатия и эмпатия.

– Быть не может!

Никогда не слышала, чтобы у колдуна было больше одного-двух талантов, а Мэтью перечислил уже с дюжину.

– Может, как видишь. Эти силы могут не проявиться, но генетическая предрасположенность к ним у тебя имеется. – На следующей странице тоже были красные кружки и примечания. – Это маркеры стихий. Земля присутствует почти у всех колдунов, некоторые демонстрируют пару земля-воздух или земля-вода, но у тебя в наличии все три элемента – такого нам еще не встречалось. Да еще и огонь – огромная редкость.

– Что означают эти маркеры? – спросила я, чувствуя неприятное покалывание в руках и ногах.

– Предрасположенность к управлению той или иной стихией. Судя по ним, ты способна вызывать не только колдовской ветер, но и колдовской огонь и колдовскую воду.

– Ты забыл про землю.

– Земля в ДНК означает обычно власть над растениями, но в сочетании с чарами и проклятиями – даже чем-то одним – показывает врожденный дар к ворожбе.

Тете Саре хорошо удаются заклинания. Эмили не очень, зато она летает на короткие расстояния и видит будущее. Всех колдунов различают по этому классическому принципу: одни ворожат, как Сара, другие пользуются магией. Иначе говоря, ты либо вызываешь что-то словами, либо просто обладаешь силой, которой пользуешься. Я закрыла лицо руками. С меня вполне бы хватило пророческого дара, которым владела мать, но власть над стихиями? Разговоры с мертвыми?

– Из этого списка у меня, кажется, проявились только четыре способности… ну пять.

– Думаю, больше. Ты передвигаешься с закрытыми глазами, подчиняешь себе Ракасу, пускаешь ток. У нас пока просто нет для всего этого названий.

– Но это, надеюсь, все?

– Не совсем. – Мэтью снова перевернул страницу. – Эти маркеры мы пока не можем идентифицировать. Обычно мы сверяем с анализом ДНК отчеты о деятельности соответствующего колдуна (иногда такого, который жил много сотен лет назад), но в нашем случае это не проходит.

– Анализ не объясняет, почему магия во мне активировалась только теперь?

– Для этого никакой анализ не нужен. Твоя магия пробуждается после долгого сна, вот и все. Ей надоело бездельничать, вот она и берет свое – кровь сказывается. – Мэтью грациозно поднялся на ноги и помог встать мне. – Простудишься, если будешь сидеть на земле, – не хватало мне еще перед Мартой оправдываться.

Он свистнул лошадям, и те, на ходу пережевывая травку, затрусили к нему.

Мы катались еще час, исследуя леса и поля вокруг Сет-Тура. Мэтью показал мне, где водятся кролики, – там отец когда-то учил его, как стрелять из арбалета, чтобы не выбить самому себе глаз. На обратном пути моя тревога относительно результатов анализа сменилась приятной усталостью.

– Завтра все будет болеть. Сто лет не выезжала верхом.

– По тебе не скажешь. – Впереди показались ворота замка. – Ты хорошая всадница, только одна не езди – здесь легко заблудиться.

Я понимала, что дело не в этом: Мэтью опасался, что меня могут найти.

– Хорошо, не буду.

Мэтью ослабил пальцы, стиснувшие поводья. Он привык к беспрекословному повиновению – просьбы и переговоры для него внове, – но ни единой вспышки гнева я сегодня не наблюдала.

Направив Ракасу впритирку к Дару, я взяла Мэтью за руку и коснулась губами его твердой холодной ладони.

Зрачки вампира расширились от изумления. Я отпустила его руку и повернула к конюшне.


Глава 20

После обеда, на котором Изабо, к счастью, отсутствовала, я хотела сразу взяться за «Aurora Consurgens», но Мэтью убедил меня сперва принять ванну, чтобы немного унять неизбежную боль в мышцах. На середине лестницы пришлось растирать сведенную ногу – впереди брезжила расплата за утренние восторги.

После божественно долгой ванны я надела свободные черные брюки, свитер, носки. В кабинете горел камин. Интересно, каково это – управлять огнем, подумала я, протянув к нему руки. Озаренные красно-оранжевыми отсветами пламени пальцы тут же засвербели в ответ, и я от греха подальше спрятала руки в карманы.

– Твоя рукопись рядом с компьютером, – сообщил Мэтью из-за письменного стола.

Черная обложка притягивала меня как магнит. Сев за стол, я осторожно раскрыла ее. Краски были еще ярче, чем мне запомнилось. Я полюбовалась королевой и перевернула страницу.

«Incipit tractatus Aurora Consurgens intitulatus» – «Сие есть начало труда, именуемого Восходом Зари». Слова мне были знакомы, но я все равно ощутила трепет, как при первом прочтении. «С нею приходит все доброе. Она известна как Мудрость Юга, взывающая к толпам на улицах града», – переводя с латыни, читала я. Книга изобиловала парафразами из Священного Писания и других текстов.

– У тебя здесь, случайно, Библии нет?

– Есть, только не помню где. – Мэтью привстал, не отрывая глаз от компьютерного экрана. – Сейчас поищу.

– Не надо, я сама.

Книги у Мэтью стояли не по размеру, а в хронологическом порядке. Первая полка была жутко древняя – дух захватывает, если подумать, что на ней может отыскаться. Утраченные труды Аристотеля?

Около половины книг было расставлено корешками внутрь – имена авторов или названия значились толстыми черными буквами на обрезе, – но на середине комнаты корешки уже были повернуты наружу, щеголяя золотым и серебряным тиснением.

Минуя рукописи с толстыми неровными страницами и греческими названиями, я искала толстую печатную книгу. Наткнувшись на том в коричневом переплете с позолоченной надписью, мой указательный палец замер.

– Мэтью, неужели это действительно «Biblia Sacra» тысяча четыреста пятидесятого года?

– Действительно, – машинально ответил Мэтью, чьи пальцы летали по клавишам с нечеловеческой быстротой.

Я оставила Библию Гутенберга на месте и продолжила поиски, надеясь найти менее редкостный экземпляр. На книге с надписью «Пиесы Уилла» мой палец опять застыл.

– Эти книги тебе дарили друзья?

– В основном, – пробормотал Мэтью.

Ну что ж, отложим на потом раннеанглийскую драматургию вместе с немецким книгопечатанием.

Почти все книги были в безупречном состоянии – неудивительно, если учесть, кто их владелец, – но попадались и потрепанные. У одной, большого формата, но тонкой, на углах сквозь кожу просвечивали деревянные доски. Любопытствуя, почему книгу так зачитали, я вытащила ее и открыла. «Анатомический атлас» Везалия[40] издания 1543 года – первый, представляющий человеческое тело в разрезе.

Я стала искать другие ключи к характеру хозяина библиотеки и нашла еще одну потрепанную книгу, толще и меньше форматом. «De motu»[41], – было написано на обрезе. Трактат Уильяма Гарвея о кровообращении и работе сердца, впервые опубликованный в 1620-х, – новинка в самый раз для вампиров, хотя о сердечно-сосудистой системе у них должны были сложиться свои представления.

Другие потрепанные книжки были посвящены электричеству, микроскопам, физиологии. Самая зачитанная стояла в разделе девятнадцатого века и являлась первым изданием дарвиновского «Происхождения видов».

Покосившись на Мэтью, я сняла ее с полки с ловкостью магазинного вора. Зеленый коленкоровый переплет с вытисненными золотом фамилией автора и заглавием. На форзаце Мэтью каллиграфическим почерком надписал свое имя.

Внутри лежало письмо.


Дорогой сэр!

Извините, что так промедлил с ответом на Ваше письмо от 15 октября. Я много лет собирал факты, относящиеся к изменчивости и происхождению видов. Очень рад, что мои выводы снискали у Вас одобрение, ведь моя книга скоро окажется в руках издателя.


Подпись – Ч. Дарвин, дата – 1859 г. Эти двое обменялись письмами перед самым выходом «Происхождения» в ноябре.

Страницы густо испещряли карандашные и чернильные заметки. Особенно много примечаний было в главах об инстинкте, гибридизации и родстве между разными видами.

Восьмая глава «Происхождения», посвященная инстинкту, должна была, как и труд Гарвея, пользоваться у вампиров большой популярностью. Мэтью подчеркивал в ней целые фразы и оставлял заметки как на полях, так и между строчками.

«Отсюда мы можем заключить, что при доместикации некоторые инстинкты были приобретены, природные же инстинкты были утрачены отчасти вследствие привычки и отчасти вследствие кумуляции человеком посредством отбора в ряде последовательных поколений таких своеобразных психических склонностей и действий, какие первоначально вызывались тем, что мы вследствие нашего незнания называем случайностью», – говорилось у Дарвина.

«Возможно ли, что мы сохранили в виде инстинктов то, что люди утратили вследствие случайности или привычки?» – вопрошал Мэтью на нижнем поле. Я, и не обращаясь к нему, понимала, что под словом «мы» он подразумевает созданий – не только вампиров, но и колдунов и даймонов.

В главе о гибридизации Мэтью интересовала проблема скрещиваний и стерильности.

«Первые скрещивания между формами, достаточно различными, чтоб считаться видами, и их гибриды весьма часто, но не всегда стерильны», – утверждал Дарвин. На полях рядом с этим абзацем было нарисовано генеалогическое древо с вопросительными знаками у корней и у четырех ответвлений. «Почему родственное скрещивание не привело к стерильности или безумию?» – написал Мэтью на стволе, а вверху страницы я прочитала: «1 вид или 4?» и «comment sont faites les daeos?».

Моя специальность – переводить каракули ученых на понятный всем язык. Мэтью писал это на смеси французского и латыни, а слово «даймоны» сократил на старинный лад, daeos, чтобы случайный читатель не понял, кто здесь упомянут.

«Как создаются даймоны?» Полтораста лет спустя Мэтью так и не нашел ответа на этот вопрос.

В том месте, где Дарвин обсуждал родство между видами, из-за пометок Мэтью почти не виден был оригинальный текст. В самом начале главы говорилось:

«Начиная с отдаленнейшего периода истории мира сходство между организмами выражается в нисходящих степенях, вследствие чего их можно классифицировать по группам, соподчиненным другим группам». Против этих слов большими черными буквами значилось «ПРОИСХОЖДЕНИЕ». Несколькими строчками ниже было дважды подчеркнуто: «Существование групп имело бы простое значение, если бы одна группа была приспособлена исключительно для жизни на суше, а другая – в воде, одна – к употреблению в пищу мяса, другая – растительных веществ и т. д.; но на самом деле положение совсем иное, так как хорошо известно, как часто члены даже одной подгруппы разнятся между собой по образу жизни».

Считал ли Мэтью вампирскую диету скорее привычкой, нежели определяющей характеристикой вида? В конце главы я обнаружила следующее: «Наконец, различные группы фактов, рассмотренные в этой главе, по-моему, столь ясно указывают, что бесчисленные виды, роды и семейства, населяющие земной шар, произошли каждый в пределах своего класса или группы от общих предков и затем модифицированы в процессе наследования, что я без колебаний принял бы этот взгляд, если бы даже он не был подкреплен другими фактами или аргументами». Мэтью приписал на полях: «ОБЩИЕ ПРЕДКИ» и «ce qui explique tout»[42].

Он – по крайней мере, в 1859 году – верил, что моногенез объясняет все, что даймоны, люди, вампиры и колдуны произошли, возможно, от общих предков. Что наши существенные различия есть продукт наследования, привычки и отбора. В лаборатории, когда я спросила, не представляем ли мы собой один общий вид, он ушел от ответа, но здесь ему не уйти.

Мэтью прямо-таки прилип к компьютеру. Я закрыла «Aurora Consurgens», прекратила поиски Библии и села с Дарвином у огня на диване. Заметки, оставленные вампиром в книге, могли многое о нем рассказать.

Он все еще оставался для меня загадкой, которая здесь, в Сет-Туре, стала еще более неразрешимой. Мэтью во Франции сильно отличался от английского Мэтью: я никогда еще не видела, чтобы он работал с таким увлечением, слегка сгорбившись и закусив губу острым, чуть удлиненным клыком. У него даже морщинка обозначилась между глаз. Не замечая, что я на него смотрю, он вовсю молотил по клавишам, – видимо, ноутбуки с хрупкими пластмассовыми деталями живут у Мэтью недолго. Допечатав до точки, он откинулся на стуле, потянулся и зевнул.

Это я опять-таки видела в первый раз. Может, зевок, как и сутулые плечи, – признак отсутствия напряженности? В день нашей первой встречи он сказал, что хочет знать обо всем, что происходит вокруг, а здесь ему знаком каждый дюйм, все запахи, все живое. Две вампирши, живущие в доме, – это его семья, принявшая меня ради Мэтью.

Я вернулась к Дарвину, но после ванны меня разморило, а тепло и ритмичный стук клавиш и вовсе усыпляли. Проснулась я укрытая одеялом; «Происхождение видов», заложенное бумажкой, лежало на полу рядом. От сознания, что меня поймали на подглядывании, я залилась краской.

– Добрый вечер. – Мэтью, сидевший на диване напротив, заложил книгу, которую читал сам. – Не выпить ли нам вина?

Меня это как нельзя более устраивало.

– Да, хорошо.

На столике восемнадцатого века около лестницы стояла бутылка без этикетки, уже откупоренная. Мэтью налил два бокала и один подал мне. Я понюхала напиток, предчувствуя его первый вопрос:

– Малина и леденец.

– Для колдуньи у тебя в самом деле хорошо получается, – одобрительно кивнул Мэтью.

Я пригубила:

– Что мы пьем? Нечто древнее и редкостное?

– Ни то ни другое, – расхохотался Мэтью. – Его разлили месяцев пять назад. Местное вино из винограда, что растет у дороги. Проще некуда.

Ну и пусть некуда, зато вкус приятный. Вино отдавало травой и лесом, как воздух вокруг Сет-Тур.

– Ты, вижу, предпочла Библии науку. Как тебе Дарвин?

– Ты по-прежнему веришь, что создания и люди происходят от общих предков? Что различия между нами могут быть чисто расовыми?

– Я уже говорил тебе, что не знаю, – с легким нетерпением сказал Мэтью.

– В тысяча восемьсот пятьдесят девятом ты был в этом уверен. И думал, что употребление крови в пищу – всего лишь привычка, а не видовой признак.

– Ты же знаешь, как далеко шагнула наука со времен Дарвина. Привилегия ученого – менять свое мнение в свете новой информации. – Мэтью выпил немного и поставил бокал на колено. Вино заиграло в отблесках пламени. – Кроме того, такое понятие, как расовые отличия, сегодня уже устарело. Это всего лишь слова, которыми человек привык обозначать хорошо заметную разницу между собой и кем-то другим.

– Тебя по-настоящему волнует вопрос, как и почему вы – мы все – здесь оказались. Это видно на каждой странице Дарвина.

– Вопрос, который стоит задать. И только.

Мэтью смотрел в свой бокал и говорил мягко, но профиль его был суров. Я промолчала, хотя мне очень хотелось, чтобы он улыбнулся. Он снова взялся за книгу.

Я смотрела на огонь. Когда часы на камине пробили семь, Мэтью прервал чтение:

– Пора ужинать. Спустимся в гостиную к Изабо?

– Только переоденусь сначала.

Мой гардероб не шел ни в какое сравнение с великолепием Изабо, но конфузить Мэтью больше необходимого я все-таки не хотела. На нем самом были простые черные брюки и очередной свитер из неисчерпаемого запаса, годящиеся, как обычно, и в пир и в мир. При близком знакомстве с его мягкими свитерами я стала подозревать, что все они кашемировые.

Наверху я извлекла из сумки серые брюки и тонкий бирюзовый свитер с широкими рукавами. Волосы после недавней ванны и естественной сушки сделались слегка волнистыми – порядок.

Кое-как приведя себя в порядок, я сунула ноги в мокасины и сошла вниз. Мэтью, чей острый слух уловил мое приближение, встретил меня на площадке и широко улыбнулся.

– В голубом ты мне нравишься не меньше, чем в черном. Красавица. – Он невинно поцеловал меня в обе щеки (к ним тут же прилила кровь), пропустил между пальцами мои волосы. – Не позволяй Изабо себя донимать, что бы она там ни говорила.

– Постараюсь. – У меня вырвался слабый смешок.

Изабо с Мартой были уже в гостиной. Хозяйка обложилась газетами на всех основных европейских языках, да еще на иврите и на арабском. Марта читала детектив в мягкой обложке, с завидной скоростью водя черными глазами по строчкам.

– Добрый вечер, Maman. – Мэтью наклонился и поцеловал мать; она, слегка раздув ноздри, сердито уставилась на меня.

Унюхала, что от Мэтью пахнет мной, поняла я.

– Садись, девочка. – Марта похлопала по дивану рядом с собой, предостерегающе глядя на Изабо.

Та на миг закрыла глаза. Когда они снова открылись, гнев в них сменился чем-то вроде покорности.

– Gab es einen anderen Tod, – сказала она сыну.

Мэтью с недовольной гримасой взял в руки «Вельт». Найден еще один обескровленный труп. Если Изабо хотела таким образом исключить из разговора меня, ее ожидало разочарование.

– Где? – спросила я.

– В Мюнхене, – ответил Мэтью, заслонившись газетой. – Когда же они в конце концов примут какие-то меры?

– Будь осторожен в своих желаниях, Мэтью. Как покатались, Диана?

Мэтью настороженно посмотрел на мать.

– Чудесно. Спасибо, что позволили взять Ракасу. – Я села и принудила себя смотреть в глаза Изабо не мигая.

– Она слишком своенравная, на мой вкус. – Изабо перевела взгляд на сына, который опять спрятался за газетой. – Фиддат гораздо послушнее. С годами я стала ценить в лошадях именно это качество.

«И в сыновьях тоже», – мысленно добавила я.

Марта, ободряюще улыбнувшись, принялась разливать вино. Изабо она подала большой кубок, нам с Мэтью бокалы нормальной величины.

– Спасибо, Maman, – сказал он, принюхавшись.

– Пустяки.

– Нет, не пустяки. Одно из моих любимых – спасибо, что помнишь.

– Другие вампиры тоже любят вино? – спросила я Мэтью, вдыхая перечный запах. – Ты пьешь его все время и ни чуточки не пьянеешь.

– Многие из них любят его куда больше, чем я, – усмехнулся Мэтью. – Наша семья всегда славилась воздержанностью, не так ли, Maman?

– Разве что по части вина, – весьма неэлегантно фыркнула она.

– Вам бы дипломатом быть, Изабо, – заметила я, – с вашим умением отвечать быстро и уклончиво.

Мэтью расхохотался:

– Dieu, вот уж не думал, что мою мать когда-нибудь назовут дипломатом – во всяком случае, не за ее язычок. Из всех видов дипломатии Изабо признает только меч.

Марта хмыкнула, подтверждая его правоту, а наше с Изабо общее негодование развеселило Мэтью еще сильнее.

Атмосфера за ужином была намного теплее, чем прошлым вечером. Мэтью сидел во главе стола, я справа от него, Изабо слева. Марта все время сновала между столовой и кухней, но иногда тоже присаживалась, выпивала глоток вина и принимала участие в разговоре.

Одно блюдо сменялось другим: грибной суп, куропатки, тонкие ломти говядины. Я вслух восхищалась тем, что повариха, которая сама ничего подобного не ест, так замечательно готовит. Марта смущалась, краснела и замахивалась на Мэтью, когда тот рассказывал о ее кулинарных неудачах.

– Помнишь пирог с живыми голубями? – хихикал он. – Никто тебе не сказал, что надо перестать их кормить за сутки до запекания, – ну, они и добавили в начинку… – Это стоило ему подзатыльника.

– Мэтью, – взмолилась Изабо, утирая слезы, – не дразни Марту. С тобой тоже всякое случалось.

– Я помню, – заверила Марта, чей английский улучшался час от часу. Она принесла салат, поставила между Изабо и Мэтью блюдо с орехами и начала загибать пальцы. – Однажды ты затопил замок, решив устроить бассейн на крыше. Потом забыл собрать подати. Была весна, ты заскучал и отправился в Италию на войну. Твой отец на коленях молил короля о прощении. А Нью-Йорк! – с торжеством вскричала она.

Вечер воспоминаний шел своим чередом, однако о прошлом Изабо никто и словом не поминал. Когда всплывало что-то касающееся ее, отца или сестры Мэтью, все искусно меняли тему. Заметив это, я не стала ничего говорить. Пусть все будет так, как удобно им. Я снова почувствовала себя членом семьи – хорошее чувство, даже если семья вампирская.

После ужина мы вернулись в гостиную, где огонь пылал жарче прежнего, – к вечеру в комнате стало почти тепло. Мэтью усадил Изабо, налил ей еще вина и стал возиться с проигрывателем. Мне Марта принесла чай.

– Пей, крепче спать будешь, – велела она, наблюдая за мной.

Изабо тоже смотрела, как я пью, а потом оглянулась на Марту.

Я, вообще-то, не люблю травяной чай, но этот был приятный, с легкой горчинкой.

– Вашего сбора?

– Да. Меня еще мать научила, а я научу тебя. – Она отвернулась от Изабо.

Зазвучала танцевальная музыка. Мэтью освобождал место, сдвигая кресла у камина.

– Voles dancar amb ieu? – спросил он мать, протягивая ей руки.

Сияющая улыбка сделала холодное лицо Изабо невыразимо прекрасным.

– О’кей. – Она вложила свои маленькие руки в его большие, и они дождались начала следующей мелодии.

Фред Астер и Джинджер Роджерс рядом с ними показались бы неуклюжими. Вампиры сходились и расходились, кружились и кланялись. Изабо отзывалась на малейшее прикосновение Мэтью, он воспринимал легчайшие намеки с ее стороны.

Под конец она присела в реверансе, а Мэтью поклонился.

– Что это за танец? – спросила я.

– Он начинался как тарантелла, но Maman любит разнообразие, – объяснил Мэтью, проводив Изабо на место. – Так что в середине мы перешли на вольту, а закончили менуэтом, не так ли?

Изабо кивнула и потрепала его по щеке.

– Ты всегда хорошо танцевал, – с гордостью сказала она.

– Не так хорошо, как ты, а до отца мне тем более далеко. – На лицо Изабо легла тень. Мэтью поцеловал ей руку, и она выдавила легкую улыбку. – Твоя очередь, – объявил он, повернувшись ко мне.

– Я не люблю танцевать, Мэтью, – заартачилась я.

– Не верю. – Он взял меня за правую руку. – Ты изгибаешься под немыслимыми углами, скользишь по воде в узенькой лодочке, скачешь быстрее ветра. Думаю, что танцы – это твое.

Оркестр заиграл нечто парижское из 1920-х годов – труба и ударные.

– Осторожней, Мэтью, – предостерегла Изабо.

– Ничего, Maman, не сломается.

Мэтью положил мне руку на талию и стал направлять. Я пыталась следить, куда ставлю ноги, но от этого получалось еще хуже.

– Расслабься, – шепнул Мэтью, сжав мою талию чуть крепче. – Не надо вести, предоставь это мне.

– Не могу. – Я вцепилась в его плечо, как в спасательный круг.

– Отлично можешь, – сказал он, кружа меня. – Закрой глаза, ни о чем не думай, положись на партнера.

В его руках это оказалось не так уж и трудно. Не видя кружащейся колесом комнаты, я в самом деле расслабилась и перестала беспокоиться, что мы на что-нибудь налетим. Мы двигались в темноте, и мне начинало это нравиться. Я сосредоточилась не на собственных па, а на подсказках его рук и ног. Танец колыхал меня, как вода.

– Мэтью, – снова позвала Изабо. – Le chatoiement[43].

– Я знаю, – ответил он и добавил, чувствуя, как напряглись мои плечи: – Не бойся ничего, я держу.

Я, не открывая глаз, счастливо вздохнула. Он покружил меня на вытянутой руке, привлек обратно, прижал к себе. Музыка смолкла.

– Открой глаза, – тихо сказал Мэтью.

Я повиновалась. Меня не покидало ощущение полета. Оказывается, танцевать не так уж и страшно – по крайней мере, с партнером, имеющим тысячелетний опыт и не наступающим даме на ноги.

Его лицо оказалось значительно ближе, чем я ожидала.

– Посмотри вниз, – предложил он.

Носки моих туфель болтались в нескольких дюймах над полом. Я осталась висеть в воздухе, даже когда Мэтью меня отпустил.

Вместе с осознанием этого ко мне вернулся и вес. Мэтью ухватил меня за локти, не дав рухнуть на пол.

Марта, сидевшая у огня, замурлыкала какой-то напев. Изабо резко обернулась к ней и прищурилась. Мэтью улыбался мне, я осваивалась с новыми ощущениями. Пол словно ожил – как будто тысячи крохотных ручонок шевелились под моими подошвами, готовые поймать меня или снова подкинуть вверх…

– Ну что, понравилось? – спросил Мэтью, когда Марта допела.

– Да, – засмеялась я, подумав немного.

– На это я и надеялся. Может, теперь перестанешь жмуриться, когда ездишь верхом.

Он обнял меня. От него так и веяло счастьем и будущим, полным возможностей.

Теперь уже Изабо запела Мартину песню:

Видя, как она в танце плывет,
Скажет всякий, что равных ей нет.
О, плыви, королева моя!
Прочь, завистники, прочь с моих глаз,
Мы хотим танцевать вдвоем,
Танцевать всю ночь напролет.

– «Прочь, завистники, прочь с моих глаз, – эхом повторил Мэтью, – мы хотим танцевать вдвоем».

– С тобой хоть сейчас, – опять засмеялась я, – но другим кавалерам придется подождать, пока я не пойму, отчего вдруг начала порхать.

– Ты парила, а не порхала, – уточнил Мэтью.

– Называй как хочешь, но с незнакомцами лучше этого не проделывать.

– Согласен.

Марта пересела в кресло рядом с Изабо. Мы с Мэтью, все еще держась за руки, тоже уселись.

– У нее это впервые? – спросила Изабо с искренним недоумением.

– Диана пользуется магией лишь в мелочах…

– Она очень сильна. Колдовская кровь поет в ее жилах. Ей далеко не одни мелочи по плечу.

– Это ее дело, – нахмурился Мэтью.

– Что за ребячество! Пора повзрослеть, Диана, пора взять на себя ответственность за свою истинную природу. А ты, Матье де Клермон, не рычи на меня! Ей нужно это услышать.

– Ты не вправе указывать ей, что делать.

– Как и ты.

– Прошу прощения! – (Оба де Клермона, привлеченные резким тоном, уставились на меня.) – Я, конечно, сама решу, пользоваться мне магией или нет, – продолжала я, обращаясь к Изабо, – но игнорировать ее больше нельзя – она так и выплескивается наружу. Мне, самое малое, нужно научиться как-то ее контролировать.

Изабо и Мэтью, не сводя с меня взглядов, кивнули – сначала она, потом он.

Мы сидели долго, пока в камине не прогорели дрова. Мэтью и Марту пригласил танцевать; оба они, вспоминая другие ночи у других очагов, то и дело принимались напевать. Я больше не танцевала, и Мэтью на меня не давил.

– Пойду уложу ту единственную, которая не может обходиться без сна, – заявил он под конец вечера.

Я поднялась вслед за ним, одергивая помятые брюки.

– Спокойной ночи, Изабо, спокойной ночи, Марта. Спасибо за чудесный ужин и удивительный вечер.

Марта улыбнулась в ответ, Изабо тоже попыталась, но вышла не улыбка, а скорее гримаса.

Мэтью пропустил меня вперед и поддерживал за талию, пока мы поднимались по лестнице.

– Я еще почитаю немного, – сказала я в кабинете.

Вампир стоял так близко, что я слышала его слабое прерывистое дыхание. Он взял в ладони мое лицо:

– Чем ты околдовала меня? Дело не только в глазах – хотя от них у меня в голове мутится – и не в том, что ты пахнешь медом.

Он уткнулся мне в шею, зарылся пальцами в волосы, прижал к себе мои бедра.

Наши тела слились так, будто я была создана для него.

– Всему виной твое бесстрашие, – шептал он, – и бессознательная плавность движений, и то, как ты светишься, когда размышляешь о чем-то – или когда летаешь.

Я запрокинула шею, подставляя себя его ласкам. Палец Мэтью обвел мои губы.

– Ты морщишь губы, когда спишь, знаешь? То ли сны тебе не нравятся, то ли ты хочешь, чтобы тебя кто-то поцеловал. Второе мне больше нравится. – С каждым словом он все больше офранцуживался.

Внизу ощущалось присутствие сердитой Изабо с ее острым вампирским слухом. Я попыталась отстраниться. Получилось неубедительно, и объятия Мэтью стали еще крепче.

– Мэтью, твоя мать…

Он не дал мне договорить, прижавшись своими губами к моим. Ощущая сладкий зуд не только в руках, но и во всем теле, я ответила на поцелуй. Мне казалось, что я попеременно взлетаю и падаю, и непонятно было, где кончаюсь я и начинается Мэтью. Он целовал мои щеки, веки, а когда коснулся уха, я приглушенно ахнула, и вампир с улыбкой снова приник к моим губам.

– Губы у тебя как маки, а волосы точно дышат…

– Нашел чем восхищаться, с твоей-то гривой. – Я запустила пальцы в его шевелюру. – У Изабо и у Марты волосы как шелк, а у меня как солома, пестрые и непослушные.

– За это я их и люблю. – Мэтью осторожно высвободился. – Они несовершенны, как сама жизнь, не то что вампирские. Хорошо, что ты не вампир, Диана.

– Хорошо, что ты вампир, Мэтью.

По его глазам пробежала мимолетная тень.

– Мне нравится твоя сила, – сказала я, целуя его так же пылко. – Твой ум. И даже иногда твои начальственные замашки. А больше всего, – я потерлась носом о его нос, – то, как ты пахнешь.

– Правда?

– Правда. – Я ткнулась носом в ямку между его ключицами – самое аппетитное местечко.

– Поздно уже. – Он неохотно разжал объятия. – Тебе нужен отдых.

– Пойдем со мной.

Он удивленно раскрыл глаза, а я покраснела.

Мэтью приложил мою руку к своему сердцу, которое отбило один сильный удар.

– Я поднимусь, но не останусь. У нас много времени впереди. И месяца не прошло, как мы познакомились, – не будем спешить.

Вампир – он и есть вампир.

Видя, что я приуныла, он снова поцеловал меня и сказал:

– Это тебе на будущее.

Я предпочла бы настоящее, но мои губы, попеременно леденеющие и вспыхивающие огнем, заставили усомниться в собственной готовности.

В спальне горели свечи и было тепло. Оставалось загадкой, когда Марта успела сменить столько свечей и как добилась, чтобы они горели до позднего часа, но я ей была благодарна вдвойне, поскольку ни одной розетки в комнате не имелось.

Пока я переодевалась в ванной за неплотно прикрытой дверью, Мэтью строил планы на завтра: работа и долгая прогулка пешком и верхом.

Я на все согласилась, благо работе уделялось первое место. Мне не терпелось получше рассмотреть рукопись.

Потом я забралась в кровать, а Мэтью укрыл меня и стал гасить свечи. Комната постепенно погружалась в темноту.

– Спой мне, – попросила я, глядя, как бесстрашно мелькают в огне его длинные пальцы. – Что-нибудь старинное, Мартино. – Ее пристрастие к любовным песням от меня не укрылось.

Он помолчал немного, продолжая свое занятие, и запел глубоким баритоном:

Ni muer ni viu ni no guaris,
Ni mal no-m sent e si l’ai gran,
Quar de s’amor no suy devis,
Ni no sai si ja n’aurai ni quan,
Qu’en lieys es tota le merces
Que-m pot sorzer о decazer.

В песне чувствовались страсть и печаль. Когда Мэтью допел ее, у кровати осталась гореть одна-единственная свеча.

– Что означают эти слова? – Я взяла его за руку.

– «Нет мне ни жизни, ни смерти, ни исцеления, но я не страдаю, пока ее любовь брезжит вдали». – Он наклонился и поцеловал меня в лоб. – «Не знаю, достигну ли цели, ведь и здоровье мое, и болезнь зависят от ее милости».

– Кто ее автор?

Эта песня подходит любому вампиру, подумалось мне.

– Отец посвятил ее Изабо, но лавры пожал другой.

Улыбающийся, веселый Мэтью продолжал напевать, спускаясь по лестнице. Я лежала в его постели одна и смотрела на последнюю догорающую свечу.


Глава 21

Первое, что я увидела утром после душа, был вампир с подносом – Мэтью принес мне завтрак.

– Я сказал Марте, что ты собираешься поработать, – пояснил он, снимая крышку.

– Вы с Мартой меня избалуете. – Я развернула приготовленную на стуле салфетку.

– Вряд ли это получится, с твоим-то характером. – Мэтью поцеловал меня. – Доброе утро. Хорошо спалось?

– Очень. – Я взяла у него тарелку, со стыдом вспоминая, как вчера зазывала его в постель.

Мне до сих пор было немного обидно, что он отверг мое приглашение, но этот сегодняшний поцелуй подтверждал, что наши отношения переросли дружбу и движутся в новом направлении.

После завтрака мы спустились в кабинет, включили компьютеры и взялись за работу. Рядом с моим манускриптом лежал самый обычный английский перевод Вульгаты[44], изданный в девятнадцатом веке.

– Спасибо, – сказала я через плечо, показав на книгу.

– В библиотеке нашел – моя, как видно, тебе не подходит.

– Решительно отказываюсь использовать Библию Гутенберга в качестве справочника, – назидательно, точно какая-нибудь школьная учительница, ответила я.

– Библию я знаю вдоль и поперек – можешь обращаться ко мне.

– Ты тоже не нанимался давать мне справки.

– Ну, как хочешь, – пожал он плечами.

Вскоре я с головой ушла в чтение, анализ текста и записи – только в начале отвлеклась и попросила у Мэтью какой-нибудь груз прижимать страницы. Он нашел мне бронзовую медаль с портретом Людовика XIV и маленькую деревянную ступню – от немецкого ангела, как он сказал. Отдавать их без залога он не хотел, но согласился на несколько поцелуев.

«Aurora Consurgens» – одна из самых замечательных алхимических книг. Мудрость предстает в женском образе, враждующие природные силы примиряются благодаря химии. Текст экземпляра Мэтью почти не отличался от тех «Aurora Consurgens», которые я изучала в Цюрихе, Глазго и Лондоне, но иллюстрации были совершенно другие.

Бурго Ле Нуар была настоящим мастером своего дела, и проявлялось это не только в технике, четкости и красоте рисунка. Она иначе подходила к женским персонажам. В Мудрости, например, сочетались сила и мягкость. На первой картинке, где она укрывала под плащом воплощения семи главных металлов, ее лицо светилось подлинной материнской гордостью.

Две иллюстрации, как и говорил Мэтью, ни в один известный экземпляр не входили. Обе они помещались в заключительной части, где речь шла о химической свадьбе золота и серебра. Первая помещалась рядом со словами, произносимыми женским началом. Обычно женский принцип в алхимии изображали как королеву, одетую в белое и украшенную эмблемой луны (чтобы показать связь с серебром). Бурго преобразила символическую женщину в прекрасную и устрашающую фигуру с серебряными змеями вместо волос и лицом, затененным, как луна во время затмения. Переводя латинский текст с листа, я читала: «Обратись ко мне всем своим сердцем. Пусть темный мой лик не страшит тебя. Солнечный огнь преобразил меня, моря вместили меня, земля подверглась порче из-за меня. Ночь пала на землю, когда я опустилась в топь, и сущность моя была скрыта».

Лунная Королева держала в простертой руке звезду. «Из глубины вод я взывала к тебе, из глубин земли стану взывать к проходящим мимо. Отыщите меня. Узрите меня. И если вы найдете другого, подобного мне, я вручу ему утреннюю звезду».

На лице Лунной Королевы, в полном соответствии с текстом, страх быть отвергнутой смешивался с застенчивой гордостью.

Другая иллюстрация помещалась рядом со словами мужского начала, золотого Короля Солнце. Меня пробрала дрожь при виде тяжелого саркофага с приподнятой крышкой и золотистого тела внутри. Король мирно покоился, смежив веки, и его исполненное надежды лицо наводило на мысль, что ему снится освобождение. «Восстану и отыщу пречистую жену на улицах града. Лик ее прекрасен, тело прекрасней, всего прекраснее одеяние. Она отвалит камень от двери моего гроба и дарует мне крылья голубицы, дабы взмыл я с ней в небеса, в жизнь вечную и вечный покой».

Мне вспомнился серебряный гробик, который Мэтью носил на груди. Я потянулась к Библии.

– Марк 16; Псалмы 55; Второзаконие 32, стих 40, – отрапортовал Мэтью.

– Откуда ты знаешь, что именно я читаю? – Я повернулась на стуле.

– А ты губами шевелишь, – ответил он, не переставая печатать.

Я стиснула губы. Автор использовал все библейские сюжеты, укладывающиеся в алхимическую концепцию смерти и сотворения, перефразировал их и смешал в одну кучу. Я открыла черный с золотым крестом переплет. Евангелие от Марка, 16: 3. «И говорят между собою: кто отвалит нам камень от двери гроба?»

– Нашла? – спросил Мэтью.

– Нашла.

– Хорошо.

После паузы я спросила:

– А где найти стих про утреннюю звезду? – Языческое воспитание порой сильно затрудняло мою работу.

– Откровение 2, стих 28.

– Спасибо.

– Пожалуйста. – Приглушенный смешок.

Я снова углубилась в рукопись.

Проведя два часа над готическим шрифтом, я с большой охотой согласилась на перерыв. В награду Мэтью обещал рассказать, как познакомился с физиологом семнадцатого века Уильямом Гарвеем.

– История не из занимательных, – предупредил он.

– Для тебя, может, и так, но для историка науки? Только через тебя я и могу встретиться с человеком, открывшим, что сердце – это насос.

Солнца мы не видели с самого приезда в Сет-Тур, но нас это не угнетало. Мэтью стал гораздо спокойнее, я, как ни странно, тоже радовалась, что сбежала из Оксфорда. Угрозы Джиллиан, фотография родителей, даже Питер Нокс – все это с каждым часом отступало все дальше.

Мы вышли в сад. Мэтью оживленно рассказывал о своей текущей проблеме: то, что должно было присутствовать в чьем-то анализе крови, почему-то отсутствовало. Он рисовал в воздухе хромосому и показывал, где дефектный участок. Я кивала, не совсем понимая, почему это так важно. Продолжая рассказывать, Мэтью обнял меня за плечи.

За изгородью, у ворот, через которые вчера проезжали, прислонившись к стволу каштана, стоял мужчина в черном. Изящный, словно леопард, – явно вампир.

Мэтью отодвинул меня назад, себе за спину.

Незнакомец двинулся к нам. То, что он вампир, больше не оставляло сомнений: неестественно белая кожа и огромные темные глаза. Кожаный пиджак, джинсы и ботинки – все черное – подчеркивали это еще сильнее: он, как видно, не боялся выделиться в толпе. Ангельское лицо, обрамленное длинными темными вьющимися волосами, портило хищное, как у волка, выражение. Меньше ростом и субтильнее Мэтью, он излучал силу даже на расстоянии. От его взгляда у меня под кожей разлился холод.

– Доменико, – спокойно, но чуть громче обычного произнес Мэтью.

– Мэтью, – с неприкрытой ненавистью откликнулся тот.

– Сколько лет. – По тону Мэтью можно было предположить, что этот вампир бывает здесь чуть ли не каждый день.

– Где же это было, в Ферраре? Мы оба боролись с папой, хотя, помнится, по разным причинам. Я пытался спасти Венецию, а ты – тамплиеров.

– Кажется, да, – кивнул Мэтью, не сводя с него взгляда.

– А после этого ты, друг мой, исчез куда-то. Сколько приключений мы пережили вместе, и на море, и в Святой земле. Да и в Венеции для таких, как ты, всегда было полно всевозможных развлечений. – Доменико с показной скорбью покачал головой. Итальянец, конечно же, – или кощунственный гибрид черта с ангелом. – Отчего ты ни разу не навестил меня, следуя из Франции в другую берлогу?

– Если я чем-то невольно тебя обидел, не стоит вспоминать об этом столь долгое время спустя.

– Возможно, но одно осталось неизменным за все эти годы: если где-то смута, ищи де Клермона. А это, должно быть, та самая колдунья, о которой я столько слышал. – Он бросил на меня алчный взгляд.

– Вернись в дом, Диана, – приказал Мэтью.

Я остро чувствовала опасность, но медлила, не желая оставлять его одного.

– Ступай! – бросил он еще резче.

Непрошеный гость улыбнулся, глядя куда-то поверх моего плеча. Сзади повеяло холодом, и твердые ледяные пальцы взяли меня под локоть.

– Доменико, – пропела мелодичным голосом Изабо. – Нежданно-негаданно.

– Рад видеть вас в столь добром здравии, госпожа моя, – поклонился итальянец. – Как вы узнали?

– По запаху, – презрительно молвила Изабо. – Ты явился без приглашения ко мне в дом – что сказала бы твоя мать о таком поведении?

– Будь она жива, мы спросили бы, – с плохо скрываемой злобой проговорил Доменико.

– Уведи Диану домой, Maman.

– Да, конечно. Поговорите с глазу на глаз. – Изабо повернула к дому, увлекая меня за собой.

– Чем раньше ты позволишь мне высказаться, тем скорей я уйду, – сказал Доменико. – И если должен буду вернуться, то приду уже не один. Сегодняшний визит – дань уважения вам, Изабо.

– Книги у нее нет, – заявил Мэтью.

– Я здесь не ради проклятой колдовской книги. Пусть колдуны оставят ее себе. Я послан сюда Конгрегацией.

Изабо испустила вздох, такой долгий, словно несколько дней удерживала дыхание. На языке вертелся вопрос, но ее взгляд заставил меня промолчать.

– Превосходно, Доменико, – процедил Мэтью. – Удивляюсь, как это ты при своих новых обязанностях находишь время для старых друзей. Зачем понадобилось посещать де Клермонов, когда люди по всей Европе находят оставленные вампирами трупы?

– Вампирам не запрещено питаться людьми, хотя предосторожности, конечно, соблюдать следует. Смерть, как тебе известно, сопровождает вампиров повсюду. – Доменико пожал плечами, демонстрируя, как мало для него значит хрупкая теплокровная жизнь. Я содрогнулась. – А вот связь между вампиром и колдуньей конвенция решительно запрещает.

– Что? О чем это вы? – воскликнула я.

– Смотрите-ка, она говорить умеет! – Итальянец всплеснул руками. – Почему бы и ей не принять участие в нашей беседе?

Мэтью потянул меня к себе, Изабо не отпустила – получилась колдунья в окружении двух вампиров.

– Диана Бишоп, – с низким поклоном сказал Доменико. – Знакомство с представительницей столь древнего и славного рода – большая честь. Так мало осталось старых семейств. – Каждое его слово при всей формальной учтивости содержало в себе угрозу.

– Кто вы? – спросила я. – И почему вас так волнует, с кем я провожу время?

Итальянец с интересом посмотрел на меня и вдруг засмеялся:

– Мне говорили, что вы такая же упрямая, как ваш отец, но я не верил.

Я ощутила легкий зуд в пальцах. Изабо чуть крепче сжала мой локоть.

– Я, кажется, рассердил вашу колдунью? – спросил Доменико, глядя на ее руку.

– Говори, зачем пришел, и убирайся с нашей земли, – вполне светским тоном предложил Мэтью.

– Мое имя Доменико Микеле. Я знаю Мэтью с самого своего возрождения, Изабо почти столько же. Прелестную Луизу я, конечно, знал куда ближе, но не будем поминать мертвых. – Он благочестиво перекрестился.

– Да, уж постарайся. – Мэтью говорил спокойно, но на Изабо, побелевшую еще больше, было страшно смотреть.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – заметила я.

Доменико окинул меня оценивающим взглядом.

– Диана! – пророкотал Мэтью. Раньше он никогда на меня не рычал.

Из кухни в сад вышла встревоженная Марта.

– Вижу, вижу – она горячее большинства своих соплеменниц. Ты из-за этого рискнул всем? Она тебя забавляет? Или ты намерен сосать ее, пока не наскучит, а после выкинуть, как остальных своих теплокровок?

Мэтью, впервые с приезда в Сет-Тур, потянулся к серебряному медальону под свитером.

Доменико, тоже заметивший это, мстительно улыбнулся:

– Вину свою чувствуешь?

Я, взбешенная его нападками, открыла рот, но высказаться мне не позволили.

– Диана, вернись в дом немедленно! – «Мы с тобой после поговорим», – подразумевал приказ Мэтью.

Он подтолкнул меня к Изабо и еще более недвусмысленно заслонил нас обеих от итальянца. Марта стояла рядом, сложив руки на груди – совсем как Мэтью.

– Пусть сначала выслушает. Я пришел предостеречь вас, Диана Бишоп. Личные отношения между колдунами и вампирами строго запрещены. Покиньте этот дом и никогда больше не общайтесь ни с де Клермоном, ни с его родственниками. В противном случае Конгрегация сочтет вас правонарушительницей и примет соответствующие меры.

– Я с вашей Конгрегацией не знакома и ваши законы соблюдать не обязывалась. Не говоря уж о том, что конвенция – это добровольное соглашение.

– Вы у нас не только историк, но еще и юрист? Удивительно, какими образованными стали современные женщины. Только богословие вам не по уму, потому вас в свое время и не допускали к наукам. Думаете, мы, заключая эту конвенцию, руководствовались идеями еретика Кальвина? Соглашение обязательно для всех вампиров, колдунов и даймонов – в прошлом, настоящем и будущем. Нравится это вам или нет.

– Ты уже сказал все, что хотел, Доменико, – елейным голосом вставил Мэтью.

– Колдунье, но не тебе.

– Значит, Диана может уйти. Уведи ее в дом, Maman.

Изабо на сей раз повиновалась мгновенно. Марта последовала за нами.

– Нет! – прошипела Изабо, когда я оглянулась.

– Откуда эта тварь сюда явилась? – спросила Марта, как только мы вошли в дом.

– Не иначе, из преисподней. – Изабо дотронулась до моей пылающей щеки и тут же отдернула руку. – Ты девочка храбрая, но безрассудная. Нельзя спорить с Доменико и его сторонниками, если ты не вампир, – это очень рискованно. Держись от них подальше.

Не дав мне ответить, она провела меня через кухню, столовую и гостиную, а в холле потянула к лестнице на самую высокую из замковых башен. При мысли о подъеме у меня свело икры.

– Так надо, – сказала Изабо. – Мэтью будет искать нас именно там.

Страх и гнев помогли мне подняться до середины – вторую половину я одолела на одной силе воли. С плоской крыши открывался вид на многие мили вокруг. Легкий бриз растрепал заплетенную утром косу и окутал меня туманом.

Изабо подняла на высоком флагштоке раздвоенное черное знамя с серебряной змеей, глотающей собственный хвост. Я подбежала к зубчатому парапету, Доменико тут же посмотрел вверх.

Пару секунд спустя такой же флаг подняли и в деревне. Зазвонил колокол. Мужчины и женщины, выходя из домов, магазинов и баров, смотрели в сторону замка, где полоскался на ветру символ вечности и возрождения.

– Эмблема нашего рода, – ответила Изабо на мой немой вопрос. – Мы подаем деревне знак быть начеку. Нас они не боятся, ведь мы очень долго живем бок о бок, – флаг поднимается лишь в случае приезда других вампиров. Многим из них, в том числе и Доменико Микеле, нельзя доверять.

– Это я уже уяснила. Кто он такой, черт возьми?

– Один из самых старых друзей Мэтью – иначе говоря, очень опасный враг.

Мэтью и Доменико, держась на точно выверенном расстоянии, продолжали разговор. Миг спустя итальянец метнулся обратно к каштану, у которого я его впервые увидела. Послышался громкий треск.

– Отлично, – пробормотала Изабо.

– А Марта где? – оглянулась я.

– В холле. На всякий случай. – Изабо не сводила глаз с сына.

– Доменико действительно может подняться сюда и вцепиться мне в горло?

Мерцающие черные глаза Изабо уставились на меня.

– Это было бы слишком просто. Сначала он с тобой поиграет, как кошка с мышкой. Он всегда играет – и любит это делать на публике.

– Я способна сама себя защитить, – сглотнув, заверила я.

– Да, способна, если твоя сила так велика, как думает Мэтью. Я на опыте знаю, что колдуны хорошо защищаются. Небольшое усилие и немного отваги – вот все, что им нужно.

– Что это за Конгрегация, о которой говорил Доменико?

– Совет девяти. По трое от вампиров, колдунов и даймонов. Учреждена во времена Крестовых походов, чтобы спасти нас от разоблачения перед людьми. Мы были тогда беспечны – постоянно вмешивались в политику и прочие человеческие безумства. Честолюбие, гордыня и создания вроде Микеле, которым всегда всего мало, и заставили нас принять упомянутую конвенцию.

– Вы согласились на какие-то условия? – Мне казалось нелепым, что договор, подписанный в Средневековье, может повлиять на нас с Мэтью.

Изабо, кивнув, поправила золотистые волосы.

– Смешение наших видов, как и вмешательство в дела человека, слишком бросалось в глаза. Люди всегда находили нас чересчур умными – сами они, бедняжки, не отличаются умом, но и полными дураками их не назовешь.

– Смешение – это, надо полагать, не танцы и не званые вечера?

– Нам запретили всё: танцы, обеды, пение, поцелуи. И то, что бывает после танцев и поцелуев, тоже. До конвенции наше высокомерие не знало границ. Нас было гораздо больше, и мы брали что хотели, не считаясь с ценой.

– Что еще входит в конвенцию?

– Запрет на участие в политических и религиозных структурах. Слишком уж много созданий было среди пап и князей. А с тех пор как люди придумали летописи, нам, вампирам, стало все трудней переходить из одной жизни в другую – обязательно кто-нибудь да сунет свой нос.

Я взглянула на Мэтью и Доменико – они продолжали беседовать.

– Значит, так. – Я принялась загибать пальцы. – Никакого смешения между разными видами, никаких вмешательств в политику и религию… еще что-нибудь?

Ксенофобия моей тетушки и ее нежелание видеть меня юристом проистекали, как видно, из не совсем точного понимания этого древнего документа.

– Да. Если кто-то из созданий нарушает конвенцию, Конгрегация обязана это пресечь и восстановить должный порядок.

– А если созданий будет двое?

Воцарилась тишина.

– На моей памяти такого никогда не случалось, – призналась наконец Изабо. – Хорошо еще, что вы двое ничего пока не нарушили.

Прошлой ночью я предложила Мэтью простую вещь – но он-то знал, что все совсем не так просто. Это не было неуверенностью во мне или в собственных чувствах. Он хотел знать, как далеко может зайти, прежде чем вмешается Конгрегация.