Ричард Адамс - Чумные псы

Чумные псы [The Plague Dogs ru] 9M, 444 с. (пер. Семенова)   (скачать) - Ричард Адамс

Ричард Адамс
Чумные псы

Посвящается Элизабет, с которой я впервые открыл для себя Озерный край

Τῆϛ τε γὰρ ὑπαρχούσηϛ φύσεωϛ μὴ χείροσι γενέσϴαι ὑμῖν μεγάλη ἡ δόξα ϰαὶ ἧς ἂν ἐπ᾿ ἐλάχιστον ἀρετῆς πέρι ἢ ψόγου ἐν τοῖς ἄρσεσι ϰλέος ᾖ.[1]

Фукидид. История (кн. II, гл. 45, § 2)
КОРОЛЕВА: Хочу изведать
Всю силу снадобий твоих на тварях,
Не стоящих повешенья (не людях)…
КОРНЕЛИУС: Занятья
Такие лишь ожесточат вам сердце. [2]
Шекспир. Цимбелин (акт I, сцена 5)

В этом пассаже нет ничего особо примечательного, и все-таки я не могу не привлечь к нему внимание. Мысль, высказанная в нем, прозвучала бы с еще большей силой, доживи наш автор до позднейших времен, когда он был бы наверняка потрясен известиями еще и не о таких опытах. Ими занимается особая порода двуногих, которые безо всякой жалости учиняют пытки и без малейшего зазрения совести печатают их описания, и при всем том им позволено называться людьми.[3]

Доктор Джонсон


Предисловие

Входная штольня Ситуэйтской медной шахты была завалена несколько лет назад, зато пещера в Браун-Хо цела и поныне. В остальном топография данной истории, смею утверждать, вполне реальна.

Что касается названий конкретных мест, народная топонимика в некоторых случаях отличается от зафиксированной на картах. Сталкиваясь с подобными расхождениями, я предпочитал варианты, которые приняты у местных жителей. Так, в моем повествовании вы найдете перевал Рейнус вместо перевала Райноус, Буттерилкет вместо Братерилкелда и Лоу-Дор вместо Лодора.

Я также постарался сохранить колоритные особенности местного произношения — иначе персонажи этой книги заговорили бы на несвойственном им диалекте.

Еще хочу заметить, что почти все симпатичные персонажи здесь — реальные лица, а вот несимпатичные являются сугубо вымышленными. Например, доктор Бойкотт, Дигби Драйвер, Энн Мосс и замминистра — суть плоды моего воображения, ничем не напоминающие кого-либо из известных мне граждан. Однако Деннис Уильямсон, Роберт Линдсей, Джек и Мэри Лонгмайр, Филлис и Вера Доусон, равно как и некоторые другие обитатели Ситуэйта и его окрестностей, реальны не менее, чем гора Скэфелл-Пайк. Другое дело, что в реальной жизни ни Деннис, ни Роберт с Рауфом не пересекались, и Филлис Доусон не обнаруживала его ранним утром у себя на заднем дворе.

Работая над книгой, я также постарался «не заметить» некоторые безрадостные перемены, случившиеся в дорогих мне местах. Так, в Ньюфилде вы больше не найдете Джека и Мэри Лонгмайр. Железный старик Билл Рутледж из Лонг-Хауса все-таки умер. Долина в его лице потеряла человека, при мысли о котором на ум невольно приходят строки Мильтона, посвященные Хобсону, университетскому вознице:

Вот живчик был, друзья! Когда я прав,
Не ликовала даже Смерть, его забрав. [4]

Джеральд Грей больше не живет в Бротоне, хотя «Мэнор» по-прежнему стоит на своем месте; и Рой Гринвуд некоторое время назад переехал, покинув дом священника в Ульфе. Что касается Джона Одри, он вправду был отважным парашютистом-десантником, но не сегодня, а в дни Второй мировой.

Если уж на то пошло, все эти люди мало пересекались по жизни и в совместной деятельности замечены никогда не были. Я просто включил их всех в свое повествование, описав каждого так, как он запомнился окружающим.

Еще замечу, что в Озерном крае нет учреждения под названием «Животная опытно-научная и прикладная апробация». Честно говоря, в реальности ни один центр биологических испытаний не занимается столь широким спектром вопросов, как Ж.О.П.А. Тем не менее, каждый отдельный «эксперимент» над животными из числа описанных в этой книге в свое время действительно был осуществлен. В этой связи хочу с благодарностью упомянуть две книги, из которых я почерпнул материал: это «Жертвы науки» Ричарда Райдера и «Освобождение животных» Питера Сингера.

Что же касается особенностей диалекта, распространенного в верховьях Тайна, тут мне оказали неоценимую помощь мистер и миссис Скотт Добсон.

Автором рисунков и чертежей является мистер А. Уэйнрайт, известный сериями прекрасных графических иллюстраций к путеводителям по Приозерным холмам. Правду вам сказать, сомневаюсь, был ли какой другой писатель удостоен столь великодушной помощи и сотрудничества со стороны иллюстратора!

И конечно же, как нельзя более реальны сэр Питер Скотт[5] и Рональд Локли, которые самым отважным и рыцарственным образом согласились войти в мое повествование под своими подлинными именами, за что я несказанно им благодарен. Сразу замечу, что суждения, вложенные в уста этих персонажей, получили со стороны их прототипов полное и горячее одобрение.

И наконец, я просто обязан сказать спасибо мисс Маргарет Эппс и миссис Дженис Книл, которые в высшей степени тщательно и добросовестно перепечатывали эту рукопись.


Вспышка I

Пятница, 15 октября

Вода в огромном металлическом баке слабо плеснула. Вдоль бортика пробежала медленная волна, добралась до угла и затихла. В свете электрических ламп неспокойная поверхность напоминала то ли разбитое зеркало, то ли лоскутный шутовской балахон из подвижных ромбиков и квадратов. Тусклые блики чередовались с острыми, как лезвия скальпелей, блестками. В течение двух минувших часов вода в баке была основательно загрязнена, там и сям в ней угадывались желтоватые струйки мочи и плавали пузырьки слюны, сбившиеся в крепкую пену. Будь в помещении какой-нибудь впечатлительный наблюдатель, ему могло бы показаться, что бак наполняет не вода, а какая-то более плотная жидкость. Что-то вроде смеси варенья и несвежего пива, которую подвешивают в стеклянных баночках в качестве приманки для ос, или темных лужиц на бетоне, по которым шлепают резиновые сапоги и копыта в любом хлеву Озерного края.

Вот только впечатлительных наблюдателей здесь не было.

Мистер Пауэлл протер очки рукавом и, держа наготове блокнот, перегнулся через наклоненный внутрь бортик, чтобы заглянуть в бак. Поверхность воды колыхалась тремя футами ниже.

— Похоже, шеф, он готов… Хотя погодите-ка! — Мистер Пауэлл слегка помедлил, потом засучил рукав белого халата, уберегаясь от очередного, еще более слабого всплеска, и вновь склонился к воде. — Нет, шеф, что я говорю… Он и вправду готов. Прикажете вытаскивать?

— Только после того, как объект окончательно скроется под водой и полностью прекратит двигаться, — не отрываясь от бумаг на столе, отозвался доктор Бойкотт. Хотя в помещении не было никаких сквозняков и воздух оставался неподвижным, он счел нужным на всякий случай понадежнее прижать листы с таблицами и кривыми, использовав в качестве груза тяжелые часы-секундомер. — По-моему, — продолжал он ровным и вежливым тоном, — я еще в начале опытов исчерпывающе объяснил, в какой момент должно произойти извлечение…

— Но вы ведь не хотите, чтобы он утонул? — не без некоторого беспокойства в голосе переспросил мистер Пауэлл. — Если объект…

— Нет! — быстро перебил доктор Бойкотт, словно торопясь прервать подчиненного, пока тот не наговорил лишнего. — Дело не в том, чего я хочу или не хочу, — продолжил он чуть погодя. — Объект не предназначен для утопления, по крайней мере, не в этот раз. Полагаю даже, что и не в следующий, хотя, конечно, все зависит от результатов…

Из бака опять послышался плеск, но уже совсем слабый — призрачное эхо, блуждавшее между металлическими бортами, — словно некий дух безуспешно пытался сойти в земной мир и потревожить поверхность воды. Безуспешно — потому, что «объекту» в баке не следовало рассчитывать ни на какие чудеса, если они не содействовали науке.

И вот наконец с одышливым звуком лопнули последние пузыри, и в лаборатории воцарилась тишина.

Снаружи, со склона холма, отчетливо донесся крик черной падальщицы-вороны…

Поднявшись, мистер Пауэлл прошагал по цементному полу и снял с деревянного гвоздя загнутый пастушеский посох. После чего уселся на бортик бака и стал машинально отбивать концом посоха ритм популярной песенки.

— Э-э… Стивен, я бы вас попросил, — с легкой улыбкой произнес доктор Бойкотт.

— Ой, простите.

Крупная дворняга в баке еще продолжала загребать передними лапами, но совсем вяло, так что тело от шеи до крупа повисло в воде почти вертикально. Висячие уши всплыли и распластались по сторонам головы наподобие крыльев, но глаза уже ушли под воду, и над нею виднелся лишь черный нос с изящным изгибом ноздрей. Мистер Пауэлл молча наблюдал за тем, как этот нос погрузился, снова высунулся на мгновение и опять ушел вниз. Тело, зрительно укороченное преломлением, казалось, слегка переместилось — и вскоре бесформенной массой упокоилось на металлическом дне, подняв облачка илистой грязи. Доктор Бойкотт щелкнул кнопкой секундомера. Мистер Пауэлл украдкой оглянулся, желая убедиться, что начальник не заметил ила на дне (шеф всегда скрупулезно следил за чистотой оборудования), и мысленно положил себе напомнить Тайсону, сторожу и смотрителю вивария, чтобы тот к завтрашнему дню непременно опорожнил и вычистил бак.

После этого мистер Пауэлл запустил в воду посох. Сделав поправку на искажение в толще воды, он ловко (сказывалась практика) подцепил крюком ошейник дворняги и стал поднимать ее к поверхности. Но не дотащил — его руки дрогнули, он выронил палку и, морщась, выпрямился, а мохнатое тело снова опустилось на дно.

— Господи, до чего тяжелый-то, — вырвалось у него. — В смысле, шеф, он, конечно, тяжелее не стал, просто я руку вчера вечером потянул, и она, зараза, болит. Ну ничего, жить буду, как говорится…

— Мне очень жаль, — сказал доктор Бойкотт. — Разрешите, я помогу. Стоит ли вам мучиться, если можно этого избежать!

Они вдвоем взялись за посох и подняли со дна тяжеленное тело, облепленное густой мокрой шерстью. Совместным усилием перевалили его через бортик и опустили неподвижного пса на коврик из вспененной резины. Более всего он сейчас напоминал утонувшую муху — непроглядно черный и какой-то сплющенный, словно растекшаяся капля. Четвероногий утопленник казался несколько меньше, чем в жизни, — обмякшие мышцы, впалое брюхо, слипшаяся шерсть.

Мистер Пауэлл начал делать ему искусственное дыхание. Спустя некоторое время из пасти пса хлынула вода, он судорожно втянул в себя воздух, но глаз так и не открыл.

— Ну что ж, хорошо, — деловым тоном проговорил доктор Бойкотт. — Теперь, Стивен, займитесь обычными тестами. Пульс, анализ крови, температура тела, рефлексы… в общем, все, над чем мы работали. Потом, пожалуйста, нанесите результаты на график. Я вернусь минут через двадцать, только схожу в отдел Кристиана Барнарда, посмотрю, что там с операцией на мозге, которую делали после обеда. — И добавил тихо, но строго: — Только, пожалуйста, не курите тут в мое отсутствие. Вы же понимаете, это может сказаться на результатах исследований.

— Можно я на него намордник надену? — спросил мистер Пауэлл. — Этот, как там его, семь-три-второй — больно уж непростой парень. Очнется, не ровен час, цапнет еще…

— Конечно, надевайте, я не против, — сказал доктор Бойкотт, забирая со стола секундомер.

— Кстати, шеф, а что там со временем? — поинтересовался мистер Пауэлл. Тон у него при этом был довольно подхалимским, словно доктору Бойкотту предстояло озвучить личное достижение.

— Два часа двадцать минут пятьдесят три целых и четыре десятых секунды, — ответил доктор Бойкотт. — Навскидку могу сказать, что это минут на шесть с половиной больше, чем в среду, и примерно на двенадцать минут больше, чем при позапрошлом испытании. Пока что вырисовывается почти линейная зависимость, хотя, без сомнения, со временем прирост покажет тенденцию к уменьшению. Рано или поздно будет достигнута точка, в которой сверхвыносливость, питаемая надеждой объекта на избавление, будет нейтрализована пределом его естественных физических сил. — Он ненадолго умолк, а затем продолжил: — Кстати, мистер Пауэлл, я попросил бы вас позаботиться еще кое о чем. Утром я совсем забыл сказать вам, что в Кембридже от нас ждут не дождутся результатов эксперимента по социальной депривации. У нас ведь уже приготовлена для этого обезьянка, не так ли?

— А как же, — ответил мистер Пауэлл. — Всяко найдем.

Доктор Бойкотт переспросил чуточку резче:

— Помнится, вы мне говорили со всей определенностью, что животное приготовлено?

— Да, точно, шеф, — торопливо поправился мистер Пауэлл. — Несомненно, приготовлено.

— Ну и отлично. Значит, пускай сегодня же вечером отправляется в цилиндр. Полагаю, вы обеспечите там полное отсутствие света?

— Так точно, шеф, обеспечим. И свет, и все прочее. Ограничение подвижности, необходимая вентиляция и сетчатый металлический пол, чтобы моча и фекалии сразу проваливались вниз. Все как положено.

— Стало быть, приступайте безотлагательно. Наблюдайте животное два раза в день и, конечно, заносите все необычное в журнал. Не забудьте регулярно отмечать общее количество дней на доске возле цилиндра. Это для удобства директора, если тот захочет посмотреть, как идут дела.

— А где разместить цилиндр, шеф?

— Не имеет особого значения, лишь бы вы не забывали приглядывать вовремя, — ответил доктор Бойкотт. — Предлагаю устроить его вблизи вашего обычного рабочего места, только, естественно, подальше от других животных. Нужно по возможности обеспечить тишину и отсутствие органических запахов. Вы же понимаете — все должно работать на депривацию.

— Шеф, а как насчет центрифуги в четвертой лаборатории? — спросил мистер Пауэлл. — Там сейчас полно места, и тишина стоит как в могиле!

— Да, это подойдет, — сказал доктор Бойкотт. — Не забудьте проинструктировать Тайсона насчет кормления и держите меня в курсе, как все пойдет. Предполагаемая длительность опыта, допустим… ну… к примеру, сорок пять дней.

Он уже держался за ручку двери, и мистер Пауэлл спросил:

— Пока все, шеф?

— Почти, — ответил доктор Бойкотт. — Пожалуй, вот еще что. Пожалуйста, распорядитесь, чтобы в баке спустили воду и все как следует вычистили. Там, знаете ли, ил на дне появился, а это недопустимо.

* * *

Участок земли под учреждение, называвшееся «Животная опытно-научная и прикладная апробация» (Ж.О.П.А.), был отведен после серьезных административных и даже политических баталий. В конце концов исследовательский комплекс разместили на территории Лоусон-парка, бывшей фермы на восточном берегу озера Конистон-Уотер. Проект находился в ведении министерства, то есть был изначально снабжен всеми необходимыми разрешениями, но и совет графства, и комитет по строительству национального парка яростно воспротивились, ссылаясь на циркуляр № 100. Судя по всему, ответственный за проект заместитель министра по охране окружающей среды успел представить, как ему придется отдуваться перед оппозицией, если дело дойдет до Уайтхолла. И он решил, что в сложившихся обстоятельствах самым правильным будет провести общественные слушания. Последние продолжались около двух недель, и за это время государственный инспектор, в свободные от службы часы увлекавшийся английской историей семнадцатого века, не раз успел пожалеть о том, что, в отличие от мистера Брэдшоу, председательствовавшего на так называемом суде над Карлом I, не запасся пуленепробиваемой шляпой. Клерк, выступавший со стороны графства, подверг министерских экспертов перекрестному допросу, блестяще показав «жгучую необходимость» размещения очередной правительственной стройки на территории национального парка. Местный полномочный секретарь, вызванный в суд комитетом по строительству, фактически был вынужден свидетельствовать против того самого ведомства, в котором он надеялся однажды занять место заместителя. А совет по защите сельских зон Англии, наоборот, весьма помог делу строительства, весьма эмоционально заявив, что никому, никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах не следует разрешать что-либо строить. Далее выступил мистер Финуорд, отставной офицер торгового флота, живший в домике на холме неподалеку от спорного участка. Он не придумал ничего лучше, чем пригрозить инспектору физической расправой, если тот немедленно не выскажется за отмену строительства. Его превзошел только мистер Прэнсбоди, заявивший помимо прочего, что исследовал древние захоронения на территории Дербишира и нашел в них материальные подтверждения теории, согласно которой в Англию переселились выходцы из Святой земли. Он обосновал свою позицию, почти полностью зачитав доклад в шестьдесят три страницы. В конце концов многострадальный инспектор вынужден был прервать выступающего, объявив его доводы ничтожными и не относящимися к делу. Брызгавшего слюной мистера Прэнсбоди под руки вывела из зала полиция.



На тех слушаниях вообще не приходилось скучать. Пожалуй, следует особо отметить выступление представителей Королевского общества защиты животных. Они высказались в пользу строительства, исходя из того что эксперименты и хирургическая практика Ж.О.П.А. окажутся благом для всего животного мира.

Когда все отгремело, инспектор, от которого министерство требовало как можно скорее выдать отчет для печати (и кому какое дело, что эта работа требовала вдумчивой неспешности), высказался против размещения комплекса в Лоусон-парке и, соответственно, против покупки там участка земли. Министр Уильям Харботтл (известный в департаменте как Грелка Билл, поскольку ноги у него постоянно мерзли) вынес вопрос на рассмотрение кабинета, который решил одобрить проект, невзирая на рекомендации инспектора. Подобное решение явилось результатом тайной сделки с министрами труда и внутренних дел — в обмен на новую тюрьму «открытого типа» в Вустершире, отставку главного инспектора комиссии химического контроля… и, скажем так, домашние тапочки некоей молодой леди, мисс Мэнди Прайс-Морган, закрутившей роман с одним из представителей «теневого кабинета».

После публикации отчета и окончательного решения министра из парламента градом посыпались депутатские запросы. Газета «Гардиан» разразилась передовицей, выдержанной в весьма резких тонах. Стряпчие Конистонского общества протеста призвали мистера Джеймса Чаффенбрасса, королевского адвоката и — без шуток — праправнука ученого друга Энтони Троллопа, — досконально изучить решение и отчет на предмет самомалейших зацепок, которые позволили бы довести дело до Верховного суда. Угодив таким образом под огонь, Грелка Билл держался непоколебимо и тщательно следил за тем, чтобы на все устные запросы (в отличие от письменных) отвечал его доверенный парламентский секретарь, мистер Бэзил Форбс (именовавшийся в кулуарах Шашки Наголо из-за непредсказуемых приступов безрассудства). По ходу дела загнанный в угол мистером Бернардом Багуошем, представителем от центральных областей Озерного края, собиравшимся продолжить обсуждение на следующем заседании, мистер Харботтл просто блеснул своим отсутствием, изящно смывшись под важнейшим и неотложным предлогом: на восточном побережье Англии произошел большой оползень, обрушение песчаного холма оставило без крова сколько-то семей, и им срочно требовалось соболезнование и участие высокопоставленного лица. Шашки Наголо произнес шестиминутную речь, а уже появилась куда более действенная дубинка против правительства. Был опубликован долгожданный отчет Саблонского комитета, ведавшего расходом денег налогоплательщиков на биологические и медицинские исследования. В отчете уделялось особое внимание Национальной службе здравоохранения и указывалось, что вышеупомянутые исследования требуют большего внимания, равно как и больших вложений. Представитель правительства, отлично знавший о твердом нежелании министерства финансов лишний раз открывать кошелек, в основном бекал и мекал, рассуждая о необходимости всестороннего изучения проблемы и опасности поспешных решений. Он и правда не мог в то время сказать, будет ли принят отчет. Оппозиция тотчас накинулась на него, точно стая азартно лающих гончих. А поскольку поддержка Саблонского комитета была несовместима с дальнейшими нападками на строительство в Лоусон-парке, Грелка Билл благополучно пережил еще одну остросюжетную главу в своей бурной карьере.

Местному оценщику было поручено выяснить стоимость бывшего фермерского дома и земельного участка и провести переговоры. После чего тендер на строительство выиграла известная и почтенная архитекторская фирма — «Сэр Конэм Гуд, сын и Хоу».

Позже все согласились с тем, что новые здания очень хорошо вписались в окрестности — открытый склон, дубовые рощицы, более темные пятна сосен и лиственниц, каменные межи и зеленые квадраты полей и сверкающее, как лезвие, озеро внизу с отраженными в нем облаками…

Сэру Конэму удалось сохранить и фермерский дом, и хозяйственные постройки. Он лишь превратил их в столовую, конференц-зал и офисы для постоянных сотрудников. На стены и кровли лабораторий, стойла и хирургического крыла пошел местный камень и аспидный сланец, а что касается вивария, то известный фотограф и специалист по содержанию животных лорд Плинлиммон отвел для него одно большое здание, под крышей которого уместилось более двадцати отделений и комнат, заставленных клетками.

Новый центр торжественно открыли в середине лета, под проливным дождем, обычным для Озерного края. Ленточку перерезала баронесса Хилари Блант, бывший постоянный заместитель министра. С этого момента бурный поток писем в «Таймс» начал мелеть и редеть, пока не иссяк окончательно.

Когда три ярко раскрашенных фирменных фургона, принадлежавшие Ж.О.П.А., подвезли по гладкой асфальтовой дорожке первую партию собак, морских свинок, кроликов и крыс, вновь назначенный директор сказал доктору Бойкотту:

— Теперь, будем надеяться, нас на какое-то время оставят в покое и дадут заниматься полезным делом. На это место было потрачено столько эмоций — пора уже переходить к беспристрастной науке!

* * *

Черный беспородный кобель лежал на куче соломы в решетчатой клетке, находившейся в дальнем углу собачьего отделения. Его длинная шерсть почти высохла, намордник был уже снят, возле полуоткрытой пасти дышал кислородом гибкий шланг. Табличка на двери клетки содержала те же цифры, что были выдавлены на зеленом пластиковом ошейнике, — 732. Под номером шла надпись: «Инстинкт выживания и физическая форма (погружение в воду). Доктор Дж. Р. Бойкотт».

Всего здесь было около сорока клеток, составлявших два двухэтажных ряда. Почти во всех, за исключением нескольких отсеков, сидели собаки. В основном стенки клеток представляли собой толстую проволочную сетку. Таким образом, если смежные отсеки были населены, у каждой собаки оказывалось сразу трое соседей. Однако у клетки семьсот тридцать второго, размещенной в самом конце четвертого ряда, и притом в конце помещения, имелась одна кирпичная стенка, являвшаяся внешней стеной самого здания. А поскольку смежная клетка четвертого ряда пустовала, сосед у семьсот тридцать второго был только один — пес из ряда номер три, чья клетка примыкала тыльной стороной к отсеку 732, а боковой — к кирпичам наружной стены. В данный момент этот пес, вероятно, прятался в будке (ибо каждая клетка была оснащена будкой), но признаки обитаемости были налицо. В одном углу — основательно погрызенный резиновый мячик, в другом — желтеющая, лишенная мяса говяжья лопаточная кость, несколько свежих царапин на кирпичах, полупустая поилка, какашки на полу и, конечно, табличка на дверце, гласившая: «815. Нейрохирургия. Группа С. Мистер С. У. К. Фортескью».

Повсюду в помещении витал неистребимый запах псины, который разбавляли острые ароматы свежей соломы и бетона, обработанного водой с фирменным антисептиком «Джейз». Однако сквозь открытые фрамуги, расположенные под самым потолком, задувал свежий ветер, который нес дыхание папоротников и болотного мирта, коровьего и овечьего навоза, дубовых листьев, крапивы и озера на закате. Уже темнело, и под электрическими лампами, установленными по одной в конце каждого ряда, стали возникать островки желтоватого света — казавшегося настолько резким в стекавших снаружи мягких сумерках, что собаки в ближайших клетках отворачивались и прикрывали глаза.

В помещении, битком набитом животными, было на удивление тихо. Лишь здесь и там слышалась возня собак, устраивавшихся поудобнее в соломе. Один из псов, бурый ретривер с огромным шрамом поперек горла, время от времени тихо подвывал во сне. Другой, помесь уиппета, на трех лапах и с забинтованной культей, неуклюже бродил по своей клетке, время от время натыкаясь на стены. Проволочная сетка издавала негромкий звук, отдаленно напоминавший голос джазового барабана, когда его касаются кисточкой. И это было все — не лаяла ни одна из тридцати семи собак, сидевших здесь взаперти. Наверное, у них было все хорошо. А может, просто сил не хватало. Так или иначе, здесь царствовали тихие звуки сельского вечера, вливавшиеся снаружи, точно последний солнечный свет — сквозь березовую листву в кроватку засыпающего ребенка. Вот издали донесся голос пастуха, вот проехала машина по Конистонской дороге… Еле слышно, так, что лишь собачий слух способен был уловить, плескала о камни вода в озере, да ветер шевелил жесткие стебли травы, да кричала в кустах вереска куропатка, быстро повторяя: «Поди прочь, поди прочь…»

Спустя некоторое время, когда снаружи почти окончательно воцарилась темная октябрьская ночь, из конуры восемьсот пятнадцатого отсека раздался резкий скрип когтей и шорох соломы. Казалось, обитатель клетки пытается выкопать норку в бетонном полу. Потом стало слышно, как зубы впиваются в трещащее дерево. Затем примерно на минуту все смолкло. И наконец из конуры высунулась черно-белая голова гладкошерстного фокстерьера. На несколько мгновений пес замер, навострив уши и вскинув принюхивающийся нос. Потом вышел наружу весь, отряхнулся, полакал из миски воды, задрал ногу у кирпичной стены… И направился к сетке, отделявшей его от соседа.

Вид у терьера был, мягко говоря, странный. На голове у него красовалось что-то вроде черной шапочки, отчего он напоминал зверюшку со страниц детского комикса. Художники наделяют эти создания головами кошек, собак, медведей, мышей или кого-то еще, но при этом непременно снабжают одеждой — и нимало не заботятся об анатомическом правдоподобии, так что у рисованных зверьков смещаются локти, появляются кисти рук и так далее. Ну, а этот терьер и в самом деле носил черную шапочку, то есть хирургическую повязку из прочной клеенки, накрепко приклеенную к голове перекрестными полосами пластыря — с тем, чтобы собака не стала чесаться и не содрала антисептический тампон, прикрывавший рану. Все сооружение имело форму скругленного ромба и было кокетливо надвинуто на правый глаз. В результате, чтобы посмотреть прямо перед собой, песик был вынужден наклонять голову вправо, что придавало ему хитровато-осведомленный вид.

Добравшись до сетки, терьер потерся об нее ухом, словно пытаясь избавиться от повязки, но тотчас, вздрогнув, оставил свое намерение и уселся на пол против соседа — огромного черного косматого пса.

— Рауф! — позвал терьер. — Рауф, прикинь, они утащили все рододендроны, оставив только червяков. Вертится, вертится шар го… Ой, а темно-то как! Лишь одинокая звезда светит мне прямо в глотку, вот и все. Прикинь, Рауф, мой хозяин…

Черный пес вскочил на ноги, и это движение автоматически перекрыло подачу в шланг кислорода. Скаля зубы и пригнув уши, кобель подался назад, приникая к соломе. Глаза у него горели яростью, он принялся лаять так, словно на него со всех сторон наседали враги:

— Рауф! Р-р-рауф! Гр-р-рауф!

Он поворачивал голову из стороны в сторону, выискивая, в кого запустить зубы.

— Гр-р-рауф! Рауф! Рауф!

Остальные псы в помещении немедля откликнулись:

— Я бы тебе задал, если бы мог только добраться!

— Эй ты там, заткнись!

— Думаешь, тебе одному не по нраву эта поганая дыра?

— Слушайте, дадут нам хоть немного поспать, а?

— Ау! Ау! Это, верно, тот паршивец, который хотел быть волком?

— Рауф! — быстро вставил терьер. — Рауф, быстро ляг и затихарись, пока грузовик не приехал… то есть пока листья не загорелись! Я-то уже падаю со всей скоростью! Если замолчишь, я сумею до тебя дотянуться…

Рауф рявкнул еще раз, затравленно огляделся, потом медленно понурился, подошел к сетке и обнюхал прижатый к ней черный носик соседа. Еще несколько мгновений, и он улегся и начал тереться черной лохматой головой о вертикальную стойку.

Шум в помещении постепенно затих.

— От тебя железной водой пахнет, — сказал терьер. — Ты опять в железной воде плавал, ну и дух, говорит мой нюх, ух, ух…

После долгого молчания Рауф ответил:

— Угу. Вода.

— Вот-вот. Пахнет, как у меня в поилке. Я угадал? Кстати, там дно грязное. Я все чую, хоть у меня в голове и устроили загончик для кур…

— Что?

— Я говорю, в голове у меня устроили загончик для кур. Те, в белых халатах, все проволокой заплели.

— Когда это они? Я что-то не вижу…

— Еще бы, — сказал терьер таким тоном, словно отмахивался от совершенно бессмысленного вопроса. — Ну конечно же, видеть этого ты никак не можешь!

— Вода… — снова пробурчал Рауф.

— Слушай, а как ты выбрался? Ты ее всю выпил, или солнышко ее высушило, или как?

— Не помню, — ответил Рауф. — Выбрался… — Он уронил голову на солому и стал лизать и покусывать подушечку передней лапы. Потом сказал: — Выбрался… Я никогда не помню, как вылезаю оттуда. Наверное, они вытаскивают меня. Короче, отвяжись, Надоеда.

— А может, ты вовсе и не выбрался, — сказал терьер. — На самом деле ты утонул. И вообще все мы уже умерли. То есть даже и не рождались. Живет на свете мышка, певунья — лучше нет… Меня укусили за самые мозги, и все время идет дождь. По крайней мере, в этом глазу.

— Надоеда, ты спятил! — зарычал Рауф. — Хорош болтать, я очень даже живой! Если не веришь, просто не отдергивай голову…

Терьер отскочил прочь. И весьма вовремя — там, где только что был его нос, лязгнули челюсти.

— Верно, я спятил. В голове сдвиг, летит грузовик… я очень извиняюсь. Дорога — ну, где все это произошло — она была черная и белая. Прямо как я, понимаешь?

Он замолчал, потому что Рауф перекатился в соломе и опять замер, словно выбившись из сил.

— Вода, — пробормотал большой пес. — Что угодно, только не в воду… опять… завтра… — Тут он приоткрыл один глаз и взвился, точно ужаленный: — Белые халаты! Белые халаты идут!..

На сей раз всеобщего протестующего лая не последовало. Такой клич в виварии раздавался слишком часто и внимания уже не привлекал.

Надоеда вернулся к стенке вольера. Рауф сидел по ту сторону и смотрел на него. Он сказал:

— Всякий раз, когда я ложусь и закрываю глаза, то внезапно оказываюсь в воде. А потом вскакиваю — и ее нигде нет!

— Прямо как радуга, — ответил Надоеда. — Она плавится и тает. Я видел разок, как это бывает. Мой хозяин бросил палочку, и я побежал за ней вдоль берега, и там… Ух ты! — Терьер помолчал немного и продолжил: — А почему ты не таешь? Тогда уже никто не смог бы тебя в воду засунуть…

Из соседней клетки послышалось рычание.

— Вечно ты твердишь про своего хозяина, — буркнул Рауф. — У меня вот никогда хозяина не было. Но при всем том я не хуже тебя знаю, что это значит — быть собакой!

— Рауф, послушай, нам непременно надо через дорогу. Мы должны перейти через дорогу, прежде чем…

— Собака не отступает, — резко проговорил Рауф. — Собака никогда не отказывает человеку в его просьбе. Она для этого на свете живет. Поэтому, если мне скажут — лезь в воду, я… я должен… я… — Он содрогнулся и замолчал. Потом проговорил: — И все равно я не могу больше выносить эту воду…

— А кстати, куда потом сливают воду? — спросил Надоеда. — Не могу понять, почему она вся никак не вытечет? Наверное, весь слив забит палыми листьями. А нога уиппета… они ее, наверное, съели. Знаешь, я как-то спросил его во дворе, но он не мог точно сказать. Говорит, они ее забрали, пока он спал. Ему как раз снилось, что его привязали у каменной стенки, а та взяла да и обрушилась. Прямо на него.

— Собаки живут для того, чтобы делать, что говорят им люди. Я это и без всякого хозяина нюхом чую. А значит, у людей должны быть свои причины, ведь так? Это нужно им на какое-то доброе дело, просто они о нем знают, а мы — нет.

— Какая досада, здесь даже косточку не зароешь, — сказал Надоеда. — Я пробовал, честно. Земля слишком твердая. И голова еще болит… ничего удивительного, у меня ведь садик в ухе, чтоб ты знал. Я и теперь слышу, как там листья шуршат.

— Я все равно не могу больше выносить эту воду, — пожаловался Рауф. — С ней ведь даже подраться нельзя. — Он поднялся и принялся расхаживать вдоль сетки. — Этот запах… Запах железного пруда, в котором…

— Слушай, всегда есть вероятность, что они его потеряют. Они уже разок потеряли целое небо облаков. Утром их было полным-полно, а к вечеру — глядь! — и ни одного нету. Все улетели прочь на крыльях барашков…

— Посмотри-ка сюда, — позвал вдруг Рауф. — Вот здесь, возле дна, сетка отстала. Если ты подойдешь и засунешь под нее нос со своей стороны, то сможешь ее приподнять!

Надоеда с готовностью подошел. Кусок сетки длиной около восемнадцати дюймов действительно отстал от горизонтального металлического ребра, разделявшего клетки.

— Должно быть, моя работа, — сказал фокстерьер. — Гнался я однажды за кошкой, и… Хотя нет. Кошка тут когда-то и вправду была, но ее выключили, я полагаю… — Он налег на сетку и некоторое время упирался в нее головой, потом хитро посмотрел на дворнягу. — Слушай, Рауф, лучше не будем ничего трогать, пока у нас не побывал человек-пахнущий-табаком. А то он увидит меня на твоей стороне и посадит обратно на место, и веселью конец. Так что обождем, старина.

— А ты соображаешь, — проворчал Рауф. — Слушай, Надоеда, а это, часом, не он стоит у двери снаружи?

На зеленой двери посредине длинной стены негромко лязгнул засов. Рауф тут же вернулся в свою будку и залег там, неподвижный, словно черный сугроб. Реакция остальных собак была весьма буйной и шумной. Обитатели блока забегали по вольерам, взлаивая и подвывая от возбуждения и выбивая когтями дробь по сетке. Надоеда три или четыре раза подскочил на месте и подбежал к дверце. Слюна капала у него с языка, в прохладном воздухе из пасти шел пар.

Зеленая дверь, открывавшаяся вовнутрь, иногда застревала на полпути. Так произошло и на этот раз. С той стороны ее наподдали плечом, но она не сдвинулась с места, только верхняя часть немного прогнулась. Было слышно, как снаружи поставили на пол металлическое ведро, а потом дважды пнули упрямую дверь резиновым сапогом, заставив ее распахнуться. В помещение ворвался ночной ветер, напоенный резким запахом горелого кустарника. На пороге стоял человек-пахнущий-табаком. Во рту — трубка, в каждой руке — по ведру. И табаком от него действительно пахло, как от сосны — смолой. Этим запахом он был пропитан весь сплошь, от матерчатого кепи до резиновых сапог.

Лай тотчас усилился. Собачье неистовство лишь оттеняло молчаливую медлительность, с которой мужчина внес внутрь два ведра, поставил их на пол, внес и поставил еще два и наконец вернулся с двумя последними. Сделав это, он закрыл дверь, потом встал около ведер, вытащил спички, чиркнул, прикрыл ладонями трубку и не спеша, старательно ее раскурил. До лая и нетерпеливых прыжков обитателей вивария ему не было никакого дела.

— Эта трубка никуда не годится. Совсем никуда, — пробормотал Надоеда. И, положив передние лапы на решетку, стал наблюдать за тем, как человек-пахнущий-табаком вытащил из угла пятигаллонную канистру для питьевой воды и, неспешно шаркая резиновыми сапогами, понес ее к водопроводному крану. Поставил, открыл кран и, чуть отступив, стал ждать, пока в емкость наберется вода.

Старик Тайсон когда-то был моряком. Потом пас овец. Потом еще несколько лет исполнял обязанности дорожного рабочего на службе у совета графства. Эту работу он променял на должность смотрителя вивария в Ж.О.П.А., ибо здесь, как он сам говорил, не приходилось вкалывать под дождем, — в основном все происходило под крышей. Высшее руководство исследовательского центра во главе с самим директором неплохо относилось к нему, можно сказать, даже ценило. Старик был суров, однако вполне вежлив, надежен, поручения исполнял добросовестно — и не питал ненужных сантиментов по отношению к животным (как, впрочем, и остальные обитатели Озерного края). В его пользу говорило и то, что для своего возраста Тайсон был отменно здоров, то есть работал стабильно, не отпрашиваясь по болезни. И семейные проблемы не отвлекали его, поскольку все их он уже давным-давно решил. Кроме того, он неплохо понимал собак, и его отношение к ним — обычное для фермеров — вполне устраивало Ж.О.П.А. Для Тайсона животные были чем-то вроде необходимого технического оборудования, которое следовало знать, обеспечивать должным уходом и использовать по назначению. Вот собаки туристов и приезжих его раздражали: никчемные существа, не приученные ни к какой полезной работе и вдобавок часто непослушные, то есть потенциально опасные для овец!

Действия Тайсона казались собакам невыносимо медлительными, хотя на самом деле старик всячески стремился как можно скорее разобраться с делами и отправиться домой. Был вечер пятницы, ему уже выдали зарплату, и его ждала встреча с приятелем из Торвера, назначенная в «Конистонской короне». Этот самый приятель обещал сосватать ему подержанный холодильник — в очень хорошем состоянии и недорого. Поэтому Тайсон торопился, как только мог. Другое дело, что примерно так торопится черепаха, перед которой положили на землю любимый корм. Нет, мы совсем не хотим сказать, что в действиях Тайсона сквозила какая-то рассеянность или, боже сохрани, придурковатость. Если уж на то пошло, черепахи исполнены достоинства и самодостаточности и, пусть медлительные, гораздо надежней, чем… ну… погодите, дайте подумать… ага! — чем некоторые безумные принцы, что дают дикие обещания устремиться к мести со скоростью мысли или страстной мечты[6].

Тайсон входил в один вольер за другим, выплескивал миски для воды в слив и заново наполнял их из канистры. Потом он опорожнил саму канистру, вернул ее на штатное место в углу и занялся ведрами. Четыре из них были наполнены кровавой смесью мясной конины и легких, должную порцию коей — большую или поменьше, исходя из размера собаки — в свой черед получили все пребывавшие на «обычной диете». Чем дальше продвигался старик, тем тише становился возбужденный лай в виварии. Раздав конину, Тайсон приступил к оставшимся ведрам. В них лежали бумажные пакеты, помеченные номерами собак, которым эти рационы были предписаны исходя из условий того или иного конкретного опыта.

Тайсон вытащил из кармана футляр, открыл его, вынул очки, повернул их к свету, подышал на линзы, вытер о рукав, снова посмотрел на свет, после чего надел, вывалил пакеты на цементный пол и разложил в два ряда. Проделав это, он взял первый пакет и поднес к свету ближайшей лампы. Прочитал номер — и не мешкая направился к нужному вольеру. Он знал каждого пса, как охотник знает каждую гончую в своей стае.

Как выразился бы сэр Томас Браун[7], содержимое любого пакета предоставляло лакомую пищу любознательному уму. Вот бы исследовать, какие порошки, пилюли, заговоренные травы и заклятые корешки лежали в каждом из них! Скажем прямо, внутри были заключены редкостные чудеса. Здесь был ливер с подмешанными в него стимулирующими средствами, достаточно мощными, чтобы напрочь лишить сна или заставить реципиента проявить наутро поистине невероятную выносливость: сражаться насмерть, голодать, терзать себя в клочья, пить уксус, поедать крокодила[8]… Другие вещества оказывали избирательное парализующее воздействие. Они, к примеру, изменяли восприятие звуков и запахов, цветовые и вкусовые ощущения. Третьи были анальгетиками, лишавшими способности чувствовать боль: объект опыта продолжал беззаботно вилять хвостом, в то время как ему прижигали каленым железом ребра. А еще здесь были такие галлюциногены, что съешь их — и увидишь больше чертей, чем может поместиться в аду. От них сильные превращались в слабаков, храбрые — в трусов, а умные и осторожные очертя голову предавались немыслимым глупостям. Некоторые снадобья причиняли болезнь, сводили с ума или поражали отдельные части тела; иные, наоборот, могли, если повезет, исцелить либо облегчить ранее приобретенные немощи. Другие вещества уничтожали плод во чреве, убивали саму способность зачинать и вынашивать. Воистину — еще чуть-чуть, и по мановению доктора Бойкотта и подобных ему начнут разверзаться могилы, и мертвые воспрянут к свету дневному!

Возможно, тут мы немного преувеличиваем и забегаем вперед — натягиваем длинный лук, как говорят местные. Но, как бы то ни было, нам доподлинно известно, что доктор Бойкотт не преминул бы заняться оживлением мертвых, если бы существовал хотя бы малейший шанс на успех. Он был высококлассным специалистом, от него ждали смелых инициатив, а те, на ком он ставил опыты, не имели перед законом никаких прав. Научное любопытство — такая же человеческая страсть, как и все прочие. Будучи в здравом уме, можно ли ждать, чтобы доктор Бойкотт спросил себя, а в своем лице — и все человечество: «Отмерено ли то количество знаний, коих мне позволено будет взыскать?» — вместо обычного: «Ну и что я могу узнать еще?» Экспериментальная наука есть последний цветок на древе аскетизма, и в этом смысле доктор Бойкотт был подлинным аскетом. Он наблюдал события, не вынося им оценки, и поистине являл собою ходячий парадокс. Его цель была благородна, его действия — безукоризненны, его сердце билось во благо всего рода человеческого. Пожалуй, билось даже чересчур сильно.

Работая, Тайсон обращался, хотя бы кратко, к каждой собаке:

— Ну вот, держи свою пайку, приятель… Ешь давай. А ты, старина, чего разлегся-то? Вставай, парень, бока отлеживать — никакого толку не будет…

Подобное у жителей Озерного края было, прямо скажем, не слишком распространено. Здесь редко напрямую обращались к собаке — разве только затем, чтобы подозвать ее или выругать. Еще удивительнее, что Тайсон иной раз дружески похлопывал пса по боку, а то и вовсе наклонялся почесать ему за ушами. Зачем он это делал, он и сам не смог бы объяснить. Спроси его, и он, скорее всего, просто передернул бы плечами, показывая тем самым, что подобный вопрос не стоит серьезного размышления и членораздельного ответа. Истина состояла в том, что Тайсон — естественно, на доступном ему уровне — очень хорошо понимал характер работы экспериментального центра и ее обычные последствия для подопытной живности. Другое дело, что даже сам доктор Фрейд во всеоружии психоанализа не сумел бы вытащить из недр его подсознания никакого чувства личной вины за происходившее в Ж.О.П.А. Директор и его продвинутые коллеги уж точно куда лучше Тайсона представляли себе и медицинские нужды этого мира, и способность животных терпеть страдания. В любом случае он, директор, отдавал здесь приказы. И платил жалованье. А если бы каждый из нас, прежде чем исполнять распоряжения начальства, еще задавался вопросами и взвешивал все «за» и «против», имея в виду возможные неудобства для ближних, будь они двуногими или четвероногими, — мир остановился бы в самом прямом смысле слова. Ну а жизнь, как правильно говорят люди, и так слишком коротка…

Эта старинная мудрость была как никогда справедлива нынче вечером применительно к номеру четыре-два-семь, нечистокровному керну, которого Тайсон, заглянув в будку, обнаружил умершим. Четыреста двадцать седьмой был одним из трех псов, задействованных в серии экспериментов по заказу фирмы, которая производила аэрозоли. Фирма пыталась разработать спрей, безвредный для собак, но губительный для вшей, блох и иных паразитов, прячущихся в шерсти. Несколько дней тому назад обнаружилось, что конкретная тестируемая формула, проходившая под кодовым названием KG 2, имела вредоносное свойство впитываться в кожу и сказываться на здоровье собак. Однако лаборатория фирмы, которой сообщили об этом факте, не спешила его принимать. Дирекция фирмы слишком боялась, что пронырливые конкуренты опередят их и первыми выставят на рынок аналогичный продукт. Вот доктор Бойкотт и решил, что лучшим ответом на их расточительное (в смысле времени) упрямство будет продолжить применение аэрозоля вплоть до логического и предсказуемого завершения опытов. В соответствии с его указанием четыреста двадцать седьмого накануне в очередной раз опрыскали препаратом — и, как и следовало ожидать, сегодня твердолобые приверженцы формулы KG 2 оказались полностью и окончательно повержены. Пес же обрел свободу и — что, несомненно, было гораздо важнее — сберег драгоценное время сотрудников Ж.О.П.А., которые отныне могли переключиться на иные, более перспективные направления.

— Эх ты, бедолага, — пробормотал Тайсон, переправляя четыреста двадцать седьмого в холодильник, чтобы мистер Пауэлл завтра осмотрел тело и, может быть, отправил на вскрытие. Сверток с едой вернулся в ведро неразвернутым. Придется Тайсону, прежде чем идти домой, нести его обратно на кормокухню, да еще и вычеркивать из бумаг… Очередная задержка!

Теперь, кажется, ему оставалось раздать всего лишь три упаковки еды. Рабочий день вплотную приблизился к реальному завершению — настолько, что Тайсон даже принялся насвистывать сквозь зубы «Наш старшина запаслив был», причем не вынимая изо рта трубки.

Эти три упаковки он намеренно отложил напоследок. Каждый был в ярко-желтой обертке, помеченной черепом и скрещенными костями. Это означало, что собачий рацион содержал либо яд, либо болезнетворную бактерию или вирус, потенциально опасный для человека. Тайсон аккуратно опорожнил пакеты один за другим в устроенные особым образом, неопрокидывающиеся миски, и собаки с жадностью набросились на еду. Старик же незамедлительно отнес обертки в кремационную печь и проследил за тем, чтобы они полностью сгорели. После чего вымыл руки со специальным обеззараживающим мылом…

…И заметил возле двери четвертый — хорошо хоть не желтый — пакет с кормом. На бумаге просматривался номер 732. Тайсон едва не упустил эту порцию из виду.

Смотритель вивария ощутил глухое раздражение. Оплошность была совсем незначительной. Тем не менее, в данный момент он очень спешил — насколько это вообще было возможно при его темпераменте. Кроме того, семь-три-второй ему очень не нравился, так как уже несколько раз пытался напасть на него. Тайсон даже намекал начальству, что строптивца не мешало бы посадить внутри вольера на цепь. Однако работник центра, выслушав просьбу, тут же о ней забыл. Естественно — ему ведь не надо было входить в клетки к собакам, да еще и иметь дело с семьсот тридцать вторым. Поэтому кобель так и не попал на привязь.

— Вот проходимцы, цепи и той пожалели, — проворчал Тайсон, поняв, что его пожелание проигнорировали. — Скорее бы тебя уже утопили, что ли, черный ублюдок!

И с тех пор, заходя в клетку к семьсот тридцать второму, он обычно прихватывал с собой крепкую палку. Обычно — но не в этот раз; от того места, где он мыл руки под краном, идти за дубиной было далековато.

Развернув пакет, Тайсон положил его на ладонь, прошел вдоль клеток в самый дальний конец, приоткрыл дверцу вольера и попросту закинул содержимое внутрь.

В это время снаружи его окликнули:

— Эй, старина!

Тайсон приподнял голову:

— Да?

— Ты, что ли, просил до Конистона подбросить? А то я как раз уезжаю!

— Сейчас, сейчас… — Отвернувшись от вольера, Тайсон торопливо зашагал обратно мимо клеток, вытирая руки о штаны. — Я тут малость завозился, вишь ты, одна собачка возьми да и сдохни, туда-сюда, пока к холодильнику отволок… Уже иду!

Постепенно человеческие голоса отдалились, и наконец их сменил шум мотора отъезжавшего автомобиля. Вернувшаяся тишина не была абсолютной — ее пронизывали шорохи, как звездный свет — тьму ночного неба. Вот в дубовой рощице, ярдах в пятиста от наружной стены, дважды прокричала сова. Вот звякнула сетка под тяжестью тела, привалившегося к стенке вольера, и неплотно натянутая проволока некоторое время продолжала вибрировать. Вот шевельнулась потревоженная солома, по бетону сточной канавки пробежала мышь, остановилась, высунулась, прислушалась, отправилась дальше.

Ветер успел отойти к западу, с Ирландского моря нанесло тучи, и по крыше едва слышно зашуршал мелкий дождик. Изможденный ретривер, так и не притронувшийся к еде, заскулил во сне и с трудом повернулся на другой бок.

Бдительный Надоеда, чья голова под клеенчатой «шапочкой» поворачивалась туда и сюда, отчетливо слышал и иные, менее внятные звуки. Журчание далекого ручейка, еле уловимый стук шишек, падавших с лиственницы, чьи-то осторожные шаги в зарослях папоротника, сонное шевеление птиц на древесных ветвях.

Спустя некоторое время сквозь фрамугу в восточной стене заглянула поднявшаяся луна. Сперва косые лучи снизу вверх освещали потолочные балки, затем, постепенно смещаясь, озарили ближние клетки. В одном из вольеров начала взлаивать и подвывать на луну эльзасская овчарка[9]. Быть может, она сожалела о том, что ее предки некогда покинули дикую стаю и приблизились к человеку. Надоеда, которому теперь положительно не сиделось на месте, принялся бродить из стороны в сторону по клетке, чуткий и шустрый, точно форель в пруду. Нутряное чутье подсказывало ему: что-то не так. Произошло нечто вполне обыденное, но вместе с тем исполненное значения. Ткань повседневности разорвала некая мелочь, однако мелочь беспокоящая, словно моча чужака, оставленная у тебя на заборе.

Что же произошло?

Когда лунный свет достиг его клетки, терьер вскинулся на задние лапы, опираясь передними о сетку, что отделяла его от Рауфа. Вглядываясь и принюхиваясь, он вдруг напрягся — и оставался в таком положении добрых полминуты. Однако ноздри, уши и глаза подтверждали: там ничто не изменилось, все было на месте. Разве только табачный запах, оставленный пальцами Тайсона на двери клетки Рауфа, едва заметно менялся, становясь то сильней, то слабей, приближаясь и удаляясь. Затем слух терьера уловил почти неслышное — еле различимый, тоньше попискивания летучей мыши, скрип металлических петель, вращаемых сквозняком туда и обратно.

И наконец Надоеда сумел подметить движение. Легкое, как подергивание нити у паука в паутине.

Слабенький сквозняк едва ощутимо шевелил дверцу Рауфова вольера.

Надоеда опустился на все четыре лапы. Немного помедлил, напрягая обоняние и слух, ища признаки близкого присутствия человека за пределами вивария. Затем он принялся теребить неплотно прилегавшую сетку между вольерами и довольно быстро сумел приподнять ее настолько, чтобы просунуть в смежную клетку сперва мордочку, а потом и всю голову. Торчащие концы проволоки расцарапали терьеру плечи и спину, но он не обращал на это внимания, усердно расширяя дыру. И наконец его усилия увенчались успехом — он вылез в соседний вольер, отделавшись узкой ссадиной на крупе.

Оказавшись на той стороне, Надоеда тотчас побежал к будке.

— Рауф! Рауф, давай просыпайся! Человек-пахнущий-табаком оставил мою голову нараспашку. Я сейчас объясню…

Мгновением позже его снесло с ног — Рауф прыжком вылетел наружу и сразу бросился к дверце. Мощные челюсти рванули и сотрясли проволочную сетку, и небрежно задвинутый шпингалет (который Тайсон, отвлекшись на оклик приятеля, второпях не задвинул до конца) с лязгом выскочил из проушины. Рауф же шарахнулся прочь, тараща глаза, точно его разбудили посреди очень скверного сна.

— Что?.. — спросил он затем. — Человек-пахнущий-табаком?.. Или те, в белых халатах?.. Нет, только не они, ведь еще совсем темно, правда? Еще не время лезть в воду, нет, только не вода, я драться буду, правда, я их укушу, я их порву, я их… р-р-р-р… — Тут он замолчал и с удивлением оглянулся на Надоеду. — Эй, а ты-то здесь как оказался?

— Оказался… показался… сетку поддел, всего-то делов. А знаешь, через два участка от нас жила престарелая дама, так у нее в двери была специальная дверца для кошек. Захотят — войдут, захотят — выйдут, так и шастали днем и ночью. Но попробовали бы они заглянуть ко мне в садик, уж я-то их бы…

— Надоеда, у тебя кровь течет!

— Рауф, лунный свет, дверь… Я же тебе сказать шел — у меня в голове запиралка выскочила, и все нараспашку. А человек-пахнущий-табаком и не заметил. Ну как объяснить, чтобы ты понял? Дверь была как стена. А теперь она как одна сплошная дырка. Ой! Голова болит!..

Надоеда вдруг сел и принялся ожесточенно скрести «шапочку», но она была сделана крепко и не поддавалась когтям.

Рауф хмуро смотрел на него при свете луны, но помалкивал.

— Моя голова, — пробормотал наконец фокстерьер. — Человек-пахнущий-табаком поджег ее своими спичками. Чувствуешь, воняет паленым?

— Это когда же он?

— А все пока я спал. Белые халаты положили меня на стеклянный стол, и там я заснул… Мухи что-то разлетались сегодня, прямо удержу нет. Это из-за жары, даже в саду дышать нечем… Пойду-ка я спать. Но, Рауф, если вдруг появится грузовик…

Надоеда зевнул и улегся на пол.

Рауф, поднявшись, начал обнюхивать фокстерьера и лизать его мордочку. Удивительное дело, но Надоеде словно поднесли нюхательную соль — прикосновение и запах друга тотчас вернули пса к реальности.

— Сетка качается! — сказал он, резко вскидываясь и садясь. — Дверь, Рауф! Дверь! Вот зачем я к тебе пролез! У тебя в вольере дверь не закрыта!

Эльзасец прекратил выть. Некоторое время единственным звуком в виварии был редкий стук капель, срывавшихся из водопроводного крана и падавших на выпуклое дно перевернутого ведра под ним.

— Мы можем выйти в эту дверь, Рауф!

— А зачем?

— Рауф, но нам, может, удастся отсюда выбраться!

— Они все равно поймают нас и притащат обратно. Собаки должны слушаться людей. У меня никогда не было хозяина, но я все равно…

— Рауф, вспомни свои мучения! Все, что ты перенес!

— Все собаки рождаются на мучение. Этот мир вообще скверное место для животных.

— Рауф, мы им ничем не обязаны! Мы им ничего не должны! Они нам не хозяева!

— Но природа собаки… законы нашего племени…

— Дерьмо небесное, дай мне терпения! — рассердился Надоеда. — Меня уже обнюхивает псина с раскаленным докрасна носом! Грузовик, сюда едет грузовик!.. — Зашатавшись, пес свалился в солому, но тотчас поднялся. — Рауф, нам надо бежать! Нам обоим! Наружу! За дверь!

— Там, за дверью, нас может ждать еще что похуже, — пробормотал Рауф, вглядываясь в сумерки бетонного застенка.

Надоеда конвульсивно стискивал челюсти. Ему требовалось отчаянное усилие, чтобы заставить покалеченный разум соображать в заданном направлении.

— Рауф, вода! Железная вода, в которой тебя принуждают плавать! Ты можешь вообразить что-нибудь хуже? Раз за разом ты часами барахтаешься в этой воде, теряя последние силы… а кончится тем, что рано или поздно тебя просто утопят! Белые халаты, Рауф! Вспомни, ты же сам мне рассказывал! Белые халаты стоят у бортика и смотрят сверху вниз, наблюдая за твоими страданиями! Они не хозяева тебе, поверь, я-то уж знаю, ведь у меня был хозяин! Если мы удерем, как знать, может, мы сумеем отыскать себе хозяина… настоящего вожака стаи… Рауф, неужели даже попытаться не стоит?

Большой пес стоял в напряженной позе, не зная, на что решиться. Внезапно снаружи, со склона холма, долетел далекий, еле слышный плеск воды на камнях — это овечка из местного стада перебиралась через ручей. Рауф коротко рявкнул и резким толчком распахнул дверь. Надоеда выскочил следом, и вдвоем они тихо — только когти постукивали о бетон — пробежали вдоль ряда вольеров и оказались перед распашными дверями, замыкавшими собачье отделение вивария.

Надоеде понадобилось некоторое время, чтобы приноровиться к этим дверям. Они были легкими, без труда снимались с петель и представляли собой толстые асбестовые листы на деревянных рамах, выкрашенных белой краской. Проектируя виварий, лорд Плинлиммон позаботился о том, чтобы обширное помещение без лишних хлопот разгораживалось на отсеки требуемого размера. Если уж на то пошло, здесь с минимальными усилиями можно было как угодно поменять положение не только дверей, но и самих внутренних стен. Правда, двери оказались оснащены довольно тугими возвратными пружинами и весьма чувствительно били идущего следом когда по коленке, а когда и по физиономии, если вечно спешившие сотрудники центра не удосуживались их придержать.

Когда Рауф в первый раз сунулся в эти двери, правая створка приоткрылась от толчка дюймов на шесть, но потом решительно встала на место, отбросив кобеля прочь. Заворчав, Рауф снова бросился в атаку, ударив сильнее и выше, чем прежде. Дверь опять поддалась, но стоило Рауфу просунуть голову в открывшийся проем, как упрямая створка захлопнулась и зажала его шею, точно в капкане. Кое-как он вырвался и хотел уже взять дверную раму на зуб, но Надоеда остановил приятеля.

— Рауф, она все равно не живая! Она… ну… как бы… в нее надо типа поскрестись, чтобы тебя пустили, только человека там нет.

— За ней сидит какое-то существо и все время захлопывает ее! Его надо убить! Или прогнать! Вот только дай доберусь…

— Да погоди ты, погоди… Давай сначала принюхаемся!

И Надоеда прижал влажный пятачок к узкой вертикальной щели между створками. Тянувшийся оттуда сквозняк был, естественно, полон всяческих запахов. Фокстерьер уловил близкое присутствие птичьего пера, помета, зерна, отрубей… то есть ничего особо тревожного. Слух также доносил лишь сонные шорохи птиц, чуть слышно возившихся на насестах.

— Там никого нет, кроме птиц, Рауф, если только твое существо напрочь не лишено запаха!

В это время у них за спиной послышалось тонкое, отрывистое гавканье. Надоеда обернулся и увидел обитателя ближайшего вольера, помесного пекинеса. Тот стоял в пятне лунного света, разбуженный шумом, и смотрел на двоих друзей с нескрываемым удивлением. Надоеда торопливо подбежал к сетке.

— Только не поднимай шум, Плоскомордый, — сказал он пекинесу. — А то как бы человек-пахнущий-табаком не вернулся!

— Что это вы делаете? — прижимая нос к решетке, спросил пекинес. — Как вы оказались снаружи? А что это такое у тебя на голове? Оно пахнет той штукой, которой белые халаты все смазывают…

— Это чтобы мороз не добрался, — ответил Надоеда. — Ты знаешь, из моей головы соорудили кормушку для птиц. Белые халаты каждое утро кладут туда хлеб, а потом смотрят, как его клюют птицы…

— A-а, вот оно что, — понимающе отозвался пекинес. — А как они делают, чтобы ты не вертелся?

— С помощью загончика для кур, — сказал Надоеда. — Честно говоря, мне даже нравится. И моему приятелю тоже нравится. Он работает кормушкой вместо меня, когда я устаю. Так и кормим птичек, то он, то я, то он, то я… Слушай, а как белые халаты ходят то туда, то сюда? Через двери, я имею в виду? Как у них получается?

Вид у пекинеса сделался озадаченный.

— Они сделали так, что мне получшело, — сказал он затем. — Сперва они сделали, чтобы мне поплохело, а потом — чтобы получшело. Знаешь, я и правда болел…

— Да я уж чую, — заметил Надоеда. — От тебя пахнет, как от собачьей подстилки, которую оставили под дождем. Слышишь, Плоскомордый, а человек-пахнущий-табаком тоже в эти двери проходит?

— Ну да, чтобы покормить птиц. Там сидит уйма птиц, я все время их чую. А когда дверь открывается, я могу их видеть…

— То туда, то сюда, — напомнил ему Надоеда. — Что он делает, чтобы пройти?

— Обычно он что-то несет в руках, поэтому он толкает створку плечом, а иногда и ногой, и протискивается боком. Давай лучше я расскажу тебе, что со мной было, когда я болел! Перво-наперво белые халаты…

Но фокстерьер уже не слушал его. Вернувшись к двери, он аккуратно прижал зеркальце носа к вертикальной щели и надавил. Правая створка, у которой пружина была послабее, начала постепенно подаваться. Надоеда просунул в отверстие сперва морду, а потом и всю голову, приноравливаясь к давлению створок. Как только его голова оказалась на той стороне, он переменил положение тела и стал налегать плечом и боком на створку.

— Давай за мной, Рауф! Не отставай! Видишь, в этом заборе доска неплотно прибита? Не надо прыгать на нее со всей дури, надо потихоньку давить! Ух ты, какая туча мух! Да это и не мухи вовсе, а пичуги…

Он постепенно целиком протиснулся наружу. Рауф следовал за ним, буквально уткнувшись носом в хвост, и дверь пропустила их, чтобы затем вернуться на место. Привычные запахи собачьей шерсти, соломы и мясной пищи тотчас сменились совершенно иными.

Примерно так чувствуют себя пассажиры скоростного авиалайнера, прибывшего из северной страны куда-нибудь в тропики. Открывается люк, и все наваливается одновременно — чужое солнце, незнакомый воздух, непривычное окружение…

Здесь и в самом деле было полным-полно птиц. Отовсюду исходил легкий, острый запах помета, и, конечно же, из темноты доносились голоса, звучавшие гораздо быстрее и тише собачьих речей. Вот завозился в клетке голубь, вытянул крыло, сонно проворковал: «Руу-руу-руу-тук!» — и снова замолк. Судя по всему, пернатых здесь было неисчислимое множество. Звуки и запахи создавали у обоих псов впечатление леса, в котором каждый лист был голубем — ветвь за ветвью, сколько можно разобрать впотьмах. Только поскрипывали тут и там проволочные сучья этого леса, да иногда падало зернышко из кормушки, легкое, словно сосновая иголка или буковая шишечка, слетающая на травяной покров.

Сами того не зная, собаки вторглись на территорию одного из наиболее важных и амбициозных проектов Ж.О.П.А., которому уделялось исключительное внимание. Здесь, на этой голубятне, пытались наконец-таки установить, каким образом работает у сизарей знаменитый инстинкт, приводящий их к дому. Воистину новаторский эксперимент — ведь сами птицы от века пользовались этой своей способностью, нимало не задумываясь о ее механизме. Опыты разработал и со всей тщательностью проводил мистер Лаббок, друг и соратник доктора Бойкотта. Размах впечатлял: разделенные на группы и подгруппы, здесь обитали многие сотни птиц. Так сказать, отдельные кораллы в составе великого рифа познания, воздвигаемого мистером Лаббоком ради блага, просвещения и прогресса человеческой расы (за точность формулировки не ручаемся, но смысл ясен). Птиц выпускали на том или ином расстоянии от голубятни, причем один глаз, а то и оба заклеивали специальной нашлепкой. Некоторых оснастили малюсенькими контактными линзами для искажения зрительного восприятия. У других перед полетом была нарушена или вовсе уничтожена чувствительность перьев, лапок, клювов, глоток и легких. Третьих определенным образом выдерживали, с тем чтобы обычные погодные условия сбивали их с толку. Так, в клетке номер девятнадцать круглые сутки моросил дождь. В клетке номер три, отделенной от остального помещения светонепроницаемым колпаком, ни на мгновение не меркнул «солнечный» свет, а в клетке номер одиннадцать, наоборот, царила постоянная тьма. В клетке номер восемь источник света, имитировавший солнце, двигался против часовой стрелки. В двадцать восьмой клетке поддерживался аномально жаркий искусственный климат, в шестнадцатой «А» (названной так во избежание путаницы с изначальной шестнадцатой, все обитатели которой однажды ночью замерзли) климат был аномально холодным. В тридцать второй днем и ночью тянул, не меняя направления, легкий ветерок… Птицы, рождавшиеся в этих клетках, никогда не знали иных условий обитания — до того момента, когда им предстояло быть выпущенными в полет и затем вернуться домой. В клетке номер девять имелся особый потолок, имитировавший ночное небо, вот только созвездия на нем были намеренно перепутаны. А в самом конце птичника находился ряд одноместных клеток, где сидели голуби со специальными магнитными устройствами на головах. Ну и наконец, здесь можно было найти птиц, которых искусственно лишили слуха, оставив в неприкосновенности другие органы чувств. Все ради науки!

Эксперименты оказались в высшей степени плодотворны. Одни птицы благополучно возвращались домой, другие — нет. Многие пернатые, повинуясь искаженному восприятию, улетели прямо в море и мчались над волнами, пока не ослабели и не погибли в воде. Несомненно, это были очень интересные факты, которые наводили исследователей на весьма нетривиальные выводы. Во-первых, птицы, подвергшиеся тому или иному воздействию, при возвращении домой выказали меньше сметливости и проворства, нежели те, над которыми опыты не проводились. Во-вторых, в каждой группе и подгруппе кто-то успешно прилетал в голубятню, а кто-то пропадал без вести, предположительно погибая. Полгода назад мистер Лаббок принял участие в телепередаче, посвященной проекту. Он рассказал об общем замысле экспериментаторов и о системе, по которой они «отключали» у птиц те или иные природные способности. С тех пор появились очевидные свидетельства в пользу теории, гласившей, что птицы обладают инстинктом, не вполне объяснимым в терминах современной науки. В Лоусон-парке эта теория получила шутливое прозвище ШИЗ-версии — по первым буквам слов Тайсона, заявившего однажды мистеру Лаббоку: «А шут их знает, как у них это получается!»

Надоеда и Рауф опасливо пробирались между птичьими клетками, в любой момент ожидая напороться в этом странном месте на какого-нибудь врага. Например, на одного из белых халатов — из тех, что ходили быстрым шагом, целеустремленно постукивая каблуками. Вдруг такой человек неожиданно распахнет дверь, поднимет к стене пахнущую мылом руку — и сотворит жест, после которого повсюду загорается свет?! Однако все было тихо, и двое друзей осторожно крались вперед, бок о бок продвигаясь к дальнему концу голубятни.

Здесь им преградили путь такие же распашные двери, что и на входе в отсек. Надоеда уже привычно просунул нос в створки, и Рауф молча и беспрекословно последовал за ним.

Они оказались в помещении, очень похожем на предыдущее. Во всяком случае, стены здесь были сделаны из тех же самых материалов; только тусклое ночное освещение вместо красноватого стало зеленоватым. Но вот что касается звуков и запахов… Обеих собак сразу охватило такое охотничье возбуждение, что пасти мгновенно наполнились слюной. Их затрясло, они заскулили, царапая когтями пол, а Рауф даже прыгнул вперед и дважды коротко гавкнул.

Повсюду в этом помещении были крысы! Мириады крыс, которые то сидели смирно, то бегали взад-вперед внутри бесчисленных клеток. Запах подсказывал, что где-то здесь лежат и мертвые зверьки. Еще он говорил о каких-то странных крысах, большинство которых находилось в отдаленном углу. Это был черный запах, тяжелый и жуткий. Тлетворные и смертоносные токи сочились сквозь слабый запах здоровых крыс, да так, что кровь стыла в жилах и шерсть порывалась встать дыбом. Даже Рауфа проняло. Он тотчас перестал лаять и, охваченный ужасом, вернулся к Надоеде, который стоял в тени под металлическим столом.

Они не знали, что их занесло в тот отдел вивария, где исследовали рак. У здешних крыс так или иначе вызывали злокачественные новообразования, после чего давали им разнообразные паллиативные[10] средства и препараты. Умерших зверьков отправляли на вскрытие, дабы изучить действие медикаментов. Всего здесь насчитывалось шестьдесят две клетки и еще одна большего размера, где располагалась контрольная группа, она же — рассадник здоровых крыс, которых по мере необходимости забирали отсюда ради того или иного эксперимента.

В различных клетках можно было наблюдать все мыслимые формы рака, поражавшего ухо, нос, горло, внутренности; опухоли от доброкачественных или почти доброкачественных — до самых что ни на есть смертоносных; всевозможные саркомы, разраставшиеся, подобно морским анемонам, в сокровенных полостях тела. Такой вот зловещий, пропитанный скрытой смертью питомник, посреди которого стояли сейчас два озадаченных пса. Крысы безостановочно сновали по клеткам, лишь мертвые тела — урожай завершенного дня — неподвижно лежали на стеклянном столе, распластанные прозекторскими ножами, выставив на обозрение опухоли — белые, бугристые, сморщенные, похожие на ядра орехов с ободранной скорлупой…

В одном из углов помещения виднелась выгородка наподобие отдельной палаты в больнице. На запертой двери висела табличка, гласившая: «Доктор У. Гуднер. Без особого допуска НЕ ВХОДИТЬ!» Здесь тоже сидели крысы — черные норвежские крысы. Естественно, у них не было никакого «особого допуска»; в Лоусон-парке, как, впрочем, и решительно повсюду, допуск считали исключительной привилегией человеческих особей (что подтверждалось всевозможными должностными инструкциями и даже — только не смейтесь — некоторыми молитвами).

Проект, которым занимались в отгороженном помещении, был строго секретным. Доктор Гуднер никогда и ни с кем не обсуждал его — разве что с директором. Впрочем, непричастные к проекту сотрудники Ж.О.П.А., в том числе мистер Пауэлл, предполагали, что заказчиками (как водится при подобной работе) являлись военные.

Рауф помедлил возле запертой двери, принюхиваясь к щели внизу и напряженно прислушиваясь.

— Там что-то не так, но вот что? — спросил он наконец. — Что это за запах?

— Листья гниют… — пробормотал Надоеда. Из-под двери тянуло чем-то неисповедимо ужасным. — Они облетают по осени, ты же знаешь… И забивают сточные канавы. Там заводятся личинки и вылупляются мухи. Личинки и мухи, личинки и мухи… Есть хочешь?

— Нет пока.

— Тогда пошли. Мы все-таки выбраться отсюда хотим. Если мы сумеем влезть туда и съедим то, что так пахнет, к рассвету нам будет уже ни до чего, и человек-пахнущий-табаком найдет нас здесь совершенно беспомощными, если не хуже. Там, внутри, обитает какая-то жуткая болезнь. О ней и говорит запах. Хватит нюхать, пошли, а то у тебя нос отвалится! Где новый возьмешь?

И Надоеда, повернувшись, первым побежал в дальний конец крысиного питомника и взял штурмом очередную дверь.

Дальнейшие странствия по исследовательскому центру слились для двоих друзей в бессвязную мешанину из запахов формалина и медицинского спирта, меха, перьев и волос; краски, стекла и дезинфектантов; соломы, сена и ваты; всяческих выделений; карболки и ржавчины, засохшей крови и влажной слизи; пыли, пота и сточных вод; негромких быстрых тревожных вскриков неведомого зверья и одышливого, трудного дыхания в темноте. Они забрели в отсек мелких птиц, где на воробьях и зябликах изучались болезни, поражающие птиц при содержании в клетках, а также воздействие на них различных препаратов, которыми перед посевом обрабатывают семенное зерно. Обитавшие здесь воробьи обошлись Ж.О.П.А. более чем по два фартинга за пяток — естественно, большую часть наценки составили накладные расходы. Воробьев этой осенью по какой-то причине постигла массовая гибель; правда, осталось неизвестным, сокращалось ли их число по воле Небесного Отца, автора и читателей этих строк (а также доктора Бойкотта, хотя тот, право, об этом и не подозревал) или без оной.

Псы быстро проскочили небольшое отделение, где содержались носухи и мангусты. Там пахло буйными тропиками и ночными животными, которые не слишком боялись змеиного яда. Эту их особенность исследовал мистер Пауэлл, делавший зверькам ежедневные инъекции различной степени ядовитости. Потом Рауф и Надоеда попали в отдел, где разрабатывались тесты на беременность. Здесь моча молодых женщин впрыскивалась мышам, чтобы те (разумеется, молодые женщины, а не мыши) могли по реакции подопытных зверьков чуточку раньше понять, что не проявили должной осмотрительности и «залетели». Понятно, что в Ж.О.П.А. не собирались дублировать деятельность женской консультации, но директор исследовательского центра был, помимо прочего, медиком с ученой степенью, питавшим специфический интерес к проблемам гинекологии. Поэтому он с готовностью занялся испытанием новых, более быстрых методов раннего определения беременности, не предполагавших использования животных. И конечно, для этих исследований тут же понадобилась контрольная группа мышей, дабы действенность новых методов можно было сравнить с эффективностью старых.

В этом отделении Рауфу не повезло. Снедаемый нетерпением, он чувствовал себя не в своей тарелке и потому двигался неуклюже. Он перевернул небольшой столик, на котором стоял целый ящик с мышами — каждый зверек в отдельной секции со стеклянной дверцей. Эти дверцы сразу разбились, и те мыши, что еще не успели сдохнуть, тотчас разбежались по сторонам. Некоторые из них сумели проникнуть в сточные желоба и покинуть здание центра.

Рауф еще обнюхивал стеклянные осколки, усеявшие пол, когда Надоеда снова принялся его торопить.

— Оставь, старина, — сказал маленький терьер. — Пусть утекают. Пол здесь стал острым, смотри, нос себе раскровянишь. Давай лучше помоги мне следующую дверь толкнуть, а то я что-то устал!

Очередная дверь привела их в отделение, где исследовались различные способы доставки животных в багажных отсеках авиалайнеров. Эти опыты сообща заказали центру несколько авиаперевозчиков, которые нуждались в оправданиях на случай гибели транспортируемых животных — например, мелких обезьянок, лемуров-лори и мадагаскарских руконожек, схваченных в Африке и предназначенных… нет, не для рабского труда на плантациях Каролины, а для прозябания за решетками зоопарков. Обычно их сажали в ящики-переноски, где редкие зверьки жестоко страдали от скученности, или испуга, или жажды, или недостатка ухода — а зачастую от всех четырех факторов разом. Понятно, что разработка удобных и гуманных переносок никакой технической сложности не представляла, вопрос заключался только в цене и в том, чтобы во время самого перелета обеспечить четвероногим невольникам компетентный присмотр (это тоже стоило денег). Учитывая общий недостаток знаний, внимания и добросовестности у персонала авиалиний, требовалось точно знать, какие именно неудобства то или иное животное может вынести. Будущих обитателей зверинцев проверяли на устойчивость к стрессам от неожиданных падений и столкновений коробок, от выхлопных газов и шума работающих двигателей, от тревожных запахов табака и человеческого пота. Контрольные группы животных подвергались этим воздействиям в течение различных периодов времени, и доктор Бойкотт тщательно фиксировал показатели. Всего лишь три месяца опытов позволили ему достигнуть впечатляющих результатов, а именно: главными факторами, которые приводили к массовой гибели мелких млекопитающих, перевозимых воздушным транспортом, являлись скученность, грубое обращение и длительная жажда.

Далее Рауф и Надоеда угодили в крольчатник. Здесь люди в белых халатах вели разработку особого корма, чем-то напоминавшего крысиный яд, чтобы кролики, не подверженные слизистой дистрофии, охотно поедали его — и немедленно гибли. Здесь тоже все упиралось в цену продукта. Уже был успешно испытан корм, охотно потребляемый кроликами и достаточно едкий, чтобы в течение суток разрушить внутренности с последующим летальным исходом. Увы, массовое производство этого вещества оказалось нерентабельным. Еще одну разновидность прикормки доктор Бойкотт недавно демонстрировал перед телекамерами. Она была достаточно дешева и к тому же безопасна для человека. В той телепередаче доктор Бойкотт сделал инъекцию сперва своему коллеге, затем кролику. Две минуты спустя кролик в конвульсиях умер на глазах у тысяч заинтересованных зрителей, тогда как ученый продолжал стоять на ногах и улыбаться. Проблема заключалась в том, что никак не получалось придать этой отраве вкус, который был бы привлекательным для животных. Соответственно, пока вещество удавалось вводить кроликам только путем уколов.

Поэтому доктор Бойкотт возлагал большие надежды на другой препарат, лишавший кроликов возможности размножаться. Именно его сейчас в основном и испытывали, вводя в различных дозах и концентрациях как самкам, так и самцам.

Рауф попытался было вломиться в одну из клеток крольчатника. Вскинувшись на задние лапы, он уперся передними в сетку, но оставил свое занятие после того, как сидевший внутри кролик взмолился, чтобы ему дали умереть спокойно. Рауф уважил просьбу зверька и присоединился к Надоеде, который обшаривал периметр отсека в поисках какого-нибудь выхода, не перекрытого распашными дверями. Ничего подходящего не обнаружилось, и собакам пришлось протиснуться сквозь следующие двери.

За ними оказалось отделение, где размещались кошки. Здесь практически отсутствовали шум и движение, поскольку на всех кошках были плотные колпачки, прикрывавшие глаза и уши. Опыты проводились с целью изучить последствия постоянного содержания в таких колпачках.

Внимание Рауфа привлек одинокий голосок, без конца повторявший: «Ой, да как же это, ой, да как же это, ой, да как же это…», причем интонация не свидетельствовала о страдании, а лишь выдавала беспокойство. Рауф собрался доподлинно выяснить, кто это там бормочет. Надоеде пришлось ждать, пока приятель удовлетворит свое любопытство, и лишь после этого они продолжили путь.

В какой-то момент они увидели аквариумы. Сидевшие там осьминоги (подвергшиеся нейрохирургическому вмешательству и избежавшие оного) получали электрический удар, если пробовали взять предложенную им пищу. Таким образом в Ж.О.П.А. изучали способность головоногих обучаться, запоминая предыдущий удар, дабы избегать последующего. Сейчас электроды были выключены, аквариумы затемнены, а их обитатели то ли пребывали в ступоре, то ли попросту спали. Тем не менее где-то что-то негромко журчало, булькало и плескалось. Звуки воды быстро привели Рауфа на грань истерики, и, пока Надоеда пытался отыскать доступное и незапертое окошко, черный пес, не мудрствуя лукаво, первым толкнул следующие двери.

Друзья оказались в окружении множества морских свинок всех разновидностей и мастей. Рыжие, черные, белые, черные с белым, рыжие с черным, длинношерстные, короткошерстные, с умильными мордочками и не очень, они содержались здесь в качестве резерва для каких-нибудь опытов. У некоторых было ампутировано по одной лапке, а у иных и больше. Таким образом было подтверждено отсутствие у морских свинок способности к адаптации — зверьки не меняли характера своих движений, продолжая вести себя так, словно им по-прежнему исправно служили все четыре лапки.

Здесь Надоеда, по обыкновению живо обшарив всю комнату, наконец-то остановился в самом дальнем углу и жадно припал носом к щели под дверью. Оказалось, что это не очередная распашная дверь. Это была самая обычная тяжелая дверь, выкрашенная в зеленый цвет, плотно закрытая и наглухо запертая.

— Чую дождь, — объявил Надоеда. — Влажную грязь, листья в сточной канаве… Понюхай, Рауф!

Тот немедленно опустил нос. Какое-то время оба сосредоточенно внюхивались в запах дождя, деловито моросившего снаружи. Рауф попробовал сдвинуть дверь, но та не поддалась.

— Не получится, — сказал Надоеда. — Это дверь почтальона. Паренька, который приносит бумажки… Не бери в голову, — добавил он, поскольку Рауф молчал, явно не понимая, о чем речь. — Мы вычистили миску до последнего кусочка, вот и все.

— В смысле, нет выхода? А как насчет подраться с этим, как его… почтальоном?

— Когда ты загоняешь кошку на дерево, она лезет вверх, пока ветки не начинают гнуться. А потом что? Только повиснуть на облачке и думать, как быть дальше. Давай, а я рядом повисну… — Словно в поисках уверенности, Надоеда задрал ногу у двери, побрызгал немного, потом уселся, ежась на сыром сквозняке. Снаружи сквозь щель проникали тонкие струйки тумана. — Холодно, — пожаловался он. — У меня лапки мерзнут.

— Горит, — сказал вдруг Рауф.

— Что?

— Там что-то горит. Золой пахнет. Пошли, там должно быть теплее.

И в самом деле, откуда-то явственно тянуло жаром. Не сильно, но вполне ощутимо. Тепло шло с противоположной стороны отсека, из-за клеток с морскими свинками, наставленных посередине. Повернув голову туда, куда смотрел Рауф, Надоеда не только учуял угли и золу, но и увидел в скудном свете порхающие пылинки. Их несло вверх воздушным потоком, который был явно теплее воздуха в комнате. Вслед за Рауфом терьер обошел нагромождение клеток и увидел, что большой пес уже обнюхивает квадратную железную дверцу, вставленную в кирпичную кладку и выступавшую из стены над самой его головой. Дверца была слегка приоткрыта. Запрокинув голову, Надоеда смог рассмотреть уходившие вверх стены довольно обширной железной пещеры. О ее размерах можно было судить по теплому сквозняку, увлекавшему частицы золы, и по легкому звяканью и потрескиванию, гулко отдававшимся от металлических стен.

— Что это такое? — спросил Рауф. Шерсть у него стояла дыбом, словно он собирался сражаться.

— Это не животное, так что можешь спрятать клыки, — сказал Надоеда. — Просто какая-то дверца… Не откроешь ее пошире?

Рауф хотел привычно толкнуть створку, но Надоеда остановил его.

— Нет, так ты ее только захлопнешь. Нужно сунуть туда нос или лапу… Дай покажу!

Поднявшись на задние лапы, он положил передние на выступавшую часть кладки, просунул мордочку в щель и резко повернул вбок, отодвигая железную створку. Правда, что-то заставило его тотчас отпрянуть и ощетиниться почти так же, как Рауф несколько мгновений назад. Оба пса прижались к полу у ближнего ряда клеток, напряженно глядя в открывшийся проем.

— Что это такое? — повторил Рауф. — Там что-то горело. Что-то мертвое… кости… шерсть… смерть…

— Существа, — сказал Надоеда. — Какие-то существа. Те же, что в клетках, только мертвые и сгоревшие. Запах тот же самый, просто горелый. Наверно, это белые халаты кого-то сожгли. Ну да, так и есть, — добавил он, подумав. — Со мной тоже так было. Они сожгли мою голову. И человек-пахнущий-табаком все время жжет ту штуку, которую держит во рту. А здесь они просто сжигают животных…

— Зачем?

— Не говори глупостей. — Надоеда медленно приблизился к раскрытой дверце. — Смотри-ка, там еще тепло. Вот ведь как. Мертвые существа — но не холодные. Горячие кости, горячие кости… Сунуть, что ли, туда голову? — И он снова поднялся на задние лапки, заглядывая в квадратное устье железной пещеры.

Потом у него неожиданно вырвался взвизг возбуждения.

— Свежий воздух! — воскликнул Надоеда. — Овцы! Дождь! Запах пробивается сквозь пепел! Точно тебе говорю!

Железный, обложенный кирпичами дымоход проходил под углом сквозь стену здания, присоединяясь к расположенной снаружи небольшой печи, сходной с теми, которыми обогревают теплицы. В ней сжигали всякий мусор вроде использованных хирургических повязок, грязной соломы и подстилок из клеток. Сюда же отправляли трупики морских свинок и иных животных, размеры которых позволяли избавляться от них подобным образом. В тот конкретный вечер печь полыхала жарко и весело. Помимо прочего, огонь поглотил искалеченные останки примерно двадцати морских свинок, отслуживших свое на благо науки, а также двух котят и одного мангуста. Сегодня печкой занимался Том, молодой парень, помогавший Тайсону управляться с виварием. Ему было велено вычистить топку к пяти часам, но Том знал, что Тайсону не терпится уйти домой и вряд ли он станет проверять, насколько тщательно все сделано. Поэтому парень всего лишь наскоро пошуровал внутри кочергой, перемешав угли, недогоревшие кости, солому и шерсть, — и решил отложить основательную чистку на утро понедельника. Кроме того, Тайсон не дал ему прямого указания перекрыть и дверцу печи, и вьюшку дымохода, расположенную в двенадцатом блоке — а Том определенно не относился к числу людей, склонных делать подобные умозаключения самостоятельно. Да и куда уж ему было думать о вьюшках — его мысли всецело занимали шансы «Манчестер юнайтед» на победу в ближайшей игре и характеристики новинок фирмы «Ямаха», не говоря уже о прелестях некой мисс Наны Мускури.

В итоге после ухода Тома огонь в печи ненадолго ожил на сквозняке, заполнив отсек с морскими свинками легким дымком и запахом горелых костей. Потом все погасло, с наступлением темноты печь постепенно остыла, и только сквозняк по-прежнему перебирал тихонько шуршавшие угольки.

— Свежий воздух, — снова пробормотал Надоеда. — Запах желтоватый такой… Колючки, пчелы… очень слабый… А еще где-то там — мокрые рододендроны. Представляешь, Рауф, рододендроны…

— Чего-чего?

— Утесник. Желтый. Мы могли бы свалиться туда! Мы могли бы! Могли!..

Надоеда широко раскрыл пасть, показывая зубы, тронутые у десен бурым налетом, — зубы собаки, выздоровевшей после чумки. Он принялся карабкаться в топку, цепляясь передними лапами за ее край, и повис было, но потом свалился обратно на бетонный пол.

Рауф молча наблюдал за приятелем.

— Там горячо? — спросил он затем.

— Не горячее, чем у мамки под брюхом, когда ты был щенком и лежал с ней в корзинке. Помнишь? Я помню. Только вот до соска никак не добраться…

— То есть влезть не можешь?

— Рододендроны! Ты видишь их? Там! Снаружи! Оттуда входит запах, значит, собака может выбраться…

Рауф задумался.

— Запахи, — сказал он, — иногда проникают в крохотные щели. Ну, как мыши. Собакам туда не пролезть. Что, если там всего лишь щелка? Узкая трещина? Ты застрянешь в ней и умрешь. Даже обратно не выберешься.

— Ты, бродяга блохастый! — рассвирепел Надоеда. — Это тебе не за сучками по переулкам ухлестывать! С чего ты взял, будто я наобум туда лезу? Стоит всунуть голову, и там ветер чувствуется! Широкий, шире твоей задницы! И дождем пахнет! — Надоеда снова рванулся вверх и свалился, мокрая мордочка поседела от прилипшей золы. — Горите, косточки, горите! И моя голова с вами…

Он сел и принялся вытирать лапой нос.

Рауф, будучи гораздо крупнее, легко закинул передние лапы на край печного устья и заглянул внутрь. Некоторое время он стоял неподвижно, вглядываясь и вслушиваясь. Потом, так ничего и не сказав, полез в топку. Задние лапы оторвались от пола и, дергаясь в воздухе, начали царапать когтями кирпичи в поисках опоры. Рауф подтягивался буквально дюйм за дюймом, передние лапы скользили по гладкому металлу. В какой-то момент его кобелиное достоинство зацепилось за порожек топки. Почувствовав боль, Рауф извернулся боком и одновременно попал задней лапой на выступающую петлю дверцы. Используя подвернувшуюся точку опоры, Рауф сделал еще одно усилие и стал медленно исчезать из поля зрения Надоеды. Последними скрылись задние лапы и хвост между ними.

Маленький фокстерьер вне себя метался туда и сюда перед печью. Он совершил еще несколько прыжков, пытаясь последовать за Рауфом, но наконец сдался и лег на пол, высунув язык и тяжело дыша.

— Рауф?

Из темного тоннеля не донеслось ни звука в ответ.

Поднявшись, Надоеда медленно попятился от зияющей дверцы, словно пытался рассмотреть происходившее внутри.

— Рауф!

Ответа по-прежнему не было. Не удавалось и заглянуть за порог.

— А кто сахарку хочет?! — громко пролаял вдруг Надоеда. Стремительно разбежался — и прыгнул вверх и вперед, прямо в отверстие, как цирковая собачка сквозь обруч. Задние лапы больно ударились о металлический край, и фокстерьер взвизгнул от боли. Однако тело его почти целиком оказалось внутри. Повиснув, Надоеда принялся извиваться, почти как Рауф, но, будучи намного меньше, с легкостью подтянул заднюю часть. Несколько мгновений он неподвижно лежал в золе, силясь отдышаться и дожидаясь, когда утихнет боль в лапах. Потом поднял голову и принюхался.

Сквозняка больше не чувствовалось — мохнатое тело Рауфа впереди перекрывало дымоход. И пахло только Рауфом и железной водой, в которой белые халаты заставляли его плавать. Надоеда ощутил страх. В тоннеле было не развернуться, Рауф явно не слышал его… И, что хуже всего, тело Рауфа, кажется, не шевелилось.

Надоеда пополз вперед. Когда его морда уткнулась в задние лапы приятеля, он заметил, что Рауф все-таки двигается, хотя и мучительно медленно — медленнее, чем улитка по мокрому гравию! Фокстерьер обонял мочу Рауфа, растекшуюся по железному полу тоннеля. От нее так и разило страхом. Надоеду затрясло, он беспомощно заскулил, лежа на брюхе в тесной, темной дыре, усыпанной тонким порошком пепла…

Тоннель был до того узким, что, когда фокстерьер попробовал встать, его круп почти сразу уперся в потолок, и лапы выпрямить не удалось. Удержаться в подобном положении тоже не получилось, и Надоеда почти сразу завалился вперед, врезавшись головой в мохнатое охвостье приятеля. Когда они столкнулись, терьер вдруг ощутил, что тело Рауфа подалось и сдвинулось. Совсем чуть-чуть, на длину зуба или коготка, но все-таки сдвинулось! Надоеда принялся отчаянно бодать лбом пушистый зад друга, с каждым ударом слегка пропихивая тяжелое туловище вперед…

При этом Надоеда понятия не имел, удастся ли Рауфу достичь дальнего конца трубы и тем более выскользнуть из него на свободу. Он понимал только, что большой пес еще жив. Тычась мордой, он при каждом толчке чувствовал биение его пульса и осязал судорожное напряжение мышц. Этого ему было довольно.

Он не считал времени и не знал, как долго продолжались его беспорядочные толчки и тычки. Воздух в тоннеле, где больше не было сквозняка, скоро стал зловонным и спертым, пар от дыхания Надоеды оседал на железных стенах каплями влаги. Может быть, спрашивал он себя, там, снаружи, уже и день наступил?..

Преодоленный ими отрезок трубы медленно увеличивался, но никаких признаков того, что Рауф близок к выходу, по-прежнему не наблюдалось. Но как раз когда Надоеда полностью выдохся и даже его терьерского упрямства было уже недостаточно для дальнейших усилий, круп Рауфа вдруг заскользил вперед, мягко и гладко, точно какашка в хорошо работающем заднем проходе… и скрылся из виду.

Первым делом Надоеда с наслаждением набрал полную грудь чистого воздуха. И только потом увидел перед собой пустой квадрат темноты, расчерченной дождевыми каплями, от которого веяло восхитительной свежестью. Это была дверца по ту сторону стены, открывавшаяся в зольник. Надоеда перевалился через край и с высоты примерно двух футов свалился в целый сугроб мягкого пепла, в котором таились крохотные, острые осколки костей. Под пеплом обнаружилась толстая железная решетка. Это была внешняя топка печи.

Надоеда кое-как поднялся и начал принюхиваться. Место, где они оказались, было не больше собачьей будки: лежа бок о бок, две собаки занимали весь пол. Их падение подняло целую тучу пыли, но воздух здесь все равно показался Надоеде куда лучше того, которым приходилось дышать все последние дни. Прохладный ветерок, кружившийся между стенами, нес множество запахов, среди которых были и совсем незнакомые. Сквозняк тянул снизу, обдувая Надоеде живот. Это удивительным образом ободряло его и вселяло надежду. После мученических усилий в тесном тоннеле живительное дуновение приносило такое блаженство, что пес закрыл глаза, свесил язык и перекатился на бок, наслаждаясь чудесным прикосновением ветерка.

В действительности наружный мусоросжигатель открывался на все четыре стороны. Внизу, под решеткой, располагалось поддувало; шедший через него поток воздуха регулировался железной заслонкой, определяя силу огня. Растяпа Том оставил заслонку полуоткрытой, так что влагу дождливой ночи ровным потоком затягивало сквозь поддувало в топку, а из нее — в дымоход над собачьими головами. А поскольку Том и главную дверцу печи бросил абы как, воздушный поток перетекал по восходящему ходу через вспомогательную камеру сжигателя прямо в отсек с морскими свинками.

Печь успела остыть примерно до температуры живого тела, поэтому отдыхать в ней для двух измученных псов было сущим блаженством.

Однако спустя некоторое время Надоеда приподнял голову и толкнул мордой мохнатую неподвижную спину приятеля.

— Рауф, старина! Ты как там, не ушибся?

— Страху натерпелся пуще некуда, а так ничего, — ответил большой пес. — Уже думал, так там и останусь. Устал жутко. Спать хочу…

Надоеда учуял длинную кровавую царапину на боку Рауфа. Он дотянулся и вылизал ее, ощутив во рту привкус железа и горелого праха морских свинок со стен дымохода. Дыхание Рауфа постепенно стало размеренным и спокойным. Фокстерьер чувствовал, как под его языком расслабляются напряженные мышцы приятеля. Скоро и его самого одолела сонливость, навеянная теплом и облегчением оттого, что миновала опасность. Перестав лизать, он уронил голову и вытянул лапы, упершись ими в еще теплую боковину печи. Через несколько мгновений его сморил крепкий сон.

Часа три, не меньше, мохнатые беглецы отсыпались в мусоросжигателе, восстанавливая физические, а главное — душевные силы, отнятые решительным побегом из вивария и ужасом путешествия по тесному дымоходу. Дождь снаружи меж тем усиливался, тучи опустились совсем низко и легли на самые вершины холмов. Луна пропала из виду, и почти непроглядная тьма укрыла бескрайние пространства мшистых камней, папоротника, черничников и торфяных болот, окруженных рябинами, — пейзаж, очень мало изменившийся со времен завоевательных вылазок скоттов, чьи войска некогда прошагали к разгрому и гибели при Флоддене, на Сольвейском болоте, у Престона, Вустера и Дерби. Места здесь были диковатые, хорошо помнившие беглецов от чужого и несправедливого закона, отчаянных одиночек, которые без укрытия и поддержки сражались против бесчисленных врагов, тяжких обстоятельств и самой судьбы. Другое дело, что нынешней ночью никто не прятался от ливня в неприютных холмах. От Бловиса до Эстуэйт-Уотера, от Саттерсуэйта до Гризедейла и далее до самого Конистона всякая живая душа сидела под крышей. Непогожий простор был безлюден, точно пустынный океан. Так что, случись самому Томасу Рифмачу из Эрселдауна[11] покинуть прекрасную страну эльфов и вернуться спустя не семь лет, а семь столетий обратно на грешную землю, он не распознал бы среди этих затянутых дождевым мраком холмов, в каком веке оказался.

Однако в конце концов печь, по кирпичной кладке которой полночи молотил холодный дождь, остыла совсем. Ветер тем временем задул в юго-западном направлении и нагнал свежего дождя из устья реки Даддон, так что сквозняк, веявший из поддувала и полуоткрытой топочной дверцы, вместо приятной прохлады стал вызывать нешуточный озноб.

Надоеда, которому упрямо впивались в ляжку обломки уцелевших после кремации ребер морской свинки, первым зашевелился во сне. Когда острый конец кости проколол кожу, фокстерьер вздрогнул и проснулся.

— Рауф! Ты со мной?

Ответа не последовало, и Надоеда ткнул большого пса мордой.

— Вылезай из листьев, Рауф! Выныривай из воды! Хватит спать, пора двигаться дальше!

Рауф сонно приподнял голову:

— Не хочу никуда идти. Я лучше тут полежу.

— Нет! Нет! Там, снаружи, большой мир! Там свобода! Там дождь!

— Здесь лучше. Сухо… тепло…

— Нет, Рауф! Нет! Оставаться нельзя! Белые халаты придут! Железная вода! Человек-пахнущий-табаком! Грузовик! Грузовик!.. Надо выбираться отсюда…

Рауф поднялся на лапы и потянулся — насколько это было возможно в тесной печи.

— И вовсе нет никакого большого мира, — сказал он.

— Есть! Еще как есть! Принюхайся — и сам поймешь!

Надоеду так и трясло от нетерпения. Интуиция подсказывала ему, что время на исходе.

Рауф постоял неподвижно, словно что-то соображая.

— Нету никакого большого мира. И свободы тоже никакой нет. Вообще ничего и нигде нету, кроме разве что… Говорю же, этот мир — скверное место для нас, животных. Уж я-то знаю…

— Рауф, прекрати! Чем это от тебя пахнет, аж нюхать противно! Уксусом, парафином, еще кое-чем похуже… Я ведь жил там, снаружи! И у меня правда хозяин был! Если я говорю, что ты неправ, значит, так оно и есть!

— Не вижу разницы…

— Есть разница! Лезь давай, говорю! Вон в ту дырку! А я — за тобой!

Рауф толчком распахнул дверцу печи во всю ширину и выглянул в мокрую темноту.

— Вот что, — сказал он, — ступай-ка ты один. Мне туда все равно не пролезть.

— Давай, Рауф, давай, все получится! Я следом!

Дверца была расположена не вровень с полом, а на некоторой высоте. Втянув голову обратно, Рауф попятился, подобрался — и подпрыгнул, выпростав наружу морду и передние лапы. Черный, как сама темнота, он полностью перекрыл своим телом проникавший в топку свет. Надоеда слышал, как его когти скребут и царапают по наружной стене.

— Давай, Рауф, давай!

Ответ Рауфа донесся с неправильной стороны — снизу, из-под лап фокстерьера, сквозь открытое поддувало.

— Не могу… Слишком узко…

— Дерись, Рауф! Укуси ее, эту дыру!

Рауф беспомощно извивался. Он навалился брюхом на стальной порог и едва мог дышать. Его брыкавшаяся в воздухе задняя лапа шлепнула фокстерьера по голове.

— Давай, Рауф, чтоб тебя, давай же!

Рауф тяжело дышал, ловя раскрытой пастью воздух и дождевые капли. Надоеда с ужасом понял, что его друг барахтается все слабее, совершенно не продвигаясь вперед. Истина — столь же печальная, сколь и непостижимая для разума маленького терьера — состояла в том, что чем дальше Рауф высовывался наружу, тем труднее ему было упираться передними лапами в вертикальную стену. И вот, на две трети свесившись под струи дождя, он застрял самым безнадежным и беспомощным образом, не имея никакой точки опоры, чтобы подтянуться или толкнуться.

Позади него, в замкнутом пространстве топки, Надоеда дошел до последнего градуса отчаяния, и прооперированная голова отозвалась пронзительной болью. Несчастного фокстерьера охватила совершенно волчья ярость; казалось, металлические стены и сгоревшие кости и те принялись лихорадочно пульсировать.

— Проклятье вам, белые халаты! — взвыл бывший домашний любимец, и из пасти у него пошла пена. — Будь ты проклята, Энни! И ты, полисмен! И ты, белая машина с сиреной! Нет вам никакого прощения во веки веков! Вы убили моего хозяина!!!

И, за неимением более подходящей мишени, взбеленившийся пес со всей силы запустил зубы в ляжку Рауфа. От боли и неожиданности тот вскрикнул и извернулся самым непредставимым образом. Железная дыра жестоко стиснула его бедра, но судорожное усилие сделало свое дело — Рауф кувырком вывалился в грязную лужу, собравшуюся под устьем мусоросжигателя. Надоеда последовал за ним едва ли не быстрее, чем большой пес успел как следует набрать в измученные легкие воздух и ощутить боль в ребрах.

Фокстерьер восторженно облизывал морду приятеля, а по спинам обоих вовсю молотил дождь.

— Как ты, Рауф? В порядке?

— Ты, чучело, ты же меня укусил!

— Я? Тебя?.. — в неподдельном изумлении воскликнул Надоеда. — Укусил? Да ты в своем уме, Рауф?..

Рауф не без труда поднялся и обнюхал его.

— Ну ладно… По запаху вроде как и не ты… Но кто-то же укусил… — Рауф постоял еще, потом улегся обратно в грязь. — Я помят весь…

— Вставай! И пошли! — ответила темнота голосом Надоеды. Знакомый запах фокстерьера уже удалялся во влажно шуршавшую темноту.

Рауф запрыгал следом на трех лапах. Подушечки осязали гравий, грязь, щепки… Все было не очень знакомо, но некоторым образом вселяло надежду. Мир за стеной все-таки оказался реальным, и от этого даже боль в укушенной лапе начала утихать. Рауф попробовал прибавить шагу, потом неуклюже побежал.

Возле угла здания он догнал Надоеду.

— Куда теперь?

— Все равно куда, — ответил фокстерьер. — Лишь бы к рассвету оказаться подальше отсюда!

Они быстро миновали бойню для кроликов, потом проскочили яму, в которой негашеной известью засыпали котят, чуть помедлили у газовой камеры для обезьян… и скрылись из виду — вот только наблюдать за их уходом в штормовую тьму было некому.

Хотелось бы нам поведать читателю, что доктору Бойкотту всю ночь снились кошмары — ему и прочим «белым халатам». Вот бы их до рассвета преследовали то черти, то здоровенные могильные черви! Вот бы еще для полноты картины и старик Тайсон помер от паралича, с искаженным судорогой, изможденным лицом… Так ведь нет же. Нам еще предстоит убедиться, что ничего из этого не произошло. Просто понемногу иссяк ночной дождь, серое одеяло туч унесло ветром через Уиндермир, а небо постепенно налилось светом.

Для прочих обитателей Лоусон-парка наступил новый день служения науке и человечеству.


Вспышка II

Суббота, 16 октября

Свобода!

Всепоглощающая, безусловная цель, превыше любых сомнений и вопросов! Она влечет нас, как мотыльков влечет пламя свечи, как эмигрантов — далекий континент, готовый сгубить их жаждой в своих пустынях, свести с ума своими лютыми зимами. Свобода! Страна, где на каждом углу ждут мошенники, готовые лживыми посулами заморочить не в меру храбрых овечек, вздумавших отказаться от водительства пастуха. Взмахни своим знаменем, Свобода! Призови меня звонкой трубой, арфой и цимбалами, — и я паду на колени, чтобы поклоняться Тебе. Ибо кому же захочется сгореть заживо от насмешек ближних своих? И я поспешу к Тебе, как самец-паук спешит к самке, как исследователь — к истокам великой реки, зная, что там его ждет гибель и назад к устью он уже не вернется. Как не ответить мне на Твой зов, о Королева, чьи возлюбленные бесследно исчезают на исходе ночи, а неудачливые поклонники — на закате? Почему Господь навеки не отвел нас от Тебя, о Богиня тромбозов, бессонницы, астмы, несварения и мигрени? Ибо все мы свободны — то есть обладаем свободой принимать все муки раздумий, все тяготы решений, основанных на ущербном, сомнительном знании, все пытки запоздалых сожалений, отчаяния и стыда за постигшие нас неудачи, бремя ответственности за все, что мы навлекли на себя и на других. Мы свободны бороться и голодать, свободны требовать от всех одного последнего решительного усилия, дабы наконец-то достичь обетованного края… а добравшись туда, заключить, что истинная цель по-прежнему впереди. Великой ценой заплатил я за такую свободу — и спрашиваю Господа, отчего Он не поразил меня еще в земле Египетской, где я по крайней мере вволю ел хлеба и мяса? Ибо тиран, если вдуматься, был не так уж плох и даже в своем яростном произволе никогда не убивал стольких, сколько пало вчера в славной битве во имя Свободы! Ты спросишь меня: ну так что, может, вернуться к нему?.. О нет, драгоценная Свобода! Я буду трудиться ради Тебя, словно раб, пока не забуду любовь к Тебе, некогда сжигавшую все мое существо, пока не состарюсь, не преисполнюсь горечи и не перестану видеть за грязными, скрюченными деревьями прекрасный зеленый лес. Тогда я прокляну Тебя — и умру. Согласишься ли Ты хотя бы тогда считать меня истинным верным Твоим приверженцем и правомочным порождением этой земли? И — ответь, о Свобода! — был ли я и вправду свободен?

…Далеко-далеко, за Эстуэйт-Уотером, за Сорэем и Уиндермиром, вставало солнце. Самые первые лучи пробивались сквозь низкие рваные облака, чтобы осветить заросли и поляны Гризидейлского леса. В небе, ожидая добычи, уже кружились сарычи, готовые тотчас налететь и разорвать на части всякое существо, которое будет слишком медлительным и слабым, чтобы бежать или защищаться. Перед взором парящих птиц разворачивалась величавая панорама: дымчатый хрусталь озера Конистон-Уотер, раскинувшегося на целых пять миль от Скул-Бека до Хай-Нибсуэйта и обрамленного с западной стороны пестрой гирляндой жилых прицепов — оранжевых, белых, синих. За озером виднелся небольшой городок Конистон — сероватое пятно среди осенних полей и тронутых золотом лесов. Еще дальше простирались Конистонские холмы, по которым солнечным днем скользят тени облаков — плавно, не зная преград, точно корабли в океане. Милях в четырех за ними, у самой линии горизонта, вздымался Конистонский хребет. У каждой его вершины — свое собственное имя. Коу, Торвер-Хай-Коммон, Уолна-Скар, Доу-Крэг, Олд-Мэн, Брим-Фелл и Свиррэл. Олд-Мэн — Старик — выше всех. Если смотреть с востока, его острая вершина кажется наклоненной вправо, и восточный склон перечеркивает белая линия пенистого, стремительно сбегающего ручья.

Примерно в полумиле к северу от Лоусон-парка, над дубовыми рощами, простирается волнистая, всхолмленная пустошь Монк-Конистон-Мур. Здесь стоит старый, полуразрушенный каменный овечий загон, или, как выражаются в Озерном крае, «хоггус», ибо словом «хог» здесь обозначают молодого барана. Рядом протекает ручей, и рябина опускает гибкие ветки с пернатыми — каждый о тринадцати перышках — листьями прямо на остатки провалившейся черепицы. Если идти через лес, держа путь от Хоксхеда к Нибсуэйту, либо от Саттерсуэйта к Хоу-Хеду, с вершины пройденного холма открывается следующий, а за ним еще и еще, — до самого водораздела. Здесь все неподвижно, не считая проворных ручьев, да еще серых овец, которые испуганно выскакивают из зарослей высокого папоротника и поспешно бегут прочь от пришельца, будь то человек или зверь.

И все это — в серебристом утреннем свете, под низкими облаками, гонимыми холодным октябрьским ветром на запад…

Здесь-то, среди мокрой травы и набухших, точно влажные губки, моховых кочек, лежали, прижавшись друг к другу, Рауф и Надоеда. Они смотрели вокруг со все возраставшим недоумением и даже с испугом, ибо свет занимавшегося дня открывал им неведомое прежде величие открытого пустого пространства.

— Нет, это точно не белые халаты устроили, — с отчаянием произнес наконец Надоеда. — Ни тебе домика, ни фонарного столба, ни забора! Так не бывает! Даже белые халаты точно не могли… — Не довершив мысли, пес вскинул голову, вбирая носом ветер. — Деготь! Ну да, точно… Только очень слабый… И ни одного мусорного бачка. Совсем нету! Как так? Не понимаю…



Из-за стены, блеснув белыми перышками на крыльях, вспорхнул самец-зяблик — синевато-серая «шапочка» на головке, розовая грудка. Проследив за ним взглядом, Надоеда снова уронил голову на вытянутые передние лапы.

— Ну правильно, — проговорил он затем. — Ни одного человека, так зачем все остальное? И это небо… Сколько неба! Понятно, почему тут все время дождь идет… Рауф! Эй, Рауф, проснись!

Рауф приоткрыл глаза, его верхняя губа сморщилась, словно он собирался гневно оскалиться.

— Чего тебе?

— Что нам теперь делать?

— Чтоб я сдох, если знаю…

— Они все убрали, Рауф. Дома, дороги, машины, обочины, помойки, канавы… Все подчистую! Вот спроси меня, каким образом они это сумели? Это ж невозможно! И сами они — куда они все подевались? Зачем они тут все сделали, а сами ушли? Куда? Почему?..

— Я же тебе говорил, — буркнул Рауф.

— Что ты мне говорил?

— Я тебе говорил про весь мир. О том, что по другую сторону сетки все то же самое. Нету никакого большого мира. Ты вот жалуешься, что снаружи все изменилось, что белые халаты… в общем, какие-то люди… все переиначили ради того, чтобы еще что-нибудь делать со всякими животными. Животные для этого и предназначены. Для того, чтобы люди с ними что-нибудь вытворяли. А люди, раз уж на то пошло… Люди, наверное, существуют для того, чтобы глумиться над нами…

— Полегче, Рауф! Вот мой хозяин… мой хозяин никогда не глумился ни над какими животными. Когда я жил с ним у себя дома…

— Все равно. Он непременно должен был, потому что иначе он не был бы человеком.

— Скажи лучше, каким образом они утащили прочь улицы и дома? И устроили все это?

— А они все могут устроить. Посмотри хотя бы на солнце! Спорю на что угодно — какой-нибудь человек поднял руку и сделал так, чтобы оно светило. Ну, примерно как человек-пахнущий-табаком в нашем собачнике. Ты бы в это ни за что не поверил, если бы мы сами не видели, как он поднимал руку к стене — и становилось светло!

Надоеда помолчал, дрожа на холодном утреннем ветру. Широкий склон перед ним был весь залит светом, на кустах и траве искрились капли недавно прошедшего дождя. В облаках появлялось все больше просветов, и вот уже в лесу подал голос зеленый дятел — словно человек рассмеялся.

— Надо бы людей отыскать, — поразмыслив, произнес Надоеда.

— Зачем?

— Затем, что собаки должны принадлежать людям. Нам нужны хозяева! Они дают пищу и кров… Вставай, Рауф, пошли! Мы все равно не можем здесь оставаться! Белые халаты будут искать нас. — Он поднялся и затрусил через папоротники, направляясь на северо-запад, вниз по склону холма. Какое-то время казалось, что Рауф, продолжавший лежать в кустах вереска, так и отпустит его странствовать в одиночестве. Но когда Надоеда скрылся из виду за изгибом склона и почти достиг леса, расстилавшегося на расстоянии двухсот ярдов, большой пес резко вскочил и во весь мах бросился следом, нагнав приятеля уже под сенью деревьев.

— Так ты думаешь, что они все куда-то пропали? — спросил он терьера. — Я к тому, что вдруг их совсем не осталось, ни одного, нигде… Вдруг они вообще…

— Не может такого быть. Они обязательно где-нибудь да найдутся. Смотри, вот тут, на земле, следы сапог! И оставлены день тому назад, не больше. Нет, люди точно где-нибудь есть. Вот чего я никак не пойму — на что им понадобилось так все переделывать? Я такого не ожидал, вот малость и растерялся. Я думал, будут улицы и дома… все как надо…

Они проскользнули сквозь решетку ворот, отделявших пустошь от леса, и теперь бежали по тропинке, что спускалась к дороге, шедшей вдоль озера. Воздух наполняли осенние ароматы. Пахло желудями, мокрым папоротником и свежими грибами, проклюнувшимися после дождя. Рябины так и горели обильными кистями оранжевых ягод. По ветвям тут и там прыгали малиновки. Они чирикали, бросая вызов друг дружке, вслушивались и отвечали, обозначая каждая свою территорию.

Невзирая на пустынный и странный вид местности, в сердце Надоеды стала пробуждаться надежда. Ощущение мокрой земли под лапами показалось ему смутно знакомым, только давно и прочно забытым. Солнце то пряталось за облаками, то вновь принималось светить ярко и весело. Ветер шевелил листья и ветки, в траве повсюду кругом мелькали яркие краски — то колокольчик, то мытник, то скабиоза, то калган… не говоря уже о мимолетных запахах и шорохах, издаваемых какими-то мелкими незримыми существами. В таком окружении было просто немыслимо долго предаваться унынию. Когда тропинку пересек кролик, Надоеда тотчас устремился в погоню. Однако кролик оказался слишком хитер, терьер быстро потерял его, начал было искать, рыская туда и сюда, но забыл о нем, едва остановился обнюхать жука-навозника, устроившегося под большим грибом возле камня.

Когда он вернулся к Рауфу, тот лежал на тропинке, грызя упавшую ветку.

— Во всяком случае кошки тут есть, — доложил ему фокстерьер. — Странные такие, длинноухие. Но для охоты сгодятся.

Ветка хрустнула на зубах Рауфа.

— Есть нечего, — сказал большой пес.

— Найдется, — заверил его Надоеда. — Смотри, как ветер гонит листья с деревьев! Вот бы знать, куда это они все спешат?.. Одни улетают, других все равно полным-полно… — И маленький терьер вновь умчался в погоню.

Когда шорох веток в подлеске переместился на другой берег мутного после непогоды ручья, Рауф поднялся и неторопливо двинулся за приятелем.

Пройдя вниз по склону около мили, они достигли дороги, огибавшей восточный берег озера Конистон-Уотер. Ветер к тому времени совершенно стих, так что полное безлюдье ощущалось особенно остро — тем более что на дороге в такую рань не было ни единой машины. Само озеро, кое-где мерцавшее сквозь деревья, выглядело стеклянно-спокойным, — камни, палая листва и бурые водоросли на дне возле берега напоминали предметы обстановки в пустом доме, различимые снаружи через окна. Однако стоило показаться солнцу, как подводные картины тотчас исчезали, сменяясь отражениями туч и раскрашенных осенью крон деревьев, что росли вдоль берега.

— Гляди, Рауф, гляди! — крикнул Надоеда, подбегая к воде. — Видишь, как там все тихо! Окажись я там, и я не сошел бы с ума! Там все так спокойно… покрыто водой… там прохладно, там моя голова остыла бы наконец!

Рауф к озеру не пошел.

— Давай назад, Надоеда! — прорычал он, остановившись в некотором отдалении. — Если у тебя осталась хоть капля мозгов, держись оттуда подальше! Ты даже не представляешь, каково там барахтаться! Ты не сможешь выбраться.

Терьер, уже разбежавшийся было для прыжка в воду, спешно ретировался. Однако водная гладь продолжала притягивать его, и он, принюхиваясь, носился туда и сюда, покрывая в три раза большее расстояние, нежели Рауф. В какой-то момент хирургическая «шапочка» на его голове зацепилась за побег ежевики. Надоеда рывком высвободился, лишь красный листок остался висеть на черном липком пластике. Мелкая прибрежная галька хрустела и подавалась под его лапами. Надоеда жадно лакал озерную воду, плескаясь, забегал на мелководье, затем отряхнулся и воротился на дорогу, неловко перевалившись через ограждавшую ее каменную стенку.

— И все равно, старина, — сказал он Рауфу, который трусил вдоль обочины, поросшей зеленой травой, — все равно тут куда лучше, чем в клетках у белых халатов! Ты как хочешь, а я намерен как следует позабавиться. Вот только мухи в голове мешают, все жужжат и жужжат… А сам я — как дым! И лапы холодные, точно засов на воротах!

Так, в утренней тишине, не нарушенной присутствием человека, они и достигли северной оконечности озера, миновали поворот дороги, что вел на Хоксхед, пересекли мост через ручей Скул-Бек и двинулись дальше по направлению к Конистону.

Скоро впереди замаячили три домика — два по одну сторону дороги и один по другую. Облака больше не закрывали солнце, и вблизи стало слышно, как за садовыми заборами гудят пчелы, собирающие поздний мед с флоксов и львиного зева.

Обнаружив открытые ворота, Рауф задрал лапу у столбика, после чего целенаправленно затрусил по садовой дорожке и скрылся из виду за углом дома.

Вскоре оттуда долетел металлический лязг падающей крышки мусорного бачка. Потом опрокинулся и сам бачок. Следом распахнулось окошко первого этажа, послышались негодующие крики, глухой топот сбегавших по лестнице ног и наконец звук отпираемых дверных замков. Надоеда вновь увидел большой черный силуэт Рауфа. Ощетинившись, тот пятился от мужчины в коричневом халате и домашних тапочках. На лице человека белела «борода» из пенного мыла — мужчина как раз брился, когда начался переполох. Вот Рауф перестал пятиться, и тогда человек наклонился, подхватил с цветочной клумбы камень и бросил в пса. Рауф ретировался за ворота и присоединился к Надоеде, ожидавшему его на дороге.

— Надо было мне потрепать его, — сказал Рауф. — Тяпнуть за ногу…

— Ну правильно, — ответил терьер. — Валяй, иди покусай полицейского. И почтальона, и вообще всех. Ну почему тебе непременно нужно все испортить? Так не годится, Рауф!

— Та мусорка… — вздохнул большой пес. — Там было столько еды! Вся в бумажных обертках, как та, что человек-пахнущий-табаком нам приносил…

— Ну и залез бы туда, да еще крышкой сверху накрылся. И на что мне понадобилось тебя из клетки выпускать? Послушай, с людьми надо правильно обращаться, если хочешь, чтобы они… Постой, он же не попал в тебя камнем?

— Промахнулся. Иначе я бы его живьем проглотил. Говорю тебе, я…

— Ох, эта проволочная сетка у меня в голове! — внезапно заскулил Надоеда. — Я ослеп! Ослеп! — И он рухнул прямо на дорогу, после чего принялся царапать и тереть лапами свою голову, жутковато дергавшуюся из стороны в сторону, словно терьер был заводной игрушкой, а не живым псом. — Эти мухи, проклятые мухи, они меня скоро съедят! Дорога черная с белым, и грузовик приближается, он приближается, Рауф!..

Большой пес, прижавшийся к садовой ограде, беспомощно наблюдал за тем, как Надоеда поднялся, медленно проковылял через дорогу и снова свалился. Рауф хотел было последовать за приятелем, но тут послышался шум подъезжавшего автомобиля. Когда машина приблизилась, он отступил обратно в ворота.

Автомобиль затормозил и остановился. Водитель остался внутри, а пассажир вышел наружу. Это был молодой человек в горных ботинках, синем вязаном свитере, куртке-анораке и желтой шерстяной шапочке. Он стоял возле кабины и смотрел на фокстерьера, лежавшего на дороге.

— Вот бедолага, — проговорил он наконец. — Смотри, Джек, его, похоже, машина сбила!

— Нет, не машина, — отозвался водитель. — Его, верно, к ветеринару водили. Повязку на голове видишь? Небось живет у кого-нибудь здесь по соседству. Выбрался погулять, а силенок не рассчитал.

Молодой человек подошел вплотную к Надоеде. Тот лежал на боку, закрыв глаза и не двигаясь. Человек наклонился и, что-то успокаивающе и ласково бормоча, поднес руку к собачьему носу. Надоеда приоткрыл глаза, обнюхал костяшки пальцев и слабо шевельнул хвостом.

— Джек, на нем зеленый ошейник, но ничего не написано, кроме какого-то номера. Малыш совсем плох, значит, издалека не мог прибежать. Давай-ка уберем его с дороги, положим пока на заднее сиденье, а я потом порасспрошу соседей. Уж кто-нибудь да подскажет, чей он.

С этими словами молодой человек поднял фокстерьера на руки. Не медля ни секунды, Рауф рванулся через дорогу и стремительно прыгнул, метя зубами в горло незнакомца. Водитель успел закричать, предостерегая товарища, и тот, уронив Надоеду, весьма вовремя вскинул левую руку. Зубы Рауфа сомкнулись на рукаве анорака немного ниже локтя. Молодой человек, шатаясь, отпрянул, а водитель выскочил из машины и принялся лупить Рауфа по голове увесистыми шоферскими крагами. Надоеда, свалившийся на дорогу, с визгом вскочил и успел удрать ярдов на двадцать, прежде чем Рауф, разжав наконец челюсти, бросился следом. Водитель принялся заворачивать пострадавшему рукав, одновременно разыскивая в кармане йодный прижигающий карандаш.

— Говорил я тебе, Надоеда! Говорил! Нечего воображать, будто тебе все известно о людях! А ведь я тебя предупреждал…

— Это были правильные люди. Это хозяева. Просто моя голова… все в огне, я ничего не видел…

— Это были белые халаты! Неужели ты не понял? Они хотели тебя увезти, хотели вернуть… Надоеда, ты вообще-то в порядке?

— Я… я думаю… я думаю, да. — Терьер сел и с сомнением огляделся. — Я бы так хотел, чтобы мышка вернулась! А то без нее я совсем не знаю, что делать…

— Тут у дороги есть еще другие дома, — произнес Рауф. — Видишь их? По крайней мере, люди их не убрали. Может, не успели пока. Пошли туда? Тебе, наверно, лучше будет среди домов…

— Тот кернтерьер… Класкер… он ведь, знаешь ли, умер, — сказал Надоеда. — Я видел, как человек-пахнущий-табаком вчера вечером вытаскивал его тело из клетки. Помнится, Класкер этак прилег… прямо как я сейчас…

— Когда это он успел помереть?

— Тебя там не было, когда это произошло. Он, кажется, умер вчера после обеда, пока ты плавал в железной воде.

— А что я сейчас неправильно сделал?

— Ты не должен рыться в мусорках, даже если из них пахнет вкуснее некуда. Ну, по крайней мере, если хозяева смотрят. Они почему-то сердятся из-за этого. Если ты хочешь получить от человека еду, для начала нужно с ним подружиться. После этого, если повезет, он тебе что-нибудь даст. Правда, мне с моим хозяином этого не требовалось. Он и так меня вовремя кормил. И в те времена я точно знал, где нахожусь. В те времена я… да что толку теперь вспоминать! Я просто объясняю тебе, как надо себя вести, чтобы не швырялись камнями. Человека надо обрабатывать до еды, а не после. Вот доберемся до тех домов, и я все тебе покажу.

Они были уже на окраине Конистона, когда сзади в некотором отдалении снова раздался шум автомобиля. Рауф немедля вильнул в сторону, укрываясь в боковом проезде, между двумя серыми, обросшими лишайником каменными стенами. Надоеда последовал за ним — сквозь заросли щавеля и подорожника, минуя стайку вспугнутых мух и двух или трех пестрых бабочек, лениво махавших крыльями в стылом воздухе осени. До друзей понемногу стали доноситься звуки и запахи небольшого городка, начинавшего новый день. Негромко гудел электрический двигатель тележки, развозившей молоко, звякали бутылки, хлопали двери, кто-то кому-то желал доброго утра, пахло дровяным дымком, поджаренным завтраком и курами, которых выпустили во двор из курятника. Обогнав приятеля, Надоеда повел его через задние дворы, садики и пустыри. Он высматривал подходящего человека, к которому они могли бы без опаски приблизиться.

Перемахнув незамеченными через несколько садовых оград и торопливо перебежав несколько улиц, друзья наконец оказались на левом берегу Черч-Бек, недалеко от центра городка, где этот ручей нырял под мост. Бурный после ночного ливня, Черч-Бек громко журчал, неся в озеро мутную воду, потоками сбегавшую с хребтов Уэзерлэма, из Лоу-Уотера, Леверс-Уотера и с восточных склонов Олд-Мэна. Рауфу хватило одного взгляда на стремительный ручей — ощетинившись, он подался назад к изгороди, через которую они с Надоедой только что перелезли.

— Рауф! Погоди!

— Еще не хватало! Я туда не пойду! Эта вода…

— Да не обращай ты внимания на воду! Тут недалеко магазин, а в нем уйма еды. Неужели не чуешь?

— Что такое магазин?

— Это… ну, это такой дом. Там полным-полно мяса, и булочек, и печенья, и… чего только там нет! Люди, которым нужна еда, приходят туда и берут что захотят. Обычно это делают женщины, не знаю уж почему, но не в этом дело. Короче, магазин тут поблизости! Ты был прав, среди домов мне и впрямь стало полегче. Глядишь, мы скоро и хозяина себе найдем.

С этими словами Надоеда устремился туда, куда вел его нос, и, пробежав немного по улице, без труда отыскал источник восхитительных ароматов холодного мяса, колбасок, сыра и печенья.

Это был недавно открытый, современного вида продуктовый магазин, где для сыров и мясных деликатесов были выделены отдельные прилавки. По другую сторону помещения располагались полки, заставленные банками джема, упаковками песочного печенья и галет, баночками с консервированным мясом и супами быстрого приготовления, анчоусами и, конечно, разными сортами чая в ярких пакетиках и жестянках. Час открытия еще не настал, но входная дверь была приотворена. Паренек в переднике из мешковины мыл выложенный плиткой пол, гоня шваброй воду в сторону выхода. Молодая женщина в белом рабочем халате проверяла полки с товаром, что-то меняя местами.

Надоеда остановился напротив входа в магазин на другой стороне улицы.

— Теперь, — сказал он, — смотри на меня, Рауф. Смотри и запоминай хорошенько! Первым делом надо найти подход к людям…

— Не люблю людей, — буркнул Рауф.

— Ладно, не глупи! Нам в любом случае придется найти человека, который станет о нас заботиться. Если собака хочет, чтобы жизнь удалась, она живет при хозяине! Ты, бедняга, просто попадал не на тех людей, и они скверно обращались с тобой.

— Этот мир, он для нас вообще…

— Да ну тебя! Хватит метить один и тот же фонарный столб! Говорю же тебе, смотри и учись. Тебе еще понравится…

Перебежав через дорогу, терьер сунул нос в приоткрытую дверь. Молодой уборщик поднял глаза и увидел черную «шапочку» на голове Надоеды, а также возвышавшийся позади него мохнатый и непроглядно-черный силуэт Рауфа. Юноша отложил швабру и, оглянувшись, крикнул куда-то в глубь магазина:

— Эй, мистер Ти!

— Ну, что там? — отозвался мужской голос.

— Гляньте сюда, вы такую собаку точно никогда не видели. Она берет носит! И тут еще вторая с ней, обе в двери заглядывают. Деловые такие, куда там! Вы их знаете?

Услышав что-то о собаках, стоявших у него на пороге, владелец магазина вышел из подсобки наружу. Это был добросовестный торговец съестным, привыкший соблюдать безукоризненную чистоту. Достаточно сказать, что перед открытием магазина он намывал руки антибактериальным мылом. Когда его окликнул уборщик, он вытер руки, повесил полотенце и вышел из-за полок, застегивая последнюю пуговку на свежевыстиранном белом халате, в котором обычно работал. По ходу дела ему попался на глаза нож для ветчины, почему-то лежавший на сырном прилавке. Мистер Ти взял его и пошел дальше, нетерпеливо похлопывая плоским лезвием по ладони.

— Где, Фред? — спросил он. — Какие собаки? А-а, вижу… Господи, нет, я их точно никогда в жизни не видел. А ты, Мэри? Мэри! Тебе известно, откуда взялись эти собаки?

Девушка вышла к ним, неся фибровую картонку с прикрепленным к ней перечнем товаров.

— И что это вообще такое у него на голове? — огибая прилавок, спросил хозяин.

Однако стоило ему выйти в торговый зал и, упершись руками в колени, наклониться, чтобы получше рассмотреть Надоеду, как обе собаки вдруг развернулись и кинулись наутек, «словно гончие весны по следу зимы»[12]. Свернув за ближайший угол, они стремглав пронеслись мимо «Черного быка» и скрылись в переулке.

Надоеда позволил себе остановиться лишь ярдов через двести. Прислонившись к стене, он вывалил язык, силясь отдышаться.

— Ты видел, Рауф? — пропыхтел он. — Ты видел?..

— Белый халат!

— Да! И в руке у него был нож!

— И от него пахло… той штукой…

— А из кармана еще и ножницы торчали!

— Там еще женщина была, тоже в белом халате! Она несла бумагу на плоской картонке! Так они делают, когда приходят тебя забирать!

— Рауф, Рауф, жуть-то какая… Должно быть, это еще одно гнездо белых халатов! Может, в этом городе только они одни и водятся, как по-твоему? Похоже, никого другого тут нет. Прикинь, целый город белых халатов!

Эта мысль заставила их тронуться с места и вновь пуститься бегом.

— Нет уж, я туда не вернусь! У них тут вода через город бежит — спорю на что угодно, они туда собак бросают.

— А тот человек с ножом небось режет их на стеклянном столе. И вовсе это не магазин!

— Вот что, давай-ка скорее убираться отсюда! Бежим вон туда. Там по крайней мере людьми не пахнет.

— Ну и отлично… Погоди, Рауф, это же рододендроны! Рододендроны!..

— Ну и что? Это тоже плохо?

— Нет, конечно. Я просто к тому, старина, что, прежде чем протянуть лапы, мы еще найдем себе правильного человека. Может, даже сегодня. А вообще — обязательно.

— Ты, Надоеда, обоих нас в могилу загонишь. Или еще куда похуже. Ну тебя! По мне, лучше держаться от людей подальше! Я ни разу не видал от них ничего хорошего…

Они бежали по окраинной улочке, переходившей в сельскую дорогу, что вилась по косогору над Конистоном. Внизу, у подножия крутого склона, заросшего деревьями и кустами, шумел ручей. Напоенный недавним дождем, он ревел, точно бурный горный поток. Когда деревья расступались, открывалось ущелье и видна была белая пена, хлеставшая по камням. Грохот стоял такой, что собаки не услышали приближения грузовика, вывернувшего из-за поворота. Они заметили его лишь в самый последний момент.

Надоеда, подвывая от ужаса, кинулся в заросли папоротника и там затаился. Рауф же попытался укусить машину за колесо. Некоторое время он несся наравне с грузовиком, грозно клацая зубами, потом отстал и вернулся. Задний борт удалявшегося автомобиля был открыт, оттуда свисали лязгающие цепи, а перевозил он мокрый гравий с каменоломни. Наружу стекала красновато-желтая жижа, Рауф вернулся весь перемазанный, сел и принялся тереть морду передней лапой.

Фокстерьер выполз из папоротников и присоединился к нему.

— Ты чего удрал? — спросил большой пес. — Мы же вроде людей сторониться решили, а не…

— Грузовик, Рауф! Это был грузовик!..

— Правильно, но я же его прогнал! Прикинь, он меня всего обгадил со страху! Как я его гнал, гр-р-р-рауф…

— Грузовики… колеса… кровь!!! И тогда они меня заперли!.. Не делай этого больше, Рауф! Обещаешь?!

— Тебя не поймешь, Надоеда…

— Рауф, я знаю, о чем говорю! Верно, у меня с головой не в порядке, но это всего лишь ветер… Он, знаешь ли, продувает мне всю башку, то место, где раньше были мозги… Однажды туда мухи залетели…

— Больше не залетят, Надоеда. Пойдем дальше! Там, откуда приехал грузовик, могут быть еще люди. Кто знает, может, они окажутся лучше. Я-то в это не особенно верю, но, раз тебе так хочется их отыскать…

Скоро они добрались до большого водопада у Шахтерского моста, и теперь уже Рауф оробел и попятился при виде потоков падающей воды.

— Спокойно, старина, — ободрил его Надоеда. — Тут нет никаких белых халатов.

— Ты-то откуда знаешь?

— А по запаху.

— Не важно. Я все равно туда не пойду!

С дороги по ту сторону водопада доносились тарахтение двигателя грузовика, одолевавшего подъем на первой передаче, и периодический шорох, скрип и грохот нагружаемых в кузов камней. Собаки опасливо продолжили путь. Пахло дизельным топливом и людьми, и сама земля впереди испускала странный, беспокоящий запах. Это был давивший своей пустотой запах камней, которых лишили травяного покрова и нагими выставили под дождь. Надоеда и тянулся туда, и одновременно терзался сомнениями.

С горя он остановился полакать водички из ручейка, бежавшего вдоль дороги.

— Ничего понять не могу, — признался он наконец. — Они что, и траву дели куда-то? А вода! Что с этой водой? В ней такой привкус…

— Металл, — мрачно подтвердил Рауф. — Уж я-то его знаю. Вот что, Надоеда. Ты побудь здесь, а я пойду осмотрюсь. Если вдруг увидишь, что я возвращаюсь бегом, — ни о чем не спрашивай, просто дуй за мной!

Рауф вскарабкался на ближайшую груду камней и пропал из виду. Вскоре Надоеда услышал его лай и двинулся следом.

Их глазам предстало удивительное зрелище. Это была огромная впадина между холмами, на один из которых они теперь поднялись.

Пространство впереди было совершенно голым. Повсюду виднелись скалы и кратеры, напоминавшие поверхность Луны. Поперек впадины шла дорога с глубокими, залитыми дождевой водой колеями, а рядом с ней тянулось нечто вроде желоба, по которому мчался мутный поток. Все вокруг покрывала бурая грязь, а в отдалении возвышалась целая гора глинистого сланца, — словно великан приготовил костер, только зажечь не успел. Там, уменьшенный расстоянием, полз серый грузовик. Он кренился из стороны в сторону, поднимая грязные брызги. Псы видели, как он сдал задом к сланцевой горе, повинуясь командам человека в желтой защитной каске, который что-то крикнул и взмахнул сперва одной рукой, потом другой. Еще где-то размеренно чавкал мощный насос. Его не было видно, но по земле тянулся толстый черный шланг, изливавшийся в желоб.

Надоеда и Рауф не знали, что это место называлось Медной долиной. Когда-то в ней добывали руду, но месторождение давно истощилось, и теперь здесь промышляли лишь мелкие добытчики гравия и вообще все, кому требовалась машина земли из отвалов и кому не лень было пригнать сюда грузовик. Как раз такие люди и возились здесь в это субботнее утро. Общий вид Медной долины являл собой типичную картину заброшенного карьера. Грязь, брошенная ржавая техника, изрытый во всех направлениях грунт… сущая мерзость запустения! Ко всему прочему, нагую рану земли во множестве пересекали похожие на мельничные ручьи канавы с бегущей водой, природные и искусственные. Вода стекала с крутых каменистых уступов, устремляясь вниз — туда, где на склонах виднелись непотревоженные валуны с уцепившимися за них кустами. Оттуда слабо тянуло мхом и живой зеленью, но эти запахи заглушала техногенная вонь брошенной выработки.

Псы некоторое время молча созерцали эту картину.

— Это все объясняет, — произнес наконец Надоеда.

Рауф почесал задней лапой за ухом и принялся беспокойно скрести землю.

— Это все объясняет, Рауф, разве ты сам не видишь? — повторил терьер. — Вот как они все переделывают. Они только что утащили отсюда улицы и дома и собираются навалить большие камни. А потом укладывать землю с травой. Закончат здесь — и, наверно, спустятся ниже, к тем домам, откуда мы с тобой только что пришли. Уберут их и нагромоздят на их месте скалы. Вот бы еще знать зачем? Особенно если те дома принадлежат белым халатам… Не пойму. Смысла не вижу. И по ветру этого не учуешь. — Надоеда вздрогнул и лег на землю.

— По ветру? В этом мире вообще ничего не учуешь, — пробурчал Рауф.

— Наверно, здешние люди тоже неправильные, — с сожалением констатировал Надоеда. — По мне, на хозяев они не очень-то похожи. И все равно, я бы сделал попытку… Что нам еще остается?

Оставив Рауфа изучать едко пахнувших рыжих муравьев, суетившихся вокруг своего жилища, фокстерьер быстро перебежал бывший карьер, одолел, поднимая брызги, с дюжину больших луж, собравшихся между грудами сланца, и, виляя хвостом, приблизился к водителю грузовика, который задумчиво пинал переднее колесо. Когда человек заметил его, Надоеда в нерешительности остановился, готовый в любой момент дать деру.

Шофер выпрямил спину и крикнул через капот человеку в желтой каске:

— Эй, Джек, ты видел этого пса? Чей он, не в курсе?

— Нет, — отозвался тот. — Тут никто с собаками не гуляет. Не то место… Эй, а что это у него на голове?

— А я почем знаю? А ну, брысь отсюда! Пошел, говорю! — И водитель грузовика схватил камень.

Надоеда кинулся прочь. Брошенный ему вслед камень пролетел мимо, и шофер снова принялся пинать колесо.

Рауф оторвался от задумчивого созерцания муравейника.

— Ну и как оно?

— Он пинал свой грузовик, — сообщил Надоеда. — Он уже был сердит, когда я подошел. Я понял это по запаху…

— Наверно, они силой заставляют грузовики бегать туда-сюда, — заключил Рауф. — Привязывают к ним проводочки, заставляют глотать стеклянные штуки и все такое. Помнишь, старина Кифф рассказывал, как к нему присоединяли проводочки, чтобы заставить его прыгать?

— Ну да, они обвязывали ему тряпочкой лапу и туго надували ее из такого резинового шарика. Нам с тобой снова попались неправильные люди, приятель.

— Все люди такие.

— Ладно, — обиженно согласился Надоеда. — Признаю, я был неправ. Только ты не думай, я вовсе не сдался. Надо просто пойти поискать других людей, вот и все.

— Куда идти-то?

— Я не знаю. Да хоть вон на ту горку! По крайней мере окажемся подальше от города белых халатов…

Они пересекли старый карьер, миновали заброшенный хостел, перебрались через мельничный ручей, потом — через ручей Леверс-Уотер и начали подъем. Идя против течения ручья Лоу-Уотер, они постепенно достигли пустынных восточных склонов Конистонской гряды. Ветер между тем посвежел, так что вересковые поросли начали тонко посвистывать. Облака временами закрывали солнце, уже близившееся к полуденной черте. Тени туч бежали по склонам, обгоняя даже ласточек. Между камнями, испещрившими пустошь, не было заметно никакого движения. Собаки поднимались все выше, то останавливаясь передохнуть, то отвлекаясь на какой-нибудь запах. Время от времени, пересекая складку холма или огибая крупный валун, они вспугивали мирно пасшуюся овцу. Та испуганно удирала, и Рауф с Надоедой всякий раз гнались за ней ярдов сорок-пятьдесят, громко лая и порываясь цапнуть за заднюю ногу, пока не теряли к ней интереса или не отвлекались на какой-нибудь другой запах. Раз они увидели, как сарыч, круживший неподалеку, вдруг сложил крылья и камнем упал в гущу травы. Там заверещало какое-то мелкое животное, но, прежде чем псы подбежали, сарыч взмыл обратно в небо, и ни в клюве, ни в когтях у него не было видно добычи. Рауф проследил за тем, как птица развернулась по ветру и заскользила прочь, исчезая вдали.

— Лучше, — сказал он, — здесь спать не укладываться…

— На открытом месте точно не надо, — согласился терьер. — А то тебя цап-царап! — и не трудись открывать глаза, их тебе все равно уже выклевали…

Короткие лапы Надоеды ныли от усталости. Он улегся передохнуть на травянистой лужайке, усеянной овечьим пометом. Рауф, снедаемый любопытством, поискал следы либо останки жертвы сарыча, но так ничего и не обнаружил.

Продолжив подъем, друзья пересекли нехоженую тропинку, после которой ручей сделался совсем узким. Он то звенел на перекатах, то падал в темные заводи, по краям которых блестели листья печеночника и свисала нежная травка, тонкая, как конский волос. Склон же становился все круче, пока, миновав еще одну маленькую долину, четвероногие путешественники не оказались, сами того не ведая, на берегу Лоу-Уотер — молчаливого и уединенного озера, притаившегося в ложбине между вершинами Олд-Мэн и Брим-Фелл.

Рауф первым прошел между странными узкими вертикальными скалами, очень похожими на рукотворные колонны, и внезапно отшатнулся от края обрыва, за которым открывалась безмятежная водная гладь. Тихое, безветренное озеро и его берега, редко посещаемые людьми, вероятно, ничуть не изменились за прошедшие тысячелетия, их не коснулись ни природные катаклизмы, ни вмешательство человека. Сквозь прозрачную зеленоватую воду — ярдов сто пятьдесят в ширину и всего несколько футов глубиной — просматривалось каменистое дно, кое-где прикрытое торфяными отложениями. Дальний берег представлял собой почти отвесную осыпь, образовывавшую склон Старика, который вознесся на добрых девятьсот футов и заслонял почти полнеба. А озеро, так внезапно распахнувшееся на пути и такое неестественно неподвижное, казалось неким существом, замершим в зловещем ожидании… подстерегавшим… В нем ощущалась какая-то холодная уверенность, как у того, кто молча ждет ничего не подозревающего беглеца и знает: вот сейчас тот обернется, вскинет глаза и поймет по бесстрастию каменного лица, что бежать или прятаться — бесполезно, ибо все, что казалось ему тайным, было ведомо этому соглядатаю с самого первого шага…

Взвыв от нахлынувшего испуга, Рауф кинулся вверх по склону в направлении скалистого Вороньего утеса. Надоеда еле нагнал его в каменистой теснине. Черный пес задыхался и злобно рычал.

— Говорил я тебе, Надоеда! Скажешь, не говорил?! Куда бы мы с тобой ни пошли, эти белые халаты…

— Рауф, да где ты их нашел? Тут нет никого!

— Видел бы ты тот бак, в котором они меня топили… он был точно такой же! Это и есть бак, только побольше! Вода не двигается! Все видно прямо до самого дна! А потом тебя поднимают и…

Подобно честному, храброму и стойкому солдату, который во время страшного боя оказывается бессилен перед паникой своего товарища, Надоеда, предприняв несколько тщетных попыток успокоить Рауфа, умолк и просто лег рядом с ним, всем телом ощущая напряжение и страх, сковавшие его друга.

— Я думаю, — наконец проговорил Рауф, — белые халаты где-то здесь засаду устроили. Как по-твоему, где они могут прятаться?

— Она не для нас налита, эта вода, — отозвался Надоеда. — Ее слишком много. Наверно, ее приготовили для другого животного, покрупнее…

Он не мог объяснить самому себе внезапное появление тихого озера, и пугающая уверенность Рауфа почти его убедила. Тем не менее маленький фокстерьер все старался придумать какое-нибудь средство от страха.

— Для какого животного? — переспросил Рауф. — Они ведь сделали его, так? Ну те люди там, внизу… Которые с грузовиками…

— Для овец. Я даже не сомневаюсь, — ответил Надоеда, надеясь про себя, что угадал. — Ну конечно, для овец. Мы от всех убежали, точно тебе говорю! Здесь это делают с другими животными — не с нами. Посмотри только на облака, на ручей! Они все бегут в одном направлении и не возвращаются, так? Вот и нам незачем возвращаться!

— И здесь оставаться тоже незачем, — буркнул Рауф, поднялся, вызвав небольшой камнепад, и поплелся к вершине холма.

Вскоре впереди открылось другое каровое озеро, большего размера, — Леверс-Уотер. Здесь человек успел побывать, воздвигнув бетонную набережную и запруду в истоке ручья, но, как ни странно, панического ужаса Рауф на сей раз не испытал. Как лиса или олень, переполошенные первыми звуками рога или запахом охотничьей стаи, вскоре собираются с духом и пускают в ход кто хитрость, кто быстроту ног, так и Рауф, смирившись с мыслью о повсеместном присутствии им ненавистных белых халатов, похоже, решил теперь противостоять им всеми возможными средствами. Поглядев несколько секунд с расстояния четырех или пяти сотен ярдов на озеро, он отпрянул и укрылся за большим валуном. Когда Надоеда присоединился к нему, большой пес осторожно переполз вперед, туда, где имелась возможность выглянуть из-за камней и все осмотреть, не показываясь на глаза белым халатам, если они сидели в засаде.

В этом месте псы провели около часа, высматривая и вынюхивая малейшие признаки приближения человека. Им удалось заметить только одного пешехода, который появился в миле от них, на фоне высокого склона Хай-Фелл по другую сторону озера. Человек был различим всего лишь несколько мгновений: он громко кричал и махал рукой кому-то, кто находился вне поля зрения. Тонкое «Э-ге-гей!» отчетливо донеслось через водную гладь. Потом человек двинулся дальше и пропал из виду.

— Он был не из… Ну, по крайней мере не очень похож на белые халаты, — неуверенно проговорил Рауф.

— А по мне, он здорово смахивал на человека-пахнущего-табаком, да и голос… — возразил Надоеда, играя роль адвоката дьявола. — В любом случае та, другая вода… ну, там, откуда мы только что пришли… знаешь, она не слишком напоминала то, что ты мне рассказывал про железный бак.

— Еще как напоминала! Просто она железом не пахла, а так…

— Запах вообще-то первейшее дело, — сказал терьер. — Чему верить, если не запаху? Я, правда, не утверждаю, что там действительно было безопасно. Если уж на то пошло, грузовики злобой не пахнут. Ни крови, ни зловония из пасти. И тем не менее они приходят и убивают…

Он не договорил и умолк. Рауф ничего не ответил, и через некоторое время Надоеда вновь подал голос:

— И все-таки, что с нами теперь будет? Как мы будем жить? Они куда-то подевали весь обычный мир. Здесь совсем есть нечего! Хотим мы того или нет, нам придется вернуться…

Рауф опять долго не отвечал.

— Тут есть что-то, — проговорил он наконец. — Запах вспомнить пытаюсь… топ-топ-топ, лапки семенят… и усики такие маленькие…

Сильный порыв ветра ударился о валун, промчался по склону и сморщил озерную гладь, вдребезги разбив отражения облаков. Острая рябь побежала в сторону запруды, словно подгоняемая незримым течением.

— Мышка, — сказал Рауф. — Ко мне в вольер один раз забрела мышка. Мы с ней поболтали…

— На полу остаются крошки корма. Сделай себе острые зубки из осколков костей, подбери хвост — и вперед… Чем не житье? Даже блохи и те стараются жить лучше. Мне мамка рассказывала… Наверное, той блохе, что поселилась у меня в голове, неплохо живется. Они такие, в любую щелку пролезут…

— Мышка сказала, что люди никогда ничего с ней не делали. Не то что с нами…

— Ну, значит, и не кормили.

— Не кормили. Она сама себе пропитание искала. Поэтому и ко мне забрела. У меня еда была. Но мышка — она… как сказать… жила помимо людей. Ничего общего с ними не имела. Обходилась как-то. Просто брала, что могла, с того и жила.

— Да, но ведь белые халаты ее бы пришибли, если б застукали, разве не так? А то я не помню, как человек-пахнущий-табаком гонялся за одной и все норовил сапогом затоптать…

— Ага, точно! — сказал Рауф. — И что сделала та мышка?

— Удрала через сливной желоб в полу.

— Ага. — Рауф проследил взглядом за сарычем, появившимся в небе прямо над ними. Несколько мгновений птица парила, покачиваясь в воздушных потоках, потом легко заскользила прочь.

— Белые халаты непременно убили бы ту мышь, если бы только сумели, — сказал Рауф убежденно. — Но она изо всех сил старалась им не попадаться. Так вот и жила. Она сама мне рассказывала. Днем спала в норке, а ночью выходила и…

— И плясала на хвосте, чтобы не оттоптать лапки. Подобрала бумажный мешочек и носила его, чтобы под дождем не промокнуть…

Рауф собрался огрызнуться, а то и цапнуть терьера, но Надоеда мигом вскочил и отбежал на безопасное расстояние, лавируя между камнями. Рауф хотел было погнаться за ним, но вдруг заметил, что фокстерьер замер, и остался на месте.

— Что там?

Надоеда не ответил. Тогда Рауф подошел к нему и тоже стал смотреть.

Там, вдали, на противоположном краю долины вновь появился человек. Как раз когда они смогли расслышать его громкие возгласы, на склоне замелькали серые шубки двух овец, быстро бежавших откуда-то сверху. Позади них сновала между кустами вереска черная с белым собака. Беглые псы хорошо видели, как она описала широкий полукруг и стала спускаться к овцам, отчего те поменяли направление и устремились вниз по склону. Тем временем быстро шагавший мужчина достиг берега озера. Вот он вновь прокричал что-то — и собака тотчас остановилась, легла и замерла неподвижно. Вскоре показалась другая собака — она гнала третью овцу, направляя ее к первым двум.

Надоеда вскочил на ноги, повизгивая от восторга.

— Рауф! Смотри, Рауф! Смотри хорошенько! Это хозяин, Рауф! Настоящий собачий хозяин! Вот мы и попали домой, Рауф, и с нами ничего не случилось, и я был прав, Рауф, а ты ошибался! Надоеда — хороший пес! Дайте мне кусочек синего неба, чтобы я мог его поглодать! Бросьте мне фонарный столб вместо палочки, и я принесу его домой! Идем, Рауф, идем скорее!

— Куда? Зачем? Погоди, Надоеда!

— Мы побежим туда и станем делать то, что они делают, неужели не ясно? А потом этот человек возьмет нас к себе домой! Как же нам повезло! Идем скорее!

И Надоеда помчался вниз со всей скоростью, на которую были способны его короткие лапы. Он обдирал подушечки об острые камни, спотыкался на торфяных буграх, грудью раздвигал густой вереск… Рауф какое-то время оставался на месте. Но когда фокстерьер одолел порядочное расстояние и продолжал все так же упорно и уверенно бежать вперед, Рауф все-таки покинул свое укрытие и двинулся следом.

Он нагнал Надоеду, когда тот с плеском переправлялся через ручей Коув-Бек, сбегавший по крутым скалам с северо-западной стороны озера.

— Надоеда, да погоди же! Я не понял ничего, объясни!

— На самом деле, — сказал фокстерьер, — я тоже не совсем понимаю. Но мой хозяин часто бросал мне палочки, и тут что-то похожее. Когда идешь на прогулку с хозяином, ему нравится, чтобы ты бегал взад-вперед и что-то для него делал. У этого человека, должно быть, овцы вместо палочек, только и всего.

В этот момент овца, которую друзья прежде не видели, вскочила неподалеку от них и затрусила прочь. Надоеда тотчас устремился в погоню. Он громко лаял, и Рауф последовал его примеру. Овца поскакала характерным галопом, делая неровные скачки и бросаясь из стороны в сторону, так что на кустах дрока оставались пряди нестриженой шерсти. Привлеченный ее грубоватым, теплым запахом, смешанным с запахом жидкости для мойки овец, Надоеда все больше проникался азартом погони. Вместе с Рауфом они пригнали из зарослей еще одну овцу, и большому псу, бежавшему теперь рядом с другом, передалось волнение настоящей охоты.

— Р-рауф! Гр-р-р-рауф! — эхом отдавался по склонам его восторженный лай. — Мы им покажем, мы всем им покажем! Рауф-рауф-рауф!

Обе овцы вдруг развернулись и кинулись туда, откуда только что прибежали. Стуча ловкими, узкими копытцами, они промчались мимо собак. Надоеда не отставал — его зубы щелкали возле самых овечьих хвостов. Краем глаза он заметил человека внизу — на этом же берегу озера, под отвесным обрывом. Сдвинув шляпу со лба, человек размахивал длинным посохом и что-то кричал, без сомнения, подбадривая своих новых помощников. Сделав еще одно усилие, Надоеда цапнул-таки отставшую овцу за ногу прямо над скакательным суставом и успел ощутить вкус крови, но тут овца лягнула его копытом, угодив прямо в морду. Надоеда ошеломленно остановился, сел и тяжело задышал, высунув язык.

— Эй! Какого рожна вы тут делаете? В игрушки играетесь? Или вконец спятили оба?

Фокстерьер поднял голову. Прямо над ним на торфяной насыпи стояла одна из черно-белых овчарок. Ее глаза горели яростью и недоумением, и от нее исходил запах, полный невообразимого гнева.

Надоеда ответил, чувствуя себя совершенно сбитым с толку:

— Не сердись, пожалуйста, мы ничего такого… мы ничего плохого не хотели… Нам, понимаешь, нужен хозяин. Мы пока бродячие… вот и решили присоединиться…

Рауф подошел к нему и молча выжидал, что будет дальше.

— Нет, вы точно с ума спрыгнули, — сказала черно-белая. — Это ж надо, гонять овец вверх-вниз по склону, гавкая и кусаясь! Вы вообще с какой фермы, ребята? Хозяин ваш где? Ты, чучело, нашу овечку покусал, у нее кровь идет! Да я за это тебя…

Ошеломленная овчарка от возмущения просто не находила слов. Она источала такой гнев, что Надоеда напрочь потерял способность соображать — точно от близкого раската грома или запаха суки в пору течки. Азарт погони, уверенность в дружелюбии человека у озера, надежда обрести дом — все исчезло, когда он оказался (столь же внезапно, как давеча Рауф перед озером Лоу-Уотер) перед недоумевающей и негодующей овчаркой. Разговорам и спорам больше не было места. Все происходило точно в дурном сне. Что бы они с Рауфом, действуя из самых лучших побуждений, ни натворили, это, судя по всему, было много хуже, чем наблевать на ковер или цапнуть ребенка. Весь мир положительно ополчился на двоих беглецов, и разгневанная овчарка была всего лишь его острым оружием.

Надоеда лег и лежал неподвижно, позволив черно-белой собаке подойти и обнюхать себя.

— Простите, — покаянно сказал он. — Видите ли… мы правда не хотели… мы не…

— А ну отвяжись! — свирепо зарычал Рауф, обращаясь к овчарке. — Не тронь его, говорю! Не у себя во дворе!

— Не у себя, говоришь? А чьи же это тогда, спрашивается, холмы? Слышь, Лентяй! — обернулся он к подбежавшему товарищу. — Этот чудак говорит, что тут место не наше!

— Во оборзел! — ощетинился Лентяй. Надоеде он показался настоящим задирой, вечно искавшим случая подраться. — Они-то тут что забыли?

— Полегче на поворотах, приятель! — Рауф поднялся, показывая клыки. Из всех четверых он был самым крупным. — Вы-то что тут делаете, если уж на то пошло?

— Овец сгоняем, дурья твоя башка! Они разбегаются, а мы их отыскиваем и собираем! И тут вдруг откуда-то приносит двоих идиотов, которые сводят на нет добрый час нашей работы…

— A-а, это, видать, туристы безмозглые виноваты, — сообразил первый пес. — Ты! Который с нашлепкой на башке! Где, спрашиваю, твой хозяин? На вершине холма? Вы с этим черным балбесом, небось, погулять удрали без разрешения?

— У нас нету хозяина, — смиренно ответил фокстерьер. — Мы хотели познакомиться с вашим. Мы ничего плохого…

— Он вас для начала свинцом нашпигует, — сказал Лентяй и быстрым движением схватил мотылька, взвившегося из травы. — Это я вам обещаю!

— У него ружья нет, — заметил Надоеда.

— Представь себе, есть, — ответил первый пес. — Если будешь тут околачиваться, скоро сам убедишься. Помнишь, Лентяй, как прошлым летом хозяин застрелил негодную шавку, гонявшуюся за овцами?

— Точно, было дело… — Лентяй хотел было предаться приятным воспоминаниям, но тут снизу, из-под обрыва, донеслись вопли потерявшего терпение пастуха:

— Дон, лежать! Дон, лежать! Лентяй, ко мне! Лентяй, ко мне! Ко мне!..

— Просто катитесь подальше отсюда, вот и все, — сказал второй пес. — Подальше и побыстрей!

И он умчался исполнять дальнейшие приказания пастуха. Первый пес, Дон, напряженно замер в траве, вывалив наружу язык и вытянув передние лапы. Ни Надоеду, ни Рауфа он больше не удостаивал ни малейшим вниманием.

— Дон, вперед! Дон, вперед! — внезапно долетело снизу, и пес, мгновенно вскочив, гавкнул и черно-белой стрелой унесся по склону, чтобы, забежав сверху, развернуть в нужном направлении двух овец, которых гнал Лентяй.

Надоеда и Рауф переглянулись.

— Ты впредь смотри повнимательнее, — с горечью проговорил Рауф. — А то будет дело…

— Не смешно! — Фокстерьер выглядел очень расстроенным. — Нет, я правда не понимаю. Мы же делали то же самое, что и они…

— Они просто не захотели, чтобы мы были у их человека. Приревновали, так это называется.

— Может быть, — понуро согласился Надоеда. — Помню одного кота, который любил прятаться за дверью. Пш-ш, пш-ш, царап-царап — и деру. Вот и они… Хотя нет, они… глянь, облака в небе, а на дереве листья, и можно полаять, когда ключ поворачивается в двери… И они точно были у себя дома, правда ведь? Носом чую… И ни один белый халат их пальцем не тронет. Вот… Ну, а нам-то с тобой, Рауф, что делать, а?

— Для начала — валить подальше отсюда, — сказал большой пес. — А то вернутся еще, и тогда нам несдобровать… Мать моя сука, смотри — человек идет!

И правда, человек с посохом обошел скалистый обрыв и молча, торопливо шагал прямо к ним. Уже можно было рассмотреть зубы у него во рту, уловить мясной запах его пота и дух от пропахших хлевом ботинок. Псы невольно попятились, забираясь выше по склону, но тут человек повернулся и пропал из виду. Должно быть, его вполне удовлетворило зрелище их поспешного бегства; оставлять на попечение овчарок с таким трудом собранное стадо ради каких-то двух бродячих псов — еще не хватало!

Время шло. Надоеда и Рауф забирались все выше в холмы. Ветер стих окончательно, а вершины вдали затянуло невесть откуда взявшимся туманом. Все вокруг словно отражало их одиночество и растерянность. Теперь они просто брели без какой-либо определенной цели — молча, все вверх и вперед, понятия не имея, куда и зачем… Псы плелись бок о бок, повесив головы и хвосты, и даже не обращали внимания, когда какое-нибудь животное — кролик или крыса, — вспугнутое их приближением, удирало во мглу.


Постепенно трава сделалась реже, а потом и вовсе исчезла. Они оказались на бесплодном каменистом пространстве, где царствовали голые осыпи и высокие скалы. Туман вился клубами и становился все плотнее, по мере того как они поднимались. Пахло сыростью, мокрыми лишайниками на валунах, издохшей где-то овцой… и — совсем слабо — соленой морской водой. Сами того не зная, наши герои поднимались на Леверс-Хаус — почти отвесную перемычку между Брим-Феллом и Свиррэлом высотой две тысячи триста футов. Это было дикое, угрюмое и безжизненное место, как, впрочем, многие места в Озерном крае. Между тем дело шло к ночи, а нигде поблизости по-прежнему не было ни еды, ни гостеприимного крова…

— Я себя чувствую точно яблоня осенью, — вдруг сказал Надоеда. — Яблоки червивые с веток валятся… А потом, знаешь, и листья опадают. Так что чем скорее ты меня бросишь, тем легче тебе будет…

— Я тебя не брошу.

— Я сегодня много чего пробовал, и все мимо. Это совсем не тот мир, где я жил, пока меня не продали белым халатам. Все изменилось… Я даже думаю — может, это я сам его изменил? Может, я ненормальный даже тогда, когда сам этого не чувствую? Но откуда взялся весь этот дым? Уж точно не из моей головы.

— Это не дым. Нигде ничего не горит. Принюхайся! А белые халаты — сами они сумасшедшие, вот что. Для этого они тебя и порезали. Чтобы ты спятил, как они.

Туман, сквозь который они пробирались, был очень плотным, а склон — очень крутым. Лужицы воды, собравшиеся на скалах, уже покрывал хрупкий ледок. Надоеда чувствовал, как под его лапами лопаются и исчезают тончайшие льдинки.

— Есть хочешь? — спросил он приятеля.

— Лапы себе отгрызть готов, — проворчал Рауф. — В это время нас уже покормили бы, так?

— Ну да. Если бы сегодня ты опять выжил в железной воде. Ты, помнится, говорил, что они собирались в конце концов тебя утопить…

Круча неожиданно кончилась. Здесь, на высоте, ощущался даже легкий ветерок. Туман заструился и потек мимо псов, создавая иллюзию движения, даже когда они стояли на месте. Вымокшие, усталые и отчаянно продрогшие, они улеглись наземь, понятия не имея, как быть дальше.

— Теперь мы даже не нашли бы дороги назад к белым халатам, — сказал Рауф погодя. — Ну, если бы захотели вернуться…

— С какой это стати?

— Человек-пахнущий-табаком наши порции небось приносил. А люди, которых мы сегодня видели, кормят только свои грузовики и своих собак… или других животных, которым причиняют боль… Таких, как мы. Если тебе не собираются причинять боль, тебя, стало быть, и кормить не станут!

— Так ты что, хотел бы вернуться?

— Не знаю. Без еды нам так и так не прожить. Слушай, а зачем мы сюда вообще забрались? Тут, по-моему, никто не бывал с тех самых пор, как люди сделали это место… не знаю уж когда…

— Его создали те люди с грузовиками. И сюда никто не решается забираться, потому что все боятся с голоду помереть. Даже ихний человек-пахнущий-табаком, который разносит еду. Когда он хочет спуститься, то прыгает прямо вниз, в воду, чтобы сапоги не запачкать. Понимаешь, он превратился в ветер. И своих животных он носит подвешенными к поясу. Он весь одет в красные листья, а кормит их червяками. Он раскуривает свою трубку от молнии, а шапка у него из кошачьего меха…

— Если он явится сюда, — сказал Рауф, — я буду с ним драться. Я его пор-р-рву…

— Он сюда не придет. Он заблудился в саду и вышиб мне мозги, пока искал выход.

Наступила ночь, очень тихая и темная. Только дикая утка пролетела над их головами, и хлопанье ее крыльев замерло где-то вдалеке. Сонный жук свалился с камня и остался лежать на спине, не в силах перевернуться и уползти. Никаких других звуков, выдававших чье-либо присутствие, не было слышно.

Прошло довольно много времени, когда Рауф поднялся и, вытянув морду, стал так напряженно всматриваться куда-то вдаль, что Надоеда невольно повернул голову в ту же сторону, гадая, какого нового врага послала им судьба. Однако ничего не было видно, и фокстерьер хотел уже окликнуть Рауфа, но тот вдруг, не оборачиваясь, пролаял во тьму, словно обращаясь к кому-то:

— Я знаю, что я трус и беглец! Я пес, который не смог делать то, чего хотели от него люди! Но я не собираюсь просто лежать здесь и подыхать! Помогите нам! Помогите!..

Потом он быстро повернулся и ткнулся носом фокстерьеру под брюхо.

— Мы пробовали делать по-твоему, Надоеда. Давай теперь попробуем по-моему! Та мышка была не единственной, кто научился обходиться без людей. Мы сможем измениться, если захотим! Сможем одичать! Понимаешь?! Стать дикими зверями. — Вновь вскинув голову, он провыл в невидимое, затянутое сырой мглой небо: — Будь прокляты люди! Все люди! Измениться! Мы должны измениться!..

Кругом по-прежнему царила тишина и не ощущалось никакого движения, но терьер внезапно уловил приближение густого, воистину дикого запаха. Запах этот показался ему очень древним. Он восходил как будто из недр земли под лапами пса — жуткий, кровавый запах, полный первозданной свирепости, от которого веяло короткой жизнью и быстрой кончиной слабейшего, разорванного на куски торжествующим врагом или собственной стаей, не ведающей жалости и пощады.

От этого запаха, проникшего в самую сердцевину его существа, голова у Надоеды пошла кругом, он вскочил, нетвердо держась на лапах, и кинулся прочь по холодным камням, не разбирая дороги. Рауф стоял неподвижно, чего-то ожидая, и, казалось, даже не заметил бегства приятеля. Вскоре фокстерьер остановился, вернулся, робко поджав хвост, и обнюхал косматую черную шубу Рауфа, словно впервые.

— Рауф?..

— Сова и крыса, землеройка и ворона, — хрипло бормотал большой пес. — Только старше и злее…

— Разве ты сова, Рауф? Или крыса? Я что-то в толк не возьму…

Рауф опустил морду к земле.

— Очень давно, — проговорил он. — Лютый отец, а мать и того свирепее. Куда злее людей. Убивай, или будешь убит…

— Рауф…

— Волк и ворона. Овцы с ягнятами, запертые в овчарне. Разметать овчарню, набить брюхо. Челюсти крушат, клыки рвут… — И он зарычал, царапая землю когтями.

— Как совы, только злее. Как крысы, только хитрее…

Оскалившись, он улыбнулся Надоеде. Из пасти у него капала густая, пенистая, остро пахнущая слюна. Терьер прижимался брюхом к земле в знак полного подчинения — и ощущал, как в нем самом пробуждается древняя, неукротимая, вроде бы давно утраченная, но оказавшаяся неистребимой сила, хитрая и беспощадная, гонимая голодом и живущая лишь для того, чтобы вынюхивать, преследовать, убивать, пожирать. Надоеда нырнул навстречу этой силе, заливаясь слюной и мочой в экстазе радостного повиновения, и она захватила его целиком, так что он тоже принялся кусать и царапать каменистую землю. Туман превратился в дурманящие испарения, которые в действительности исходили из его покалеченной головы. Надоеда сам чувствовал себя существом, которое соткано из тумана, высшей мудростью предназначенного укрывать охотника от намеченной жертвы. Туман окутывал долины между холмами, где совсем недавно люди прятались в мазанках и пещерах, пытаясь оградить себя от острых зубов хищных четвероногих недругов, кравшихся во мраке, — недругов, которых они не могли увидеть, покуда те не бросались из темноты на их скот и на них самих.

— Еда, Рауф! Еда, Рауф! Убьем ее! Убьем! Убьем!

— Да. Пойдем и убьем, — сквозь зубы ответил громадный черный вожак.

— Людей? Людей?

— Людей или их животных.

— Куда мы отправимся, Рауф? Куда?

— Туда, куда ведет меня запах…

Поспешая за Рауфом, Надоеда сперва чуял только пустоту высокого перевала и мокрую траву, словно бы сплошь укутанную бисерным покрывалом… Глаза и уши тоже ни о чем ему не рассказывали, да и нос бессилен был определить внятное направление. Запахи листьев, соли, дождя, вереска, папоротника, камней наплывали одновременно отовсюду и ниоткуда, и все их перекрывал запах клубящегося тумана. Возможно, внизу журчал ручей, но ватный туман поглощал его голос. Возможно, вверху продолжали гореть звезды, но их свет не достигал земли. Тьма, окружавшая собак, не была простой темнотой. Скорее их окутывала непроглядная пустота. Надоеда смутно понимал, что Рауф вызвал на помощь силу, принадлежавшую им по древнему праву и в то же время внушавшую ужас как людям, так и зверью — ибо эта сила дышала первобытной жестокостью, не ведавшей моральных запретов. В обмен на призрачный шанс случайного выживания ты связывал себя единственным в мире законом — убивай, не то сам будешь убит! Надоеда вдруг понял, каким образом получалось так, что, хотя они с Рауфом продвигались вперед, камни, редкая трава и скалы вокруг ничуть не менялись, и почему он не мог уловить направление ветра, отличить дождь от тумана и глухую тьму от звездного света. Ибо они двигались сквозь время — двигались туда, где собаки и люди знали друг для друга одно слово: враг! Враг, которого надо обороть, перехитрить и убить! Острые сполохи боли вспыхивали и гасли у Надоеды в голове. Влажный воздух не проникал в легкие. Фокстерьер озирался кругом — и с ужасом видел, что они с Рауфом уже не одни. Бок о бок с ними сквозь туман бежали другие животные. Призрачные твари с настороженными ушами, болтающимися языками, пушистыми султанами хвостов — молчаливые, хищно-внимательные, знающие, что смогут заполучить только то, что удастся схватить, разорвать, отстоять в драке и затем проглотить.

— Рауф!.. — прошептал фокстерьер. — Кто это? Куда мы попали?..

Большой пес, не отвечая, вдруг прыгнул вперед. Мелькнув между двумя валунами, он помчался вниз, туда, где скалы прикрывали каменистую площадку. Надоеда услышал его рык. И еще — судорожное биение тяжелого тела. Терьер прыгнул в расщелину, и в этот момент Рауф отпрянул и сшиб Надоеду. Рядом простучали копыта, загремели осыпающиеся камни, и овца исчезла во тьме. Рауф поднялся и выплюнул клок шерсти. У него шла кровь.

— Шустрая слишком, — пробормотал он недовольно. — Не ожидал. Не удалось за глотку схватить.

— Ты хотел убить? Это… это… это здесь они убивают?

— И едят, — сказал Рауф. — А если не убьют, то голодают. Пошли.

Он снова начал принюхиваться, взял след и нашел добычу. И снова та увернулась от разящего прыжка, и черный пес кинулся в погоню по головокружительной круче. Надоеда скоро потерял его из виду и побрел наугад, хромая и взлаивая, пока почти случайно не наткнулся на Рауфа — тот лежал в расщелине, зализывая окровавленную переднюю лапу.

— Не бросай меня, Рауф! Это место пугает меня! Если я потеряюсь здесь и останусь один… совсем один…

— Очень уж они проворные, — сказал Рауф. — И сильные. И еще они очень хорошо знают эти холмы…

— Те собаки… Ну, которых мы встретили сегодня под вечер, — робко начал терьер.

— Чтоб им провалиться!

— Да, ты прав, но… погоди… сейчас мысль откопаю… Ага! Вот! Если одна собака гонится за овцой, та от нее убегает, куда захочет. А те псы разделялись… я видел… они заходили с разных сторон, и так им удавалось гнать овец к своему человеку. Он их окликал и подсказывал, и так они выполняли то, что он хотел.

Надоеда не знал, понял ли его Рауф, и просто ждал в темноте, тихо тыкаясь носом в мокрую, всклокоченную шерсть приятеля. Наконец тот отозвался:

— Ну и?..

— С разных сторон, — повторил Надоеда. — Две собаки с разных сторон. Одна гонит, вторая ждет. Знаешь, я как-то ловил на улице кошку… Она было удрала, завернула за угол — а там как раз другая собака!

— И что?

Рауф в мрачном нетерпении скреб лапами камни. Надоеда смутился, чувствуя, что теряет нить.

— Кошка… да… Она уплыла по сточной канаве, а меня сдуло ветром вместе с осенними листьями. Та вторая собака несла в зубах хозяйскую ногу… а потом появился грузовик… Ох, моя голова!..

Когда Надоеда пришел в себя, кругом была все та же темная пустота, а Рауф заботливо вылизывал ему морду.

— Только не кусай меня, Рауф! Я видел овцу! Она была как кошка! Она свернула за угол, а там ее поджидал ты!

— Я понял, — сказал Рауф. — Пошли.

Они вновь пустились на поиски, сперва карабкаясь по склону, а потом, когда увидели свежий овечий помет, — по узкой тропинке, которой им удавалось идти только гуськом.

— Их там две, — вдруг сказал Рауф. — Прямо перед нами, недалеко. — Он вновь понюхал воздух и молча сошел с тропы. — Я буду ждать вон за той скалой.

Дальнейшие разговоры были излишни. Надоеда знал, что им следует делать, и понимал, что Рауф тоже это знает. Ибо Рауф тоже увидел кошку, завернувшую за угол. Увидел, потому что они больше не были разными существами. В самой их природе, как оказалось, было заложено умение сливаться и расходиться, как сливаются и расходятся гонимые ветром облака, как перемешиваются и разбегаются по руслам во́ды ручьев, повинуясь земной тяге. Им было свойственно то же чувство, которое заставляет сотенную голубиную стаю разом поворачивать в полете, а пчелиный рой — сообща нападать на противника, приходя в ярость от запаха, принесенного ветром. Утратив самость, Надоеда и Рауф стали единым существом, способным находиться в двух местах одновременно, и теперь это существо собиралось добыть себе пищу. Сейчас оно таилось за скалой, готовясь к прыжку, — и оно же тихонько пробиралось в траве, поднимаясь все выше, чтобы обойти овец на тропе и подкрасться к ним сзади.

И вот она, тропа, вот он — крепкий, сладкий запах овечьего дыхания и шерсти, вот они, округлые тени в тумане…

Надоеда взорвался яростным лаем и устремился вперед. Обе овцы тотчас повернулись и кинулись наутек. Одна из них заблеяла и рванула напролом по круче. Вторая осталась на тропе. Преследуя ее, терьер неведомо как — носом? ушами? — уловил предупреждение сопровождавших его призрачных охотников: «Первая овца убежала вниз по склону холма, потому что ты бросился на них слишком внезапно и перепугал до смерти. Не спеши! Пусть эта вторая бежит спокойной трусцой и никуда не уходит с тропы».

Надоеда остановился и зарычал, потом отрывисто залаял. Он слышал, как цокают удаляющиеся копытца. Вот плеснула неглубокая лужа, покатились камешки… А потом из-за валуна выпрыгнул Рауф и погрузил клыки прямо в горло добычи. Терьеру почудилось, будто тяжелое тело снесло с ног его самого. Кто-то кого-то тащил, волок, валял по камням; кто-то бился, извивался, брыкался… Фокстерьер бежал сквозь тьму, ориентируясь на звук. Там, впереди, была кровь. Горячая, дымящаяся кровь. Горячее, перемежающееся глухим рыком дыхание. Тяжелая поступь нетвердых, слабеющих ног. Кровь, впитывающаяся в шерсть. Задушенный хрип где-то там, впереди…

Где?

Ага! Вот они!

Рауф был внизу, где пахло кровью, экскрементами и ужасом овцы, бившейся в предсмертной агонии. Надоеда укусил ее в голову, успев заметить судорожно разведенные челюсти и выпученные глаза. Потом он увидел край раны на ее горле, запустил туда зубы и рванул что было сил. Из овечьей шеи внезапно ударил густой фонтан крови, заливший ему всю морду. Клок шерсти вперемешку с кожей и мясом остался у него в зубах — терьер завалился назад, вскочил и вновь сделал захват. На этот раз он ощутил замирающее биение пульса, и вот добыча затихла. Рауф уже вылезал из-под овцы — огромная глыба окровавленного черного меха. Надоеда облизнулся и почувствовал на языке смесь овечьей и собачьей крови. На левом боку Рауфа виднелась большая царапина, на его передней лапе красовалась рваная рана. Черный пес мощно толкнул терьера своим телом.

— Рви! — сказал он и повторил: — Рви!

Они сообща разодрали брюхо овцы и выволокли дымящиеся внутренности. Потом обглодали ребра. Слегка подрались из-за печенки. Сжевали теплое, влажное сердце. Рауф вцепился в заднюю ногу, отгрыз ее от туши, одолев сухожилия со шкурой и вывернув шар сустава, и улегся смаковать окровавленную кость.

В этой ночи, где других снедал страх, псов неожиданно наполнило чудесное тепло, а с ним пришла и уверенность. Надоеда принялся бегать от скалы к скале, оставляя повсюду свои метки:

— Пусть знают, кто здесь на самом деле хозяин!

Рауф, свернувшийся на окровавленных камнях, точно в уютной корзинке, сонно приоткрыл один глаз.

— Знают? Кто?

— Если здесь еще раз появятся те овчарки, Рауф, мы их на части порвем, правда ведь? Разгрызем, как печенье! Эй, что тут за крошки? А это крошки собак! Собак, которые оказались слишком беззаботны! Слышишь, Рауф, я не знаю забот! Вот! Вот! Полный живот!

Деяние, которое они совершили, было преступным. И приводило в сумасшедший восторг. Перед ними распахивалась дикая жизнь, полная ярости, крови, опасностей, невероятных случайностей, мерзости и бесчестья, отчаянного мужества и лицемерия… Это что, лопатка овцы, отдавшей концы? Шерсть по скалам, измазанным калом. Учись, Рауф, в папоротниках алых, встанем брат за брата, нет нам возврата… Убийцам овец приходит скорый конец, подольше жить чтобы, смотри в оба. Облака в луже, а у фермеров ружья. Чуть какой запах — уноси лапы! Если все тихо — не проспи лиха! Окровавил морду — и глядишь гордо? Пропадешь сдуру, береги шкуру!

Что до Рауфа, он еще не успел в полной мере ощутить себя диким зверем, но ему было ясно, что они с Надоедой претерпели очень важную перемену. На душе у него сделалось неспокойно, он поднялся и принялся расхаживать, трогая носом землю, вслушиваясь, вскидывая голову и нюхая воздух.

Туман в Озерном крае имеет свои повадки. В самый ясный вечер он может затянуть все вокруг с быстротой стаи грачей, опускающейся наземь из поднебесья. Гуляющему по холмам едва хватит времени, чтобы торопливо выхватить компас, освободить иглу и дождаться, пока она укажет на север. И все, и заклубилась ледяными прядями белая мгла, и уже кажется, что каменные пирамиды, выложенные для ориентировки, начинают водить хоровод, а жерла ущелий готовы оборваться в безвоздушную пустоту. А потом туман так же стремительно рвется и расползается, словно поспешно вскрываемый конверт, полный дурных известий.

Сперва Надоеда увидел звезды. В зените стоял яркий Денеб, а издали подмигивал угрюмый Арктур. Небесные огни то возникали, то снова скрывались в тумане. Чуть погодя неслышно дохнул ветер, пахнувший водорослями и солеными брызгами на песке, — и белое звуконепроницаемое одеяло унеслось неведомо куда. Все изменилось настолько внезапно, что Рауф инстинктивно спрятался под скалу, словно опасаясь показываться при ярком свете луны на том месте, где они совершили убийство.

Как выяснилось, они находились чуть ниже верхней границы Леверс-Хауса. Здесь проходил водораздел, причем по обе стороны разверзались такие высокие и крутые обрывы, что свободно пасшиеся овцы исключительно редко перебирались из одной долины в другую. За лето таких набиралась сущая горстка, не больше полудюжины. Когда овец сгоняли всех вместе, беглянок обычно определяли по отметкам на ушах и передавали хозяевам на сходке пастухов возле Уолна-Скара.

В тумане собаки миновали водораздел и находились теперь на стороне Даннердейла. Южнее нависал мрачный восточный склон Доу-Крэга — изборожденная трещинами стена, погубившая немало опытных скалолазов, в том числе одного, тренировавшегося в Кашмире. К северо-западу вздымалась плоская вершина Серого Монаха[13], а прямо внизу лежала горная долина, которую пастухи Ситуэйта именовали попросту Бездорожьем. И все ручьи здесь бежали в каровое озеро, называвшееся Ситуэйт-Тарн.

Ветерок ерошил поверхность озера, пуская по нему неровные осколки лунных бликов. Маленькие волны бежали от заболоченного устья большого ручья к глубокой воде у выпуклого изгиба запруды. С расстояния мили ночной пейзаж казался безмятежным даже подозрительному Рауфу, хотя на самом деле там могли таиться и жадная Харибда[14], и обманчиво замершие Симплегады[15]. На целую милю вокруг, от края до края долины, не было заметно никакого движения, только прыгали с камня на камень пенистые ручьи — и тем не менее псы, глядевшие с каменной площадки, где пролилась кровь их добычи, внимали неясному предупреждению все той же древней, дикой, опасной силы. Обоим казалось, что они выбрались из укромного логова на слишком открытое и ненадежное место, где их могли увидеть чужие, недружественные глаза.



Воодушевление Надоеды вспыхнуло и потухло, словно отгоревшая спичка. Он задумчиво скреб когтями заклеенную пластырем голову, разглядывая пустынное дно долины.

— Мы тут как птички на лужайке, Рауф, — сказал он. — Как мухи на окошке. Сейчас луна спустится вниз и прогонит нас обоих.

Рауф задумался над его словами.

— Ну да, может появиться человек. Откуда нам знать? Ведь те другие овцы, которых мы видели днем, принадлежали человеку. Значит, и эта была чьей-то. И у человека, который появится, может оказаться ружье, как говорили те овчарки.

— Это их хозяин придет?

— Или другой, какая разница. Короче, надо отсюда уходить.

— Но куда?

— Не знаю, Надоеда. Они, я смотрю, свои баки с водой всюду понаставили. Вон там, внизу, еще один поджидает…

— Погоди, Рауф, ты ведь помнишь, что белые халаты никогда не появляются ночью! У нас уйма времени, чтобы найти себе убежище. Мы уйдем туда от солнца, мы запрыгнем сквозь оконце, человек ружье несет, только он нас не найдет…

Рауф вздохнул, выпустив облачко пара.

— Убежище? Может, они прямо сейчас на нас смотрят…

— Это каким образом?

— Ну, может, у них есть такая штука, через которую далекие вещи кажутся ближе? Вдруг они засели во-он там и нас разглядывают?

— Да ладно тебе, Рауф, что ты несешь! Они правда много чего умеют, они могут исчезать, выдыхать огонь, создавать свет и всякую всячину, но это уже чересчур!.. У тебя воображение слишком разыгралось!

Черный пес широко зевнул и облизал брылы. Надоеда увидел клочки мяса и овечьих сухожилий, застрявшие у него в зубах.

— Ну хорошо, — сказал Рауф. — Пошли вниз, ведь все равно разницы нет. Если только у меня получится…

— Что значит — если получится?

— Да я так избит, что все кости трещат. Я висел, вцепившись зубами, а эта тварь меня молотила обо что ни попадя. Не веришь, в следующий раз сам попробуй… Я, конечно, пойду, только медленно!

Так они и двинулись вниз по склону. Рауф то и дело оступался, ковыляя на трех лапах. Надоеда, который в одиночку спускался бы в два раза быстрее, беспокойно сновал туда-сюда, то суя нос под камни, то оглядывая пустынную долину. Шум далеких ручьев затихал и вновь возвращался, эхо дробило его, и даже далекое, отлого вздымавшееся плечо Серого Монаха словно колебалось в воздушных потоках. «А может, — думал Надоеда, — у этой горы тоже кружится голова, ведь она все время смотрит в освещенную луной тьму».

Когда под лапами зачавкал сырой мох долины, иллюзия улетучилась. Земля здесь была торфянистая, пропитанная водой. Надоеда все убеждал Рауфа идти быстрее, хотя никакой ясной цели впереди не просматривалось. Дальше озера вообще ничего не было видно. Даже вершины отсюда выглядели не так, как с водораздела, — этакими бесформенными горбами на фоне лунного неба.

Рауф остановился полакать водички из лужи, потом улегся, подмяв тростники.

— Хватит с меня, — сказал он. — Ты иди, Надоеда, если охота. А я отсюда никуда не двинусь, по крайней мере до завтра.

— Но если ты уснешь прямо здесь, Рауф… на открытом месте…

— А где лучше? По мне всюду одинаково. Или мы что, куда-то спешим? Мне надо передохнуть, Надоеда. Лапа болит.

— Нас поймают, тра-ля-ля, скажут — крали со стола…

— Надоеда, отстань!

Рауф ощерился. Фокс уловил запах боли, усталости и раздражения — и проворно отбежал прочь, устремившись в заросли тростника. Ему вдруг показалось, что бросить Рауфа было бы самым разумным и правильным. Надоеда все равно не мог ничем ему помочь. Он не то чтобы устал, ему просто не приходило в голову, что еще можно придумать. Зато он начал осознавать всю глубину собственного неведения — оно было словно болото, а безумие, владевшее терьером, казалось стоячей водой в его голове. И Надоеда ничего не знал об этой искусственной, созданной человеческими руками дикой стране. Что может здесь появиться? В какой момент? И откуда? Что таится за границей его восприятия? Впрочем, даже если бы он мог видеть в этой тьме, все равно оставалось бы неясным, что с этим делать.

Когда-то у него был хозяин, был дом. Потом — ну, после грузовика, — он оказался в виварии Ж.О.П.А. Там был человек-пахнущий-табаком. И белые халаты с ножами, которые порылись у него в голове. Они с Рауфом удрали оттуда. Но вся их хитрость, мужество, воля и ум на поверку оказались тщетны. Им все равно некуда было идти, и они не знали, как им жить дальше. Он вспомнил, как Рауф, еще находясь в виварии, говорил, что там, за дверью, может быть еще хуже, чем внутри. Так и получилось. Правда, пока к ним вроде бы не подкрадывались враги, но с самого момента побега они не встретили и ни единого друга, ни двуногого, ни четвероногого. И хотя ничего не случилось с ними после убийства овцы, Надоеда интуитивно чувствовал: они совершили преступление, и рано или поздно оно будет обнаружено. И тогда их не простят. Нашпигуют свинцом, как выразилась та овчарка.

Так, может, просто положить конец страху и беспокойству? Признать, что у них не было иного выхода, кроме как терпеть любой произвол белых халатов? Ведь Рауф так с самого начала и говорил. Он пошел за ним, Надоедой, хотя и считал, что все это зря, — пошел просто потому, что не мог больше видеть железный бак с водой. И куда же им теперь идти? Что делать? Что вообще можно предпринять в таком месте, как это? Похоже, они так и будут бесцельно бродить, покуда какой-нибудь фермер их не пристрелит или не поймает, чтобы вернуть белым халатам.

А если решиться все прекратить? В какой хоть стороне проклятый виварий? «Простите, сэр, вы не подскажете, где тут белые халаты живут? Вы не видели тут где-нибудь улицы, магазина, дома, помойки? А то я, знаете ли, потерялся. Мне раскроили башку, и я туда провалился. А потом разбрызгал последние мозги, силясь вылезти. Листья плавают в черном молоке. Я заплутал и дорогу ищу. Только нет, это не дорога домой. Нельзя называть это домом…»

Ручей, пересекавший Мшанник, был довольно широким — добрых пять футов в том месте, где оказался Надоеда, — и ощутимо глубоким с его стороны. Фокстерьер засмотрелся на бегущую воду… и вдруг заметил в ней отражение человека у себя над головой. У человека были седые волосы, он был одет в старое коричневое пальто и желтый шарф, держал в руке прогулочную трость и складывал губы так, словно собирался свистнуть. Вот он наклонился, протягивая руку, чтобы погладить Надоеду…

Пес крутанулся на месте и с радостным лаем вскинулся на задние лапы, желая поскорее ткнуться мордой в хозяйскую ладонь.

Позади никого не было. Надоеда завалился вперед, только чавкнул торфяник.

«Вот бы это прекратилось. Насовсем. Я думал, такого больше не будет. А оно происходит, и я опять попадаюсь. Никакой памяти не стало. Я всякий раз обещаю себе, что больше не стану обращать внимания, но ничего не получается. Нет, нельзя сидеть здесь и думать об этом. Надо срочно чем-то заняться…»

Бросившись в ручей, Надоеда перебрался на другой берег, взбежал на пригорок и отряхнулся. Влажная земля здесь была точно такой же, как на том берегу ручья, но в двух сотнях ярдов, за краем болота, виднелась насыпь с крутыми склонами и плоской травянистой вершиной. Насыпь эта выглядела столь неестественной, что Надоеда и ее поначалу счел галлюцинацией. Он даже сел и принялся ждать, не появится ли снова силуэт в твидовом пальто. Но вокруг по-прежнему было пусто и тихо, и спустя некоторое время, втайне надеясь на встречу с белым халатом, которому можно было бы сдаться, Надоеда пробежал остаток торфяника и одолел крутой подъем.

Наверху он увидел ровную лужайку размером примерно с половину теннисного корта, совсем пустую, если не считать небольших камней. Однако в дальнем ее конце, где отвесной стеной поднимался Грейт-Блэйк-Ригг — южный склон Серого Монаха, Надоеда приметил темное отверстие, обрамленное каменной аркой. Это явно был вход, но вход без двери, шириной примерно в человеческий рост, а высотой в целых два. И вел этот ход, очевидно, под землю, прямо в сердце горы.

Надоеда даже сел от удивления. Изнутри не доносилось ни единого звука, и он не ощущал никаких следов человеческого присутствия. Пес принюхался. Нет, человеком здесь точно не пахло.

Фокстерьер осторожно приблизился. Внутри подземелья гулял только ветер, вздыхавший между каменными стенами. «У него тоже сад в ухе, — рассудил про себя Надоеда. — Но там точно никого нет. Разве что затаились или спят. Или еще как-то скрываются от моего носа…»

Изнутри пахло только голыми камнями и еще сыростью. Терьер вполз внутрь почти что на брюхе, прижимаясь к стене, готовый к немедленному бегству.

Он оказался в обширном, пустом тоннеле, размеры которого соответствовали ширине входа. Высокий арочный потолок, выложенный из плотно пригнанных друг к другу камней, чистый сухой пол из таких же камней, но лежавших более свободно. Иные камни покачивались под лапами пса, но в целом пол был ровным. Тоннель уходил куда-то в недра горы и, судя по движению воздуха и отдаленному эху, на изрядную глубину.

Озираясь по сторонам, Надоеда двинулся вперед. Свет, шедший от входа в тоннель, постепенно слабел, но больше ничего не изменилось. Коридор тянулся все так же ровно — округлый потолок, мощеный пол. Потом с одной стороны открылся боковой ход. Надоеда остановился, чтобы прислушаться и принюхаться. Воздух в этом боковом тоннеле показался ему сухим, прохладным, но не промозглым, и, по-видимому, сам ход был не очень глубок.

Здесь Надоеда решил повернуть обратно. Оглянувшись, он увидел темно-синий контур выхода и мерцавшую посредине одинокую звезду.

Еще через полчаса Надоеда отыскал Рауфа. Тот лежал на прежнем месте — в тростниках, под кустиком болотного мирта, и мирно спал. За время отсутствия терьера начал моросить легкий дождик, но луна, клонившаяся к западу, еще виднелась среди облаков.

— Рауф, просыпайся! Слушай-ка, что я расскажу!

— Ты почему не ушел? Я же велел тебе уходить. Я думал…

— А я и ушел. Я нашел для нас мышиную норку, Рауф! Сточный желоб в полу! Настоящий! Мы станем мышами…

— Да отвяжись ты от меня наконец, щенок безмозглый!..

— Белым халатам не поймать мышку, старина Рауф! В рододендронах нам ничто не грозит… То есть в дыре под полом…

— Жаль, что они тебе голову распотрошили, а не совсем отрезали! Сколько можно нести чушь! У меня лапа отваливается, а ты…

Надоеда сделал последнее отчаянное усилие:

— Я правда нашел место, Рауф! Потайное, безопасное и сухое! Там нет дождя! Там они нас не найдут!

— Они?

— Ну, люди… белые халаты… фермеры… кто угодно!

— Почему не найдут, если они сами все тут сделали?

— Если уж на то пошло, они и стоки в полу сделали. Мышка в них пряталась, а нам кто мешает? Рауф, ты же весь вымок…

— Это чистая вода.

— Простудишься и заболеешь. — Надоеда ущипнул его зубами за лапу и проворно отскочил, когда Рауф, зарычав, с трудом поднялся. — Пошли, я правда нашел нечто очень хорошее!

— Как может быть в таком месте что-то хорошее…

— Пошли. Сам увидишь.

Кое-как Надоеде удалось уговорить Рауфа пересечь ручей и вскарабкаться на травяную насыпь. Луна к тому времени уже скрылась, и вход в подземелье стал почти не виден. Надоеда смело повел приятеля внутрь. Рауф сильно хромал, его когти неровно постукивали по сланцевым плиткам. Добравшись до бокового хода, Надоеда улегся, и вскоре Рауф присоединился к нему.

Довольно долго они молча лежали на сухих камнях. Затем Надоеда спросил:

— Как ты думаешь, если мы продолжим добывать себе еду убийством, у нас будет шанс? Нора ведь глубокая… как та дыра в голове… здесь тепло, ветер не задувает… мы могли бы уйти еще глубже, если понадобится. И никто нас здесь не найдет…

Рауф, растянувшийся на боку, сонно приподнял голову.

— Двигайся поближе, теплей будет… Может, это все же ловушка, вдруг сейчас войдет белый халат, поднимет руку к стене и сделает свет…

— Тут совсем не пахнет людьми.

— Верно. Они сделали это место, а потом ушли. Или это что-то типа сточной трубы…

— Нет, это точно не сток, — сказал Надоеда. — И мы должны все время помнить про это. Белые халаты не могут проникнуть в стоки. Даже человек-пахнущий-табаком не может… Но сюда они легко войдут, если захотят. К примеру, когда мы будем спать. Поэтому они нипочем не должны узнать, что мы здесь поселились.

— Если они уже не знают. Если не наблюдают за нами прямо сейчас.

— Да, но… я каким-то образом чую — они про нас не знают. А как тебе кажется?

Рауф долго не отвечал.

— Я верю… — проговорил он наконец. — Я почти не смею в это поверить, но мне все-таки верится, что ты прав, Надоеда. А коли так…

— Ну?

— Коли так, значит, мы все-таки правильно сделали, что убежали. Остается доказать — хотя бы самим себе, — что собаки могут жить без людей. Мы будем дикими. Дикими и свободными.


Вспышка III

Воскресенье, 17 октября

Спустя двенадцать часов, воскресным утром, Тайсон, не то чтобы сняв шапку (это было бы для него столь же немыслимо, как для Санта-Клауса — сбрить бороду), но сдвинув ее на затылок почти вертикально — этаким загадочным знаком затаенного почтения, — стоял перед мистером Пауэллом возле комнаты отдыха персонала Лоусон-парка.

— Ну да, эти двое взяли и пропали неизвестно куда, — объяснял он уже во второй раз. — Я решил, лучше уж я перво-наперво сам вам сообщу. Типа того, что нигде в виварии их нету. Смылись, короче. Только вряд ли далеко ушли, небось где-нибудь поблизости ошиваются…

— Вы уверены, что их нет в здании? — спросил мистер Пауэлл. — Я хочу сказать, что решительно не представляю, как они могли выбраться наружу. Вы точно все проверили? Они не спрятались где-нибудь в дальнем углу?

— Нет, — сказал Тайсон. — Я все осмотрел, нету их. Я и рядом со зданием поглядел — тоже нету. Хотя говорю же, навряд ли они ушли далеко.

— Хорошо бы нам удалось отыскать их прямо сегодня, — произнес мистер Пауэлл. — Нам с вами, я имею в виду. Тогда можно было бы и не докладывать о случившемся доктору Бойкотту или мистеру Фортескью. Тем более что их обоих не будет до завтрашнего утра. В общем, на поимку у нас с вами сутки.

— Их наверняка кто-нибудь видел, — сказал Тайсон. — Кормили-то их последний раз в пятницу вечером! Небось жрать захотели, может, где попрошайничают… — Он помолчал и добавил: — Или, чего доброго, взялись гонять овец в холмах. Вот это было бы скверно! Это ведь незаконно — если собака беспокоит овец, как бы владельца не привлекли…

— Господи!.. — вырвалось у мистера Пауэлла, который был неприятно поражен внезапно открывшейся перспективой персональной ответственности. — Ну-ка, расскажите еще раз, как вы обнаружили их отсутствие.

— Ну, значит, я и говорю, являюсь я вечером в субботу, как всегда, зверье покормить и все такое, — начал рассказывать Тайсон. — И первое, что вижу, — это что того здорового черного пса, ну того, семь-три-второго, в клетке нету! Смотрю, а дверка-то открыта, и у замка пружина лопнула. Сломалась она, должно быть, где-то уже после пятничного вечера, поскольку тогда все точно было нормально…

На самом деле Тайсон кривил душой. Запирающий механизм сломал он сам — поддел большой отверткой и надавил. Не то чтобы он боялся увольнения или так уж переживал, что получит выволочку от директора или доктора Бойкотта. Скорее он бессознательно пытался задним числом изменить случившееся. Пружина ведь могла лопнуть сама по себе? Могла. Усталость металла, знаете ли. Или дефект изготовления, что тоже бывает. И тогда никаких вопросов о том, как собаки выбрались из вольера. И раз она оказалась сломана — хотя бы постфактум, — значит, вот вам и причина побега, и можно понапрасну не ломать голову. Во всяком случае, сам Тайсон в это верил. В его мире уж если что случилось — значит, случилось, и доискиваться причин было пустой тратой времени. Если бы, к примеру, обнаружить пропажу выпало Тому и он Тайсону о ней рассказал, старик, по всей вероятности, влепил бы ему затрещину и как следует отругал, не особенно интересуясь, был ли Том виноват (той же логикой руководствовались древние ацтеки, которые казнили гонца, доставившего дурные вести), а уж потом стал бы соображать, как все исправить.

Так или иначе, теперь пружина всяко была сломана. Невелика важность. Если уж на то пошло, судьба пружины вполне соответствовала судьбе всего исследовательского центра. Разрешение на его планирование тоже добывали у министра задним числом.

— Да, но как же второй пес? — спросил мистер Пауэлл. — Восемь-один-пятый? Он-то каким образом вылез?

— А под сетку пролез, — объяснил Тайсон. — Носом приподнял и прошмыгнул. Я посмотрел, там внизу пара скоб отошла. Он и протиснулся, он же что, маленький…

— М-да, нелегко будет все это объяснить, — вздохнул мистер Пауэлл. — Этот восемь-один-пятый был очень ценный экземпляр. Взрослый домашний пес — такого непросто заполучить для исследований! Ему сделали сложную операцию на мозге, собирались тестировать… Ты представляешь хоть, сколько это все стоит?

— Да я, я что, я же перво-наперво побежал вам рассказать, — согласно закивал Тайсон. — Вчера вечером тут никого не было… — Этим Тайсон пытался намекнуть (и небезуспешно, поскольку мистер Пауэлл, в общем-то, годился ему во внуки и вдобавок тщетно пытался скрыть — зачем, кто бы знал? — свое родство с людьми из той же среды, что и Тайсон), что он был в субботний вечер единственным сотрудником Лоусон-парка, добросовестно исполнявшим свои обязанности. — Ну, так нынче утром я сразу и пошел посмотреть, на месте ли мистер Бойкотт. В общем, коли это все, так я пошел…

Дескать, пусть кто угодно отправляется на поиски беглецов, только не Тайсон. Он не собирается тратить на это свое законное воскресенье.

— И еще вы сказали, что они весь виварий прошли? — спросил мистер Пауэлл.

— Ну да. Там ящик с мышами перевернули — в отделении, где для девок залетевших что-то исследуют. А кто еще его мог свернуть, если не те два кабсдоха?

— Вот черт! — воскликнул мистер Пауэлл. Воображение уже рисовало ему, какой оборот примет переписка с практикующими медиками и иными чиновниками, которые представляли интересы предположительно беременных молодых женщин. Неожиданная мысль поразила его, и он быстро спросил: — Тайсон, так они и в раковом отделении побывали? Где крысы?..

— А как же? Конечно, побывали.

— Но хотя бы в лабораторию доктора Гуднера не влезли? — быстро спросил Пауэлл.

— Нет, там все крепко-накрепко запирается. Туда вообще никто, кроме самого доктора Гуднера, не заходит.

— Мистер Тайсон, скажите откровенно: вы абсолютно уверены, что они туда не вломились?

— Ну да, да. Самого его спросите, он подтвердит.

— Значит, слава богу, нам повезло, — выдохнул мистер Пауэлл. — Иначе… да что говорить, это был бы финиш. Ладно! Пойду сам взгляну на виварий, а потом, если собаки не объявятся, поспрашиваю снаружи. Может, встречу того, кто их видел. Полицию покамест не будем оповещать. Вернется директор, пускай он и решает, надо ли… Черт возьми! — выругался мистер Пауэлл. — Их непременно должны были заметить! На них зеленые ошейники — издалека видно! Думаю, нам скоро кто-нибудь позвонит… Что ж, мистер Тайсон, спасибо большое. Если сами вдруг что услышите, обязательно позвоните в центр и оставьте мне сообщение, хорошо?

* * *

Некоторые полагают, что самый глубокий наш сон лишен сновидений, что они посещают нас лишь в последние секунды перед пробуждением, и в эти-то секунды мы успеваем пережить множество событий, которых хватило бы на много минут, если не часов.

Другие склоняются к мысли, что сновидения длятся все время, пока мы спим, — примерно так же, как чувственное восприятие и приобретение нового опыта занимают все время нашего бодрствования. Другое дело, что вспоминаем мы — если вообще вспоминаем — лишь последние клочки и обрывки своих сновидческих путешествий. Так, если кто-то в ночи пересекает целое море, шагая по дну, ему все равно запомнится лишь зеленый свет на подводных склонах, по которым он в итоге выберется на утренние пески.

А третьим кажется, что в глубоком сне, когда бдительный стражник-разум наконец закрывает глаза, в нашем мозгу падают все затворы и распахиваются двери потайных, древних пещер, где ведать не ведают о таких новомодных вещах, как молитвы или чтение книг. И тогда приступают к делу неисследованные древние силы. Они наводят порядок, раскладывают все по полочкам, лечат и возрождают к жизни… Что это за силы, незримые даже для сновидческих глаз, неизъяснимые словами человеческого языка? Мы этого не знаем. Быть может, мы сумеем что-то прояснить для себя, когда умрем.

Иные из этих сил, впрочем, как гласит одна теория, коренятся в недрах психики куда глубже индивидуального рассудка и обладают свойством притягивать к себе разрозненные осколки наших личных воспоминаний. Примерно так, говорят, феи — струйки перетекающей пустоты — любили украшать себя всяческими клочками и остатками драгоценной роскоши, потерянной беспечными людьми. Если так, получается, что сновидения суть бестелесные комки яви, всплывающие, точно пузыри, из глубин сна. Надо думать, их такое множество, что спящий не в состоянии уловить и запомнить их все. Перед пробуждением он просто выхватывает один-два пузырька, примерно так, как ребенок осенью ловит на лету один-единственный лист из целой тучи, уносимой ветром.

Но как бы ни обстояло дело в действительности, до чего ужасным бывает для некоторых возвращение из этих подводных пещер! Господи, только представить себе: вот мы, шатаясь, преодолеваем полосу прибоя и валимся на песок. За спиной у нас — воспоминание о сновидении, а впереди — пустынный или, наоборот, кишащий кровожадными дикарями берег. А ведь волна может подхватить нас и протащить по острым кораллам, и тогда встреча с сушей превращается в пытку, от которой мы с радостью сбежали бы назад в океан. Во сне мы подобны амфибиям, способным дышать в водной стихии, но эта стихия в конце концов отвергает нас и вышвыривает вон, да еще и отрезает все пути к немедленному возвращению. Ручейники ползают по дну пруда, укрыв свои тельца домиками, слепленными из всяких обломков, но наступает урочный час, нимало не зависящий от их воли, и они покидают уютное дно и карабкаются, беспомощные и беззащитные, по травяным стеблям к поверхности. Какие опасности подстерегают бедняг в эти последние минуты их водной жизни! Жадные рыбы хватают их, рвут на части, заглатывают целиком! И этого крестного пути им не избежать, они могут только надеяться на удачу. А что потом? Потом они вылезают в ничуть не менее враждебный мир воздуха, где их ждет короткая жизнь насекомых, где снизу, из воды, на них запросто может броситься форель, а сверху — атаковать голодная птица.

Примерно так и мы ползем к утру понедельника. Нас ждут служба, чековая книжка и суровый начальник. Гнетущее чувство вины, подступающей болезни, предчувствие гибели в последней битве или бесчестья поражения. «Пора вставать, — сказал король Карл, последний раз просыпаясь в то далекое холодное январское утро[16]. — Сегодня мне предстоит великое дело!» Он был благородным джентльменом и не лил слез о своей судьбе. Но как нам не плакать о нем, мужественно, упрямо и одиноко явившемся на роковой берег, куда сон выбросил его навстречу несправедливой смерти?

…Когда Надоеда проснулся в почти кромешной тьме старой шахты, к нему сразу вернулись привычное чувство невосполнимой утраты и сознание собственного сумасшествия. Глухо болела голова, стянутая порванной и промокшей повязкой, которая сползла на глаз. Он тотчас вспомнил, что они с Рауфом были бездомными, бесхозными беглецами и вся их свобода заключалась в том, чтобы выживать, сколько смогут, в незнакомом и неестественном месте, о природе которого они не имели никакого понятия. Фокстерьер теперь ни за что не нашел бы дорогу назад в исследовательский центр, но даже если бы и нашел — кто сказал, что там их приняли бы обратно? Может, белые халаты и человек-пахнущий-табаком уже решили, что их надо убить.

Надоеда неоднократно видел, как человек-пахнущий-табаком вытаскивал больных собак из вольеров. Но не помнил, чтобы хоть одна возвратилась. Зато он помнил Брота, которого, как и его самого, белые халаты на время усыпили и который, проснувшись, обнаружил, что ослеп. Он несколько часов бродил по своей клетке, натыкаясь на стены. Потом, в обычное вечернее время, появился человек-пахнущий-табаком — и увел Брота прочь. Надоеде врезалось в память его беспомощное, полное отчаяния тявканье. Сам-то фокстерьер ослепнуть не боялся, но что, если приступы и видения будут постепенно усиливаться и наконец совсем поглотят остатки рассудка, и вот тогда…

Надоеда даже вскочил со своей лежки на сухих сланцевых плитках.

— Рауф! Рауф, послушай! Ты ведь убьешь меня, правда? Ты сумеешь все сделать быстро. Это будет нетрудно! А, Рауф?

Большой пес проснулся в то самое мгновение, когда теплое тельце приятеля исчезло из-под его бока.

— Ты о чем это болтаешь, рехнувшийся балбес? Ну-ка повтори!

— Да так, ни о чем, — сказал Надоеда. — Я просто к тому, что если вдруг я превращусь в стаю ос… в червяков… если я свалюсь в сточную трубу, ты… Рауф, тебе по-прежнему не по себе?

Рауф поднялся, осторожно поставил наземь раненую лапу, вздрогнул и снова улегся.

— Бегать не смогу, — сказал он. — К тому же я весь избитый, ни в одном месте не гнусь. Надо еще полежать, пока в себя не приду.

— А прикинь, Рауф, если бы все эти камни вдруг превратились в куски мяса…

— Если бы… что?

— А сверху посыпалось бы печенье!

— Ляг и уймись!

— А потом пришло животное без зубов и когтей, состоящее сплошь из конской печенки…

— Хорош чепуху пороть! Как такое может быть?

— Ну, я видел, как дождь шел снизу вверх, от земли к облакам. Знаешь, черное молоко…

— Я от таких разговоров слюной сейчас захлебнусь! Прекрати!

— Может, мы с тобой выйдем наружу и… ну, как прошлой ночью, а?

— Я сейчас не смогу, Надоеда. Сперва мне надо поправиться. Если меня еще раз так поколотят, я… Короче, не сегодня. Завтра еще куда ни шло.

— Давай по крайней мере вернемся туда, где мы ее бросили, — сказал фокстерьер. — Там еще полным-полно оставалось.

И он побежал в сторону выхода. Рауф, хромая, последовал за приятелем. День успел перевалить за полдень, и красноватое октябрьское солнце, уже клонившееся к западу, расстилало лучи вдоль широко раскинувшегося Даннердейла. Далеко внизу пламенели папоротники и расстилалась сверкающая гладь озера. За ними Надоеда смог рассмотреть коров на лугах, серые каменные стены, деревья в багряной осенней листве и беленые домики, замершие в неподвижности и тишине, словно залитые в толщу золотого стекла. Двигалось, казалось, одно лишь солнце, плывшее в жидкой синеве неба, — ослепительный расплав, который медленно сползал к горизонту, мало-помалу остывая, но продолжая гореть.

Надоеда, моргая, постоял некоторое время на теплой земле у входа. Осенний воздух был напоен запахами сухого папоротника и болотного мирта. Повязка съехала ему на глаз, и он тряхнул головой.

— Слушай, — сказал он, — а была когда-нибудь на свете собака, которая умела летать?

— Конечно, — ответил Рауф не раздумывая. — Только белые халаты поймали ее и отрезали крылья, чтобы посмотреть, что получится.

— Ну и что получилось?

— Она не смогла больше летать.

— Ну, значит, ей было не намного хуже, чем нам… Не торопись, я пойду так медленно, как тебе будет удобно.

Рауф неловко заковылял вперед, и скоро псы добрались до ручья. В безветрии и тепле бабьего лета у Надоеды само собой поднялось настроение, и он запрыгал по мху, расплескивая неглубокие лужи, вспугивая то каменку, то лугового чекана и всякий раз по-щенячьи бросаясь в погоню.

Долго искать недоеденную тушу им не пришлось. Еще не успев учуять ее, Надоеда и Рауф услышали хриплую перебранку двух сарычей, а потом увидели, как те дерутся, подпрыгивая и хлопая крыльями над их вчерашней добычей. Поначалу крупные птицы свирепо уставились на приближавшихся псов, но потом сочли за лучшее ретироваться и, медленно хлопая бурыми крыльями, уплыли по воздуху в направлении озера.

— Не много оставили, — буркнул Рауф, разгоняя мух и запуская зубы в покрытую загустевшей кровью тушу.

Надоеда озирался, не торопясь к трапезе.

— Здесь не только они побывали, — сказал он погодя. — Сюда приходило еще какое-то животное.

Рауф вскинул глаза.

— А ты прав! Я тоже почуял! Во дела — нюхаю этот запах и почему-то злюсь! — Он обежал ближние камни. — Поймаю сейчас! По запаху — вроде мышь, но не совсем… А ты что думаешь? — Из его пасти нитями свисала слюна.

— Да ладно! — Надоеда прижал лапой овечью ногу и оторвал от нее кусок. — Побывало и ушло. Здесь его в любом случае нет.

— Сидит где-нибудь и наблюдает, — сказал Рауф. — Подсматривает, прячась где-то неподалеку.

— Давай постараемся ничего здесь не оставлять, — предложил Надоеда. — Съедим, сколько сможем, а остальное возьмем с собой в рододендроны. Каждый по большому куску.

В пещеру они возвратились уже перед самым закатом. Надоеда тащил переднюю ногу овцы, Рауф волок заднюю. Некоторое время они полежали на солнышке, согревавшем травку у входа, и ушли в подземелье, только когда сгустились сумерки и с озера потянуло холодным западным ветром. Внутри Надоеда принялся скрести неплотно уложенные плитки, пока не вырыл удобную продолговатую ямку, после чего улегся в нее с приятным ощущением сытости и вскоре уснул.

Пробуждение оказалось неожиданным. Надоеда открыл глаза в кромешном мраке и услышал, как в нескольких ярдах от него Рауф осторожно крадется по тоннелю. Фокстерьер уже хотел было спросить друга, чем это он занят, но, прислушавшись к движениям и дыханию Рауфа, внезапно передумал подавать голос. Надоеда замер, напрягшись всем телом, и стал ждать.

Очень скоро его обоняние уловило ту же странную вонь, что витала вокруг останков овцы. Надоеда лежал тише паука в паутине, пропуская сквозь себя этот запах, извлекая из него все, что тот мог рассказать. Запах этот не дышал злобой и опасностью. И тем не менее это был дикий, резкий, волнующий, убивающий запах, крадущийся и подстерегающий во тьме. И двигался он очень быстро. Неведомое животное было совсем близко, прямо рядом с ними, в этой пещере! Вот почему насторожился Рауф, разбудив своей тревогой Надоеду!

Зачем пришел сюда этот зверь? Чтобы убить и съесть их обоих?.. Инстинкт тотчас подсказал терьеру, что это не так. Что бы ни замышлял незнакомец, он стремился избежать столкновения, но Надоеда уже знал: если его вынудить, он будет драться, да еще как. Зачем же он здесь? Может, эта пещера — его дом? Но запах у зверя был сильный, притом такой, что ни с чем не спутаешь, а вчера, когда они входили, его здесь не ощущалось.

Оставалась одна причина: зверь пришел, чтобы стащить их еду.

В этот момент в темноте что-то метнулось, загремели каменные плитки, и Рауф сказал:

— А ну-ка стой, где стоишь! Попробуешь шмыгнуть мимо меня, и я тебя прикончу!

Ответа не последовало. Надоеда, подрагивая от возбуждения, поднялся и занял позицию в нескольких футах от Рауфа, окончательно перекрыв непрошеному гостю выход.

— Я тебя тоже убью, — сказал он. — Получается, ты умрешь сразу дважды! Оно того стоит?

В следующий момент он от неожиданности отпрыгнул назад и даже тявкнул, потому что тот, кто им ответил, говорил хотя и на собачьем языке, но с очень странным акцентом. Надоеда едва понимал сказанное, но сомнений не было: незнакомец состоял с ним и с Рауфом в некотором родстве.

— Что толку тебе в моей смерти, приятель? Ты сам навряд ли увидишь послезавтрашний рассвет.

Вкрадчивый тон говорившего мешался с угрозой. Казалось, неведомый зверь еще не решил для себя, что ему делать — драться, удирать или брать хитростью. Кажется, он склонялся к последнему варианту, а насмешку подпустил, добавляя веса своим словам.

— Кто ты? — требовательно спросил Рауф. Надоеда, впрочем, явственно ощущал его нерешительность и гадал, чувствует ли ее незнакомец. — Ты собака?

— Ну да. А то как же. Собака. Сзади!!!

Это был крик отчаянного предостережения. Надоеда крутанулся на месте — и понял, что его надули. В следующий миг в него со всего маху врезался Рауф, пытавшийся отрезать незнакомцу путь наружу. Это ему, в общем, удалось, оба лаяли и кусались, но, когда к схватке подоспел Надоеда, чужак уже отскочил обратно в тоннель.

— Ни с места, говорю! — грозно повторил Рауф. — И не пробуй бежать — догоню и шею сломаю!

— Да куда уж мне бежать, старина, — отозвался зверь все с тем же странным акцентом. — Ну что нам делить-то с тобой? Ты да я, да мы с тобой…

От этого голоса у Надоеды кровь все быстрее бежала по жилам, неприятие в нем мешалось с приязнью. Голос у существа был подобострастный и хитрый — голос воришки, лжеца, бесхозного бродяги, черствого, бездушного, не внушающего доверия. А еще в нем звучали язвительный юмор, смелость, ум и полное отсутствие жалости — в том числе и к себе самому. Все это властно взывало к покалеченному разуму Надоеды. Он зачарованно вслушивался в наступившую тишину, надеясь, что голос зазвучит вновь.

И дождался.

— На третий день от сегодняшнего вы умрете. Оба. Истечете кровью и сдохнете. — Голос не говорил, а словно заклинание выпевал. — Кровь на землю капы-капы, и уже не встать на лапы, и вороны тут как тут, ваши глазки расклюют…

Надоеда, к собственному изумлению, ответил мигом, не думая:

— Небо распахнулось, знаешь ли! Была гроза, и ударила молния, и попала мне прямо в темечко. А перед тем все было черное с белым… В смысле, дорога была черная и белая, и появился грузовик, и человек-пахнущий-табаком подпалил мою голову. А я лаю и скачу, кинь мне сахар — проглочу!

Он запрокинул голову и гавкнул.

— Помолчал бы, — сказал Рауф.

— Да неужели? — проговорил голос, обращаясь к Надоеде. — Ну, бывает. Вы со мной лучше повежливее, и я, может, правильную дорожку вам укажу. А то, понимаешь, всего-то клок серой шерсти, а они — бах, бух…

— Точно, — подтвердил Надоеда. — Ты же все понимаешь, так? Я пойду с тобой, только покажи куда!

И он понемногу двинулся в темноту, ориентируясь на голос.

— Ух ты, а тебя здорово попортили, — раздался тот где-то совсем рядом. — Кто это тебе котелок так раскроил? Та молния?

— Белые халаты, — ответил терьер.

Запах сплошь окутал его, а боль в голове исчезла. Он и голос просто плыли, изящно и легко, в направлении мерцавшего звездами выхода.

Надоеда не сообразил, что Рауф вновь сшиб его с ног, до тех пор пока не услышал, как странный зверь снова отбежал в глубь тоннеля. Потом до него дошло, что Рауф был зол настолько, что ляпни он что-нибудь лишнее — и старый друг его бы как следует оттрепал. Надоеда замер, прижимаясь к камням, и тихо сказал:

— Рауф, нет смысла его убивать, кем бы он ни оказался. Он станет сопротивляться, а это лишняя возня…

— Ты чуть не проспал все на свете, — проворчал Рауф. — Не перехвати я его, он удрал бы с той овечьей ногой, которую ты принес!

— Он говорит, что он собака. Если бы твоя тень умела петь…

— Плевать мне на то, что он там говорит. Он ворюга! И сейчас он об этом пожалеет!

— Да ладно вам, — сказали из тьмы. — Лучше сами подумайте. Будем жить дружно, будет и ужин. Пойдете со мной, всем хорошо будет. А нет — помрете скоро, как я и говорю…

— Помрем? — спросил Надоеда.

— Да, помрете, боже мой, и не спорьте вы со мной. В перебранке толку нет, где-то там нас ждет обед…

— Почему мы должны умереть?

— Тот, кто скачет по холмам, поднимая шум и гам, кто на зуб берет овец, встретит скоро свой конец… — пропели из мрака. — Да еще ты тут с этой дурацкой нашлепкой на голове! Будешь так разгуливать, чего доброго и меня убьют… Надо тихо пробираться, на глаза не попадаться, кто шумит, поскольку глуп, тот в итоге — дохлый труп!

— Ты вообще-то к чему клонишь? — спросил Надоеда. Ему становилось все интереснее, поскольку он, в отличие от Рауфа, до некоторой степени понимал речь этого существа.

— Мы станем охотиться. Я научу вас правильно убивать. Мы будем выходить голодными, а возвращаться с полным брюхом, вот как. По горам и по долам, по заросшим по углам, вы с меня пример берите, вот и будет пузо сыто.

Его речь снова обрела завораживающий, коварный, гипнотический ритм. Надоеда насторожил уши и расширил ноздри, внюхиваясь во тьму.

— Слушай, Рауф, слушай его!

— Кем бы он ни был, верить ему нельзя, — отозвался большой пес. — И что он там бормочет? Ни слова не разберу!

— А я разбираю, — сказал фокстерьер. — Я принюхался и услышал. Знаешь, я ведь слушал птиц, садившихся на трубу, и жучков под порогом. У меня даже голова прошла… Смотри, она распускается, как цветок!

И он, ликуя, запрыгал по сланцу.

Грозный рык Рауфа привел его в чувство.

— Он говорит, — сказал Надоеда, — что мы тут чужаки и запросто можем беду себе на хвост подцепить. Мы ведь не знаем этих мест и понятия не имеем, как о себе позаботиться. Сами, того гляди, пропадем и его по какой-то причине опасности подвергаем. Вот он и предлагает: мы поделимся с ним добычей, а он нас всему научит и будет советовать, как правильно поступать.

Рауф задумался, а потом сказал:

— Он нас обманет и сбежит, когда сочтет нужным. Говорю тебе, нельзя ему доверять!

— Рауф, а что нам терять? Кстати, он умный. Мозговитый, как говорится… — Надоеде не терпелось увидеть обладателя голоса или хотя бы удержать его подольше рядом с собой. От невидимого зверя исходила такая мощная жизненная сила, что воздух в мрачном тоннеле едва не потрескивал от разрядов.

— Стереги-ка ты добычу, — посоветовал Рауф Надоеде. — И я сделаю то же самое. Эй, ты, — крикнул он в темноту, — если ты пробудешь здесь до утра, мы посмотрим, кто ты такой и стоит ли тебя кормить! Как тебя звать?

— Если нам тепло и сухо, это значит — будет пруха, — донесся из глубины тоннеля насмешливый и непостижимый ответ. — Если мясо сбережете, значит, дольше проживете… Ну наконец-то разумные речи слышу! Кто я, спрашиваете? Двое вас, а я один, но зато я лисовин. Умный — жуть, охотник — ах! Самый хитрый на холмах!


Понедельник, 18 октября

— …Ну вот, — рассказывал Рауф. — Вылезти оттуда мы вылезли, а куда дальше идти, не знаем. Пришли было к каким-то домам, но там я покусал мужика, который собрался засадить Надоеду в машину… То есть он увидел его лежащим на дороге, поднял… Короче, сбежали мы оттуда. Потом мы еще встретили человека с грузовиком, он в Надоеду камнем бросил…

— И еще один человек был, он со своими собаками охотился на овец, — вставил фокстерьер. — Мы хотели ему помочь, но те псы нас прогнали.

Лис на всякий случай устроился чуть поодаль и внимательно слушал рассказ беглецов, догрызая между тем переднюю ногу овцы. Снаружи медленно занималось серое, хмурое утро. Мелкий дождик задувало ветром в устье тоннеля.

— Надоеда все ждал, что мы найдем человека, который позовет нас к себе домой и станет о нас заботиться, — продолжал Рауф. — Мне, правда, с самого начала казалось, что из этого ничего не получится. Хотя бы потому, что, пока мы торчали у белых халатов, люди утащили куда-то все улицы и дома, все, к чему мы привыкли… Ну да, с этим даже Надоеда согласен… И вообще это глупая затея — хозяина себе искать. Люди существуют для того, чтобы причинять вред животным, а не заботиться о них!

— Верно сказано, приятель, — отозвался лис. — У них ружья, собаки, капканы. Надо быть полным придурком, чтобы искать сближения с ними! — На зубах лиса хрустнула кость. — О, да тут мозг…

— Я знаю, где мое место, — сказал Рауф. — Я должен быть там, у белых халатов, как все другие собаки. Но я не смог и сбежал. Я бы очень хотел быть хорошим псом, просто… просто я не хочу опять в этот бак с железной водой…

— А тут у вас, куда ни глянь, всюду баки. Только очень большие, — сказал Надоеда. — Люди часто туда животных засовывают? А каких, не знаешь? Наверное, огромных…

Лис лукаво глянул на одного, потом на другого. Но предпочел промолчать.

— Сам-то ты по-настоящему дикий, правда ведь? — спросил Рауф. — И никаких дел с людьми не имеешь?

— Приходится, — сказал лис. — Время от времени. — И показал зубы: — То уточку схватишь, то ягненочка новорожденного… — Он перекатился на бок, показав длинный белый шрам на животе. — А это я котят крал из амбара.

— Котят?.. — изумился Надоеда.

— Ну, одного. Явилась их мамка, пришлось хватать, который подвернулся, и удирать.

— Который подвернулся?.. — ничего не поняв, переспросил Надоеда.

— Ну да. Остальных не успел.

— В общем, лично я намерен остаться здесь и жить жизнью дикого животного, — подытожил Рауф. — Надоеда, ты, если тебе охота, иди своей дорогой и ищи себе человека. А я буду, как мышка, жить в этой вот норке.

— Только ты не забывай, приятель, что без меня ты здесь и трех дней не продержишься.

— Объясни наконец, — сказал Надоеда, — почему?

— Потому что я вижу, как вы валяетесь на этом склоне, точно гуси, сбитые дробью, и ведете себя так, словно тут, в холмах, нет ни овчарок, ни пастухов! Бегаете, шумите, орете, точно два глупых щенка… Поговорили давеча про пастуха с его собаками и ружьем да и забыли. Как есть — недоумки!

Едкая насмешка, звучавшая в тонком, отрывистом голосе, заставила шевельнуться щетину на загривке Рауфа, и лис тотчас поменял тон, добавив с откровенным восхищением:

— Но зато овцу ты здорово взял. Крутой ты малый, однако! Я таких еще не встречал. Р-раз — и куча мяса готова!

— Она меня там об каждый камень ударила, — сказал Рауф. — До сих пор все бока болят.

— Так с умом действовать надо, старина. Ты меня держись, я тебя научу, как уворачиваться от копыт. Можно, конечно, стоять как пень и ломить силой, но по-умному — оно лучше… Я тебе подскажу, что к чему, и ты мигом справишься, ты здоровяк! Большой пес быстро всему научится, если рядом будет умный лис!

— А ты сам овец убиваешь? — удивленно осведомился Надоеда. Лис был уж никак не крупней его самого.

— Только маленьких ягнят по весне, и то если здорово повезет. Но твоему приятелю взрослую овцу зарезать — раз плюнуть, если умеючи, — сказал лис, с уважением поглядывая на рослого Рауфа. — На самом деле из вас обоих очень даже может быть толк.

— То есть ты хочешь остаться и пожить с нами? Я тебя правильно понял? — спросил Надоеда, вновь, как тогда в ночи, чувствуя таинственное родство с этим странным, лукавым созданием, которое, казалось, каждым своим словом и каждым движением ткало какую-то тщательно продуманную сеть.

— Насчет меня вы, ребята, не беспокойтесь. Я вас не объем, мне мяса много не надо — так, кусок перехватить… — Поднявшись, лис легко перебежал к выходу, выглянул наружу, под дождь, и сразу вернулся. — Мы, лисы, живем на бегу и не останавливаемся, пока не приходит Тьма. Тьма — хорошее дело, когда она приходит, то — поди-ка меня поймай!

— Значит, если мы тебя правильно поняли, ты нам вот что предлагаешь: мы с тобой делимся добычей, а ты за это учишь нас, как правильно жить, чтобы люди не увидели нас и не поймали?

— Вот-вот. Правильно говоришь. А не то Тьма быстренько вас накроет. Тот фермер все шкуры вам свинцом издырявит — и вот она Тьма, бултых!

Перекатившись на спину, лис подкинул в воздух кость овцы, поймал на лету и метнул Надоеде. Тот неуклюже бросился ее ловить и промахнулся на несколько дюймов. В раздражении он прыгнул к тому месту, куда откатилась кость, подхватил ее и оглянулся, ища глазами лиса.

— А я тут, сзади! — Оказывается, легконогий дикарь успел, точно тень, проскользнуть за его спиной. — Чтобы не маячить, папоротник спрячет. Будешь нюхать тропку — съешь овечью…

— Тебя как зовут? — спросил Надоеда. Проворный лис, казалось, почти не касался каменного пола, скорее он невесомо парил над ним, словно сарыч — в воздухе над холмами.

Вопрос фокстерьера явно поставил его в тупик. В первый раз за все время их знакомства.

— Имя, — повторил Надоеда. — Как нам тебя называть?

— Ну-у… я как бы… типа того… — неуверенно пробормотал лис. Он попросту не понял вопроса, но сознаваться в том не хотел. — А ты, приятель, прикольный. Занятно с вами, ребята.

В старой шахте повисло молчание.

— У него нет имени, — вдруг сказал Рауф. — Так же как не было его у мышки.

— Но как же они без…

— Опасная эта штука, имя. Кто-нибудь может им завладеть, а с ним и тобой! И попался! По мне, он просто не может позволить себе такую роскошь, как имя. Некому его этим именем называть. Он дикий!

По колючим дебрям перекрученного разума Надоеды вдруг огненным вихрем пронеслось всепоглощающее чувство покинутости. Вот, стало быть, и конец всем его заботам. Он тоже мог больше не отягощать себя именем, не ворошить прошлое, не задумываться о будущем. Ни сожалений, ни памяти, ни потерь! Страхи сменятся осторожностью и опаской, тоску вытеснит голод, вместо горя и душевных мук останется лишь телесная боль. Никому больше не придется открывать душу, он станет жить настоящим, тем единственным мгновением, которое настает и стремительно пролетает — точно муха, которую промахнулся схватить летним вечером во дворе. Надоеда увидел себя смелым, настороженным, спокойно плывущим по течению жизни — без особых нужд, забот и хлопот, прислушиваясь лишь к велениям инстинкта. Он станет красться сквозь папоротники, тая добычу, он будет легкой тенью уходить от погони, спать в надежном убежище… и рисковать жизнью, пока однажды не проиграет. И тогда он в последний раз ухмыльнется и отбудет в последнее путешествие, уступая место другому, еще большему хитрецу… такому же безымянному, как и он.

— Пусть он остается! — крикнул Надоеда, наскакивая на Рауфа, словно щенок. — Пусть! Пусть! Он научит нас, как быть дикими! Дикими!

Он в восторге закувыркался по полу и принялся что было сил драть когтями и без того уже измочаленную повязку на голове.

* * *

— Весьма неприятные новости, — сказал доктор Бойкотт, глядя на мистера Пауэлла поверх очков. — И, боюсь, из ваших слов я так и не понял, как подобное могло случиться.

Мистер Пауэлл нервно переступил с ноги на ногу.

— Ну-у… Если честно, мне очень не хотелось бы во всем винить Тайсона, — ответил он. — Тайсон, в общем-то, славный малый… Но, насколько я понимаю, в пятницу вечером он не заметил, что в вольере восемьсот пятнадцатого внизу отошел кусок сетки и образовалась дыра, через которую восемьсот пятнадцатый сумел среди ночи проникнуть к соседу — семьсот тридцать второму.

На этом мистер Пауэлл умолк, как бы намекая, что ему нечего сказать. Однако доктор Бойкотт продолжал смотреть на него, не соглашаясь с намеком, и после паузы мистер Пауэлл продолжил:

— В общем, после этого на двери вольера семьсот тридцать второго сломалась пружина замка, и обе собаки вышли наружу.

— Но если бы дверь была закрыта как следует, — сказал доктор Бойкотт, — она в таком положении и осталась бы. Поломка пружины ни на что не могла повлиять. Эти двери сами по себе не открываются.

У мистера Пауэлла горели уши от смущения и стыда. В такое положение нередко попадают молодые офицеры, которые из робости, неопытности и неуместного почтения не решаются задавать неприятные вопросы своим старшим годами и тертым жизнью подчиненным, а потом сами оказываются вынуждены отвечать на те же вопросы вышестоящим начальникам.

— Я тоже думал об этом, — сказал он наконец. — Но пружина действительно сломана. Тайсон мне ее показывал.

— Вы уверены, что он не сам ее испортил?

— Не понимаю, зачем бы ему делать это, шеф.

— Затем, например, что в субботу он понял, что накануне неплотно притворил дверь, — с нескрываемым раздражением проговорил доктор Бойкотт, демонстрируя младшему коллеге, что тот и сам мог бы до этого додуматься.

— Наверняка утверждать нельзя, — сказал мистер Пауэлл. — Но если он сам ее сломал, он ведь никогда в этом не сознается, верно?

Он полагал, что подобный ответ избавит его от дальнейшего развития этой темы.

— А вы его спрашивали? — поинтересовался доктор Бойкотт.

— Ну, именно так вопрос я не ставил…

— Говорите толком — да или нет?

Доктор Бойкотт совсем спустил очки на нос, но зато поднял брови. Мистер Пауэлл на миг пожалел, что в реальной жизни, в отличие, скажем, от шахмат, нельзя просто сдать партию — и тем самым отправить просчеты, приведшие к поражению, в историю.

— Ладно, как бы то ни было, — снова заговорил доктор Бойкотт с видом страдальца, который вынужден искать выход из безнадежной ситуации, созданной чужой некомпетентностью, — обе собаки выбрались наружу через вольер семьсот тридцать второго. Что произошло дальше?

— Дальше, судя по всему, они пробежались по всему виварию, потому что в отделе определения беременности оказался перевернут ящик с мышами…

— Полагаю, вы сообщили об этом Уолтерсу? — осведомился доктор Бойкотт таким тоном, словно предполагал услышать в ответ новые откровения безалаберности и легкомыслия.

— Конечно, сообщил, первым делом, — ответил мистер Пауэлл, хватаясь за возможность вернуться к бесстрастно-деловому тону, как если бы его компетентность и профессионализм ни на миг не подвергались сомнению.

— Рад это слышать, — парировал доктор Бойкотт, очерчивая этой фразой, как художник-импрессионист — одним мазком, множество не требующих уточнения вещей, которые он вовсе не был рад услышать. — Итак, как же они покинули здание? И в какую сторону убежали?

— Этого никто не знает, — с многозначительной неопределенностью заявил мистер Пауэлл, как будто он уже обращался и в Скотланд-Ярд, и в Общество ветеранов Колдица[17], и в редакцию «Альманаха старого Мура»[18] и отовсюду получил один и тот же ответ, гласивший, что эта загадка еще более непостижима, чем тайна исчезновения «Марии Селесты»[19].

Доктор Бойкотт громко цокнул языком. У него был вид труженика-верблюда, который каждодневно выносит невыносимое; уж верно, можно простить ему невольную жалобу, когда последняя соломинка грозит сломать спину?

— Вы имеете в виду, что вы с Тайсоном этого не знаете?

— В общем, да, — признал мистер Пауэлл голосом жабы, угодившей под борону.


— А вы уверены, что они не проникли в лабораторию Гуднера? — резко и неожиданно спросил доктор Бойкотт.

— Уверен, — в тон ему ответил мистер Пауэлл.

— Абсолютно?

— Да. И сам он тоже уверен. Я его уже спрашивал. Он говорит, что культуры…

— Ладно, — произнес доктор Бойкотт, взмахом руки пресекая поток никому не нужных подробностей, вдобавок отдававших самооправданием. — Он удовлетворен — и слава богу.

Поднявшись, он засунул руки в карманы, отошел к окну и уселся на батарею. Это означало, что, хотя мистер Пауэлл по-прежнему находился «на ковре» у начальства, основная гроза над его головой уже отгремела. На данном этапе шефу нужен был его совет — за неимением лучшего, конечно.

— Полагаю, — сказал он, — вы удостоверились, что они не прячутся в здании или где-нибудь на территории?

— Определенно, — ответил мистер Пауэлл. — Мы с Тайсоном все проверили независимо друг от друга. Я думаю, есть надежда, что они вскоре обнаружатся. Я имею в виду, они могут вернуться…

— Могут вернуться, — задумчиво повторил доктор Бойкотт. — Или их могут нам вернуть. Жаль, у них на ошейниках нет адреса нашего центра. Надо будет изменить вводимые данные. Впрочем, в данном случае поезд, как говорится, ушел. — Он немного помолчал, а потом резким тоном, так, словно мистер Пауэлл затруднился ответить на какой-то вопрос и заставил его ждать понапрасну, спросил: — Ну так что? — Мистер Пауэлл вздрогнул, и доктор Бойкотт пояснил: — Ну так что, по-вашему, нам теперь следует предпринять?

Как раз об этом мистер Пауэлл успел основательно поразмыслить. Ему оставалось только перечислить имевшиеся варианты, возможно, расставить какие-то приоритеты. Но когда он выскажется и умолкнет, принимать решение — и отвечать за него — предстоит уже кому-то другому.

— Можно вообще ничего не предпринимать, — сказал он. — Можно своими силами организовать поиски, не вынося сор из избы. Можно раздать описания пропавших животных всем окрестным жителям, с просьбой по возможности отловить, если кто их заметит, и в любом случае сообщить нам. А можно и вовсе в полицию обратиться… Причем три последних варианта, — рассудительно добавил мистер Пауэлл, — не исключают друг друга.

— А к какому варианту склоняетесь лично вы? — настаивал доктор Бойкотт.

— Если честно, шеф, я бы некоторое время не делал резких движений. Десять против одного, что они либо вернутся, либо объявятся где-нибудь, и мы просто их заберем. Если же этого не случится, их можно просто списать. Иначе поднимется шумиха на всю округу и наша репутация будет подмочена, причем безо всякой пользы для дела. Они отсутствуют уже около трех суток и теоретически могут быть на полдороге к Кендалу[20]. Они…

— А если они начнут нападать на овец? — спросил доктор Бойкотт.

— Тогда какой-нибудь фермер пристрелит их и тем самым избавит нас от дальнейших хлопот. Или поймает, сообразит, откуда они, и позвонит нам. В этом случае нам придется умиротворять всего одного дуболома, а не всему графству бесплатный сыр раздавать, — заключил мистер Пауэлл.

— Что ж, может, это и впрямь наилучшая линия поведения, — задумчиво кивнул доктор Бойкотт. — Право же, сейчас неподходящее время, чтобы беспокоить директора по таким пустякам. Действительно, скорее всего собаки сами вернутся либо их нам вернут… Кстати, что сказал Фортескью, когда вы сообщили ему о восемьсот пятнадцатом?

— Он сказал — что за незадача, столько сил и времени псу под хвост.


— Да уж, точнее не выразиться, — сказал доктор Бойкотт, явно не отдавая себе отчета, что решение поберечь честь мундира и не предавать побег огласке слабо вяжется с его же заявлениями о том, какую ценность представляют подопытные псы. — Если они не объявятся сегодня, результаты проведенных с ними опытов окажутся перечеркнуты, по крайней мере частично. Это особенно касается семь-три-второго — на нем испытываются пределы физических возможностей и погружения должны происходить строго по графику. Насчет восемь-один-пятого с уверенностью утверждать не берусь, но, по-моему, как раз сегодня Фортескью собирался приступить к тестированию… — Тут его посетила внезапная мысль, и он сказал: — А как по-вашему, не мог Тайсон взять и сам похитить собак?

— На самом деле я думал об этом, шеф. Но вздумай он заняться чем-то подобным, вряд ли он начал бы с тех двоих. Тайсон ведь не дурак и знает, что одному из этих псов делали операцию на мозге, а второй успел прославиться свирепостью и дурным нравом…

— Ну ладно. — Доктор Бойкотт деловито вернулся к столу и взял в руки какие-то бумаги, давая понять, что тема беглецов на данный момент исчерпана. — Итак, перейдем к другим делам. Вы хотели мне еще что-то сказать?

— Верно, шеф, есть еще два вопроса, — проговорил мистер Пауэлл с видимым облегчением. — Первый касается той гуманной ловушки для серых белок, которую министерство сельского хозяйства прислало нам для апробации.

— И что с ней?

— Сказать по правде, она оказалась не очень-то гуманной, — смущенно хихикнув, сказал мистер Пауэлл. — Она вроде как должна убивать их мгновенно, да? Ну, а она в среднем четыре раза из десяти их только калечит. Если хотите, могу нарисовать…

— Меня не очень интересуют технические подробности, — остановил его доктор Бойкотт. — Эта работа не предполагает ни научного прогресса, ни новых открытий. Как бы то ни было, министерство вряд ли потребует результатов раньше чем через несколько недель. Полагаю, белки не станут их торопить, — добавил он несколько шутливо, вызвав на лице мистера Пауэлла облегченную улыбку. — Хорошо бы вы сами придумали более удачную модификацию, такую, что будет срабатывать наверняка. Только не забывайте, устройство должно появиться на рынке по приемлемой цене… Что у вас еще?

— Последний вопрос, шеф, и уж он-то должен вас заинтересовать, — сказал мистер Пауэлл, и выражение его лица говорило: «Вам нужны лучшие места? Пожалуйста, вот билеты». — Помните, вы заказывали налимов, чтобы исследовать, как они меняют цвет в зависимости от фона? Так вот, с полчаса назад звонил Митчелл — они у него, может прямо сегодня доставить. Я ему сказал, что переговорю с вами и отзвонюсь попозже.

— Может Фортескью выделить кого-нибудь на этой неделе, кто мог бы ампутировать им глаза и удалить некоторые части мозга? — спросил доктор Бойкотт.

— Да, он говорит, Прескотт в среду будет свободен и сможет ими заняться.

— Вот и отлично. Пускай их сразу везут сюда, только проследите, чтобы аквариумы были готовы. Ну и, конечно, я жду от вас примерный план испытаний.

— Будет сделано, шеф. Э-э-э… Возвращаясь к нашей проблеме… — начал мистер Пауэлл, надеясь продемонстрировать добрую волю и тем хоть как-то восстановить свое доброе имя.

— Да? — не поднимая глаз от бумаг, спросил доктор Бойкотт.

— Следует ли мне представить вам отчет в письменной форме? Дело в том, что пара вопросов еще не прояснены…

— Не трудитесь, — с прежним отстраненным видом сказал доктор Бойкотт. — Я сам переговорю с Тайсоном… Кстати, а что там с той обезьянкой? — спросил он, по-видимому, ощущая, что предыдущая фраза прозвучала излишне оскорбительно для подчиненного, который не мог ответить ему в том же тоне, и потому резко меняя тему разговора.

— Обезьянку отправили в цилиндр в пятницу вечером, как вы и велели, — ответил мистер Пауэлл. — Получается, на данный момент она пробыла там двое с половиной суток.

— И как реагирует?

— Временами неистовствует, — сказал мистер Пауэлл. — И, как бы это сказать, плачет. В общем, шумит.

— Пищу принимает?

— Тайсон не сообщал, чтобы отказывалась от еды.

— Ясно, — сказал доктор Бойкотт и опять уткнулся в бумаги.


Вторник, 19 октября

— Далеко мы от них сейчас? — прошептал Надоеда.

— Пробираемся леском, поглядим одним глазком, старина… Все леском — одним глазком!

Лис, казалось, даже не произнес вслух ни слова — его ответ как бы телепатически проник в сознание фокстерьера, не потревожив окружающей тишины. Они ползком приблизились еще на три фута к краю весело журчавшего ручья Тарн-Бек.

— Мы отправимся вверх по течению, в сторону фермы?

— Нет! — Лис, прижимавшийся к земле у подножия скалы, казалось, сплющился, точно пиявка, и даже поменял окрас, став из рыжего серым. — Пригнись!

— Что?

— Пригнись, говорю!

Надоеда понял, что следует затаиться в укрытии и наблюдать. Выше по течению ручья, под деревянным пешеходным мостиком, что вел на луга возле Трэнга, плескались и крякали утки с фермы Танг-Хаус. Фокстерьер вдруг остро ощутил, что его черно-белый окрас бросается в глаза, точно столб с почтовым ящиком в конце улицы. Увидев чуть в стороне поросль папоротников, он тихо заполз под бурые перистые листья.

Несколько мгновений спустя Надоеда повернул голову в сторону скалы, где, как он помнил, прятался лис, но рыжего хитреца там теперь не было. Осторожно оглядевшись, фокстерьер заметил его чуть впереди. Лис стелился по земле, вжимаясь брюхом и подбородком во впадину крохотного ручейка, стекавшего в Тарн-Бек с ближнего луга. Внезапно замерев, лис некоторое время лежал совершенно неподвижно в ледяной воде, сочившейся сквозь его мех. Кряканье между тем сделалось ближе. Скоро Надоеда расслышал плеск и барахтанье — утки плавали и резвились в быстром течении всего в каких-то тридцати футах, там, где ручей бежал через луг. Пес ощутил, что весь дрожит. Лис находился теперь всего в трех прыжках от ручья, хотя Надоеда так и не заметил, чтобы рыжий охотник двигался. Потом терьер снова стал смотреть на короткий отрезок бегущей воды, видимый между кустами ольшаника при впадении меньшего ручейка в Тарн-Бек.

И вот наконец в поле его зрения оказалась утка! Спустившись вниз по ручью, она развернулась, выгребла против течения и нырнула, разыскивая что-то на дне, — только белый треугольник хвоста, покачиваясь, торчал из воды. Надоеда вновь стрельнул глазами туда, где последний раз видел лиса, и уже не удивился, обнаружив, что его там нет. Что же ему-то, Надоеде, следует делать?..

Выбравшись из папоротников, он двинулся было вперед, но тут появилась еще одна утка, а за ней — бурый селезень с блестяще-синими полосками поперек крыльев.

Селезень с уткой тут же поссорились из-за какого-то лакомого кусочка, который она нашла на дне, и, пока они громко препирались и выхватывали друг у дружки съестное, их снесло ярда на три вниз, на мелководье.

Тут-то к ним и метнулся лис — беззвучно, словно струйка рыжего дыма. Казалось, он и двигался-то неспешно, напоминая некую природную силу, принесенную то ли ветром, то ли водой. Надоеда кинулся туда же, но прежде — как ему показалось, намного раньше, — чем он поравнялся с уткой, лис уже скользнул на отмель, сгреб селезня за шею и поволок его, отчаянно бьющего крыльями, на берег и дальше на луг. За ними раздалось многоголосое кряканье и плеск — напуганная утиная стая в панике улепетывала вверх по течению ручья.

Надоеда встретил лиса ярдах в двух от берега. Тот крепко держал в зубах вырывавшегося селезня. За биением крыльев и мельканием лап не видна была даже черная маска на мордочке лиса. Не ослабляя хватки, удачливый охотник закашлялся, и в глаза пса полетело облачко мелких перьев и пуха.

— Мне… мне-то что делать? Ты хочешь, чтобы я… — Надоеда, как ни глупо это выглядело, по-прежнему готов был броситься в опустевший ручей.

— Бежим! — чуть приоткрыв угол рта, невнятно выговорил лис.

Не удостоверившись, что Надоеда понял его, и все же без излишней спешки он побежал вниз по течению. Вскоре они оказались под прикрытием высокого берега, заросшего ясенем и ольхой, и, пользуясь им, стали пробираться в сторону открытого склона.

Лишь один раз лис остановился, опустил наземь наконец-то затихшую добычу, посмотрел на фокстерьера и ухмыльнулся.

— Скоро ты выучишься ступать неслышно, приятель. В следующий раз первым пойдешь! И уж точно что-нибудь словишь — либо пулю, либо вкусненькое на ужин.

Надоеда ухмыльнулся в ответ.

— Умеешь уток ощипывать? — спросил лис. — Столько перьев летит! Ничего, я тебя научу.


Четверг, 21 октября

Рауф, свернувшись калачиком, укрывался от холодного ветра за большим камнем ярдах в двухстах от вершины Доу-Крэга. Луну затянули облака, так что было почти совсем темно. Света едва хватало, чтобы различить устье обрывистого овражка, круто уходившего вниз.

Надоеда пребывал в беспокойстве. Лис лежал вытянувшись, опустив голову на передние лапы.

— Говоришь, драться, скорее всего, не придется? — спросил Рауф.

— А зачем, старина? Чем быстрее она будет бежать, тем быстрее полетит вниз. Ты смотри только сам с ней не улети… — Лис умолк и покосился на фокстерьера. — Если только ты, приятель, не подкачаешь, все должно пройти как по маслу.

Рауф еще раз заглянул вниз, в непроглядную глубину, и тоже повернулся к Надоеде.

— Короче, слушай сюда, — сказал он. — Она будет бежать вверх по склону настолько быстро, насколько нам с лисом удастся ее гнать. Когда она доберется сюда, она либо проскочит, либо свалится в ущелье. Так вот, миновать тебя или повернуть обратно к подножию холма она ни в коем случае не должна, ты понял?

— Не проскочит, — напряженно проговорил Надоеда.

— Смотри в оба, умник, и все получится, — сказал лис.

И с этими словами побежал следом за Рауфом вниз по склону.

Надоеда устроился под камнем, еще хранившим тепло тела Рауфа, и принялся ждать. Ветер подвывал и постанывал, летя между отвесными стенами ущелья. Капли дождя пахли солью и мокрыми листьями. Потом фокстерьер встал, прислушался и принялся расхаживать взад и вперед возле устья расселины. С западного склона по-прежнему не доносилось никаких звуков охоты. Казалось, Надоеда был единственным живым существом на всем пространстве от Доу-Крэга до Ситуэйт-Тарна…

Спустя некоторое время пес забеспокоился. Вглядываясь в темноту и время от времени тихо поскуливая, он отбежал на несколько шагов в направлении вершины. Отсюда было видно, как далеко внизу, за краем обрыва, тускло поблескивает озеро Гоутс-Уотер. Еще один из великого множества баков с водой, которыми люди оснастили эту недобрую и неестественную землю. Обнюхав тропинку, фокстерьер обнаружил на ней окурок — и испуганно отскочил: ему успел представиться человек-пахнущий-табаком.

Чувствуя себя окончательно сбитым с толку, Надоеда улегся там же, где стоял, потом задрал заднюю лапу и принялся в тысячный раз сдирать с головы клеенку и пластырь. Сегодня его когти нашли за что зацепиться — какую-то складку, которой там раньше не было. Он надавил сильнее, что-то подалось, заскользило… и оголенная макушка ощутила прикосновение холодного воздуха. Отдернув лапу, Надоеда увидел на ней сорванную повязку — мокрую, изорванную, черную. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить, что это такое. Придя в полный восторг, фокстерьер схватил ее зубами, стал грызть, подбрасывать и ловить…

И тут со склона внизу докатилось эхо свирепого лая.

Оглянувшись, Надоеда вдруг понял, что забыл дорогу ко входу в ущелье. Пока он силился что-то сообразить в темноте, снизу приблизилось быстрое цоканье маленьких копыт. Пес бросился навстречу, двигаясь на звук. Он только-только успел добраться до камня, под которым оставил его лис, как на тропинке появилась овца. За ней, щелкая зубами у самых копыт, мчался Рауф.

В это же мгновение из ниоткуда возник лис — и залег на тропе, щеря пасть. Овца повернулась в сторону Надоеды и остановилась в нерешительности. Надоеда бросился на нее, и овца, отшатнувшись, полетела вниз головой в черный провал. Рауф, преследовавший ее по пятам, тоже исчез. Послышался рокот катившихся камней, потом раздалось жуткое предсмертное блеяние, оборвавшееся внезапно и резко. Рауф вновь появился, сверкая белками глаз в скудном свете, и лег, тяжело дыша, в каком-то ярде от края.

— Я видел, как она падала, — сказал он наконец. — Во имя легких и печенки, я не мог остановиться! Я сам чуть не свалился. Ты молодец, Надоеда! Не дал ей развернуться… Эй, погоди-ка! — И Рауф вскинул голову, явно не веря своим глазам. — Что это с тобой?..

— Ты о чем? — спросил фокстерьер.

Но Рауфу было не до разговоров — он принялся обнюхивать и вылизывать глубокий штопаный рубец, тянувшийся через всю голову Надоеды. Помалкивал и терьер. Рауф обращался с ним как с чужаком, постепенно примиряясь с неожиданной переменой в облике друга.

— Так, говоришь, это человек-пахнущий-табаком тебе голову поджигал?

— Точно не знаю. Я же спал, когда это случилось. Просто я довольно часто чувствую, что она как будто горит. Я ведь разок в нее провалился. Если бы металлическая сеточка… — Надоеда нерешительно поднялся. — На самом деле ничего странного, правда. Дырки, ну да. Я видел дырки в крышах. И в машинах. Люди иногда их открывают. И еще трубы. Знаешь, иногда под дорогами с одной стороны на другую тянутся трубы. Как-то раз к нашим воротам пришли люди и стали копать. Я все это видел. Понятно, до того как появился грузовик…

— Время, время уходит! — поторопил лис. — Вы что, ребята, есть не хотите? У меня, например, брюхо к спине липнет.

Поднявшись, лис отбежал на несколько ярдов, затем оглянулся на двоих псов, по-прежнему лежавших на каменистой тропе.

— Идти-то куда? — спросил Рауф. — Как далеко вниз? Я думал, эта овца будет падать бесконечно! Даже не слышал удара. Далеко, спрашиваю, спускаться?

— Да нет, нет, всего-то бугорок обогнуть. Два шага.

Они и вправду довольно быстро спустились к подножию Доу-Крэга, следуя за изгибами Гоутс-Хауса — ручья, вытекавшего из озера Гоутс-Уотер. Но лишь через час им удалось отыскать тушу овцы, застрявшую на узком уступе у самого дна Большого ущелья.


Суббота, 23 октября

— Давай, старина, давай! Ломай, круши!

Надоеда раз за разом налегал всем весом своего небольшого тела на сеточное ограждение курятника. Когда проволочные ячейки наконец разошлись, лис в одно мгновение проскользнул внутрь. Терьер еще не успел как следует отдышаться, а его дикий напарник уже забрался в птичник, воспользовавшись трещиной между досками пола, в которую, по мнению Надоеды, не пролезла бы даже крыса.

Внутри тотчас поднялся переполох — послышалось кудахтанье и отчаянное хлопанье крыльев. Еще миг, и в ближнем сарае загавкала собака. В хозяйском доме зажегся свет, на верхнем этаже стукнуло отворяемое окно. Пока Надоеда прятался за одной из кирпичных опор, подпиравших курятник, одновременно мобилизуя все свое мужество, чтобы не удрать без оглядки, — наземь рядом с ним одна за другой свалились две подергивающиеся куриные тушки. Лис ужом вывернулся из щели, и Надоеда вскочил на ноги.

— Собаку слышишь?

— А то! Бежим, старина, бежим!

Голые желтые лапки добычи были настолько горячими, что Надоеда еле удерживал их в пасти. Наверху включили мощный фонарь, и слепящий сноп света заметался туда-сюда, обшаривая двор. Когда охотники нырнули в живую изгородь, сзади бабахнул дробовик.

Лис положил наземь курицу, собираясь перехватить ее поудобнее. И сказал:

— Это тебе не кошек гонять!


Воскресенье, 24 октября,

и понедельник, 25 октября

В серых предрассветных сумерках Рауф вскочил с моховой подушки навстречу двоим охотникам, вернувшимся из-за Ситуэйт-Тарна. Большой пес был с головы до пят забрызган свежей кровью, на камнях краснели отпечатки его лап. Неподалеку на берегу ручья лежала еще теплая туша суэлдейлской овцы, вспоротая от горла до брюха.

— Я знал, что смогу сделать это, стоит мне только отдохнуть несколько дней, — сказал Рауф. — Оказывается, ничего трудного. Я просто погонял ее взад-вперед через ручей, а когда она стала выбиваться из сил, схватил и свалил. Давайте, присоединяйтесь, если хотите…

Он запнулся на полуслове, потому что лис, щурясь против резкого восточного ветра, смотрел на него с какой-то смесью растерянности и презрения. Когда же лис подал голос, было непонятно, говорит он или плачет.

— Дурень безмозглый! Совсем рехнулся! Стоило мне отвернуться, и этот олух уже торчит у всех на виду, как петушиный гребень! Олух мохнатый! Который день меня слушаешь, а так и не поумнел! Сил моих нет, ухожу я от вас! Мне своя шкура дороже…

— Погоди! — закричал Надоеда. — Погоди, лис!

Тот уже отвернулся и затрусил прочь, направляясь к запруде.

— Что такого стряслось-то?

— Начать с того, что ты убил на холме, прямо на тропе, которой пользуются пастухи, да еще и залил все вокруг кровью. А теперь сам торчишь на видном месте — дескать, смотрите все кому не лень, вот он я! Ты что, думаешь, у фермера глаз нету? Он явится сюда и сразу все просечет. Помяните мое слово, парни, — Тьма схватит вас за задницы еще до рассвета!

— Погоди, лис, куда ты-то идешь?

Дикарь зарычал:

— Аррх! Пойти, что ли, сразу на ферму и лечь на пороге! Или голову сунуть прямо в дуло ружья, — проговорил он с горечью. — Все хлопот меньше будет!



И в самом деле, когда из-за вершин Свиррэла и Грейт-Каррса поднялось солнце, причина отчаяния лиса сделалась очевидной. Труп убитой овцы торчал посреди мхов Тарн-Хед-Мосс на самом виду, заметный отовсюду, словно знамя свободы, порванное, но по-прежнему реющее на ветру. К нему со всех сторон начали собираться сарычи, вороны и синие мухи, слетавшиеся, казалось, со всего Озерного края.

Пока занимался рассвет, Надоеда лежал в пятистах ярдах от входа в пещеру и хмуро наблюдал за тем, как над тушей хлопают крылья и раздается клекот дерущихся птиц. Жадных трупоедов не разогнал даже дождь, налетевший со стороны Даннердейла. Серая пелена скрыла запруду и озеро.

Лис, которого с трудом уговорили остаться, после полудня ушел на западную сторону Блэйк-Ригга, откуда была видна тропа, что вела от озера к ограбленной ими ферме…

Тем не менее к закату, когда снова проглянуло солнце и вода в небольших ручейках поднялась и потемнела, ни собак, ни людей в долине так и не появилось. Насквозь вымокший лис, волоча хвост, вернулся к пещере, бормоча что-то насчет «доброго дождя, которого некоторые не заслужили». В этот вечер они не охотились — останков овцы хватило всем троим.

На следующее утро, пока Надоеда блаженно валялся в ставшей уже привычной ямке в сланцевом полу, его разбудил лис. Молча, соблюдая предельную осторожность, он повел фокстерьера к выходу из пещеры.

Внизу, на покрытой мхом пустоши, стоял человек. Он курил сигарету, и две черно-белые собаки, валлийские колли, сопровождали его. Человек тыкал посохом в оголенный хребет почти начисто обглоданной овцы.


Вторник, 26 октября

— А у нас, похоже, крупный хищник завелся, — сказал Деннис Уильямсон. — Точно вам говорю.

Обойдя свой фургон, он с силой пнул заднее колесо.

— Да ладно тебе, — отозвался Роберт Линдсей. — Ты что, правда так думаешь?

Деннис прислонился к беленой стене фермы Холл-Даннердейл и закурил сигарету.

— Не думаю, — сказал он, — а уверен. За неделю с небольшим гибнут две овцы, а ведь еще даже снег не выпал! Как это тебе, Боб? Причем обе валяются на открытых местах, где неоткуда упасть и ноги переломать.

— Где ты их нашел-то? — спросил Роберт. — Где все это было и как ты на них набрел?

— Первую нашел возле Леверс-Хауса, почти на самом верху. По эту сторону, там, где кручи правда нешуточные. Но, прикинь, не где-нибудь под обрывом, а рядом с тропой.

— Деннис, может, она просто старая была? С такой что угодно произойти может.

— Ничего себе старая, всего-то три года, Боб, я ее зубы осмотрел.

— Вот черт!

В задумчивости Роберт принялся грызть край своего широкого шарфа. Он был старше Денниса и очень опытен в местных делах. Когда-то он сам арендовал ферму Танг-Хаус и знал — или думал, что знает, — все, что могло случиться с овцой, пасущейся между Доу-Крэгом и Серым Монахом. Он никогда не высказывался сгоряча, но если уж высказывался, то всегда мог обосновать свое мнение. А когда кто-нибудь обращался к нему за советом и помощью, Роберт Линдсей разбирался с проблемой как со своей собственной.

В настоящий момент Деннис был очень расстроен. Это был упорный человек, целеустремленный до одержимости, из тех, кого называют двужильными. Несколько лет назад, не имея буквально ни гроша за душой, он взял в аренду Танг-Хаус (или Тангус, как говорили в этих краях), поскольку решил вести независимую жизнь и добиваться всего своими руками. Поначалу ему пришлось туго — настолько, что временами Деннис готов был все бросить и сдаться. В те дни его здорово поддержал сосед — Билл Рутледж, старый забияка и сквернослов, арендовавший за полем ферму Лонг-Хаус (местные называли ее Лонгус). Бывало, дети неделями не видели конфет, а сам Деннис был вынужден обходиться без курева и питаться чем бог пошлет. И вот теперь благодаря собственному мужеству, а также энергии и практичности своей жены Гвен Деннис прочно встал на ноги. Ферма процветала, а ее хозяин обзавелся мебелью и различной домашней утварью, приодел дочек. Если Линдсей чего и боялся, так это того, что кто-нибудь может его разорить или облапошить при заключении сделки. Нынешняя беда — а гибель нескольких овец всякий фермер воспринимал как беду — ударила его в самое больное место. Перед ним сразу встал призрак прежних недобрых времен, и еще неприятнее было сознавать, что где-то за озером появилось неведомое существо, которому он никак не мог противостоять.

— Ну так вот, Боб, — продолжал он. — Вторую я нашел на Мшанике, у Бездорожья, на берегу ручья, что из озера вытекает. И, прикинь, с обеими одна и та же история. Разорваны в клочья, так что ошметки всюду валяются. И кости начисто обглоданы, а некоторых и вовсе нет.

Роберт посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

— Похоже, собака поработала.

— Я и сам думал о том же. Но у Билла собаки просто так по холмам не шляются. Если бы какая сбежала, он бы мне сразу сказал.

— Собака могла явиться откуда угодно, Деннис. Даже из Конистона или Лэнгдейла. Но это точно собака, старик, верно тебе говорю. Так что бери-ка ружье да с утра пораньше…

— Твою мать, — сказал Деннис, затаптывая окурок. — И так дел невпроворот.

— Я бы на твоем месте, — посоветовал Роберт, — нашпиговал эту тварь свинцом, а потом уже стал читать, что у нее на ошейнике написано.

— Так и сделаю с мерзавцем, и это будет справедливо, — сказал Деннис. — Пулю ему, и весь разговор!.. Знаешь, Боб, у меня ведь еще и утки с курами пропадать начали. Кто-то сетку в птичнике распотрошил. Такое ни одной лисе не под силу. Увижу — пристрелю, ей же ей!

— И правильно сделаешь, — кивнул Роберт. — Правильно. — И добавил после паузы: — В Улверстон едешь?

— Нет, только до Бротона. Надо пару запасных шин оттуда забрать. Тебе там что-нибудь надо?

— Сегодня — нет, спасибо, старик.

Деннис сел в машину и, продолжая размышлять о загубленных овцах, поехал через долину в направлении Ульфы.

* * *

— Итак, опыт с обезьянкой длится уже более десяти дней, — подытожил мистер Пауэлл. — По-моему, это немало.

— Цилиндр чистят регулярно? — осведомился доктор Бойкотт.

— Да, в обязательном порядке. Да, шеф, а что скажете насчет морских свинок? — держа наготове блокнот для заметок, спросил мистер Пауэлл.

— Вы о тех, которые получают конденсаты табачных смол? — спросил доктор Бойкотт. — А что с ними такое? Я думал, уж этот-то опыт проходит без всяких проблем.

— Я просто хотел узнать, долго ли нам следует использовать одних и тех же.

— До самого конца, разумеется, — кратко ответил доктор Бойкотт. — За них, знаете ли, деньги уплачены. А кроме того, так будет даже гуманней. Литлвудский комитет в своем докладе посвятил целую главу напрасной трате ресурсов. Нам не следует использовать двух животных, если можно обойтись одним.

— Во всяком случае все свинки из этой партии уже получили инъекции в оба уха, и почти у каждого экземпляра уши пришлось ампутировать. Я имею в виду, после обнаружения злокачественных новообразований.

— Ну так продолжайте исследования, используя для тех же целей конечности.

— Стоит ли, шеф… Как скажете, шеф. Я, правда, никогда раньше этим не занимался… Мы когда-либо использовали анестезию?

— Господи, конечно нет, — выдохнул доктор Бойкотт. — Вы хоть представляете, сколько это стоит?

— Ну, я… как бы… Просто мне доктор Уолтерс сказал…

— Смоляными конденсатами занимаюсь я, а не доктор Уолтерс, — заметил доктор Бойкотт. И прежде чем мистер Пауэлл кивнул, добавил: — Кстати, не поступало ли каких новостей о тех двух псах? О семь-три-втором и восемь-один-пятом?

— Пока ни звука, — ответил мистер Пауэлл. — И я начинаю думать, что мы о них больше не услышим. Собаки отсутствуют… дайте подумать… вот уже одиннадцать дней. Их уже наверняка либо застрелили, либо взяли в какой-нибудь дом… А если и нет, они за это время в самый Уэльс могли убежать. Только думается мне, мы никогда этого не узнаем.

— Постучите по дереву, — со слабой улыбкой ответил доктор Бойкот.

Мистер Пауэлл в шутку постучал себя по голове. Знать бы ему, что готовило им всем ближайшее будущее, он бы ногти себе переломал, сдирая полировку со стола доктора Бойкотта. Ибо этот стол был из натурального дерева, а не пластмассовый, как у него самого.


Вспышка IV

Среда, 27 октября — четверг, 28 октября

За весь день лис не произнес ни единого слова — даже когда Рауф, раздраженный беспокойством двух других «подельников», преисполнился упрямой решимости доесть добычу и в разгар дня спустился к озеру. Там, устроившись на открытом месте, он целых полчаса глодал кости, а когда приблизились сумерки, оторвал нижнюю челюсть овцы и принес догрызать ее в пещеру.

Только тогда лис тихо приблизился по хрусткому сланцу, подобрал упавший кусочек и коротко произнес:

— Дай заморить червяка, старина. Во Тьме, чтоб ты знал, съестным не разживешься.

— Ты к чему это клонишь? — огрызнулся Рауф. Острый лисий запах пробирал его до самых кишок.

— Оставь его, Рауф! — поспешно вмешался терьер. — Я тут кое-что вспомнил. Я видел разок, как кошка стырила целую рыбину и взобралась с нею на дерево. Уселась — и ну улыбаться, что твой почтовый ящик! Думала, уж там-то ей ничто не грозит.

— А на самом деле? — спросил Рауф с невольно пробудившимся любопытством.

— А на самом деле — и-ха-ха! — Надоеда запрыгал и заплясал по каменным плиткам. — Мой хозяин взял садовый шланг и направил на нее струю! Но даже тогда рыбина свалилась оттуда куда проворнее кошки… — Фокстерьер остановился и вдруг посерьезнел. — Рауф, — сказал он. — Фермеры… Белые халаты… Лис прав — никак нельзя, чтобы нас обнаружили. Стоит им только понять, где мы прячемся, они придут, и тогда… И тогда нас отсюда вынесет потоком нашей собственной крови!

— Да, тогда Тьма вас очень быстро поглотит! — воскликнул лис, словно сказанное Надоедой положило предел его терпению. — Все мы здорово устали сегодня, но что до меня, я тут нипочем не останусь. Я ухожу! И можешь не сомневаться — овца, которую ты завалил там у озера, станет для тебя последней!

И, мигом оказавшись у дальней стены, то есть как можно дальше от Рауфа, лис рысью пробежал к выходу — и скрылся в темноте.

— Лис! Лис! Слышишь, вернись! — закричал Надоеда, устремившись за ним.

Но, когда он выскочил наружу, в густых сумерках уже никого не было видно. Только усилившийся ветер, набиравший силу на высотах Каф-Коува, со стоном мчался по желобу долины, шевеля на пустом болоте кустики мирта и пожухлую траву. В голове Надоеды тоже начала звучать песенка, резкая и пронзительная, словно голос крапивника, доносящийся из куста. Глядя в бледное небо, озаренное последним светом дня, он обнаружил, что ветер — собственно, он всегда это знал, только на время забыл — на самом деле был изможденным великаном с узким лицом и тонкими губами. Этот великан двигался, держа в руке длинный нож, и у него был пояс, с которого свисали умирающие животные: окровавленная кошка с выпущенными кишками, слепая обезьянка, шарившая лапами в воздухе, морская свинка с обрубками лап и ушей, замазанными смолой, две безобразно распухшие крысы с готовыми лопнуть животами. Шагая через пустошь, гигант встретил полный ужаса взгляд Надоеды и пристально посмотрел на него, но не узнал. Фокстерьер ощутил, что внимание великана устремлено на него подобно лучу прожектора, что он, Надоеда, был чем-то вроде мотива песни, которая звучала то громче, то тише в его изрезанной голове — а возможно (и даже вполне вероятно), разносилась между холмами этой пустынной долины. Вот великан молча бросил эту песню, словно палку, через мшаник, и Надоеда послушно подхватил ее и принес ему обратно в зубах.

Темны холмы, а в голове,
Обмотанной железной сеткой,
Горит окно, и в синеве
Цветут украденные ветки.
Ревя, промчался грузовик,
Меня отбросили колеса.
Хозяин, где ты? Напрямик
К тебе бегу я по утесам.

Надоеда заскулил и вжался в землю у самых ног ветра. Великан забрал у него песню, неулыбчиво кивнул и зашагал дальше вдоль озера, и извивающиеся тела свисали с его пояса. Фокстерьер вздохнул и понял, что его приступ миновал. Он был свободен — до следующего раза. Можно вернуться в пещеру и размышлять в темноте, что станется с ним и с Рауфом без лиса.

— Ты это чем тут занимаешься? — спросил Рауф, черной глыбой вырастая из зарослей. Он уже не злился и, подойдя к Надоеде, улегся рядом, хмурый и молчаливый. Ему тоже было не по себе.

— Просто плясал, как снежинка, — сказал Надоеда. — И пел, точно пустая кость. Мыши так делают, и от этого небо делается синим. Было трое, стало двое…

— С этой дырой в башке ты выглядишь еще безумнее, — заметил Рауф. — Прости меня, Надоеда. Давай больше не будем ссориться, хорошо? А то нам в самом деле плохо придется… Ладно, пошли спать!


И вновь Надоеда проснулся от запаха лиса и от шороха Рауфа в темноте. Вслушиваясь, не очень понимая, что сейчас происходит, он вдруг сообразил: на сей раз Рауф крадется к выходу из подземелья, а лис стоит у него на пути.

Надоеда уже собрался было спросить, в чем дело, но тут Рауф заговорил:

— Я тебя убить могу. Прочь с дороги!

— Не получится, старина. Никуда ты не пойдешь, — ответствовал лис.

— Рауф, — сказал Надоеда. — Ты куда?

— Бедняга совсем умом тронулся, — пролаял лис. — Бормочет неведомо что! Я пришел сказать вам, олухам, чтобы рвали когти, да побыстрей! Потому что сюда фермер идет, с собаками и ружьем! И вот я прихожу — и что я вижу? Громила, оказывается, навострил лыжи обратно к этим, как их, белым халатам. Кто бы мог подумать?

— Рауф, о чем это он?

— Я ухожу, чтобы разыскать белых халатов и сдаться. И даже не пытайся остановить меня, Надоеда.

— Рауф, похоже, это ты спятил, а не я! С чего это ты решил вернуться?

— А с того, что понял: мой побег был нарушением долга. Собаки живут для того, чтобы служить людям! Думаешь, если у меня хозяина не было, так я и законов не знаю? Знаю! И все время знал! Просто я трус и даже самому себе не желал в этом признаться. Мне с самого начала не следовало слушать тебя, Надоеда. Если им зачем-то нужно, чтобы я ради них утонул…

— Кто же спорит, Рауф! Конечно, собаки живут ради людей! Но не для того, чтобы белые халаты бросали их в железные баки.

— Да кто мы такие, чтобы об этом судить? Откуда нам знать? Я — хороший пес! Я не какая-то тварь, как они думали! Людям виднее, как мы должны им служить.

— Правильно! Но это относится только к хозяевам, а не к белым халатам! Тем вообще плевать, хорошая ты собака или плохая!

— Да вы теперь вообще не собаки, вы — убийцы овец, — прошептал лис. — Пока вы тут рассуждаете, придут люди и задницы вам отстрелят. Когти надо рвать, говорю! У вас есть хорошо если полчаса, а потом все будет кончено.

— И какой у всего этого может быть исход? — спросил Рауф, обращаясь к терьеру. — Рано или поздно они все равно нас найдут. Как долго мы продержимся?

— Ты сам говорил: станем жить, как дикие звери. А дикие звери так и делают — живут, пока не погибнут.

— Верно сказано, — вставил лис. — Беги, пока не навалится Тьма. Ну что, будем спасаться, или я зря лапы оттаптывал? Ох, предупреждал я вас — чутья не терять, головой думать…

Рауф внезапно сорвался с места, мощной поступью пронесся мимо лиса и выскочил наружу. Надоеда и лис слышали, как он, взвыв, соскочил с травянистой насыпи возле пещеры и убежал к пустоши.

Фокстерьер повернулся к лису:

— Я за ним! Ты со мной?

В слабых отблесках света, проникавших в старую шахту, блеснул лисий глаз — непроницаемый и непостижимый. Однако лис не двинулся с места, и Надоеда побежал к выходу один.

Ручей Тарн-Бек местами был довольно широк, и Рауф в своем необдуманном бегстве вылетел к его берегу прямо у разлива, где в черной воде, не давая никакой возможности оценить глубину, покачивалась луна. Рауф резко повернул и устремился по берегу вдоль течения ручья. Надоеда нагнал его, как раз когда большой пес перепрыгивал на другую сторону, где виднелась россыпь камней.

— Рауф!

Рауф приземлился на противоположном берегу и быстро побежал на юг. Надоеда вновь пустился в погоню, время от времени набирая полные легкие воздуха, чтобы подать голос. Рауф его не замечал — знай себе мчался вперед и вверх, одолевая западный склон Доу-Крэга. Фокстерьер видел, как его друг, остановившись, оглядывается по сторонам, словно раздумывая, не спуститься ли вниз, к дороге на озеро, что белела под луной в девятистах футах под ним.


Сделав отчаянное усилие, терьер прибавил ходу и вновь поравнялся с Рауфом, успевшим позабыть о его существовании.

— Рауф, послушай…

Большой пес, не ответив, резко свернул в сторону. В это время поблизости раздвинулись папоротники, и наружу высунулась рыжая голова. Между мелкими, острыми зубами дрожал высунутый язык, из пасти в холодном воздухе шел пар. Рауф удивленно глянул на него и остановился.

— Ты здесь откуда?

— Да я в обход… короткой дорожкой.

— Я же сказал — убью!

— Убьешь? Это тебя, остолоп, едва не убили! Ты везунчик, каких мало, и только поэтому еще жив! Ты же спас и себя, и меня, и этого недомерка.

— Ты о чем? — быстро спросил Надоеда.

— А ты во-он туда посмотри, — сказал лис. Сам он, впрочем, не тронулся с места, даже головы не повернул.

Надоеда присмотрелся к воротам в каменной стене, сквозь которую озерная дорога спускалась к низлежащим лугам и ферме Лонг-Хаус.

— Дальше, дальше смотри…

— Да что там? Я не… — И тут Надоеда аж дышать перестал, а потом проворно отскочил в заросли. Примерно в четверти мили от ворот, там, где тропинка от Танг-Хауса встречалась с озерной дорогой, появился человек. В руках у него было ружье, а рядом бежали две черно-белые собаки.

— Вот он, ваш фермер, — шепнул лис, обращаясь к Рауфу. — Чего ждешь, олух? Будешь торчать на виду, он тебя мигом подстрелит. Ты этого хочешь?

Рауф неподвижно, не скрываясь, стоял на склоне холма и смотрел на человека с собаками. До них было около полумили. Они размеренным шагом двигались по дороге в сторону запруды.

— Больше нету людей, к которым ты мог бы вернуться, Рауф, — помолчав, сказал Надоеда. — Лис прав: теперь они не примут нас назад, а просто убьют. Мы стали дикими.

— Хорошо, приятель, что ты так проворно удрал, — сказал лис. — Очень вовремя.

— Думаешь, человек уже знает, что мы жили в пещере? — спросил фокстерьер.

— Может, и знает. Поди их разбери… Только я все равно его опередил. Я увидел, как он вышел из дому, и сразу побежал вас предостеречь. Этот громила… — тут лис быстро глянул на Рауфа, — такого наговорил, пока ты дрых! Глядишь, хоть теперь в чувство придет. — И лис повернулся к большому псу. — Лучше ты теперь со мной овец режь, старина. У тебя вообще-то здорово получается, так что я согласен с тобой водиться. Да не стой ты там, как сосна на вершине! Луна в спину светит!

Рауф молча последовал за лисом. Он выглядел так, словно неожиданно вышел из транса и теперь заново осваивался в реальности. Надоеда, в свою очередь, впал в то душевное состояние (периодически посещающее любое живое существо, особенно детей и щенков), когда самое обычное окружение вдруг начинает казаться иллюзорным и мы на время забываем, кто мы такие, воспринимая даже обычные звуки как некие эфирные голоса. Когда это проходит, мы с некоторым изумлением обнаруживаем себя все в том же физическом теле, в том же месте, под неизменным куполом неба. Вереск, черный торф, скалы, мерцающие капли дождя, изгибы стеблей травы, сквозь которую протискивался Рауф, — все это казалось терьеру чудесным видением, чей запах никогда прежде не касался его носа и которое в любой момент могло истаять, рассеяться, пропасть навсегда. Скорбное лунное серебро лишило предметы дневных красок, сделало их бесплотными тенями в пустом мире, где ни в чем нельзя было быть до конца уверенным. Даже запахи здесь были ничуть не надежней его расщепленного, вывернутого наизнанку рассудка.

Именно в эту ночь Надоеда окончательно пришел к заключению, что мир, по которому им троим довелось странствовать, был копией и порождением его собственного покалеченного разума.

К действительности он кое-как возвращался, только когда натыкался на острые осколки сланца, которых здесь было великое множество. Он чувствовал, как они подаются и трескаются под его лапами.

— Где мы сейчас?

— На Уолна-Скаре, — ответил лис. — На Шраме, попросту говоря.

— В самом деле? — спросил Надоеда, думая о том, как это все-таки странно — путешествовать по поверхности собственной головы.

— Вообще-то, — сказал лис, — то, что называют Шрамом, расположено наверху, у самой вершины. А здесь просто бывший сланцевый карьер. Сюда уже много лет никто не заглядывает. Людям тут нечего делать. Ну разве только пастухи иногда встречаются.

— Куда ты нас ведешь? — поинтересовался Рауф.

Покинув старый карьер, они вновь выбрались на открытый склон. Над ними вздымалась отвесная стена Торвер-Хай-Коммон.

Лис быстро щелкнул зубами, подхватив крупного жука-оленя, устроившегося под вереском, и двинулся дальше, выплевывая на ходу частички хитинового панциря.

— Тут, — сказал он, — всяких ям и канав великое множество…

— Ну и?.. — спросил Рауф.

— Не всякую найдешь, а найдешь, так и не вдруг влезешь.

— Он правда хорошо знает, куда идти, — встрял Надоеда, непрестанно заботившийся о сохранении хрупкого мира между Рауфом и лисом. — Он только не хочет говорить, куда именно. На всякий случай. А будешь расспрашивать, он решит, что ты ему не доверяешь!

— Я доверяю ему лишь до тех пор, пока он будет считать, что я небесполезен для набивания его брюха, — сказал Рауф. — Но если, к примеру, я лапу сломаю на каком-нибудь птичьем дворе…

— Мы теперь дикие животные, — напомнил ему терьер. — Если такое случится, что он сможет для тебя сделать? Остаться умирать вместе с тобой? Сам подумай, какой в этом толк.

Они рысцой одолевали длинный, отлогий подъем, то и дело перепрыгивая ручейки и канавы. То тут, то там из-под скал выскакивали переполошенные овцы. Совершенно неожиданно, не произнеся ни слова, лис лег наземь на пятачке шелковистой травы. Проделал он это так незаметно, что псы пробежали добрую дюжину ярдов, прежде чем заметили его отсутствие. Когда они наконец обернулись, лис смотрел на Рауфа немигающим и ничего не выражающим взглядом, положив голову на передние лапы.

— И ничему-то ты не научился, старина, — проговорил он с плохо скрытой насмешкой. — Небось уже в пузе урчит?

Тут до Надоеды дошло, что лис вертит Рауфом, как ему вздумается. Если тот сейчас признается, что проголодался, — а это наверняка так и есть, — лис сможет притвориться, будто нехотя идет навстречу желанию Рауфа сделать привал, поохотиться, убить и насытиться. И все будет сделано как бы по инициативе большого пса. И, соответственно, он, а не лис окажется виноват, если что-то пойдет не так.

И Надоеда поспешно ответил, опередив Рауфа:

— Вообще-то еще не очень. Если сам хочешь есть, так и скажи!

— Сколько овечек вокруг, — продолжал лис. — Таких жирненьких, вкусненьких. Метки видите?

Надоеда понял, что состязаться с прирожденным интриганом свыше его сил. Он устало подумал: «И на что мне это надо? Пусть все идет своим чередом…»

— Какие метки?

— На овцах, приятель. Пастушьи метки на овцах. Так люди отличают одну от другой. А ты не знал, что ли? Короче, у здешних овец метки не такие, как у овец фермера из-под Блэйк-Ригга. Ну, понял, о чем я?

— Он хочет сказать, — объяснил Надоеда, — что здесь убивать овец безопаснее, потому что здесь мы еще не засветились. Не пойму только, почему он ни о чем прямо не говорит, а все обиняками?

— А ты поумнел, приятель, — сказал лис. — Ладно, скажу прямо, что я сейчас сделаю. Я вместе с вами прикончу какую-нибудь из этих вкусных, жирных овечек…

Охота отняла у них более получаса. Облюбованная ими овца хердвикской породы оказалась сильной, хитрой и отчаянно храброй. Когда ее загнали в угол, она остановилась под скалой и дала бой. Она била копытами и кусалась. Сначала Надоеда получил хороший удар в плечо, а потом овца еще и перекатилась через него, больно придавив ребра. Помятый терьер долго отлеживался в ближнем ручье, лакая водичку и отрывая куски от покрытой шерстью задней ноги, которую приволок ему Рауф. Мясо было великолепное, какого они еще ни разу не добывали: нежное, сочное, наивкуснейшее. Надоеда сразу приободрился и обрел уверенность в себе. Затем он нашел себе удобное место и заснул, чтобы проснуться лишь на рассвете. Ветреное небо было багровым. Рядом стоял лис, а Рауф чуть поодаль лакал воду из ручья.

— Где мы сейчас? — спросил фокстерьер, содрогаясь от холода и разглядывая вершину, черную на фоне облаков, которые летели с востока.

— Под Коу… А ты никак приболел? Не переживай, идти недолго осталось.

— Я не приболел, — заверил его Надоеда. — Если только не считать того, что я спятил.

Следующая миля пути вывела их на другую сторону широкого кряжа. Но, едва они начали спускаться, лис поглядел туда и сюда, высунув голову из жесткой травы, и наконец повернулся к Надоеде.

— Это Брун-Хоу, старина, — сказал он. — Там, ниже — Ликлдейл. А прямо перед нами — вход в шахту. Глубокую. Мы там довольно долго сможем безбедно жить… Если, конечно, здоровяк опять не выкинет какую-нибудь штуку и нам не придется удирать сломя голову!

Надоеда даже не слишком удивился, и впрямь увидев перед собой вход в подземелье. Пути людей, зачем-то убравших с земли улицы и дома и устроивших вместо них заросшие папоротниками холмы, оставались неисповедимы.

Новая пещера оказалась ниже и уже той, которую они недавно покинули. Усталый терьер, не вполне освеженный ночевкой на мокром склоне, вошел следом за своими спутниками в сухие и безветренные недра. Отыскал местечко поуютней, свернулся клубком и снова заснул.


Пятница, 29 октября

— Все то же самое, — сказал Роберт Линдсей. — Ухайдакали в точности как твою, Деннис. Все как ты мне рассказывал. Точь-в-точь!

— Собака, должно быть, — кивнул Деннис. — Кому же еще?

— Ну да, верно. Она, точно она. Даже и сомневаться нечего. Еще я тебе вот что скажу: их, подлюк, тут две побывало. Это же молодая овца была, здоровая, сильная… Эх, вправду хороша была, бедолага! А какой бой им дала! Все кругом в кровище, и косточки разбросаны аж до ручья, опять же, то есть, как у твоей. Одной собаке такое сотворить не под силу…

— Мерзавцы четвероногие, — сказал Деннис. — Я позавчера к озеру ходил, понимаешь, Боб, при луне. Собак взял, ружье — и все как есть там обшарил. До самого Блэйк-Ригга смотался. Прикинь, нигде ничего!

Он затоптал окурок и зажег новую сигарету.

— Правильно, они на одном месте не будут сидеть, — сказал Роберт. — Не дурные, чай. Они, думаю, дальше в долину ушли.

— Ну а откуда они, по-твоему, вообще взялись? — спросил Деннис. — Я уже всех обзвонил — и Пратта, и Рутледжа, и Бу, и даже Биркетта, который близ Торвера живет. Ни у кого собаки не пропадали!

— Погоди, Деннис, мне тут пришла одна мысль. Это только догадка, но она не выходит у меня из головы. Помнишь старого Гарри Тайсона? Ну, которого совет нанимал дорожным рабочим год или два назад?

— Да, только ведь он с тех пор в Конистон перебрался? И работает в Лоусон-парке, в этом, как его, центре по изучению живности?

— Ну да, верно, там он и обретается. Так вот, намедни он пропускал рюмочку в Бротоне, в баре гостиницы «Мэнор». И, помнится, обронил, будто бы из их центра две собаки сбежали. Это слышал Джеральд Грей, хозяин «Мэнора», и потом рассказал одному клерку из банка. А клерк — уже мне, когда я нынче утром туда заглянул.

— Ты его расспросил?

— Нет, Деннис, не успел. Торопился жутко, все на бегу. Я и внимания-то сначала не обратил, смекнул, только когда уже на улицу выскочил. Меня прямо осенило.

— Как по мне, нам не очень-то светит припереть виновника к стенке, — сказал Деннис. — Я имею в виду, даже если мы позвоним в этот самый центр и спросим, не пропадали ли у них какие-то собаки, они, скорее всего, пошлют нас куда подальше. Скажут, мол, это не их собаки, ну и всякую такую хрень…

— Ну, отмахнуться от нас у них не получится, — возразил Роберт. Он крепко держал в руке посох, его голубые глаза пристально смотрели на Денниса. — На них можно управу найти! Лоусон-парком-то кто ведает? Правительство. Так что, если они упрутся и откажутся говорить, куда подевались собаки, мы можем напустить на них депутатов.

— А тем временем эти твари всю отару мне перережут, — плюнул Деннис. Он недолюбливал правительственные учреждения, и в особенности министерство сельского хозяйства; поэтому одно лишь упоминание об этом ведомстве вызвало у фермера лютую злобу.

— Нет, Деннис, ты послушай. Владелец собаки, которая режет овец, преследуется по закону! Это подсудное дело! Так что, если виновным окажется министерство, чиновники очень даже забегают. Оно им надо? Одна только возможность…

Роберт привык внимательно читать газеты, к тому же был человеком широкого кругозора и обладал способностью смотреть на вещи глазами других людей. И сейчас он уже мысленно прикидывал, какие круги по воде могут пойти из-за участившихся случаев гибели овец, — если, конечно, предположить, что слух, подхваченный у банковской стойки, соответствовал истине.

Чем дольше он размышлял, тем больше уверялся, что можно заполучить в свои руки очень хорошую дубинку против правительства и прочих бюрократов, которые всячески притесняли безответных фермеров Озерного края. Гарри Тайсон, с которым Роберт много лет водил знакомство, был надежный старикан и далеко не дурак. Следовало разузнать у него, что произошло у них в Ж.О.П.А. Роберт привык тщательно взвешивать свои действия. Он никогда не шел напролом, кроме разве что самых крайних случаев. Ему и в голову не пришло позвонить в исследовательский центр и напрямик спросить про собак.

Деннис же, напротив, предпочитал действовать открыто, не ища окольных путей, — особенно в тех случаях, когда были затронуты его денежные интересы. В этом смысле он был бесстрашен — и даже, фигурально выражаясь, имел на своем фюзеляже некоторое количество звезд. И мысль о телефонном звонке в Ж.О.П.А. незамедлительно пришла ему в голову.

* * *

Проведав обезьянку, запертую в цилиндре, мистер Пауэлл, согласно инструкции, пометил мелом на доске достигнутый результат — тринадцать суток. Теперь он просматривал предварительный отчет о биглях, которых заставляли вдыхать сигаретный дым, и одновременно обдумывал общие положения письма в компанию «Империэл кемикал индастрис».

Разработка безвредной сигареты представляла жгучий интерес для ученых и в случае удачи сулила неисчислимые блага человечеству. Научный прорыв в этом направлении сулил британским исследователям, так сказать, всю славу Греции и всю царственность Рима. (Тут нелишне вспомнить императора Нерона, который тоже был своего рода исследователем: как известно, он заставлял рабов поглощать огромное количество пищи, а потом исполнять различные задания. Кому-то приказывали лежать, кому-то — неторопливо прохаживаться, кому-то — бежать во всю прыть. В дальнейшем невольников вскрывали, дабы изучить влияние тех или иных действий на органы пищеварения. Одного жаль, что детальные отчеты об этих примечательных опытах до нас не дошли.) Конечно, всякий человек волен раз и навсегда затушить сигарету, но зачем же выдвигать столь чрезмерное требование, когда есть возможность поэкспериментировать на вполне живых высокоорганизованных животных? Компания-заказчик описывала эти эксперименты как поиск «абсолютной защиты» для курящего человечества — очевидно, расценивая ее как более надежную, чем полный отказ от табака.

Собак — английских гончих — помещали в специальные станки, надевали на них дыхательные маски и таким образом принуждали «выкуривать» до тридцати сигарет в день (мистер Пауэлл даже блеснул остроумием на одной конференции, заметив: «Везет им — это больше, чем я сам могу себе позволить»). По плану через три года собак предстояло умертвить с последующим вскрытием и подробнейшим изучением. К счастью, на данный момент руководство «Империэл кемикал индастрис» держало твердую оборону, отбиваясь от всякой сентиментальной чепухи, которой поливали их мисс Бриджит Брофи и Общество за прекращение вивисекции. На днях компания сделала заявление, гласившее: «Курение является фактом жизни современного общества. Его вред для здоровья людей признается на правительственном уровне. Учитывая это, наши ученые трудятся над разработкой новых сигарет, которые существенным образом снизят факторы риска. Использование животных в экспериментальных целях — неразрешимая моральная проблема, однако на сегодняшнем уровне развития науки иного способа удостовериться в безопасности лекарств и химикатов не существует». Формулировка, по мнению мистера Пауэлла, была блистательной, и он даже сразу не уловил (пока невыносимая мисс Брофи не ткнула всех в это носом), что табачный дым едва ли соответствует формуле «лекарства и химикаты». Еще «Империэл кемикал индастрис» утверждала, что прилагаются все усилия по избавлению подопытных животных от излишних страданий. А кроме того, где только возможно, используются низшие виды, например крысы.

— Умно, — пробормотал мистер Пауэлл, просматривая документы в своей папке. — Крысы вообще-то очень умные и восприимчивые, только никто их не любит. Вот бы поставить на опыты с сигаретным дымом каких-нибудь шакалов или гиен — небось никто не бросился бы их защищать!

Проект письма рождался с трудом. Каждое слово, преданное бумаге, грозило стать миной — уж больно нешуточные страсти бушевали вокруг. Почем знать, не попадет ли письмо в руки противоборствующей стороны, которая, вырвав из контекста отдельные фразы, извратит их смысл и обратит против автора. Вообще-то следовало бы предложить доктору Бойкотту организовать встречу с деятелями из «Империэл кемикал индастрис» и обсудить результаты с глазу на глаз. Особенно после того, как при вскрытии последней партии собак…

В это мгновение зазвонил телефон. Надо сказать, мистер Пауэлл очень не любил телефоны и никак не мог избавиться от своей неприязни. По его собственному признанию, самым неприятным в его работе было то, что он всегда находился на связи в ожидании вызова к тому или иному начальнику. Вот и теперь он с опаской посмотрел на верещавший телефон. Вероятно, доктору Бойкотту приспичило побеседовать о биглях-курильщиках, а он, Пауэлл, еще не был готов к разговору. Как всегда утешаясь мыслью, что по прошествии многих опытов он и сам станет Бойкоттом, мистер Пауэлл снял трубку.

— Пауэлл!

— Мистер Пауэлл? — раздался голосок барышни на коммутаторе.

— Слушаю, Долли. Что, входящий звонок?

— Да, мистер Пауэлл. Тут у меня джентльмен на линии, сейчас я вас соединю.

Это было скрытое предупреждение мистеру Пауэллу: мол, аккуратнее подбирайте слова. Сотрудникам Ж.О.П.А. следовало быть неизменно осторожными в речах, особенно общаясь с посторонними.

— Он просит службу информации, — продолжала Долли, — но такого подразделения у нас нет. — («И хорошо, что нет», — мысленно произнес мистер Пауэлл.) — Вот я и подумала: может быть, вы ответите на звонок? Джентльмен сказал, что хочет поговорить с кем-нибудь о собаках.

— О собаках? — переспросил мистер Пауэлл. — Что за джентльмен? Откуда звонит?

— Судя по всему, мистер Пауэлл, это кто-то из местных. Частное лицо. Так вы будете говорить?

«Ишь как старается спихнуть его на меня», — подумал мистер Пауэлл, лихорадочно соображая, как поступить. И решил, что знакомый черт — всяко лучше незнакомого. Если он откажется говорить, это будет воспринято как увертка и звонок переадресуют кому-нибудь другому. А потом выяснится, что речь шла о деле, за которое отвечал именно он, и отвертеться все равно не удастся. Если же окажется, что это не его зона ответственности, — что ж, он узнает кое-что о чужих делах без ущерба для своей репутации.

— Ладно, Долли, соединяй, — сказал он телефонистке. — Рад буду помочь джентльмену, если смогу.

— Спасибо большое, мистер Пауэлл!

«Ишь ты, какой жизнерадостный голосок», — подумал он, а тем временем в трубке раздался щелчок.

— Соединяю вас с мистером Пауэллом.

Новый щелчок.

— Можете говорить!

«Черт бы тебя побрал».

— Доброе утро, сэр, — сказал он вслух. — Моя фамилия Пауэлл. Чем я могу вам помочь?

— У вас пропадали собаки?

— Э-э… А с кем я говорю? Представьтесь, пожалуйста.

— Это вас Уильямсон беспокоит. Я фермер из Сита, что в Даннердейле, овец развожу. Собаки, говорю, у вас пропадали?

Мистер Пауэлл мысленно помянул и святых угодников, и всю преисподнюю.

— Э-э… Не могли бы вы поподробнее рассказать, что у вас за проблема, мистер Уильямсон? Что побудило вас обратиться к нам, ну и вообще…

— Да пожалуйста, дело-то нехитрое. У нас тут в Доннердейле кто-то повадился овец резать. Уже три или четыре штуки погибли. Другие фермеры тоже думают, что это бродячие псы орудуют. Так вы можете мне прямо ответить на прямой вопрос — пропадали у вас собаки?

— Простите, мистер Уильямсон, вот так с ходу я не готов вам ответить, но…

— А могу я переговорить с кем-нибудь, кто готов? Должен же кто-то знать, сколько собак у вас в центре и нету ли пропажи!

— Вы совершенно правы. Дело в том, что отвечающий за это сотрудник в данное время отсутствует. Мистер Уильямсон, давайте так: я все выясню и немедленно вам перезвоню. Обещаю не забыть, так что не беспокойтесь.

— Ладно, только вы уж там правда не мешкайте. Тут у нас, знаете, время — деньги, что потопаешь — то и полопаешь. И овцы у нас — как банковский счет.

Мистер Пауэлл, снедаемый самыми дурными предчувствиями, решил предпринять ответный ход.

— Мистер Уильямсон, скажите, вы сами или кто-то другой видели этих собак?

— Если бы я их увидел, — прозвучало из трубки, — они бы тогда же лапы протянули. Кстати, вы на ваших собак ошейники надеваете?

— Да, надеваем. Зеленые, пластиковые, с выдавленными на них номерами.

— Ну хорошо. Так, значит, вы разузнаете, не сбежали ли какие, и перезвоните? Договорились?

Деннис продиктовал свой домашний номер, еще раз попросил особо не мешкать — и дал отбой. А мистер Пауэлл с глухо колотившимся сердцем отправился к доктору Бойкотту.

* * *

— Повторяю в тысячный раз, — сказал лис. — Нас уже ищут, так что следует дорожить этой норой. Запомните наконец: убивать надо подальше отсюда! Чем дальше, тем лучше! Иначе — скорая Тьма, можете мне поверить. Больше никогда не делайте таких глупостей, как в тот раз! — И похвастался: — Я вот никогда такого не допускаю, поэтому и живу долго. Я всех умней! Я у мамки родился далеко отсюда, за Кросс-Феллом. Прикиньте, откуда пришел! Кто здесь охотник лучше меня?

— Ты, старина, ясное дело, кто ж еще, — ответил Надоеда, понемногу начиная имитировать странный акцент, с которым говорил лис. Фокстерьер чесал спину, ерзая по колючему сланцу кверху лапами. — Ты, по-моему, ни разу еще не ошибся… старина.

— Никогда не убивай второй раз на том же месте. И никогда не убивай ближе двух миль от своей лежки! А как убьешь — ничего в логово не тащи. Множество лисиц соскочило во Тьму из-за того, что у них рядом с норой кишки и перья валялись.

— Да уж, охотник ошибается один раз… — лениво проговорил Надоеда. — Слышь, лис, как по-твоему, неплохо у меня получается?

— Может, в следующий раз мы пойдем куда-нибудь к ручью Эш-Гилл, — пропустив мимо ушей реплику Надоеды, продолжал лис. — Однако фермеры легко находят овечьи туши, придется нам их перехитрить! Так что вторая ближайшая вылазка — в Лэнгдейл. Или Эшдейл. Дотуда миль десять, авось добежим.

— Я в деле, — заявил Рауф. — Я пойду так далеко, как ты скажешь, только бы добыча была!

— Если какой-нибудь чурбан усомнится, что я умный, — сказал лис, — я его спрошу: как же так вышло, что я еще здесь и все мы — живы и сыты?

— Надо клуб учредить, — предложил Надоеда. — Клуб удачливых выживальщиков. Очень закрытый. Всего из трех членов, считая тебя, лис. И один из троих — с тараканами в голове…

— Это была любимая шутка Киффа, — произнес Рауф. — Я никогда не мог понять, что в ней смешного. А Кифф понимал… Что такое «клуб»?

— Это когда собаки вместе собираются. Чтобы бегать по улицам и писать на тротуар, увиваться за суками, устраивать потешные драки и притворяться, будто грызутся всерьез. Ну и всякое такое.

— Эх! — опечалился Рауф. — До чего здорово, наверное! А я никогда ни в чем таком не участвовал.

— А помнишь, как Киффа уволокли прочь, а мы голосили так, что потолок чуть не рухнул? Как мы лаяли и пели песню Киффа?

— Еще бы не помнить! «Ав-в-вау, ав-в-вау…» Она?

— Она самая! Правда помнишь? Тогда подпевай!

И, сидя в темной глубине заброшенной шахты, два бродячих пса вскинули морды — и завели песню, сочиненную Киффом. Мотивчик у нее был самый что ни на есть разбитной и веселый. Кифф сложил ее незадолго до смерти от последствий электрошока — и оставил своим товарищам по виварию как знамя протеста. Что за беда, если ее не сумели понять ни доктор Бойкотт, ни старик Тайсон, ни даже сотрудники «Империэл кемикал индастрис». Вскоре к дуэту Рауфа и Надоеды присоединился и тонкий голос лиса.

Привели кобелину к нам в конуру.
(Ав-в-вау, ав-в-вау)
Безымянного — ведь умирать поутру.
(Ав-в-вау, ав-в-вау, ав-в-вау)
А он белым халатам хвостом вилял,
Ничего он об их замашках не знал.
(Ав-вау, ав-аву, ав-вау, вав-вав,
мы все по трубе вознесемся!)
И сказал тогда самый главный халат:
(Ав-в-вау, ав-в-вау)
«Ты, смотритель, жратву на него не трать!
(Ав-в-вау, ав-в-вау, ав-в-вау)
Мы его под нож, будет скор конец!
И замаринуем, как огурец!»
(Ав-вау, ав-аву, ав-вау, вав-вав, мы все по трубе вознесемся!)
На скамейке стеклянной пластали пса…
(Ав-в-вау, ав-в-вау)
Ох, как кишки воняли — не описать!
(Ав-в-вау, ав-в-вау, ав-в-вау)
А теперь посмеемся: черед дошел —
Замарали какашки зеркальный пол!
(Ав-вау, ав-аву, ав-вау, вав-вав,
мы все по трубе вознесемся!)
Кто беднягу обратно теперь сошьет?
(Ав-в-вау, ав-в-вау)
В банке спирта, прикинь, его глаз плывет,
(Ав-в-вау, ав-в-вау, ав-в-вау)
Кобелиная гордость — в учебном зале,
И одно яйцо по пути украли.
(Ав-вау, ав-аву, ав-вау, вав-вав,
мы все по трубе вознесемся!)
Как помру — не горюй обо мне, братва!
(Ав-в-вау, ав-в-вау)
Где-то там прошумит на ветру листва —
(Ав-в-вау, ав-в-вау, ав-в-вау)
Это я легким облачком в небе мчусь
И на белых халатов дождем мочусь!
(Ав-вау, ав-аву, ав-вау, вав-вав,
мы все по трубе вознесемся!)
А сложил вам стихи развеселый пес,
(Ав-в-вау, ав-в-вау)
Только очень недолго ему жилось.
(Ав-в-вау, ав-в-вау, ав-в-вау)
Звался он, черно-белый, коротко — Кифф.
Он развеялся пеплом, из топки взмыв!
(Ав-вау, ав-аву, ав-вау, вав-вав,
мы все по трубе вознесемся!)

— Эх, до чего жаль старину Киффа, — сказал Надоеда. — Крутой малый был. Окажись он сейчас здесь, с нами…

— Я тоже был бы рад его видеть, — прорычал Рауф.

— Появись он здесь — я знаю, что́ он сказал бы. Он спросил бы, чего мы добиваемся, бегая так долго.

— Долго бегая? — удивился Рауф. — Тебе что, уже надоело?

— Рауф, сам подумай, долго ли мы сможем прятаться и охотиться в этом неправильном месте, зачем-то созданном людьми? Ловить овец и кур, постоянно уворачиваясь от ружей? Куда, по-твоему, это нас приведет? Чем это все кончится?

— Для лиса вот пока не кончилось…

— Точно, приятель, — вставил рыжий дикарь. — Живи да радуйся, что жив.

— Но в конце концов они нас обязательно прижмут, Рауф! Надо придумать какой-нибудь выход, пока не поздно! И ты сам отлично знаешь, что выход у нас только один. Надо найти подходящих людей и… и… Ой, о чем это я? — И Надоеда заскреб свою располосованную голову. — Молочник, рододендроны и утренние газеты… как славно пахнет линолеум! И еще там была коробочка, внутри которой что-то звенело, точно ледышки на ветру. Я, бывало, сразу начинал выть, а потом удирал через дверь в сад — кошки-кошки-кошки, хватай-лови, гав-гав-гав!

— Надоеда, ты что несешь?

Воцарилось молчание.

— Не помню, — с несчастным видом проговорил фокстерьер. — Рауф, нам надо найти себе людей. Это наш единственный шанс.

— Ты же сам не дал мне уйти к людям, когда я было собрался…

— Потому и не дал, что ты выбрал неверное направление. Ты бы всех нас угробил.

— Ты, Надоеда, очень славный малый, да и по жизни тебе пришлось нелегко. Я не собираюсь с тобой спорить и тем более ссориться. Но лично с меня хватит людей, и довольно об этом. Той ночью я… ну… вроде как был не в себе…

— А я некогда знал одного хорошего человека, — заскулил фокстерьер.

— Да будет тебе, приятель, кому ты втираешь? — парировал лис. — Человек? Хороший? Ой, не могу. В таком случае камни мягкие, а вода — сухая.

— Я слышал, что один хороший человек когда-то жил на свете, — проговорил Рауф задумчиво, — только давно. Мне мамка рассказывала, когда я еще в корзинке лежал. В общем-то это все, что она успела мне рассказать… Но затем тот хороший человек тоже стал плохим, и больше таких на земле уже не будет. Да ведь ты эту историю и без меня знаешь?

— Ты о чем, Рауф? Какую историю?

— Мамка говорила, ее каждая собака знает. Неужто мне известно что-то такое, чего не знаешь ты?

Зашуршал сланец — это Надоеда повернулся на другой бок.

— Лис! А ты ее слышал?

— He-а. Мне всякой чепухой некогда интересоваться… Ладно, дружище, давай ври, только смотри, складно!

— Мамка рассказывала… — Рауф запнулся. — Она говорила, что на небе живет великий пес, у которого каждая шерстинка — звезда. Она говорила, его даже можно увидеть, но я так и не понял, куда нужно смотреть. А еще у него совсем нет запаха, но зато мы иногда слышим, как он лает и рычит в облаках. Наверно, он и вправду там есть… Так вот, это вроде как ему, великому псу, однажды пришла в голову мысль создать разных птиц и зверей. Должно быть, он знатно позабавился, придумывая то одно, то другое животное… А потом, когда все они были созданы, ему понадобилось место, чтобы их поселить, и тогда он сотворил землю. Там были деревья для птиц, тротуары, садики и фонарные столбы для собак, подземные норки для крыс и мышей и дома для кошек. Он запустил рыб в воду, а насекомых — в цветы и траву… ну и все такое прочее. Какая работа, если вдуматься, и до чего все здорово удалось! Наверное, звездный пес…

— Слушайте! — Надоеда вдруг насторожился и вскочил. — Что это?

— Замрите, олухи, — прошептал лис.

Все трое притихли и навострили уши. Снаружи к шахте приближались шаги и человеческие голоса. Вот шаги замерли — похоже, люди заглядывали в тоннель, их голоса гулко отдавались под сводами. Потом чужаки двинулись дальше и скрылись в направлении Ликлдейла.

Надоеда снова улегся. Лис даже не шелохнулся. Рауф же, как видно, увлеченный собственной историей, не заставил просить себя продолжить рассказ.

— Так вот, — сказал он, — хозяйство получилось большое, и звездному псу понадобился кто-то, кто присматривал бы за порядком и заботился, чтобы у птиц и зверей было вдоволь еды и всего остального. И он решил сделать по-настоящему умное существо, которое взяло бы на себя эти хлопоты. Подумал, подумал — и сотворил человека. И стал ему объяснять, что от него требуется.

Ну а человек… Он был со всех сторон хорош, потому что тогда все было совершенно и по-другому даже быть не могло. Он все обдумал и сказал: «Ну что ж, сэр… — представьте только, тогдашний человек называл звездного пса сэром! — Ну что ж, сэр, работа не маленькая, вкалывать придется каждый день от зари до зари. Позвольте спросить, я-то что получу за труды?»

Звездный пес обдумал его слова и ответил: «Вот как мы поступим. У тебя будет с лихвой ума — почти столько же, как у меня. Еще я дам тебе руки с ловкими пальцами, которых и у меня самого нет. И, конечно, у тебя будет подруга, как у всех прочих зверей. Теперь слушай внимательно: я даю тебе право разумного использования животных. Более того, ты станешь следить, чтобы ни один вид не подавлял другие, уничтожая всю пищу или сверх меры охотясь. Если это случится, ты должен будешь сократить численность слишком расплодившегося вида. Ты и сам можешь убивать зверей, если тебе понадобится еда или одежда, — только не превышай пределы необходимого. Ты должен постоянно помнить: если я сделал тебя самым могущественным животным, то лишь для того, чтобы под твоим началом всем вместе жилось лучше. Помогай им в беде и следи за тем, чтобы никто не повывелся вовсе. Итак, возлагаю на тебя ответственность за этот мир! Управляй им достойно, не позволяй себе бессмысленных и низких поступков… А для начала — присядь-ка и дай имена всему животному царству! Надо же нам с тобой будет знать, кто есть кто!»

И человек принялся всех именовать. Долгое это оказалось дело, но вместе с тем и приятное. Ведь там все собрались — коровы и дрозды, кошки и крысы, мухи и пауки! Ну, конечно, большинство из них, подобно нашему приятелю лису, понятия не имели, что у них есть какие-то имена, но человек все запомнил. А потом приступил к надзору за новеньким миром, как звездный пес ему и велел. Прошло время, животные обзавелись малышами, а человек и его подруга родили детей. Мир стал переполняться, и наконец человеку пришлось сокращать чью-то численность, как ему и было велено.

И вот примерно тогда звездный пес отправился путешествовать — думаю, захотел посмотреть некий другой мир или что-то в этом роде. Но, по-видимому, отбыл он далеко и отсутствовал очень долго. У первого человека успели подрасти дети, а человеческим детям для взросления требуются многие годы, как вы знаете… Вернувшись, звездный пес решил посмотреть, как обстоят дела у человека и доверенных ему существ. Он сразу спустился с небес, рассчитывая на приятную встречу, потому что по праву гордился созданным им миром — который, осмелюсь предположить, получился лучше, чем некоторые иные миры.

Но когда он прибыл на землю, то довольно долго вообще никого не мог там найти. Он бродил по улицам, паркам и площадям… и наконец где-то в лесу заметил барсучонка, прятавшегося под поваленным деревом. Кое-как звездный пес уговорил его вылезти и стал расспрашивать, что произошло.

«Все пропало! — горестно ответил барсучонок. — Нынче утром сюда пришли люди с собаками и разорили нашу уютную нору. Они сунули внутрь длинные щипцы с острыми зубьями и вытащили наружу моих папу и маму. Папа был очень сильно поранен… Потом всех побросали в мешок и куда-то увезли. Я не знаю, где они теперь!»

«Может быть, — спросил звездный пес, — в этих местах развелось слишком много барсуков?»

«Да нет, вообще почти ни одного не осталось, — ответил барсучонок. — Раньше было полным-полно, но люди почти всех истребили. Поэтому я и прятался от тебя. Я думал, это люди вернулись».

Звездный пес переправил выживших барсуков в безопасное место и отправился разыскивать своего доверенного человека. Одолев немалое расстояние, он услышал впереди ужасный шум. Кто-то кричал, лаяли собаки, люди бегали взад и вперед. Звездный пес решил посмотреть поближе и увидел обширный двор, а в нем — первого человека и его подросших детей. Оказывается, они отгородили угол двора листами гофрированного железа, выпустили туда родителей-барсуков и теперь швыряли в них камнями, чтобы животные рассвирепели и можно было выпустить на них собак. Собаки не особенно рвались в бой, потому что старый барсук, несмотря на перелом лапы и царапины по всей морде, дрался как черт, и мать-барсучиха от него ничуть не отставала. Однако собак специально выдерживали голодными несколько дней, и их было двенадцать, а барсуков — только двое. И вообще, люди лучше знали, что следует делать собакам.

Звездный пес остановил травлю, отправил старых барсуков на попечение родственников залечивать раны, а потом заговорил с человеком.

«Чую, все обстоит не совсем так, как я замышлял. Что ты натворил?»

«Ну как же, — отвечал человек. — Ты же говорил, что я не должен давать зверью размножаться сверх меры и кого-то из них могу убивать, когда будет нужно. Ты говорил, что мой род может использовать животных. Вот я их и использую — для развлечения. Звери ведь даны нам ради забавы, разве не так?»

Звездного пса здорово рассердили эти слова, но он подумал, что, вероятно, недостаточно ясно объяснил человеку его обязанности и права. И он повторил ему все, что касалось разумности добычи и запрета причинять вред без крайней нужды, ибо никакая жизнь не должна уничтожаться задаром. «Ум дан тебе в первую очередь для того, — сказал он человеку, — чтобы ты заботился о других. Ты ведь за них отвечаешь. Подумай хорошенько — и поймешь, что так тому и следует быть!»

Прошло еще немало времени, и звездный пес вновь решил посетить землю, на сей раз выбрав середину лета, чтобы всласть поваляться на травке и хорошенько поноситься по паркам и садам, вдыхая запахи всех трав и цветов. Он сошел с неба в очень жаркий день и для начала отправился к реке полакать воды. Однако от воды за целую милю воняло какой-то гадостью! Запах был невыносимый, но все-таки звездный пес приблизился и увидел, что вся река забита человеческими фекалиями и дохлой рыбой, плававшей брюхом вверх. С трудом звездный пес обнаружил живое существо — водяную крысу, убегавшую вдоль берега. Он остановил ее и спросил, что случилось. Но крыса ничего не смогла ему объяснить, потому что и сама не знала.

Звездный пес пошел дальше и вскоре набрел на толпу людей. Они все кричали друг на дружку: это у них называлось собранием. Он спросил их, что случилось с рекой, кто отравил воду и почему сдохла вся рыба.

«Мы — работники канализации, — ответил ему один человек. — И у нас забастовка. Мы отказались работать, потому что наши требования не выполняются. Дело очень серьезное! Представь только, нам до того мало платят, что не хватает на выпивку и курево, не на что даже в карты играть…»

«Вся моя рыба погибла», — сказал звездный пес.

«Да какое нам дело до этой вонючей рыбы! — закричал другой человек. — Мы свои права знаем! И будем бастовать до победы!»

На сей раз звездный пес пообещал всем встреченным им людям, что, если они по незнанию или по злому умыслу снова нарушат его завет, дальнейших предупреждений уже не будет.

Рауф умолк.

— Ладно, старина, не тяни, — сказал лис. — Мораль-то в чем?

— Ну, конечно, все так и продолжало идти наперекосяк, — угрюмо проговорил Рауф. — Рассказчик из меня еще тот, но, в общем, звездный пес в третий раз посетил землю… Кифф знал эту историю лучше меня, так вот, он говорил, что звездный пес увидел, как люди тыкают несчастного быка палками с острыми железными наконечниками, заставляя его бросаться на каких-то старых, изношенных работой лошадей и рогами выпускать им кишки. Люди смеялись, глядя на их мучения, и швыряли в умирающих лошадей апельсиновой кожурой… Впрочем, моя мама, насколько помню, рассказывала другое. По ее словам, звездный пес увидел сидевших в клетках птиц, которых люди ослепили, чтобы заставить петь… Ну, вы же знаете, зачем птицы поют? Они обозначают свое место и гонят прочь соперников. Ослепленные, они пели и пели, пока не выбивались из сил, поскольку не знали, есть ли где-то рядом соперники. Но, как бы то ни было, звездный пес призвал к себе человека и сказал ему: «За содеянное тобой ты будешь проклят превыше всех зверей полевых. Я оставлю их жить, как они жили раньше, — без умствований и сожалений. И буду говорить с ними, обращаясь к их сердцам, и к чутью, и к зрению, и к слуху, и к инстинкту, и ко всем чувствам, которыми они так ярко воспринимают каждый жизненный миг. От тебя же я отвернусь навсегда! И ты проведешь остаток дней, гадая, что правильно, а что нет. Ты пребудешь в тщетных поисках истины, которую я сокрою от тебя, поместив ее в прыжок льва, в аромат розы. Не быть тебе больше хранителем других животных! Ты, как они, познаешь несправедливость, убийство и смерть. Но, в отличие от зверья, ты собьешься с пути и станешь чураться естества своих собственных братьев и сестер… А теперь прочь с глаз моих!»

И человек, спотыкаясь, побрел прочь вместе с подругой, несчастный и одинокий. С тех-то пор все птицы и звери боятся человека и бегут от него. А он всячески насилует их и терзает, и некоторых даже истребил совсем, стерев с лица земли. Он нападает на нас, а мы — те, кому это по силам, — нападаем на него. Этот мир стал жестоким и скверным местом для животных. Звери сторонятся человека, насколько это возможно. Я думаю, звездный пес вовсе отвернулся от этого мира, сочтя, что творение не удалось. Наверно, так оно и есть, ибо что хорошего животным от человека?

— Занятная побасенка, — сказал лис. — Я аж заслушался. И врал ты, дружище, совсем неплохо.

— Да, — подтвердил Надоеда. — Ты очень здорово все рассказал. И, кстати, ты прав: мне таки доводилось слышать раньше про звездного пса и человека. Ты только одну важную часть упустил, так что я дополню. Мне говорили так: когда человек был посрамлен и удалился с позором, ему было позволено напоследок обратиться ко всем животным и спросить, не захочет ли кто-нибудь разделить с ним изгнанничество. Только двое изъявили свое согласие: собака и кошка. С той поры, кстати, и повелась между ними взаимная ревность. Та и другая постоянно стараются перетянуть человека на свою сторону. Поэтому все люди и любят либо кошек, либо собак.

— Ну-у, — протянул Рауф. — Если в этом и состоит мораль рассказа, значит, я зря тут болтал языком! Этак любую историю можно вывернуть наизнанку, вкладывая в нее тот смысл, который тебе нравится… Короче, я повторюсь: хватит с меня людей!

— Погоди, Рауф, но если бы ты вдруг все-таки нашел себе хозяина… Просто предположим! Если вдруг, то каким он должен быть?

— Что за глупости…

— Да я просто из интереса спрашиваю. Если бы вдруг обстоятельства вынудили тебя прибиться к человеку… Который на самом деле оказался бы добрым, честным и справедливым… Каким ты его себе представляешь?

— Ну, перво-наперво он не должен лезть ко мне, пока я сам не буду готов к нему подойти. Пусть не обращает внимания, даже если все соседи оглохнут от моего лая. Пусть знает, что я руку ему оттяпаю, если он раньше времени сунется ко мне с нежностями или вздумает ударить. А я стану судить о нем по запаху и по голосу, так что лучше пусть он даст мне себя спокойно и без спешки обнюхать — руки, ботинки и все остальное. И если он и вправду мне подойдет, он сам сообразит, что я к нему потянулся, и тут-то он скажет: «Эй, Рауф, держи косточку!» или что-то в этом роде — а потом и в самом деле даст большую вкусную кость, и я стану грызть ее в уголке, а он займется своими делами. А потом я подойду к нему, и улягусь на полу, и… Да ну тебя, Надоеда! Что толку рассуждать о том, чего никогда не будет! Ты сам вечно чепуху городишь и других заставляешь!

— И вовсе я не заставляю, — сказал Надоеда. — Я просто вижу теперь, что и у тебя есть своя тайная мечта…

— Нам, часом, не пора на охоту? — перебил Рауф. — Я проголодался!

— Точно, приятель, — подхватил лис. — Пошли, пару уточек стибрим. Или молодую овечку.


Понедельник, 1 ноября

Доктор Бойкотт явно пребывал в очень хорошем настроении.

— Полагаю, Стивен, вы весьма обрадуетесь, узнав, что были совершенно правы.

— Простите, шеф, что конкретно вы имеете в виду?

— Насчет собак.

— Бигли-курильщики? Результаты вскрытий? Ну, если…

— Нет-нет, я про других. Про сбежавших. Про семь-три-второго и того, которым занимался Фортескью.

— A-а, вот вы о чем… Но, шеф, моя единственная мысль на их счет заключалась в том, что, пожалуй, нам не следует поднимать шум.

— Да, вот именно. И вы весьма разумно придерживались этой позиции. Так вот…

— Но, шеф… простите, ради бога… Что мне все-таки сказать этому мистеру Уильямсону? Ему нужно перезвонить…

— Как раз об этом я и хотел поговорить. Так вот, директор говорит, что избранная вами линия поведения является единственно правильной. Теперь вам остается только позвонить мистеру Уильямсону и все ему рассказать.

— Что собаки наши, но мы ничего не намерены предпринимать?

— Господи, конечно нет! Кстати, с чего вы взяли, будто овец режут именно наши собаки? Ни вы, ни я этого не знаем — мы можем только строить предположения. Вдобавок из того, что вы мне пересказали, вовсе не следует, что причина случившегося — действительно собаки. Разве кто-то их видел? Нет. В общем, вы просто скажете этому фермеру: никаких комментариев. В ответ на ваш вопрос нам нечего сообщить.

— Но, шеф… Вам не кажется, что это может показаться ему подозрительным?

— И на здоровье. Не исключено, что он ошибается в своих подозрениях, и падеж овец может прекратиться сам собой. Если там и вправду замешана собака или собаки, их, вероятно, застрелят, после чего, скорее всего, выяснится, что это не наши беглецы. Но даже если это они, еще не факт, что удастся связать их с нами… если, конечно, у Тайсона есть хоть капля соображения. Возможно, они успели сорвать с себя ошейники. Директор полагает, что нам вряд ли предъявят какие-то прямые улики, и еще менее вероятно, что кому-нибудь из местных фермеров хватит ума и упрямства притянуть нас к суду. Скорее всего, они получат причитающуюся им страховку — и дело с концом. А вот если мы начнем играть в благородство, признаем пропажу собак и начнем помогать с их розысками — представляете, сколько тухлых помидоров в нас полетит? Мы создадим центру крайне скверную репутацию — и притом, возможно, безо всяких на то оснований. Кроме того, поисковая вылазка — это еще и дополнительные траты. Как мы, по-вашему, будем отчитываться за них перед аудиторами?

— Шеф, вы упомянули… Как насчет Тайсона? Если он вдруг уже проболтался на стороне, сможем ли мы отпереться от пропажи собак?

— А мы, дорогой сэр, ни от чего отпираться и не будем. Единственным нашим комментарием будет отсутствие комментариев. По интересующему вас вопросу нам нечего сообщить. А дальше пусть роют землю носом, если охота. Я уже переговорил с Тайсоном и предупредил его: если припрут и некуда будет деваться, самое большее, что он имеет право заявить, — это чистую правду — мол, обнаружил два вольера пустыми. Я строго предупредил его, чтобы он не вздумал строить собственные умозаключения, складывать два и два… и получать пять. Директор, сказал я ему, очень расстроится, если узнает, что кто-то начал болтать о чем не следует. Очень расстроится! У меня осталось впечатление, что он меня понял.

— Правильно, пусть держит язык за зубами. Но, простите, шеф… справедливо ли мы поступаем по отношению к Уильямсону?

— Друг мой, мы вовсе не обязаны отвечать мистеру Уильямсону или другому частному лицу на каждый его вопрос. Если он заподозрит нас в злом умысле, пусть докажет. Повторяю: скорее всего, дело окончится ничем.

— Просто мне становится немного не по себе, шеф, когда я думаю о предстоящем звонке, вот и все.

— Ну, на этой службе мы все порой вынуждены делать то, что нам не слишком нравится. И даже наши зверьки, ха-ха-ха. Выше голову, Стивен! Давайте я вам лучше расскажу, как идут опыты с налимами. Опыты с цветными пластинами на безглазых показали, что…

* * *

— Уильямсон был так зол, что аж трубка плавилась, — сказал мистер Форз, младший редактор «Новостей Озерного края», опрокидывая вторую кружку пива. — Из-за этого я почти ничего не понял.

— А ты бы на его месте не обозлился? — отозвался мистер Уэлдайк, редактор. — Каковы, говоришь, размеры ущерба? Три овцы и разоренный курятник? Спасибо, Джейн, ты как раз вовремя. Еще две пинты того же пива, пожалуйста!

— Я просто имею в виду, что срываться на мне ему было необязательно.

— Ну, попался ты ему под горячую руку, делов-то, — сказал редактор. — Скажи лучше, что ты с этой темой собираешься делать? Тиснешь статейку?

— Скорее маленькую заметку. «Таинственная гибель овец в Даннердейле» — или как-нибудь так. Спасибо, Джейн! Твое здоровье, Майк!.. Вообще-то все это очень скоро забудется, и тот паршивец, которому принадлежит собака, знает это лучше всех — поэтому и не сознается. Если нападения продолжатся, он, я думаю, как-нибудь лунной ночью разыщет свою псину и избавится от нее. Сам пристрелит — и поминай как звали.

— Но ты вроде говорил, что Уильямсон обвиняет исследовательский центр в Конистоне. Ты туда обращался?

— А то как же! Позвонил. Отвечают: «Без комментариев». Я бы на их месте тоже в глухую оборону ушел. Со своей стороны, я думаю, что особо наседать на них не стоит. Я имею в виду, что одному богу известно, что они там вытворяют с несчастными зверьками. Ну да, ясное дело, все во имя науки и прогресса. Но я не удивлюсь, если они сами не в курсе того, кто там у них уже умер, кто еще умирает и сколько всего зверей по клеткам сидит! Уверен, что Национальный союз фермеров не захочет препятствовать работе центра — ведь тот приносит большую пользу сельскому хозяйству. Стало быть, не надо нам в это встревать, верно? Край у нас сельский, и читатели наши — в основном фермеры.

— Во-во, и я о том же, — задумчиво проговорил редактор, глядя сквозь окно на Маркет-стрит и на прохожих, неуклюже спешивших убраться из-под дождя. — Стало быть, заметку напечатаем, но научный центр упоминать не будем, так? Что бы там ни думал Национальный союз, наши фермеры заслуживают, чтобы подобные события освещались в их местной газете. Если где-то в Даннердейле или Ликлдейле объявилась одичавшая собака, мы должны разузнать все подробности и обнародовать их — хотя бы для того, чтобы местные парни могли собраться и устроить облаву, если сочтут это необходимым.

— Добрый вечер, джентльмены, рад вас видеть! Как поживаете?

Мистер Уэлдайк и мистер Форз разом подняли головы. Перед ними, улыбаясь, стоял темноволосый мужчина лет сорока пяти, весьма элегантно одетый, а на его руке, вскинутой в приветственном жесте, сверкали два золотых перстня с крупными самоцветами. В другой руке он держал стаканчик с двойным виски.

— Простите великодушно, нечаянно подслушал ваш разговор, — любезно улыбнулся незнакомец. — Мы с вами не представлены, но вы наверняка обо мне слышали. Моя фамилия Эфраим, я менеджер Кендальского отделения фирмы «Добротный костюм». Мы неоднократно имели удовольствие размещать в вашей газете рекламу, припоминаете?

— Да, конечно, мистер Эфраим, — сказал мистер Уэлдайк. От его взгляда не укрылись дорогой светло-серый жилет с перламутровыми пуговицами и тонкая золотая цепочка часов со звеньями различной длины. Не желая глазеть, он уткнулся в свою кружку. — Приятно познакомиться. Присоединиться не желаете?

И он пододвинул мистеру Эфраиму стул, при этом на мгновение встретившись глазами с мистером Форзом. «Вы же понимаете, не пристало местной газете обижать своих постоянных рекламодателей», — внятно говорил этот взгляд.

— Спасибо, не откажусь. Я не отниму у вас много времени.

— Мы всего лишь выбрались опрокинуть по кружечке и слегка закусить, и сейчас как раз мой черед угощать. Вы, я смотрю, виски пьете? Вот и отлично… Может, заказать вам свининки? — Тут мистер Форз пнул коллегу ногой под столом, намекая на говорящую фамилию мистера Эфраима, и редактор спешно поправился: — То есть я хотел сказать, у них тут очень неплохо готовят сандвичи с курицей. А еще можно взять яичницу по-шотландски в той стеклянной миске…

— Нет-нет, благодарю вас, я только что отобедал. — Мистер Форз выбрался из-за стола в оконной нише, чтобы снова подозвать Джейн, и в это время мистер Эфраим продолжил: — Меня тут посетила одна идея, мистер Уэлдайк. Деловая, понимаете ли, идея, но сулящая некие выгоды здешнему обществу, и вдобавок довольно забавная. Как я уже говорил, я случайно подслушал ваш разговор о бродячей собаке, которая режет скот в Даннердейле, и о том, что местные фермеры могут организовать на нее облаву. И я сразу подумал… Вам удобно сейчас обсудить мое предложение? Вы не торопитесь? Найдется минутка?

— Ну конечно, мистер Эфраим. С огромным интересом готов вас выслушать.

— Как быстро вы вернулись, мистер Форз! Сразу видно, что в этом заведении вы любимый клиент!

— Еще бы, мы с Майком практически держим их на плаву… Ну, будем!

— Будем! За успехи журналистики!.. Сразу скажу, что мы собираемся расширять бизнес на западных территориях. Хочется продемонстрировать новым потенциальным покупателям, кто мы такие и чем можем быть им полезны. Да, я вполне понимаю, что здесь у вас не миллионеры живут, но даже фермеры стали тратить на одежду гораздо больше, чем прежде, и мы ощущаем ясную перспективу. Повышение уровня жизни и все такое прочее… ну, вы понимаете. Я лично полагаю, что мы должны сделать первый шаг навстречу фермерам. Показать им, что за свои деньги они могут приобрести у нас добротный товар, и без какого-либо подвоха… Так вот, ближе к делу. Допустим, охоту на бродячих собак организуем мы, а вы обеспечите информационную поддержку. Для примера, мы выдаем каждому охотнику по шесть… или, скажем, по пять патронов, предоставляем каждому стрелку — общим числом до двадцати — подарки от фирмы на выбор: две прочные рабочие рубашки или пару столь же прочных, носких брюк. А в качестве приза тому, кто застрелит одичавшего пса (надо только будет каким-то образом удостовериться, что застрелена та самая собака), достанется новенький костюм-двойка, причем с бесплатной подгонкой по фигуре. Вы сделаете снимки — удачливый фермер пожимает мне руку над трупом четвероногого хищника… Ну? Что скажете, господа?

— Я бы сказал, мистер Эфраим, что этот план будет наилучшим образом работать на интересы вашей фирмы. Нам эта идея тоже кажется грандиозной. Разумеется, еще надо будет обсудить кое-какие детали…

— Конечно, конечно! Только, полагаю, надо действовать побыстрей. Собака может прекратить свои набеги, или кто-нибудь подсуетится и пристрелит ее раньше нас! — Мистер Эфраим сделал энергичный жест. — Допустим, в среду вы даете в газете объявление, в четверг от нас приезжает мистер Эммер, посещает разные фермы и все готовит к субботней облаве. Понятно, сам я тоже буду участвовать.

— Отлично, мистер Эфраим! Никаких возражений! Послушайте, как насчет того, чтобы заглянуть ненадолго в редакцию? Там мы могли бы сочинить черновик и немедля засадить юного Боба Каслрига за статью. Само собой, вы увидите текст прежде, чем он будет опубликован…


Пятница, 5 ноября

— Так куда, говоришь, мы идем, лис? — Надоеда трясся под стылым вечерним дождем, обнюхивая истоптанный овцами терн. Цветов теперь почти не было видно — только мытник да поздний калган.

Они пересекали долину Даннердейла.

— Во-он туда, в Эшдейл. Место называется Буттерилкет. Эй, погодите-ка! Всем стоять!

Лис повертел головой, приглядываясь и прислушиваясь. На севере, у Дейл-Хеда, виднелась горная хижина Лидса, на юге — Хиннинг-Хаус, а за ним на склоне холма темнели посадки хвойных деревьев. Никаких живых существ, кроме пасущихся коров, в пределах видимости не наблюдалось. Лис перебежал дорогу в непосредственной близости от ворот фермы и входа в загон. Рауф и Надоеда последовали за ним вдоль каменной ограды, которая тянулась через пастбище до самого Даддона, шумевшего на перекатах под ясенями. Достигнув берега, Рауф резко остановился.

— Опять вода? Слушай, я тебе говорил…

— Да ладно, старина! Тут камней больше, чем воды! Ты что, уток не любишь?

И лис изящно скользнул в воду стремнины, проплыл несколько ярдов и легко взбежал по белым камням на торфянистый дальний берег.

— Ух ты, глянь! — окликнул его Надоеда. — Рыба! Большущая!

— Ага, — подтвердил лис. — Морская форель. Они сейчас как раз поднимаются к верховьям реки.

Надоеда зачарованно следил за радужной рыбиной, которая, почти выпрыгнув из воды на отмели, через мгновение вновь исчезла в темной глубине омута.

— Ты когда-нибудь ел рыбу, лис?

— Доводилось. Подбирал иногда — дохлую, выброшенную людьми.

— Здорово! А где же ты ее находил? У реки?

— В мусорных бачках. На помойках… Так вы идете?

Рауф, зло оскалившись, с плеском бухнулся в реку и тотчас оказался на другом берегу. Надоеда последовал за ним.

— Моя голова — зонтик, — сказал он, вылезая на сушу. — То откроется, то закроется. Сейчас она как раз открыта, только… э-э-э… одна спица сломалась. Вода в дырку затекает…

— Славный ты малый, — заметил лис. — Дурковатый, но не вредный.

— Спасибо, лис, — поблагодарил Надоеда. — Очень лестно слышать.

Они обошли угол лесопосадки, следуя вдоль подножия Касл-Хоу, и вновь повернули на запад, оставляя Блэк-Холл к северу.

— Я дико извиняюсь, — заговорил Надоеда, когда они прошли около мили и оказались на крутом гребне холма. — Не для этого меня мамка рожала. Обрушение… то есть ухудшение… в смысле, утешение… Я хочу сказать — место назначения! — Он сел и огляделся по сторонам, насколько позволял меркнущий свет. — Куда это нас занесло?

— Это Хард-Нотт. Там, внизу, — Буттерилкет. А вон в той стороне — Эшдейл.

— И что теперь? — спросил Рауф.

— Затихаримся на время, — сказал лис. — Потом спустимся по склону и сцапаем первую же ярочку, которая нам приглянется. С таким добытчиком, как ты, приятель… — Лис восхищенно окинул взглядом могучий силуэт Рауфа. — Я, как с вами стакнулся, голодным ни дня не был!

— Значит, ждать будем? — спросил Надоеда, усаживаясь в густом вереске. — Может, ты нам песенку споешь, чтобы не скучать? У вас, лисов, песенки водятся?

— А то! Обязательно поем время от времени, как же нам не петь! Помнится, моя старушка все напевала одну, веселую такую. Ох и давно же это было…

— Твоя мама? Правда? А как песня называлась?

Лис не ответил. Надоеда ощутил его замешательство — примерно такое же, как тогда, когда рыжего хищника спросили насчет имени. И Надоеда быстро произнес:

— Веселую, говоришь?

— Точно, приятель! Что надо песенка была! Старушка, бывало, ее заводила в лунные ночи…

— Сейчас не такая, но не в том суть, — сказал Надоеда. — Может, припомнишь ее? Пожалуйста, Рауф, ну попроси его!

— Дело хорошее, — одобрил Рауф. — Чуете овцу, там, внизу? Ручаюсь, что уложу ее в один миг…

— Уложишь, — согласился лис. — Как есть уложишь, когда время придет. Только вниз по склону ее не гони, дружище, а сразу хватай и рви глотку!

— В таком случае ты и правда спел бы пока, что ли, — предложил Рауф. — Дельце, сам говоришь, будет несложное, так почему бы и нет?

Лис немного помедлил. Повалялся на спине, ерзая по мелким камням. Надоеда терпеливо ждал. Дождь стекал по рубцу на голове прямо ему на нос. Он отчаянно вымок, ему было холодно. Мимо них по дороге, пыхтя, проехала машина. Ее ходовые огни скрылись за перевалом, почему-то называвшимся Толстушка Бетти, и водитель включил первую передачу, осторожно выруливая на спуск.

Тогда лис запел:

Лежал на круче страшной
Один смышленый лис.
А снизу пахло птицей домашней —
Слюной не захлебнись!
Там фермер, хитрый малый,
В сарай загнал курей…
Куда же несушка вдруг подевалась?
А лис давно в норе!

— Великолепно! — сказал Рауф. — Валяй дальше!

Лис не заставил себя упрашивать.

Как фермерша грозилась,
Как топала ногой!
«Уж этот мне лис, что уточек милых
Таскает одну за другой!
Все двери на ночь надо
Покрепче запереть!»
Забыла она лишь окошко сзади…
Пирует лис в норе!

Надоеда весело подхватил последнюю строчку, и лис вдохновенно продолжил:

Вот в доме догорели
Последние огни.
Все люди уснули в своих постелях,
Им снятся сладкие сны.
А утром — пух гусиный
Летает по двору!
Куда этот рыжий разбойник сгинул?!
Давно юркнул в нору!
Хитрюге и проныре
Глухая ночь как мать.
Он проскользнет, он убьет и стырит,
И псам его не догнать!
Мы под луною пляшем,
Играем на горе.
Но Тьма придет к самым бесшабашным —
Не пересидишь в норе…

— А что сталось с твоей матерью, лис? — вдруг спросил Надоеда.

— Собаки… — ответил тот безразличным тоном. И принялся вылизывать лапу.

Когда окончательно пала ночь, дождь унялся, но соленый ветер продолжал задувать с прежней силой, унося их запах к востоку. Где-то далеко, над западным морем, за границей Эскдейла, еще догорала в небе розовая полоска, однако внизу, в глубокой расщелине, уже царила непроглядная тьма. Впрочем, она ничуть не мешала троице четвероногих охотников, наделенных тонким чутьем и отточенным слухом, различать, как шуршат папоротниками овцы — сразу две ярочки, двигающиеся бок о бок по дну долины, и третья, которая тащилась позади, все большее отставая от своих товарок. Лис кивнул, и маленькая охотничья партия, снявшись с места, принялась слаженно отрезать добыче пути к отступлению.

* * *

— Расправа за расправой, — твердо повторил Роберт Линдсей, тщательно следя, однако, чтобы его голос не выделялся из общего шума в баре. — И никакого сомнения, Гарри: это собаки. Точно тебе говорю! Одичавшие собаки, повадившиеся таскать наших овец!

— В самом деле? — пыхнул трубкой старик Тайсон. Он не поднимал глаз, только гонял вкруговую пиво в своей кружке. Там оставалось еще примерно треть пинты.

Он упорно игнорировал все более прозрачные намеки, которые подсовывал ему Роберт. В конце концов тот с сожалением рассудил, что настала пора засунуть куда подальше свою нелюбовь к лобовым методам и соответствующим вопросам. Хочешь не хочешь, придется брать быка за рога.

— Я вот к чему речь веду, Гарри. Один банковский клерк из Бротона случайно обмолвился, будто слышал, как ты говорил Джеральду Грею в «Мэноре» что-то насчет собак, удравших от ваших ученых…

— В самом деле?

— Гарри, дело-то нешуточное! Овцы-то гибнут! Прикинь, как дергаются все, у кого они по склонам гуляют! Так-то вот! Если Джеральд ошибся…

Тайсон раскурил погасшую трубку, отхлебнул пива и вновь задумчиво уставился в почти опустевшую кружку. Роберт молча ждал, рассматривая плиточный пол. Обычно интуиция подсказывала ему, когда следовало прекращать «давить» на человека, от которого он хотел чего-то добиться. А еще в числе его многочисленных талантов была способность просто сидеть и очень уютно молчать, не смущая собеседника, словно так и надо.

— По пьяной лавочке чего только не наболтаешь, — проговорил наконец Тайсон. — Не то чтобы я отвертеться хотел, Боб, ты же меня знаешь… Просто директор Лоусона всем нам велел держать рот на замке, не то с работы повылетаем. А мне эта работа как раз. Не слишком пыльная, и денежки капают…

— Точно, Гарри, работенка у тебя завидная. С такой работой никаких неприятностей не захочешь.

Они опять надолго умолкли.

— Завтра, чтобы ты знал, облаву устраивают, — сказал Роберт. — Спонсором выступает этот… типа портной. Из Кендала, вот. Ему реклама нужна. Я тоже собираюсь пойти, небось весело будет.

— В самом деле? — отозвался Тайсон.

И вновь повисла тишина. Роберт допил свою порцию светлого пива.

— Ладно, — сказал он. — Хватит пиво глушить, поеду собираться. — И он легко поднялся, клацнув по плиткам подкованными башмаками. — Мне еще хлев подремонтировать надо… Я тебе, дружище, вот что скажу. Если бы у вас оттуда и удрала какая собака, она бы навряд ли стала гоняться за овцами, так что не переживай.

И он, кивнув на прощание, направился к двери, из-за которой доносилось уханье тяжелого ритма: это конистонская молодежь праздновала день Гая Фокса[21].

В самый последний момент Тайсон придержал Роберта за рукав.

— По крайней мере один из наших псов был жутко злобной тварью, — пробормотал он куда-то в кружку. И принялся изучать вечернюю газету, держа ее вверх ногами и не надевая очков.

«…»


Суббота, 6 ноября

— Ох, ребята, не могу больше, — сказал Надоеда. — Слышь, лис? И ты, Рауф. Я вас потом догоню.

До первых рассветных лучей оставалось еще около часа. Ночная охота на крутых западных склонах Хард-Нотта оказалась самой тяжелой и долгой из всех, что они до сих пор предпринимали. Если бы не шестое чувство лиса, позволявшее ему почти безошибочно угадывать, в какую сторону удирает добыча, они, скорее всего, потеряли бы ее в темноте, и тогда пришлось бы начинать все заново. К тому же Рауфу снова крепко досталось в ближнем бою. Он выместил свою ярость на уже неподвижной туше, буквально растерзав зарезанную овцу. Его кровь смешалась с кровью добычи, а зубы беспощадно размалывали копыта, хрящи, кости и жилы. Когда Надоеда, объевшись, лег отдохнуть, осколки разгрызенных костей покалывали ему брюхо, заставляя вспомнить крохотные недогоревшие останки морских свинок в печной золе.

Посреди ночи его разбудило смутное чувство опасности и тревоги. Пошевелившись, он обнаружил, что жутко замерз, едва двигается и вдобавок охромел. Фокстерьер даже засомневался, что сумеет вернуться к Браун-Хо вместе со своими напарниками. Ему было не по себе. В голове стоял какой-то далекий звон на грани слышимости. Оглядевшись по сторонам, Надоеда снова испытал ощущение покинутости и нереальности происходящего; эти симптомы были ему слишком хорошо знакомы. Некоторое время он, хромая, бродил вокруг спящих приятелей, потом лег и снова заснул. Ему приснился страшный удар, после чего сам он начал словно распадаться на части и валиться куда-то между отвесными стенами пропасти, мерзко вонявшей дезинфицирующей жидкостью и табаком. Резко вскочив, Надоеда почувствовал на своем ухе острые зубы лиса.

— Просыпайся, старина, просыпайся!

— Ох… мне такое приснилось… Ты, наверное, слышал… то есть, нет, конечно, ты не мог… — пробормотал Надоеда. — Я что, лаял во сне?

— Лаял?.. Да ты орал как резаный и нес всякую чушь! Тебя за милю было слыхать!

— Я не хотел, — сказал Надоеда. — Мне бы, знаешь, надо немного перьев в голову положить, а то там все звенит и подвывает, словно сирена белой машины. Вот немного шума наружу и просочилось.

Пребывая в замешательстве, он проковылял в сторонку на трех лапах, помочился на кривую рябину и вернулся обратно. Лис стоял на том же месте, глядя на него оценивающе и несколько отстраненно.

— Идти сможешь? — спросил он. — Как ты вообще? — И прежде, чем Надоеда успел ответить, добавил: — Пойду здоровяка позову. Пора убираться.

— Уже?

— Да, уже. Нельзя тут дольше оставаться.

— Идти-то куда?

— Через вершину и дальше ложбиной.

— Надеюсь, я выдержу…

— Да уж, ты постарайся, старина. Быстрые пробежки нынче не для тебя, так что чем раньше мы отсюда двинемся, тем дальше уйдем до того, как овцу обнаружат!

Дождь тем временем прекратился. Рауф, еще полусонный, вытащил из липкой груды овечьих останков переднюю ножку и понес ее в зубах. Так и шел с ней сперва вдоль русла бурного ручейка, а потом начал карабкаться на северное плечо холма Хартер-Фелл. Тут Надоеда начал отставать и в конце концов остановился и лег на землю.

Рауф с лисом возвратились к нему.

— Ох, ребята, не могу больше, — тяжело дыша, пропыхтел Надоеда. — Идите, я попозже приду. Я как-то странно себя чувствую, Рауф. Лапы мерзнут…

Рауф выпустил из пасти овечью ногу и внимательно обнюхал терьера.

— С тобой все в порядке, — сказал он. — Все это только в твоей голове.

— Я и сам знаю, — вздохнул Надоеда. — Только что-то трудно из нее стало выглядывать. — Он потряс задней лапой, проверяя, как она двигается. — Это что? Стеклянная она, что ли? — Пес встал и сразу снова свалился наземь. — Моя нога свисает по ту сторону… этого…

Рауф вновь принюхался.

— С твоей ногой все в порядке!

— Знаю, но она почему-то вон там…

— Да не твоя это нога, дурень! Это овечья нога!

— Я не то имею в виду, — несчастным тоном проговорил Надоеда. — Я почему-то не могу… как бы это сказать? С собственной лапой договориться.

— Вперед, поторапливайтесь! — поторопил лис. — Хватит скулить! В холмах пока тихо, но, когда солнце встанет, тут-то все и забегают! Эти фермеры… Стоит им нас хоть краем глаза заметить…

— Ну так оставьте меня, а сами идите! — всхлипнул Надоеда. — Я догоню вас еще до полудня, правда! Меня тут никто не увидит.

— Не увидит? Да тебя за полмили видать, в твоем-то сорочьем наряде!


Замечание лиса терьер до конца не дослушал. Он просто куда-то уплыл, окутанный туманом, который истекал из его собственной головы, облепленной бестелесными мухами, обмотанной трясущимся, но невидимым шлемом из металлической сетки. Черная маска на морде лиса отдалилась и растаяла. Осталась лишь темная торфяная вода, тихо подбиравшаяся ему под бока.

Когда к Надоеде вернулось сознание, с ясного неба над его головой светило теплое солнце. По высохшему стебельку перед самым его носом карабкалась божья коровка. Надоеда не шевелясь проследил за ней взглядом. Потом на дальнем плане, позади стеблей травы, возник сарыч. Он приблизился к фокстерьеру и низко завис над ним в воздухе, расправив крылья. Надоеда вскочил, и сарыч тотчас скользнул в сторону.

Пес огляделся. Склон, насколько хватал глаз, был пуст. Друзья Надоеды ушли и оставили его одного. Фокстерьер пробежал несколько ярдов в гору, пока не увидел основание вздымавшегося поблизости утеса, и в тот же миг, когда он осознал свое одиночество, он понял, что вновь обрел способность ясно видеть и, как прежде, владеть своими лапами. В голове у него, правда, все еще звенело, но теперь он по крайней мере мог держать ее прямо.

Ему надо было уходить. Голос овечьей крови взывал с мокрой земли всего в полумиле от него, если не ближе. Надоеда подумал об ужасно далеком пути назад к Браун-Хо и обо всех фермах, которые ему потребуется обойти. Попробуй-ка проделай все это при ярком утреннем свете! Может быть, лучше дождаться сумерек? Но где тогда лежку устроить? Уж всяко не здесь! Надоеда хорошо помнил предупреждение лиса. Место, где они убили овцу, было совсем рядом. Значит, надо было уходить подальше. А раз ему все равно нужно искать укрытия, то почему бы не сделать это по дороге домой?

Вот бы еще знать, каким путем лис увел Рауфа? В любом случае не тем, которым они сюда пришли.

— Кружным путем, кружным путем… — забормотал Надоеда. Он вернулся туда, где отлеживался во время приступа, и без труда обнаружил в вереске запах лиса. К его удивлению, от этого места след тянулся вниз по склону холма, здорово забирая к северу относительно их вчерашней тропки через Даддон. Распугивая многочисленных пауков и сонных шмелей, Надоеда пробрался вниз сквозь мокрые заросли и оказался на дороге через перевал Хард-Нотт — в том месте, где она серпантином вилась по склону. Он проворно обследовал носом узкую полоску шершавого асфальта, пахнувшую бензиновым перегаром, и учуял след лиса на другой стороне дороги. Опять вниз, вниз, вниз… Потом поворот в направлении Даддона, к окруженной деревьями ферме Кокли-Бек, что виднелась за мостом.

Перебравшись вброд через речку чуть выше моста и выскочив на дорогу, Надоеда вдруг заметил машину, стоявшую на обочине возле указателя ярдах в пятидесяти от него. Прислонившись к ней, стоял человек. На нем были очень чистые ботинки, бриджи цвета вереска, зеленая саржевая куртка и круглая шляпа с полями в тон куртке. Даже с такого расстояния пес чуял запах новой одежды. Лицо человека было обращено к Надоеде, но глаз терьер не увидел, потому что их загораживал какой-то предмет — что-то вроде двух темных стеклянных бутылочек, соединенных вместе.

А рядом с мужчиной, у крыла автомобиля, стояла охотничья двустволка.

* * *

Облава началась именно так, как с самого первого мгновения виделось мистеру Эфраиму, — субботним утром, при отменной погоде. Фермеры, изъявившие желание поучаствовать, собрались в Ульфе, в гостинице «Привал путника», владелец которой, мистер Дженнер, первым делом выставил всем кофе и бутерброды. Загонщикам предстояло подняться в долину и оттуда идти на Коу, прочесывая территорию Холл-Даннердейла. Деннис, который все еще не остыл после бесплодных телефонных переговоров с мистером Пауэллом, убедивших его, что именно Ж.О.П.А. — виновник возникших проблем, наказал всем и каждому высматривать собаку в зеленом пластиковом ошейнике.

Сам мистер Эфраим явился во всем великолепии новых ботинок, куртки, как выразился он сам, спортивного покроя и шляпы «пирожком»[22], неся с собой одолженное ружье двенадцатого калибра[23]. Опыт обращения с этим оружием у него был практически нулевой, но само наличие двустволки наполняло его гордостью. Он блеснул портновскими познаниями, произнеся речь о призах, которые ожидали участников, но, когда речь зашла о конкретных вопросах организации охоты, выказал куда меньшую осведомленность. Впрочем, будучи человеком доброжелательным и не желая терять расположения потенциальных покупателей, он с радостью передоверил практическую сторону дела другим, более искушенным участникам облавы. Достав бинокль, он принялся с видом знатока наблюдать за стрелками, которые, держась на расстоянии около шестидесяти ярдов друг от друга, прочесывали широкий склон к югу от Коу. Вот они собрались все вместе, повернули на запад к Брок-Барроу и наконец возле Лоу-Холла вновь вышли на дорогу, тянувшуюся через долину. Деннис к этому времени успел подстрелить куропатку, а старик Рутледж, известный шутник, даже дважды всех насмешил — сперва промазал по бекасу, потом сбил с ветки дрыгавшую хвостом сороку. Кроме этого, никакой иной живности охотники не встретили — разве что овец, луговых трясогузок, сарычей да ворон.

Мистер Эфраим с мистером Форзом (который все время строчил что-то в блокноте и давал указания сопровождавшей его девице-фотографу) приветствовали стрелков на дороге и выдали каждому по рюмке виски. Весьма подняло общее настроение и появление женщин: к месту сбора подъехала Гвен Уильямсон с дочками, а за ней подтянулись Мэри Лонгмайр из отеля «Ньюфилд», Сара Линдсей, Доротея Крэйвен («Ой, как тут весело!»), Джоан Хоггарт, Филлис и Вера Доусон, державшие магазинчик у моста, и кое-кто еще.

К некоторому разочарованию собравшихся, никаких признаков собаки, повадившейся резать овец, покамест не наблюдалось. Но мистер Эфраим, ничуть не смущаясь, говорил, что все впереди.

— Ведь еще не вечер, правда? — сказал он. — Во всяком случае, теперь мы знаем, где этой собаки точно нету. И на ваших землях, мистер Линдсей, овцы больше не гибли? Ну и хорошо… Как по-вашему, что нам теперь предпринять, мистер Лонгмайр? Углубиться в долину и обследовать участок мистера Уильямсона?

— Дело хорошее, — кивнул Джек. Потом повернулся к Гарри Брайтуэйту: — Что думаешь, Гарри?

Поскольку для мистера Эфраима густой ланкаширский выговор мистера Брайтуэйта звучал как иностранный язык, совершенно невразумительный без перевода, представитель фирмы «Добротный костюм», выслушав ответ, ограничился тем, что лучезарно улыбнулся окружающим. Когда охотники забрались в арендованный микроавтобус, мистер Эфраим двинулся впереди них на собственной машине, а дамы отправились по домам к запоздалому завтраку.

Лис и Рауф с жгучим интересом наблюдали первый этап охоты, прячась за грудой валунов у вершины Коу. Лису с величайшим трудом удалось уговорить Рауфа оставить спящего Надоеду на Хард-Нотт. Большой пес покинул друга только после того, как лис пригрозил бросить их обоих.

— Откуда ты знаешь, что с ним такое и когда пройдет? Мы не можем сидеть над ним и ждать, когда он проснется! Если мы застрянем на одном месте, всех Тьма накроет! И нас, и его! Очухается — сам нас разыщет… Слышь, громила, мне самому его жалко, бедолагу! Это все, небось, из-за рубца у него на голове…

Они и так слишком долго проторчали на Хард-Нотт. За далеким перевалом Рейнус уже занимался рассвет, когда лис наконец вынудил Рауфа двинуться в путь. Он настоял на возвращении домой по самым высоким, диким и бесплодным местам. Они пересекли Даддон выше Кокли-Бека, пробежали вверх по Драй-Гиллу, озаренному первыми солнечными лучами, пересекли урочище Фэрфилд и поднялись на склон Серого Монаха. Оттуда они почти пять миль бежали прямо на юг, чуть выше ручья Гоутс-Хаус, вдоль восточного берега Гоутс-Уотера, — и наконец выбрались к восточному склону Коу. Солнце поднималось все выше. Теперь, когда до их убежища в старой шахте оставалось менее мили, Рауф с лисом позволили себе немного передохнуть в тени под кустом боярышника. Едва они улеглись, как ветер начал отходить к западу. Лис быстро принюхался — и, напрягшись, распластался по земле.

Рауф поспешно последовал его примеру, потом спросил:

— Что происходит?

— Тихо ты! — шикнул на него лис. — Там, на холме, полным-полно людей! Мозгов у тебя маловато, но хоть ноги-то не подведут?

И лис быстро заскользил вверх по склону. Рауф устремился за ним, а потом, ярдов через двести, они вдвоем очень осторожно высунули носы из-за камней.

Отсюда была отлично видна растянувшаяся шеренга охотников. Они прочесывали нижнюю часть склона, идя спиной к лису и Рауфу. Прозвучал выстрел, и черный пес вжался в землю.

— Думаешь, это нас ищут? — спросил он лиса.

— А то кого же, приятель? Даже не сомневайся! Эх, если б я только мог, я бы разорвал их в клочья!

— Они, по-моему, уходят, лис. Может, вернемся?

— Вернуться? Э, нет. Дня через два, а может, и позже!

— Тогда куда?

— Надо залечь на дно, и желательно подальше отсюда.

— Без Надоеды я никуда не пойду, — решительно заявил Рауф. Он ждал ответа лиса, но тот несколько мгновений спустя лишь повернул голову и молча уставился на него. Рауф, которого, как всегда, раздражал острый запах, исходивший от лиса, в свою очередь посмотрел в его глаза, крапчатые и бурые, словно неглубокие лужицы во мху. Тени облаков скользили по вершине холма, и глаза лиса вспыхивали и тускнели. Потом Рауф поднялся на ноги.

— Если такая прорва народу из-за нас прочесывает долину, значит, Надоеду пора спасать, — сказал он. — . Я возвращаюсь за ним.

— Ты волен поступать, как тебе угодно, приятель, — ответил лис.

* * *

Гарри Брайтуэйт, Джек Лонгмайр и остальные в конце концов решили, что разумнее всего будет прочесать северо-западный склон Серого Монаха. Он простирался на милю с лишком от Хелл-Гилл-Пайка и Фэрфилда до Рейнус-Боттома и ручья Кокли-Бек. С учетом подъема и последующего спуска это могло занять все время, остававшееся до обеда. (Обед — с пивом, конечно же, был предоставлен фирмой «Добротный костюм», и его ждали с нетерпением.) Далее, во второй половине дня («Если мы до тех пор не пристрелим эту сволочь!» — заметил Деннис), можно было бы подняться по Леверс-Хаусу к землям фермы Танг-Хаус и прочесать территорию по обе стороны от Ситуэйт-Тарна. Мистер Форз, все так же неутомимо делавший пометки в блокноте, забрался в микроавтобус и вместе со всеми поехал к вершине Рейнуса, чтобы затем подняться на Ветсайд-Эдж, а мистер Эфраим, не любивший лазить по кручам, остался у Кокли-Бека, держа ружье и бинокль наготове.

— Если вы вдруг погоните эту собаку на меня, джентльмены, я знаю, что с ней делать. Представьте: вы приезжаете к обеду, а тут уже шкура сушится на заборе.

— Вопрос только чья, — заметил старый Рутледж, и под общий хохот микроавтобус покатил прочь.

Проводив его глазами, мистер Эфраим присел на перила моста и подставил лицо холодному ноябрьскому солнцу. Внизу, омывая камни, журчал мутный Даддон. С одного голыша на другой прыгала трясогузка, показывая то темную спинку, то ярко-желтое брюшко. На ветке полуоблетевшего ясеня совсем по-осеннему подавала голос малиновка. Вот из зарослей вереска, вскидывая пушистый зад, выбралась черноголовая хердвикская овца и потрусила прочь. И над всем этим простирался громадный склон Стоунстай-Пайк, по которому вприпрыжку неслись тени облаков.

На ферме Кокли-Бек все было тихо. Лишь несколько разноцветных кухонных полотенец, вывешенных на просушку, громко хлопали на ветру.

Мистер Эфраим не замечал и тем более не ощущал безлюдной прелести осеннего пейзажа. Он вообще старался, насколько мог, избегать одиночества. Стоило ему остаться одному, его сразу охватывали воспоминания, полные голосов из рукотворной преисподней. Он думал о своих родителях, загнанных, обессилевших и погибших, потом о тете Лие, сгинувшей тридцать лет назад во мраке и тумане Европы[24], — одному богу известно, в какой пустыне ее настигла смерть. Позднее, в шестидесятые годы, его старший брат Мордехай, плача от стыда, давал, в интересах истины и справедливости, показания в лондонском суде по делу о диффамации, инициированному доктором Дерингом, самозваным ученым-экспериментатором из Освенцима.

Да, подумал мистер Эфраим, вот уже тридцать лет, как отшумел ураган и зло было подавлено силой, но в глубинах памяти все так же бредут нескончаемой чередой скорбные тени — и он не сомневался, что это будет продолжаться до конца его дней.

Он усилием воли направил свои воспоминания в иное, более радостное русло: Дунай, спокойный и широкий в своем австрийском течении, города и виноградники по его берегам… Когда грянул ужас, он был совсем маленьким. Память — испуганный пес — снова кралась укромными закоулками, где он силился избыть беду. Год тянулся за годом, он выжил и наконец перебрался в эту дождливую северную страну, стал жить среди не слишком общительных гоев, тщательно прятавших свои чувства и мысли — по крайней мере от чужаков… И что? Вот он стоит, пренебрегая святым соблюдением субботы, на ветру, среди местных крестьян, силясь таким образом хоть отчасти восстановить положение и благосостояние, которыми его семья обладала до начала гонений, лишения собственности… убийства.

— Как жесток этот мир к тем, кто не может за себя постоять, — произнес он.

Поднявшись с перил, он топнул ногой по гулким доскам мостика и вернулся к машине. Нет, сказал он себе, так не пойдет. Хватит заниматься самокопанием. Фермеров, спускавшихся по склону, покамест не было видно, но ему следовало подготовиться на случай, если и впрямь придется действовать. Некоторые охотники всерьез полагали, что собака, если она и в самом деле прячется на холме, почуяв их, стремительно покинет лежку и постарается оторваться от цепи стрелков, уходя вниз по склону. И тогда… Мистер Эфраим вытащил из машины двустволку, зарядил ее, взвел курки, поставил на предохранитель и прислонил к крылу автомобиля. Взял бинокль и принялся всматриваться вдаль, наведя линзы сперва на склон Серого Монаха, потом на Морщинистый кряж и, наконец, на западную сторону Хард-Нотта.

Внезапно он вздрогнул, напрягся и снова направил бинокль на подножие Хард-Нотта. Покрутил колесико, тщательно настраивая резкость…

С северо-запада к Даддону, вдоль одного из притоков, бежала собака. Небольшая, гладкошерстная, черно-пегая. Зеленый пластиковый ошейник отлично просматривался в бинокль.

Мистера Эфраима затрясло от волнения. Нагнувшись, он снял ружье с предохранителя, потом вновь нацелил бинокль. Брюхо собаки было сплошь заляпано грязью, а на морде запеклось что-то, подозрительно напоминавшее кровь. Но не это приковало внимание мистера Эфраима. Он смотрел, сперва не веря своим глазам, потом — с нараставшей смесью ужаса и жалости, на глубокий, лишенный волос, едва заживший рубец, розовый, как внутренняя сторона кроличьего уха. Шрам тянулся от загривка до самого лба, и на нем были ясно различимы белые следы швов. Эта жуткая рана придавала облику пса что-то потустороннее, как будто он сошел со страниц Кафки или с полотен Иеронима Босха.

Мистер Эфраим содрогнулся. Потом — к его собственному удивлению — окуляры бинокля увлажнились, и он протер их тыльной стороной ладони. Когда собака подбежала ближе, он нагнулся и стал легонько похлопывать себя по колену.

— Komm, Knabe! Komm, Knabe! — позвал он. — Armer Teufel, sie haben dich auch erwischt?[25]

Пес остановился посреди дороги, робко поглядывая на него. Но человек продолжал звать его, что-то приговаривая тихим, ласковым, ободряющим голосом, и пес приблизился, опустив хвост. Глаза у него были настороженные, тело напряжено, и при первом же резком движении или звуке он был готов опрометью кинуться прочь.

* * *

Едва заметив человека, Надоеда в нерешительности остановился. Ему хотелось и подойти, и сбежать. Так подводный ныряльщик, заметив среди кораллов какое-то странное существо вроде угря или ската, разрывается между любопытством и боязнью. Вот и Надоеда испытывал, с одной стороны, чувство страха и опасности, а с другой — отчаянное желание наконец-то услышать ласковый голос. Может быть, его потреплют по спине, и тогда он встанет на задние лапы, обопрется передними на колени человека — и ощутит, как человеческая рука почесывает ему за ухом?

Человек убрал от глаз темные сдвоенные бутылочки, слегка наклонился вперед и стал подзывать его негромким, ободряющим голосом.

Звон, поселившийся в голове Надоеды с момента пробуждения на склоне Хард-Нотта, по ходу путешествия через вереск все время усиливался и теперь достиг пронзительной силы. Но теперь фокстерьер понял, что звон этот исходит не из его головы, а из головы этого незнакомого человека. Точнее говоря, звон соединял их, перетекал от одного к другому, туда и обратно. Он образовывал нечто вроде звукового вихря, воронки, медленно расширявшейся кверху, а затем быстро сужавшейся в головокружительно вертевшуюся дыру, которая была и раной в черепе Надоеды, ведущей в самую сердцевину его мозга, и дулом ружейного ствола, нацеленного ему прямо в морду. Перекрученные смерчи времени поднимались из собачьего и человеческого прошлого к настоящему, где этот человек похлопывал себя по колену и подзывал Надоеду.

Стронувшись с места, фокстерьер мелкими шажками стал подходить ближе. Теперь он видел приливное течение, которое окутывало этого человека. Косматый поток, пенившийся кровью, тек неизбывной болью исковерканной жизни, горя, утрат. Напуганный терьер, дрожа, прижался к каменной стене. Дорога перед ним разливалась рекой неслышимого звука, в то же время явственно различимого, как тот призрачный свет, который в летнюю засуху ткется над скошенными травами. Там плакали дети, они звали на помощь своих матерей, а матери отчаянно тянули к ним руки, но и тех и других уносило прочь. Мужчины пытались молиться, но кровавый прилив заглушал святые слова. И еще были другие голоса — они издевались, насмешничали, отдавали чудовищные приказы…

Но как сквозь волнующийся туман угадывается неподвижное дерево, так и Надоеда сквозь мерцающий звук продолжал слышать голос незнакомца, властно и по-доброму подзывавший его. Терьер вдруг понял, что этот голос был голосом Смерти, Смерти, которая и сама обречена умереть — которая уже умирала — и которая поэтому не будет слишком жестокой к маленькому псу. Здесь, в этом месте, стерлась разница между отнимающим жизнь — и тем, у кого она будет отнята. Надоеда осознал, что и сам несет смерть — несет как дар, который будет торжественно вручен и с благодарностью принят.

Он сделал еще несколько шагов, осознанно входя в затягивающую воронку крика и плача, и звон в его голове стал еще одним голосом во вселенском жалобном хоре. Надоеда медленно шел вперед, и воронка вытягивалась и заострялась, пока наконец не превратилась в стрелу и не пронзила его острием песни. Он выдернул из себя эту стрелу и послушно понес — так, как нес песню ветра-великана на склоне холма.

Клубятся призраки в ночи
От Вавилона до Варшавы.
И огонек слепой свечи
Зовет избегнувших расправы.
Я — просто пес… Я лишь могу
Искать украденное счастье.
Хозяин, где ты? Я бегу
К тебе сквозь пули и ненастье…

Надоеда подошел вплотную к машине. Как он и надеялся, человек нагнулся, чтобы его погладить. Затем, пропустив ладонь под челюсть, заставил поднять голову, ласково почесал за ушами и присмотрелся к ошейнику. Все это время он спокойным тоном что-то говорил терьеру. Тот с некоторым недоумением обнаружил, что вовсю виляет хвостом и лижет пальцы, пахнущие лавандовым мылом. Потом человек открыл заднюю дверцу машины и похлопал по сиденью, — залезай, мол. Он стоял наклонившись, и сдвоенные пластиковые бутылочки болтались в воздухе, свисая на ремешке с его шеи. Человек не пытался затащить Надоеду внутрь, он лишь приглашал его — доброжелательно и спокойно.

Фокстерьер неловко забрался в машину и уселся на сиденье, уловив почти позабытые запахи бензина и масла, искусственной кожи и жидкости для мытья стекол. Окончательно погрузившись в транс, что накатил на него на дороге, он уже не замечал ветра и солнечного света снаружи, не видел взмаха крыльев зяблика в ветках белого клена, не слышал журчания Даддона. Он как будто сидел внутри колодезного ведра, прислушиваясь к отзвукам эха, доносящимся из земной глубины.

Мистер Эфраим взял ружье за ствол, прислонил прикладом вниз к открытой задней дверце машины и потянулся к предохранителю. Как раз в этот миг терьер случайно увидел в зеркале заднего вида отражение человека, шагавшего вниз по склону. Это был седовласый пожилой мужчина с тростью, в старом твидовом пальто и желтом шарфе. Надоеда залился громким лаем и рванулся из машины. От неожиданности мистер Эфраим дернул к себе ружейное дуло. Надоеда что было сил проталкивался наружу. Передняя лапа терьера зацепилась за рукав куртки, а другая оказалась на спусковом крючке. Раздался чудовищный грохот — и Надоеда полетел наземь вместе с двустволкой. Мгновением позже мистер Эфраим молча осел, наполовину свесившись внутрь салона. Его лицо было залито кровью.

Вскоре к воротам подбежала фермерша, с рук которой текла мыльная пена. К тому времени Надоеда, завывая от ужаса, успел проскочить мост и умчаться ярдов на двести вверх по продуваемому ветром склону Хард-Нотта. Поджав хвост, вытаращив глаза, он мчался так, словно удирал из преисподней.

После этого-то и началось самое скверное.


Вспышка V

«А что, — думал Рауф, — одному, пожалуй, вроде как даже и проще…»

Второй раз за неполные сутки он пересекал Даннердейл.

«Хватит уже прятаться по углам и шарахаться от каждого звука. Я найду Надоеду, где бы тот ни был. И домой его отведу… если только он еще жив. И я пойду кратчайшим путем, хотя бы меня там десять раз обнаружили. Не ровен час, он там в беду попал или бродит кругами в одном из своих припадков… А если кто-нибудь, будь то человек или зверь, вздумает остановить меня, — пожалеет!»

Однако все это время его мысли упорно избегали одного вопроса. Так пес держится на расстоянии броска от человека, держащего в руке камень. И вопрос этот звучал так: а что теперь будет с ними обоими без лиса?

Они расстались, не сказав друг другу ни слова. Рауф просто ушел, а лис остался лежать в зарослях вереска, положив подбородок на переднюю лапу и насмешливо глядя ему вслед. Так, может, было даже и лучше, потому что малейшая подначка заставила бы Рауфа вернуться и задать ему хорошую трепку.

Рауф пересек северо-восточное седло Коу, держа путь прямо через вершину, через заброшенные сланцевые карьеры под Уолна — и далее через луга фермы Танг-Хаус. Здесь он остановился передохнуть, не заботясь о том, видит кто-нибудь его или нет. Потом он обошел Трэнг и пересек болотистый Танг, спустившись на дорогу пониже моста Биркс-Бридж. Ему показалось, что на дороге многовато машин, во всяком случае для такого пустынного места. Однако люди, сидевшие внутри, были слишком заняты своими делами, чтобы обращать внимание на большого пса, который одиноко бежал по обочине.

Изначально Рауф намеревался пройти назад по своим же следам, но, достигнув места, где они пересекали дорогу, он не смог заставить себя нырнуть — да еще в одиночку — в бурный Даддон. Сама мысль о новом погружении в воду казалась невыносимой. Несмотря на усталость, Рауф решил добраться до моста, возле которого они с лисом в минувшее утро перебежали Даддон по мелководью.

Он был уже в двухстах ярдах от ручья Кокли-Бек, когда его внимание привлекло скопление машин и людей. Рауф остановился, вглядываясь и принюхиваясь. Рауф мало что знал о повадках людей за пределами исследовательского центра, но даже ему в поведении собравшихся здесь почудилось нечто странное. У них не было ни намерения, ни цели, они вообще ничего не делали, просто толклись на одном месте. Рауфу стало не по себе: он понял, что они встревожены чем-то весьма необычным, что вывело из привычного равновесия. Он осторожно приблизился, прижимаясь к сухой каменной стене; при этом его ошейник зацепился за торчавший из нее камень, и пес высвободил его резким рывком.

Прямо перед ним люди в темно-синей одежде стояли у большой, заметной издалека белой машины. Они негромко переговаривались, время от времени поглядывая на землю, где лежало что-то неподвижное, укрытое одеялом. Чуть поодаль виднелась группа людей в рабочей одежде, все они были с ружьями. Судя по их запаху и одежде, это были фермеры, причем те самые, за которыми они с лисом наблюдали нынче утром.

Узнав их, Рауф непроизвольно шарахнулся прочь, отстранившись от каменной стены. Один из мужчин тотчас вскинул руку, указывая в его сторону, и закричал. Еще секунда, и по камням возле самой его головы защелкала дробь. Визг рикошета слился в его ушах со звуком выстрела. Рауф перескочил к противоположной стене, пронесся по лугу, с разбегу нырнул в Даддон, рывком выскочил на другой берег и скрылся в зарослях ольхи.


Понедельник, 8 ноября

Шум автомобильного движения, доносившийся с голой, лишенной травы и деревьев улицы, заставлял держать не слишком чистые окна закрытыми. Впрочем, внутри помещения все равно было шумно: все время звонили телефоны, стрекотали пишущие машинки, негромко урчал кондиционер, оттягивая часть сигаретного дыма и подмешивая к оставшемуся выхлопные газы с улицы. Наружный свет проникал в огромную комнату с двух сторон, но тем, кто трудился за столами, стоявшими («располагавшимися», как выразились бы сами сотрудники) ближе к центру, все равно было темновато; поэтому весь рабочий день под потолком ярко горели электрические лампы. Еще эта комната чем-то напоминала клетку с волнистыми попугайчиками: то же постоянное движение, время от времени — приглушенные, дабы не мешать окружающим, разговоры. На каждом столе стояла табличка с фамилией сотрудника, у каждого работника был свой телефон, свой журнал для записей, свои письменные принадлежности, своя настольная лампа, свои мыло, полотенце, чайная чашка с блюдечком и запираемый выдвижной ящик. На некоторых столах виднелись фотографии в рамках, на других — пыльные растения в горшках, неухоженные и несчастные, но не менее цепкие и живучие, чем их владельцы.

Как ни странно, это заведение вовсе не было делом рук доктора Бойкотта, и здесь не проводился эксперимент по исследованию пределов выживаемости и способностей к адаптации. Это была всего-навсего часть Англии, населенная такими же психами, как он, образчик современной организации труда, редакция ежедневной газеты «Лондонский оратор» — главного печатного органа всемирно известного издательского дома «Айвор-стоун-пресс». «Оратор» служил сторожевым псом свободы, колыбелью канцелярской рутины, рассадником легкого порно, крокодиловой слезой над современной моралью, а также акульей глоткой и разводным ключом сэра Айвора Стоуна. Снаружи, над главной дверью, при которой состоял швейцаром отставной полковой старшина О’Рурк, служивший некогда в Ирландском гвардейском полку (и, пожалуй, единственный честный человек во всем заведении), красовался герб сэра Айвора и его замысловатый девиз: «Primus lapidem iaciam»[26]. Еще выше выступал изящный эркер небольшого конференц-зала, где, освежаясь напитками из небольшого коктейль-бара, оформленного под книжный шкаф, заседали важные посетители — в частности, главные рекламодатели «Оратора». Там же собирались редакторы различных рангов, чтобы в узком кругу обсудить политику издания.

Именно это сегодня, в погожее ноябрьское утро, здесь и происходило. Далеко за пределами Лондона алые и золотые буковые листья падали в озеро у Бленхейма, возле Поттер-Хейхэма кормились огромные щуки, а на просторах Ланкашира дул западный ветер с острова Мэн… Но зря ли говорят, что кто устал от Лондона, тот устал от жизни[27] (хотя, проведи доктор Джонсон несколько дней в «Ораторе», возможно, он переменил бы свое мнение). Загляни в окошко, читатель! Здесь, в зале, стены, имитирующие дубовую отделку, над председательским креслом — портрет сэра Айвора кисти Аннигони[28], в камине — уютный живой огонь, разожженный на бездымном твердом топливе (что поставляет сэр Дерек Эзра с подельниками), на боковом столе — всевозможные справочники: «Кто есть кто», «Берк», «Крокфорд», «Уизден», наконец, справочник департамента местного самоуправления; письменный стол с канцелярскими принадлежностями и подписной фотографией, где изображена мисс Готовность Эффингби, популярная киноактриса (которая некоторое время назад торжественно открыла это здание — с той же непринужденностью, с какой она, говорят, раздвигала ноги, отдыхая и восстанавливаясь между третьим и четвертым браками), звонок (действительно работающий, ибо по его сигналу тотчас появляется слуга), потолок с гипсовой лепкой, дорогой и безвкусный ковер, а также… Впрочем, довольно! Давайте обратимся к разговору тех троих, что собрались сейчас в конференц-зале.

— Штука в том, — произнес мистер Десмонд Симпсон (иногда называемый подчиненными на ветхозаветный лад Симпсоном-Борцом — за привычку до такой степени забалтывать любое дело, что окружающие начинали биться головами о стену), — что если мы бросим на это дело энергичного репортера и раздуем шумиху — ну скажем, ежедневные сводки типа «От нашего специального корреспондента в Камберленде», «Последние новости», «„Оратор“ предоставляет слово читателям» и тому подобное, — кто поручится, что на полпути все не кончится пшиком? Как бы тиражи не упали…

— Я уже думал об этом, — ответил мистер Энтони Хогпенни, выпускник факультета искусств Оксфордского университета, восемнадцать стоунов[29] живого веса в белом пиджаке с гвоздикой в петлице. Он курил большую сигару, из тех, что помогают напускать на себя самоуверенный вид превосходства и независимости. — И я убежден, что идея вполне жизнеспособная. Мы должны послать туда находчивого малого, который нипочем не позволит пару уйти в свисток — при любом развитии событий!

— Ну а вдруг какой-нибудь фермер застрелит этого пса уже на следующей неделе? — настаивал на своем мистер Симпсон. — На том все сразу и кончится, а мы только-только влезем в расходы, устроив…

— Нет-нет, мальчик мой, — перебил его мистер Куильям Скилликорн. Это был человек в возрасте, с женоподобным румяным лицом. Когда-то он именовал себя «ослепительным уроженцем Мэна», но с тех пор редактор конкурирующей газеты успел назвать его «розовощекой бабенкой чуть помладше пирамид». — Шумиха уже поднялась без каких-либо усилий с нашей стороны. Что мы имеем? Во-первых, рекомендацию Саблонского комитета увеличить расходы на медицинские исследования. Некоторое количество пинков — в том числе от собственных заднескамеечников, — и правительство наконец приняло их отчет, так что эта дурацкая, как ее, Жопа теперь получит дополнительные ассигнования. Чем конкретно занимаются там эти яйцеголовые — никто вообще-то ни малейшего понятия не имеет, но большинство приличных организаций в стране их терпеть не может — уже хотя бы потому, что они обосновались на территории национального парка. Во-вторых, по округе пошли слухи о зарезанных овцах, но научный центр на все запросы от фермеров и местной прессы не отвечает ни полслова. Затем блистательный мистер Эфраим пытается подтолкнуть ситуацию, разумеется, исключительно по доброте душевной… во всяком случае, почему не создать светлый образ душевного и благородного бизнесмена? — и сам оказывается убит, очевидно, не без участия этой чудовищной собаки, которая сбежала из… чувствуете, куда я клоню? Какова история получается!

— Да, но так ли все было на самом деле? — встрял мистер Симпсон, и в его голосе послышались визгливые нотки сомнения. — Каким образом собака могла оказаться замешана в стрельбе?

— На заднем сиденье машины нашли отпечатки грязных лап и собачью шерсть, а у Эфраима гавкающего дружка не было. И фермерша говорила, что сразу после выстрела слышала, как выла собака.

— Но каким образом собака могла спустить курок? Что-то я подобных случаев не припомню. Судя по уликам…

— Ох, Симпи, вы газетчик или кто? Какая разница, что там, черт возьми, делала или не делала эта собака? Достаточно просто написать, что пес был на месте убийства, и пусть центр потом доказывает, что это не так. Им явно есть что скрывать, я отсюда это печенкой чую! Айвик, наш босс, хочет, чтобы мы всячески дискредитировали правительство, помните? Вот этим мы и займемся. Мы покажем, что сперва правительство, уступая нажиму, выделило Ж.О.П.А. дополнительные деньги, потом позволило бесконтрольно их тратить, и вот теперь они упускают опасную собаку, создавая угрозу сельскому хозяйству региона. Вдобавок погиб человек. Ну чем не лакомое блюдо для репортера?

— Кроме того, — самодовольно добавил мистер Хогпенни, — мы можем напустить розовых соплей о бедненьких собачках, кошечках, свинках, мышках и крысках…

— Но так мы противоречим сами себе, Энтони! — пропищал мистер Симпсон. — Если мы будем утверждать, что центру следовало бы работать эффективнее…

— Фи, — ответил мистер Хогпенни и выдохнул густое облако сигарного дыма. — Кто ждет безупречной логики и последовательности от ежедневной газеты? Вы вспомните «Шахтеры оставили страну без угля» и «Долой венгров из британских угольных шахт!» на соседних страницах одного и того же выпуска. Вы же сами знаете, старина, что тиражи обеспечивают эмоции, а не хорошо аргументированная логика.

— Эта игра напоминает мне шахматную партию, — вставил мистер Скилликорн. — Спрашивается, уверены ли мы в том, что, поставив коня на пятую клетку против ферзевого слона, мы получим какое-либо продолжение, пусть и неочевидное?

Такова была его обычная манера выражаться. Подобным же образом он в основном и писал.

— Какого именно коня вы имеете в виду, хотелось бы знать, — подал голос мистер Хогпенни, чуть-чуть подождав, не встрянет ли опять с пространными эмоциональными речами мистер Симпсон. — Нам понадобится пробивной парень, хорошо знающий, как использовать любую подвернувшуюся возможность.

— Я бы послал Гамма, — предложил мистер Скилликорн.

— Вы имеете в виду Дигби Драйвера? — сказал мистер Симпсон.

— Ну Гамма, Драйвера — какая разница, как его называть?

— Почему именно его?

— Этот малый уже доказал, что способен настроить публику против кого угодно и чего угодно. Помните дело Кулсена? На самом деле оно не стоило выеденного яйца, по крайней мере в том, что касалось мелких нарушителей, но, после того как по ним прошелся Гамм, все положительно жаждали их крови, и тиражи взлетели на рекордную высоту. Неплохая цена за пару самоубийств, как по-вашему?

— А он сейчас не слишком занят?

— Полагаю, нет, — задумчиво проговорил мистер Скилликорн. — Думаю, у него как раз есть время. Всю прошлую неделю он занимался «Английскими друзьями Амина», но эту работу он спокойно может передать кому-нибудь другому, а сам незамедлительно отправиться в Камберленд. Чем быстрее, тем лучше. Хорошо бы прямо сегодня.

— Как лучше объяснить ему суть дела, Тони? — спросил мистер Симпсон.

— Пусть заставит публику строить догадки о собаке и об Эфраиме. Что-нибудь вроде: «Какую зловещую тайну скрывают холмы?», «Пес-убийца: кто следующий?». Ну и, конечно, нельзя упускать ни малейшей возможности дискредитировать Ж.О.П.А. Все, что придет вам в голову, Десмонд, не мне вас учить… Если честно, меня время поджимает. Я сегодня обедаю в «Листе плюща» с чиновником министерства охраны окружающей среды, курирующим вопросы очистки воздуха. Собираюсь порасспросить его насчет содержания свинца в атмосфере. В университете Дэрема есть один малый, готовый сделать практически любое заявление, которое нам может понадобиться. Кого угодно в замешательство поставить можно!

Он допил виски и отбыл, а мистер Симпсон послал за Дигби Драйвером.


Вторник, 9 ноября

Над вершиной Хартер-Фелла висела полная луна. Ночь стояла совершенно безоблачная и очень зябкая. Такой холодной ночи в эту осень еще не было. Серебряный свет заливал вершины кряжа Скэфелл, вздымавшиеся милях в четырех и ясно видимые над пустошами верхнего Эска: Грейт-Энд, убийца скалолазов, Илл-Крэг и Броад-Крэг, сам главный пик и отлогий южный склон Слайт-Сайда. В ярком серебряном свете эти пеньки и огрызки древних гор, давно сточенных ледниками, непогодами и дыханием тысячелетий, являли собой мирное и безмятежное зрелище. Но для Рауфа, бредущего через густой хвойный лес между Хард-Ноттом и Биркер-Муром, существовал только тот свет, что пробивался сквозь сплетение пушистых ветвей, а покой и вовсе остался лишь в воспоминаниях. Возня сонных птиц, журчание бегущей воды, случайный треск веток — все это только усиливало напряжение и давящее чувство тревоги, которое нападает на всякое живое существо, не исключая и человека, в незнакомой чащобе. К этому добавлялись голод и усталость, и все вместе делало путешествие Рауфа весьма и весьма нелегким.

Вот уже двое суток он безуспешно разыскивал Надоеду. При дневном свете его запросто могли увидеть пастухи или фермеры, ночью грозили изувечить обрывы и острые скалы, но Рауфу было все равно. Удрав от людей у ручья Кокли-Бек, он добрался до вершины Хард-Нотта, уловил там запах терьера и долго шел по нему, забираясь все выше по крутым валунам северного склона Хартера. Там он потерял след и тщетно искал его до наступления ночи. Потом спустился туман, пошел дождь, и Рауф волей-неволей спрятался под нависшей скалой, где проспал несколько часов. Пробудился он внезапно, почуяв во сне запах Надоеды и решив, что тот где-то рядом. Рауф вскочил и бросился в вереск, но фокстерьера нигде не было — только перепуганная овца с блеянием удирала прочь в лунном свете.

До середины следующего дня он редко отрывал нос от земли, бегая по всему Хартеру от бесплодных просторов Биркер-Мура (той самой пустоши, где, если верить надгробию у церкви в Ульфе, в декабре 1825 года безжалостная буря погубила юного Линдсея) до отвесных круч Даддонской теснины. Один раз ему удалось сцапать крысу и другой раз — унюхать и откопать мусор, плохо закопанный туристами. Здесь ему перепало черствого хлеба, чуть-чуть мяса и несколько горстей размокших картофельных чипсов. Сколько-нибудь свежих следов Надоеды нигде не было.


Наконец, рассудив, что фокстерьер, скорее всего, находится где-то внутри очерченного им по горам широкого круга, Рауф опять пустился на поиски, но через некоторое время усталость вынудила его снова искать лежку. Проснувшись на рассвете, он устремился вперед и не останавливался до тех пор, пока не померк пасмурный свет холодного дня. Он обшаривал открытые склоны и совал нос под каждый валун. Когда сгустились сумерки, а на смену севшему солнцу взошла луна, Рауф углубился в лиственничный бор. Иногда он поднимал голову к небу и громко лаял, но ему отвечало лишь хлопанье крыльев вспугнутых голубей и далекое эхо, отражавшееся от уступов Бак-Крэга: «Рауф! Рауф!»

На южном крае этого бора стоял дом, называвшийся Травяной сторожкой, пустой и давно заброшенный. Лишь вольно пасшиеся овцы с Биркер-Мура укрывались здесь от непогоды, а на стропилах гнездились совы и безжалостные вороны, частенько выклевывавшие глаза новорожденным ягнятам. Люди появлялись здесь разве что летом — иногда туристы, которым нравится жизнь в глуши, проводили недельный отпуск в этой уединенной, просто обставленной хижине. Прилегавшие амбары и скотный двор пустовали круглый год, не оглашаемые ни криком петухов, не собачьим лаем. Всю зиму и весну в этом месте не раздавалось ни единого звука, кроме шума дождя, воя ветра да журчания широкого ручья, что бежал по камням всего в нескольких ярдах от входа в сторожку.

Сюда-то, покинув хвойные заросли Хартера, и спустился в лунном свете Рауф, выйдя к ручью с северной стороны. Он хромал на одну лапу, был весь перемазан грязью, вымотан, томим жаждой и голодом и охвачен отчаянием. Полакав из ручья, он свалился на ломкую, прихваченную заморозком траву. И тут его носа коснулся слабый, но хорошо узнаваемый запах медицинского антисептика, которым была обработана рана на голове Надоеды, а затем совсем рядом возник и запах самого гладкошерстного пса.

Измученный скиталец пружинисто вскочил и во все горло залаял:

— Рауф-рауф! Рауф-рауф!..

С другого берега раздалось знакомое тявканье. Рауф пересек ручей, прыгая с камня на камень. В амбаре была дверь, разделенная пополам по горизонтали, и верхняя половина была приоткрыта. Рауф прыгнул на дверь, уцепился передними лапами за нижнюю створку, вскарабкался на нее и шлепнулся внутрь на мощенный камнем пол.

Надоеда лежал на куче старой соломы возле разъехавшейся от времени угольной кучи. Рауф толкнул приятеля носом, и фокстерьер сказал:

— О, и ты в конце концов здесь оказался? Прости — я надеялся, что хоть тебе удастся как-то выбраться…

— Конечно, я здесь, куда я денусь, балда ты этакая? Я знаешь какую чудную прогулку предпринял, разыскивая тебя! Лапы все стер, и брюхо к спине липнет! Что с тобой произошло?

Дрожа всем телом, Надоеда сел и уткнулся мордочкой в косматый бок друга.

— Как странно, — выговорил он погодя. — Мы-то ведь думали, что теперь никогда не будем испытывать ни голода, ни жажды… А я снова хочу есть, и в горле пересохло…

— Еще бы! — сказал Рауф. — Столько времени здесь проваляться! Как ты сюда попал?

— Я провалился, Рауф. Как обычно. И ты, думаю, провалился тоже, нет?

— Провалился? Не глупи! Я много миль пробежал! Вот, лапу в кровь стер, понюхай!

— Рауф, ты не понимаешь, что случилось, верно? Не знаешь, где мы находимся?

— Ну, я надеюсь, ты мне объяснишь… Только покороче — нам надо раздобыть какой-нибудь еды!

— Ты хоть скажи, с тобой-то что было, после того как я… ну… когда я… когда весь воздух на куски разлетелся? Рауф, я не хотел, правда, я знаю, что я кругом виноват, но я ничего поделать не мог… Это само собой происходит… В первый раз было хуже всего. Мой хозяин… Но в этот раз тоже… Я не знаю, кто был тот бедный человек возле машины, но он был из них, из хозяев… он был очень печальный…

— Надоеда, говори толком! Какой еще хозяин? Что там на куски разлетелось? О чем ты?

— Рауф, ты еще не понял? Мы оба мертвы, и ты, и я. Я убил нас обоих. Мы угодили сюда, потому что это все я уничтожил — весь мир, насколько я понимаю… Был такой взрыв, Рауф! Ты должен был его ощутить, где бы ни находился! Неужели не помнишь?

— Лучше расскажи, что ты помнишь, — посоветовал большой пес.

— Я возвращался, следуя за тобой и за лисом, — начал терьер. — Трава и камни почему-то очень громко шумели у меня в голове. Такой звон или гудение, ну, как на очень сильном ветру. А потом появился тот темноволосый, смуглый человек и стал меня звать. И я вышел на дорогу… совсем как тогда… я подошел к этому человеку и забрался в машину, и тут… и тут-то все разлетелось… Это я сделал, я все разнес, в точности как в тот раз. А потом я убежал, еще до того, как приехала белая машина, в которой воет сирена…

— Ага, — сказал Рауф. — Эту белую машину я, похоже, видел, когда тебя разыскивал.

— Это все исходит от меня, Рауф. Из моей головы. Это я убил того человека. Это я вдребезги расколол весь мир…

— Ну, это ты брось. Ты ничего такого не сделал. Скажи лучше, сюда-то тебя как занесло?

— Говорю же, провалился, как и ты сейчас. Я временами проваливаюсь сам себе в голову. Вот и сейчас… Уже два дня…

— Давай вместе выйдем отсюда, Надоеда. Сам увидишь, что ошибаешься.

— Нет, Рауф, никуда я отсюда не пойду. Там только камни и осколки стекла, как в тот раз. Ты не знаешь, ты не можешь этого знать, но со мной уже случалось подобное…

— Надоеда, а давай-ка просто вылезем отсюда и разыщем что-нибудь пожрать! Говорю тебе, кишки уже слиплись.

— Я тебе всю правду расскажу, Рауф. Ты только послушай меня. Давным-давно, когда на свете еще были города — когда существовал реальный мир, — я жил с хозяином в его доме. Знаешь, он принес меня туда маленьким щеночком. Он так славно ухаживал за мной, что я даже не помню, когда меня отняли от мамы. В те дни я даже как-то не воспринимал своего хозяина как человека, а себя — как собаку. Просто он да я, я да он, все время вместе! Ну то есть я знал, конечно, кто из нас кто, но это так легко забывалось… По ночам я спал у него в ногах, а утром приходил мальчик и засовывал сложенные бумажки в щель посредине двери, что вела на улицу. Я всегда это слышал и сразу бежал вниз, подбирал эти бумажки, нес наверх и будил хозяина. Он угощал меня печеньем из коробки, а себе делал горячее питье. А затем мы начинали играть с этими бумажками. Он их разворачивал во всю ширину — они были такие черно-белые, и у них был такой резкий и влажный запах. Хозяин садился на постель и расстилал их перед собой, а я старался подобраться к нему и подсунуть под них нос. Он притворялся, что сердится, и хлопал по бумаге рукой, а я хватал ее и утаскивал, чтобы куда-нибудь засунуть. Глупо звучит, да? Но я думал: как это здорово, что он велит тому мальчику каждый день приносить свежий ворох бумажек просто затем, чтобы мы с ним могли поиграть в эту игру. Мой хозяин… он был всегда таким добрым!

А потом он вставал и шел в комнату, где была вода. Там он покрывал себе лицо чем-то белым, сладко пахнувшим, а потом это белое снимал. Не знаю, зачем он это делал. Я всегда ходил туда с ним, садился поблизости и смотрел, а он все время со мной разговаривал. Я думал, что должен за ним присматривать, мне это нравилось. Знаешь, Рауф, главнейшая штука в жизни с хозяином — это то, что ты зачастую не можешь взять в толк, чем он занимается и ради чего, но ты просто знаешь, что это твой человек, и он мудрый и добрый, и ты — часть его жизни, и он тебя любит и ценит, и ты чувствуешь себя от этого очень важным и счастливым.

Ну вот, а потом он спускался вниз завтракать, затем надевал старое коричневое пальто с желтым шарфом, сажал меня в машину и вез в другой дом, довольно далеко от нашего. Да, Рауф, в те дни дома еще никуда не успели исчезнуть, ведь это было до того, как я все испортил… В том доме мой хозяин оставался весь день, а на столе у него время от времени звонил звонок. Люди приходили переговорить с ним, и там тоже была уйма бумаг, только по какой-то причине мне не позволяли с ними играть. Зимой зажигали огонь, и я грелся рядышком на ковре. В том доме все было здорово, только звонок на столе мне не нравился. Я не хотел делить с ним хозяина и всегда лаял, когда он звонил. Я точно не уверен, но, по-моему, это был какой-то зверек, ведь когда он звонил, хозяин брал его в руки и разговаривал с ним, а не со мной.

Подруги у моего хозяина не было. Только одна женщина время от времени приходила из дома по соседству и наводила порядок. У нее были седые волосы и передник в красную полоску. Она выкатывала такую жужжащую штуку на колесиках и толкала ее перед собой, а позади через весь пол тянулась такая длинная черная веревка. Один раз я схватил эту веревку и начал было грызть ее для забавы, и женщина так раскричалась! Нет, Рауф, на самом деле она была добрая, я даже не помню, чтобы она еще когда-нибудь на меня сердилась. Но тогда она вытолкала меня из комнаты и никогда больше не пускала туда, где жужжала и гудела та штука. Наверное, это тоже был какой-то зверь. Я сам видел, как он подбирал с ковра и заглатывал обрывки бумаги и всякие мелкие соринки. Как по мне, это в пищу не годится, но мало ли что едят, например, птицы. Или ежи. Правда, в отличие от животных, у этой штуки совсем не было запаха.

По вечерам, а иногда и в середине дня, когда мой хозяин заканчивал свои дела в том, другом доме, мы отправлялись с ним на прогулку. Иногда просто бродили по парку, а иногда блуждали по лесу и вдоль реки. Мы ходили подолгу, я гонял водяных крыс и серых белок, а еще хозяин бросал мне палочки, чтобы я их приносил. Бывали дни, когда он совсем не ездил в дом с бумагами, и тогда, если только он не начинал рыться в саду, мы с ним уходили гулять на много часов! А позже, вечером, мы усаживались с ним у огня. У него был такой мерцающий ящик, в который ему нравилось смотреть. Этого я тоже никогда не мог понять, но, наверно, в этом был какой-то смысл, раз ему это нравилось. Иногда в саду принимались орать коты, и я настораживал уши, а мой хозяин смеялся, щелкал языком и шел открывать заднюю дверь. И я вихрем вылетал в сад и громко лаял — гав! гав!.. — и все коты удирали как ошпаренные, а хозяин смеялся: «Молодец, Надоеда! Так их!»

Нам всегда было весело вместе… Не знаю даже, что бы он без меня делал? Кто приносил бы ему по утрам бумажки, кто приносил бы палочки, которые он бросал, кто лаял бы у двери, когда к нему приходили другие люди, кто, наконец, гонял бы котов из сада?.. И я вот что тебе скажу, Рауф: я правда был хорошим псом — не то что никчемный «дворянин» из соседнего двора, который подрывал клумбы в хозяйском саду, лопал в три горла и отказывался подходить, когда его звали! Он вообще ни одной команды не знал и слушаться не желал! Нет, Рауф, я был совсем не таким! Я его презирал. Я никогда не был зазнайкой, но, честно, от его запаха меня просто тошнило…

У нас дома всегда был порядок! Меня кормили каждый вечер, когда мы возвращались домой, и больше — ни-ни. Ну, разве только тот кусочек утреннего печенья. И небольшое лакомство перед поездкой на машине. Хозяин меня часто вычесывал и временами что-то закапывал в уши. И еще он два раза возил меня в такое место, где меня осматривал белый халат… Не рычи, Рауф! Это был хороший, правильный, добрый белый халат. Да, представь, и такие раньше встречались. В те времена я и понятия не имел, что они бывают совсем другими.

Хозяин никогда не позволял мне забираться на кресла, только к нему на кровать, и там, в ногах, был постелен такой славный, прочный коричневый плед… Мой собственный плед, Рауф! Мой собственный и больше ничей! А еще у меня был свой стул. Старый, конечно, только я его быстренько еще больше состарил… Я на нем все сиденье изодрал! Я так любил этот стул, потому что он пах мною!

Я всегда прибегал на зов и всегда делал то, что мне велели. Это потому, что у меня был очень хороший хозяин. Он умел как-то так все устроить, что тебе самому хотелось выполнить то, о чем он тебя просит. И я радостно слушался, потому что доверял ему. Если он считал, что вот так-то и так-то поступать правильно, значит, так оно на самом деле и было. Помню, как я разок лапку поранил… знаешь, Рауф, даже наступить на нее не мог, и она вся распухла. Тогда он положил меня на стол и все время со мной разговаривал — негромко так, дружелюбно. Он взял мою лапу, и я стал ворчать и показывать зубы, а он все говорил, и тогда я… я… Рауф, я его прихватил зубами за руку, я просто не мог больше сдерживаться… Я чуть не помер от стыда, когда осознал, что наделал, а он и ухом не повел! По-прежнему держал мою лапу и все говорил, говорил… И вдруг вытащил из подушечки здоровенную колючку, а потом чем-то замазал. До сих пор помню этот запах, Рауф, тогда я в первый раз учуял его. Тогда я его не боялся.

Я в точности не уверен, но те мужчины и женщины… ну, те друзья, с которыми он разговаривал и вместе сидел в доме с бумажками… они, по-моему, его слегка поддразнивали из-за того, что он не завел себе подруги и жил со мной вдвоем, и только та седая женщина в переднике иногда к нам заходила. Ты же знаешь, Рауф, никогда нельзя точно понять, о чем говорят между собой люди, но они временами показывали на меня пальцами и посмеивались, поэтому я так и решил. Только мой хозяин не обращал внимания на эти подначки. Он почесывал меня за ухом, похлопывал по спине и говорил: «Надоеда, ты молодец! Ты лучше всех!» А потом брал свою палку и мой поводок — и я понимал, что мы отправляемся гулять, и с громким лаем пускался в пляс у двери.

В те времена я недолюбливал только одного человека. Знаешь, Рауф, у моего хозяина была сестра, и я ее терпеть не мог. То есть я думаю, что она доводилась ему сестрой, потому что она была на него очень похожа, да и запахи у них были похожи. Иногда она приходила в дом и некоторое время оставалась у нас, и тогда… ох, потроха и печенки, нам этого не понять! Даже по ее голосу, который был такой… ну… точно песок под половиком… можно было понять, что ей не нравится, как все заведено у нас в доме. И еще в такие дни я никогда не мог найти свои вещи. Ну там, косточку, мячик, любимый старый коврик под лестницей. Она считала, что все это непорядок, утаскивала куда-то и прятала. А однажды она пихнула меня — даже не пихнула, а стукнула шваброй, когда я спал на полу, и тогда мой хозяин вскочил со стула и сказал ей, чтобы она никогда больше так не делала. Но в основном он, по-моему, боялся ей перечить. Я могу только догадываться, но, мне кажется, она на него сердилась из-за того, что он никак подругу себе не заведет, а он как будто чувствовал себя виноватым, но ничего менять не хотел. Если я прав, тогда легко догадаться, за что она меня не любила. Да что там, она меня попросту ненавидела! Она, конечно, притворялась, что я ей нравлюсь, но я-то чуял ее отношение! Когда она приходила, я съеживался и шарахался прочь, и другие люди, должно быть, думали, что она меня обижает. Впрочем, так оно и было! А потом… потом…

Знаешь, что самое смешное, Рауф? Я с самого начала знал свое имя, а вот как звали моего хозяина — понятия не имею. Может, у него, как у лиса, и вовсе не было имени. А вот у его сестры имя было, и я его даже знаю, потому что хозяин его часто произносил. Я всегда чуял, когда она входила в ворота, и тогда мой хозяин выглядывал в окошко и всегда со смехом произносил одно и то же: «Энни Моссити[30] кнамидет!» Тут я иногда принимался рычать, но ему это не нравилось. Он не позволял мне непочтительно с ней обращаться, даже когда ее самой поблизости не было. У нас в доме было принято людей уважать. Всех людей, Рауф… Только я все равно думал, что такого длинного и звучного имени она никак не заслуживает. Поэтому я про себя всегда отбрасывал «кнамидет» и думал о ней просто как об «Энни Моссити», или даже вовсе «Моссити». Однажды хозяин устроил мне выговор — уж очень бурно я радовался, когда она уходила, а он нес к двери ее сумку. Рауф, я правда не мог не плясать, ведь она отбывала восвояси! И потом, после ее ухода мне всякий раз бывало какое-нибудь послабление, которого она нипочем бы не допустила. Ну там, к примеру, сливки с блюдечка долизать…

А потом настал день, когда… когда…

Голос Надоеды сорвался на безутешный плач, фокстерьер начал тереться искалеченной головой о солому. Порыв ветра шевельнул старый мешок, свисавший с гвоздя над их головами, и ткань хлопнула, точно крылья огромной хищной птицы.

— Однажды вечером… — справившись с собой, продолжал Надоеда, — однажды вечером, в самом конце лета, мы вернулись из того дома с бумажками. Хозяин чем-то занялся, а я, выбравшись в сад, улегся подремать на солнышке, под кустами рододендронов у ворот. Знаешь, Рауф, летом на них распускаются огромные розовые цветы, размером в половину твоей головы, и над кустами, жужжа, вьются пчелы. У меня в тех кустах было излюбленное местечко, что-то вроде тайного логова. Там я всегда чувствовал себя в полной безопасности и пребывал в абсолютном счастье. Помню, солнце уже садилось, когда я проснулся с приятными мыслями об ужине; я был настороже и готов к немедленным действиям — ну, ты знаешь, каково это, когда хочется есть. И вот тут-то я расслышал сквозь листву шаги, а потом увидел, как мелькнул желтый шарф. Я не ошибся — это и вправду был мой хозяин, и он направлялся к воротам, неся сложенную бумажку в руке. Я понял, что было у него на уме, — он, верно, собирался поиграть с тем большим красным ящиком. Помнишь, я тебе рассказывал, что людей хлебом не корми, только дай с бумажками повозиться? Ты и сам говорил, что они временами брались за них даже тогда, когда ты тонул в железном баке… Наверное, для них это такая же излюбленная забава, как для нас — все обнюхивать. У них и на улицах все устроено для их любимой игры. Мы, собаки, сразу бежим к фонарным столбам, а они себе поставили большие, круглые, красные ящики для бумажек. Честно тебе скажу, я никогда не мог взять в толк, отчего некоторые хозяева — слава звездному псу, не мой! — так не любят, чтобы их собаки обнюхивали фонарные столбы и задирали возле них лапу. Ведь сами-то они занимаются тем же возле красных ящиков! Небось тоже метят свою территорию и самоутверждаются — а нам почему нельзя? Когда человек отправляется на прогулку, а происходит это обычно по вечерам, он нередко берет с собой бумажку, хранящую его запах, и сует ее в один из этих больших красных ящиков. И если он вдруг встречает другого человека, мужчину или женщину, за тем же самым занятием, они начинают разговаривать. У них это примерно то же, что у нас — обнюхиваться, ну да ты сам знаешь.

Так вот, Рауф, мой добрый хозяин питал столь же здоровую любовь к играм с бумажками, как правильная собака — к посещению уличных столбиков. Бывало и так, что, возвратившись вечером домой из того дома, куда мы с ним ездили днем, он садился за стол еще немного поскрестись в бумажках и пошуршать ими. А потом нес их на улицу, туда, где стоял красный ящик, и бросал их внутрь сквозь щелку.

Короче, Рауф, в тот вечер я без труда сообразил, куда он направлялся. Он почти всегда звал меня с собой, когда шел со двора, но в тот вечер, видно, просто не нашел меня и решил ненадолго выйти один, а на прогулку со мной отправиться попозже. И вот он вышел за ворота, и минуту-другую спустя мне подумалось — а почему бы не побежать следом и не нагнать его по дороге? Он небось удивится моему появлению, то-то весело будет!.. Я дождался, когда он завернет за угол в конце нашей улицы, выскочил из-под кустов и перепрыгнул ворота. Я умел высоко прыгать, у меня здорово получалось. Этому фокусу меня обучил хозяин. Бывало, подзовет меня и скажет: «А кто сахарку хочет? Оп-ля!» — и я лечу мячиком через стол, и он мне сразу дает кусочек сахара. Так вот, я одолел ворота и побежал за угол вслед за хозяином.

Большой красный ящик стоял на другой стороне дороги, а дорогу эту, Рауф, надо было пересекать очень осторожно, потому что по ней то и дело ездили грузовики и всякие другие машины. Когда хозяин водил меня в ту сторону, он всегда пристегивал поводок и неизменно переходил улицу в одном и том же месте, там, где она была раскрашена черным и белым. Я пересекал ее там множество раз, только там и больше нигде. Подбежав, я увидел хозяина — он как раз походил к тому самому месту, постукивая палкой и неся в руке бумажку, и я сказал себе: «А сейчас мы его удивим!»

И я обогнал его, Рауф, я проскочил перед ним и выскочил на черное с белым.

Надоеда умолк и некоторое время лежал, крепко зажмурившись, на мокрой соломе. Рауф терпеливо ждал, почти надеясь, что его друг прервет повествование и этим предотвратит или отменит ожидаемый страшный финал. У всякого мелькают подобные мысли, когда близится к развязке печальная и пугающая история. Так архонты Древних Афин обвинили во лжи брадобрея, который первым сообщил им о поражении при Сиракузах: ведь признание его лжецом означало, что он и вправду солгал и, стало быть, никакого поражения на самом деле не было.

Двигавшаяся на запад луна осветила пятачок пола, на котором лежали собаки, и ее свет, казалось, пресек попытки Надоеды скрыть окончание своего рассказа. Он открыл глаза и снова заговорил:

— Я добежал уже до середины дороги, когда услышал сзади голос хозяина: «Надоеда! Стоять!..» Я говорил тебе, что всегда слушался его, вот и в этот раз я по первому его слову замер на месте. И тут… тут раздался жуткий визг… а хозяин бросился ко мне, подхватил на руки и швырнул вперед, на другую сторону улицы, где я свалился в канаву… Рауф… Рауф, падая, я услышал удар… это грузовик ударил его… Более страшного звука я в жизни своей не слыхал! Никогда не забуду, как он стукнулся головой о дорогу… Если бы только я мог выкинуть это из памяти! Его голова на дороге!

Повсюду разлетелись осколки стекла, один из них поранил мне лапу. Из грузовика выскочил человек, сбежалась толпа людей — сперва один или два, потом их стало много. Они вытерли моему хозяину лицо… одна его сторона была вся в крови… а на меня никто внимания не обращал. Потом зазвенела и завыла сирена. Подъехала большая белая машина, и из нее вышли люди в синей одежде. Помнишь, Рауф, я рассказывал про тот звонок на столе у моего хозяина? Они привезли с собой почти такой же, только побольше и ужасно громкий. Должно быть, они хотели, чтобы он с ним поговорил, но у них ничего не получилось. Он не открывал глаз и не двигался, лежа на дороге. У него вся одежда в крови была… Люди вокруг все понимали, Рауф, я видел, что они все понимали. Водитель грузовика говорил что-то и плакал, он был совсем молоденький, сущий мальчишка. Потом один из людей в синем заметил меня и ухватил за ошейник. Седая тетка в переднике — а она там тоже была, туда, по-моему, соседи со всей улицы прибежали — взяла меня на поводок и отвела к себе домой. Только она больше не была доброй, Рауф. Теперь она меня ненавидела. Они все меня ненавидели! Она заперла меня в подвале, где у нее лежал уголь. Но я принялся выть и голосил так, что она выпустила меня оттуда и оставила в кухне.

Что было потом, я помню плохо. Хозяина своего я больше не видел. Наверно, они положили его в землю. У них это в обычае, ты знаешь. А на другой день приехала Энни Моссити. Как она посмотрела на меня, переступив порог кухни!.. Никогда не забуду этот взгляд. У нее ни словечка доброго не нашлось для несчастного пса, оставшегося без хозяина. Она что-то сказала седой женщине, и потом они обе ушли, притворив дверь. Еще через день она вернулась с корзинкой, посадила меня в нее и куда-то повезла на своей машине. Это точно была не наша машина, там повсюду был только ее запах. Поездка выдалась долгой, а когда мы наконец остановились, она отдала меня одному из белых халатов. Правда, Рауф, я думаю, она вошла в такие хлопоты только потому, что хотела, чтобы со мной сотворили что-то ужасное!

Большой пес долго молчал. Потом спросил:

— Так ты из-за этого все время повторяешь, что падаешь? — Фокстерьер не ответил, и Рауф продолжал: — Говорю же, этот мир — скверное место для животных. С таким же успехом ты мог бы свалиться сюда откуда-нибудь с небес, Надоеда. Туда, где ты когда-то жил, обратного хода нету, согласен? Утешайся хотя бы тем, что самое плохое уже случилось и оно больше не может повториться.

— Еще как может, — всхлипнул терьер. — И повторяется. Вот в чем ужас-то, Рауф. Калечить, причинять боль, морить голодом — это еще не худшее, что способны выдумать люди. Они могут изменить весь мир — мы с тобой это видели, ты и я. Но только теперь я догадался, что они совершили все это через меня! Случилось ровно то, чего так хотела Энни Моссити. Не знаю, что она велела учинить со мной белым халатам, но с тех пор все, что ни есть ужасного, рождается в моей голове. И это повторяется опять и опять! Именно там зарождается все плохое, а потом выходит наружу, как личинки, которые вылезают из тухлого мяса и превращаются в мух. Помнишь, когда мы удрали от белых халатов, мы думали, что люди убрали куда-то все садики и дома? Так вот, Рауф, на самом деле это я все уничтожил. Тот водитель грузовика, который начал кидаться в меня камнями, знал, кто я такой. И человек с черно-белыми овчарками, он тоже знал. То, что произошло с моим хозяином, повторилось снова. Белая машина с громким звонком… ты сам ее видел возле моста. И человек с машиной у моста, человек с добрым голосом и смуглым лицом… Это я убил его, Рауф! Говорю тебе, нет больше никакого внешнего мира, есть только рана в моей голове. Все там, внутри. И ты тоже. Поэтому никуда я больше не пойду, хватит. Если я помру и на этом все прекратится — значит, буду сидеть здесь, пока не перестану дышать. С другой стороны, почем знать, может, я уже умер? А может, и моя смерть вовсе ничего не изменит.

— Лис нас бросил, — сказал Рауф. — Я пошел тебя искать, а он не захотел.

— Ты винишь его?

— Я думаю, он просто следовал своей природе. Что ж, теперь будем обходиться без него. Знаешь, я не все понял, о чем ты тут рассуждал, но, полагаю, многое правильно. А вот в том, что выхода для нас нет, я уверен. Но лично я намерен как можно дольше оставаться в живых, подобно нашему приятелю лису. А что касается смерти, так я и ей без драки не дамся, вот.

— Тебя просто застрелят, Рауф. Когда ружье… Тот смуглый человек…

— Уже пытались, — ответил большой пес. — В меня стрелял один из тех людей, что стояли возле белой машины.

— Шум разбивает мир на части, как камень, упавший в лужу, разбивает поверхность воды. Но потом осколки мира собираются вместе, как смыкается вода в луже. И это может повторяться до бесконечности…

— Ну хватит пережевывать одно и то же! — свирепо зарычал Рауф. — Никто ничего не украдет — все будет на месте, когда ты выглянешь наружу! Давай, давай, поднимайся! Вот найдем что-нибудь поесть, и ты мигом убедишься, что еще жив!

— Опять на овец охотиться?

— Нет, с этим пока никак. Я едва стою и сейчас не смогу ни догнать, ни убить. Поищем лучше помойку, желательно такую, где собаки переполох не поднимут. Вот тогда, на сытое брюхо, и будем решать, что дальше делать.

И Рауф во второй раз перепрыгнул нижнюю створку двери. Надоеда, в глубине души чувствовавший некоторое облегчение — как обычно бывает, когда поделишься с кем-нибудь своим горем, — последовал за ним. Оказавшись снаружи, псы, не имея ясной цели и направления, медленно двинулись к югу — туда, где вершина Хай-Уоллоубарроу подпирала лунное небо.


Вспышка VI

Какое место в Озерном крае превзойдет красотой и величием верхнюю точку перевала Рейнус, где в поднебесной вышине одиноко стоит Камень трех графств? Где, если не здесь, бьется сердце Озерного края, — здесь, где северный отрог Конистонского кряжа сходится с южной оконечностью громадной подковы Скэфелла, а Лэнгдейл тянется к Даннердейлу через безлюдные пустоши, заваленные камнями и заросшие вереском? Не поленитесь подняться сюда, читатель, будь то ясным июньским утром или в сумерках дождливого ноябрьского вечера! Прикройте глаза и коснитесь пальцами выщербленного края знаменитого камня… Что вы услышите? То же, что услышали бы тысячу лет назад. По обе стороны будет выть ветер, летя над голыми скалами, скатываясь неровными порывами по склонам, ударяясь о нависающие утесы, величественные и неподвижные, точно соборы. Впереди и позади вас, далеко-далеко внизу, станут перекликаться ручьи, и ветер донесет до вас их голоса. Прокричит ястреб или сарыч, что плывет в воздушных потоках, ведомый многовековыми инстинктами. Подаст голос кроншнеп, спугнет тетерева овца, пасущаяся у Ветсайд-Эджа, и тот взовьется, громко хлопая крыльями. Овца же протопает раздвоенными копытцами по грейдеру… да, а вот этот звук уже принадлежит нашему веку. Откройте глаза, читатель! Больше нечего слушать, разве что караулить проезжающую машину да ловить тонкие голоса горной чечетки, шеврицы, сорокопута.

Что вы видите кругом? Ибо ветер, хоть и выжимает слезы из глаз, тем не менее растаскивает туман, который, точно ватное одеяло, глушит все звуки, не дает отличить север от юга и вынуждает чуть не ощупью, спотыкаясь, пробираться от одной каменной пирамиды к другой либо отыскивать ручеек и вместе с ним спускаться ниже уровня тумана. Итак, что вы видите?

К югу от вас на целую милю выгибается Ветсайд-Эдж, спускаясь от Грейт-Каррса до самой низины под Ломаными утесами, где холодная речушка Брэтей мчится к лугам Подножия и озеру Литл-Лэнгдейл-Тарн. К северу вздымается вершина Пайк-О’Блиско, южный склон которой носит собственное название — Черный утес. Прямо за спиной у вас находится пик Колд-Пайк, а по другую сторону седловины, так что отсюда не видно, притаилось маленькое озеро Ред-Тарн. В длину оно всего ярдов двести, но можно представить, как похолодело бы на душе у нашего друга Рауфа, случись ему забрести в своих странствиях на его берег!

Высокую, неровную гряду Морщинистого кряжа отсюда тоже не видно. По крайней мере сегодня, потому что ее скрывает туман — серое облако испарений, тянущихся с Гладстон-Нотта через Адам-а-Коув и дальше на Прибежищные скалы и Трехозерье. Но если отойти чуть западнее и снова пересечь водораздел, внизу откроется вьющаяся между камнями ниточка серебра. Это исток Даддона. Вбирая в себя ручей за ручьем, он становится все более полноводным и целых две мили сопровождает дорогу — до того самого моста, где произошла злополучная встреча Надоеды и мистера Эфраима. Вдоль речного русла густо растет трава. Запнетесь о кочку — и мигом растянетесь на влажном торфянике, поросшем черникой, болотным миртом и мхом, из которого тут и там торчат укутанные лишайником валуны. И повсюду — каменные стенки, сложенные из точно таких же камней, которые земледельцы — и как только терпения хватало? — собирали в полях еще лет двести назад.


Холмы кажутся безлюдными, но все же человек во многих местах оставил свой след, по крайней мере на поверхности, хотя в целом пейзаж не сильно изменился — не в пример обширному болотному краю на востоке Англии или некогда лесистому сассекскому Уилду.

Если бы с Рейнуса можно было заглянуть за Хард-Нотт, то на западном склоне, чуть выше Буттерилкета, мы увидели бы остатки поселения древнеримских времен, которое местные называют Замком, а сами римляне именовали Медиобогдумом. Здесь, где у подножия высоченного обрыва лежит ровная травяная поляна, у них была площадка для парадов. С нее, в точности как сейчас, открывалась вся долина реки Эск — до самого впадения в озеро Рэйвенгласс. Легко вообразить, как легионеры держали здесь строй, на все лады кляня мокрые, продуваемые ветром вересковые пустоши. Должно быть, насморк донимал их не меньше, чем ползавшие в туниках вши.

А вот долиной Даддона когда-то владел вельможа из числа норманнских завоевателей, и это земельное наследование упомянуто в Книге Судного дня[31]. Позднее на том месте, где вы стоите, разжигали сигнальный костер, передавая вести о продвижении испанской Непобедимой армады[32]. Через Рейнус пешком путешествовал поэт Вордсворт[33]; он очень хорошо знал долину Даддона и на закате жизни даже посвятил ей подборку сонетов. Здесь побывало еще немало других людей — Арнольд из Регби[34], Рескин[35], Дж. М. Тревельян[36], Беатрикс Поттер[37], едва ли не все покорители Эвереста от Мэллори[38] до Хиллари[39]… и, среди прочих, некий мистер Свичбург Б. Таскер из штата Небраска; в прошлом году, будучи в отпуске, он заехал сюда в арендованном «Рено» и выцарапал свое имя на боку ближайшей скалы. Впрочем, не исключено, что он не сам ее испоганил, это вполне мог сделать кто-то другой. Ладно, Свичбург, мы на тебя не сердимся, старина! Пройдут дожди, и по камню расползется лишайник — какой-нибудь parmelia conspersa или, возможно, рыжеватый lecidea dicksonii, — так что и тебе уготовано место в истории, наряду с римлянами и А. Э. Хаусменом[40]. Примерно такое же, как мне самому, вам, читатель, и, если на то пошло, Рауфу с Надоедой.

Есть ли на свете хоть кто-нибудь, кому время от времени не хочется уединения и кто не лишен этой утешительной силы, пусть даже он и не осознает своей утраты? Много веков человек пренебрегает царством великого Пана и всячески урезает его границы, избегая вступать в пределы этого царства одиночества и тьмы, — несомненно, досыта нахлебавшись того и другого в минувшие эпохи, причем не по своей воле. Мы привыкли облекать добро в белый цвет, а зло — в черный, это нам с самого детства внушают, притом что половину человеческой расы составляют чернокожие. «Если свет, который в тебе, есть тьма, то какова же тьма?»[41] — так выразился однажды Господь, но мы, не поняв метафоры, до сих пор молим Его ниспослать нам как можно больше света и даже — спаси и сохрани! — представляем себе вечное блаженство как один нескончаемый день. Если так, то как тогда быть с нашими сновидениями? С мечтами, которые слетаются из темноты к пламени костра? С иллюзиями, которые везет сквозь ночь упряжка Гекаты[42]? Лично я не променял бы их и на золотые короны. Как это можно — насовсем изгнать ночь? Для нас, детей человеческих, свет и тьма немыслимы друг без друга. Можете не соглашаться, вам же хуже будет. Великий Пан отступил, если не вовсе обратился в бегство, перед лицом геодезистов и строителей городов — этих замечательных и очень полезных людей с их уличным освещением, логарифмическими линейками, непромокаемыми плащами и резиновыми сапогами, не боящимися дождя. По-вашему, читатель, они неплохо сработали? О да, ведь еще сто лет назад слишком многие одиноко прозябали в потемках, а теперь у нас нет места ни неведению, ни страху, а суевериям — и подавно (ну, скажем так, почти). А как мобильны стали современные люди! В погожую летнюю субботу на вершине Скэфелл-Пайка не протолкнуться от удачливых скалолазов, которые, прежде чем лезть в гору, добирались сюда на поездах, автомобилях и мотоциклах, а иные — даже на самолетах. Никому больше нет нужды погружаться в то одиночество, где Сократ в ночи кутался в старый плащ, Иисус посрамлял Сатану, а Бетховен в своем костюме огородного пугала шествовал по полям, и глас Божий морским прибоем звучал в пустой раковине его пораженного слуха. Странный парадокс! В уединении великий Пан наделяет нас достоинством, которое так легко рассеивается среди многоголосия людских толп. Великий Пан — наполовину животное, так что жалость ведома ему не более, чем тому же лису. На одиночек, неспособных противостоять ему, он насылает страх, пугающие иллюзии и даже сумасшествие. Но если изгнать его насовсем, если окончательно нарушить равновесие света и тьмы, не дождемся ли мы безумия другого рода — еще худшего, пошлого и убогого? Не поразит ли оно нас прежде, чем мы о нем догадаемся? Вы что думаете — великий Пан так и останется в стороне, бездеятельно наблюдая, как доктор Бойкотт режет, калечит, топит его создания во имя науки, цивилизации и прогресса?

Здесь, в этих самых холмах, много столетий назад обитали мужчины и женщины, которые, при всей своей грязи, плохих зубах, бесчисленных суевериях и чудовищном невежестве, обладали, подобно животным, врожденным сознанием и собственной беспомощности, и собственного достоинства. Как правило, они не задумывались о высоких материях, сосредотачиваясь на повседневных нуждах своих семей. Да, они жили в невежестве и грязи, и множество детей безвременно умирало… Ох, знать бы им о грядущих мировых войнах, в которых будет изувечено или убито столько их потомков на далеких чужих берегах, в битвах за очередное «правое дело», бесконечно далекое от сена, мокнущего под дождем, или цен на овец на ярмарке в Улверстоне. Знать бы им о многотысячных демонстрациях, дружно скандирующих громкие лозунги; о поездах, в которых едут и которые буквально разносят футбольные фанаты — подростки, жаждущие любым способом заявить протест обществу, не желающему признавать индивидуальной значимости каждого, обществу, где они сами и им подобные — всего лишь безликие единицы рабочей силы; о кинематографической и гламурной индустрии, подведомственных ей журналах, внушающих молодым женщинам некий идеал красоты, которым нужно либо руководствоваться (естественно, выкладывая немалые денежки), либо пренебречь, смирившись с участью дурнушки. Одиночество охотящейся лисы, невежество пастушьей овчарки, бездумное принятие жизни самим пастухом, который в сто первый раз лезет под дождем на крутой склон — собирать овец то на стрижку, то на обработку от паразитов… Все это, как и сами холмы, некогда образовывало на нашей планете великий континуум жизни. Неужели же рассеивать такую тьму, изгонять такое одиночество ревом двигателей и электрическим светом? Сподобившись благословения от доктора Бойкотта и сэра Айвора Стоуна?.. Только не рассчитывайте, что великий Пан (частица которого есть и в вашей душе) ничего против этого не возразит. Или что не будет назначена цена, которую потребуется заплатить.

Однако вернемся на перевал! Тем более что вы не слушаете моих рассуждений. Вы засмотрелись сквозь туман, клубящийся у Ветсайд-Эджа, на Грейт-Каррс? Или следите за сарычем, которого относит от Пайк-О’Блиско северный ветер?.. Я не могу вас винить. Последние страницы и вправду могли показаться вам многоречивыми и тягучими, но они уже перевернуты. Дальше не заскучает даже наш друг Свичбург из штата Небраска. Обратитесь на восток, к Уэстморленду, всмотритесь за мост Рейнус-Бридж и кряж Грейт-Хорс-Крэг, — вот он, Малый Лэнгдейл, вот она, дорога, что вьется по долине, постепенно одолевая подъем в восемьсот футов, прежде чем лечь нам под ноги в это ясное ноябрьское утро. Видите там, вдалеке, машину, прилежно отрабатывающую все изгибы дороги? Она зеленого цвета, по-моему, это «Триумф Толедо». А если и нет, то, во всяком случае, это автомобиль, соответствующий профессии своего обладателя. И кто же находится в ней за рулем?

Наведите, читатель, на него свой бинокль! Ну что? Я так и думал! Грядет, грядет посланец сэра Айвора Стоуна! Он нипочем не даст нам насладиться уединением и поразмышлять в тишине, так что давайте вернемся к нашей истории. Друзья мои, это действительно он! Леди и джентльмены, встречайте Дигби Драйвера, пришельца из великого и блистательного мегаполиса! Приглядимся к нему повнимательнее, если не возражаете.

Дигби Драйвер не всегда был известен под этим именем, по той веской причине, что оно не было настоящим. Когда он родился — около тридцати лет назад, вскоре после окончания Второй мировой, в маленьком городке одного из центральных графств, — его окрестили Кевином, а фамилия его была Гамм. На самом деле «окрестили» — громко сказано, ибо он вообще не был крещен (не по своей вине, разумеется). Так или иначе, он вырос с этим именем, данным ему то ли матерью, то ли бабкой, — кем именно, мы никогда не узнаем, ибо вскоре после рождения молодая мамаша препоручила его заботам бабушки, сама же навсегда исчезла из его жизни. Отчасти это объяснялось собственно появлением Кевина, ибо личность настоящего отца мальчишки была неизвестна. Мамашин муж скрипел зубами и подозревал — и, по-видимому, не без оснований — одного американского джи-ай[43], которых тогда в Англии было пруд пруди. И хотя мамаша решительно отпиралась, малыш Кевин сделался сперва поводом для семейных раздоров, а потом и причиной разрыва брачных уз, и без того не очень-то прочных. Миссис Гамм стала приглядывать замену и вскоре нашла себе сержанта из Техаса, с которым, как принято говорить, «закрутила». Судя по всему, сержанту Кевин был нужен не больше, чем мистеру Гамму, и миссис Гамм, которую, кстати, звали Мэвис, не составило труда это сообразить. К тому времени, когда Кевин выучился говорить, от Мэвис Гамм уже года два не было ни слуху ни духу, и ее мать, которая понятия не имела, по какую сторону Атлантики ей разыскивать дочь, осталась, к немалому своему недовольству, с малолетним Кевином на руках.

Уильям Блейк некогда заметил, что нелюбимым не дано любить[44]; правда, он ничего не сказал о том, как отсутствие любви отражается на умственных способностях. Способности Кевина оказались явно выше среднего, к тому же он в полной мере был продуктом своего времени. В силу обстоятельств рождения, а также благодаря усилиям детских психологов, работников службы социального обеспечения и государственной образовательной системы, он рос, не испытывая ни малейшего страха или почтения ни к родителям (ибо он их не знал), ни к Богу (о Нем, равно как и о Сыне Его, он знал еще меньше), ни к школьному начальству (которому закон запрещал применять к нему сколь-нибудь действенные дисциплинарные меры). Поэтому инициативный от природы мальчуган стал самоуверенным сверх всякой разумной меры. Ему и в голову не приходило, что его мнения и намерения могут быть неверными с точки зрения логики или морали. Он никогда не задумывался об этом, предпочитая перебирать в уме практические возможности своих действий: не станет ли кто-нибудь ему препятствовать, если он решит сделать то или другое, и, если станет, до какого момента это можно игнорировать, прежде чем переходить к обману, лобовым атакам, запугиванию — либо (если силовой вариант не проходил) к улещиванию и подкупу. Взрослым он выказывал такую же меру уважения, какую молодой бабуин демонстрирует старшим: иначе говоря, он уважал их ровно настолько, насколько они могли испортить ему жизнь или еще как-то употребить свою власть. Лет в десять Кевин познакомился с судом по делам несовершеннолетних (следствие попытки ограбить магазин, принадлежавший семидесятидвухлетней вдове, с угрозой насилия) и заключил, что привлекать к себе внимание полиции не стоит — не потому, что это чревато наказанием, а потому, что поимка выдавала его неумелость и тем самым унижала личное достоинство. На другой год, сдав отборочные экзамены[45], Кевин был допущен в классическое отделение многонаселенной местной средней школы. Как уже говорилось, он был далеко не дурак. Очень скоро ему стали очевидны преимущества хорошего образования — оно позволяло подняться над социальной средой, к которой он принадлежал по рождению. Помешать Кевину на этом пути могло только неуважение к авторитетам, помноженное на огромную любовь к собственной персоне. Ни один взрослый не смел указывать, что ему следует делать или не делать. Бабушка давно уже прекратила подобные попытки. Школьного директора можно было в расчет не принимать — он понятия не имел, как выглядят и что представляют собой процентов шестьдесят его подопечных, включая и Кевина. Классные руководители предпочитали худо-бедно уживаться с юным Гаммом, избегая конфликтов, — отчасти потому, что он, если хотел, мог показать просто отличные результаты, в основном же просто опасаясь с ним связываться. Боялись они не физической расправы (хотя он при случае мог навалять весьма неслабо), а скорее трений и разногласий с начальством, от которого в случае конфликта поддержки ждать не приходилось. Проще было придерживаться буквы закона и помочь парню развить на свой лад собственный ум, не пытаясь переделать его характер. В итоге где-то в середине шестидесятых Кевин получил государственную стипендию и начал изучать социологию в одном из провинциальных университетов.

Вот когда он по-настоящему расправил крылья! Не было ни одного правого дела, за которое он бы не вступился, ни одного «бумажного тигра»[46] (его любимое выражение), которого он бы не поймал. Когда в университет пожаловала с официальным визитом королева, во главе шумного протеста оказался именно Кевин; правда, дело не пошло дальше перебранки с кем-то из монаршего сопровождения и университетским начальством. Когда президент одной из южноамериканских республик, посещая Англию, имел наглость отобедать в пригородной гостинице с ректором и другими высокопоставленными лицами, именно Кевин с единомышленниками ворвался на территорию, устроив погром в гостиничном садике и нанеся телесные повреждения кое-кому из гостей, в том числе двум хрупким немолодым дамам. Благодаря его бдительной заботе об общественных интересах южноафриканским регбистам отсоветовали проводить назначенную было встречу с командой университета, и матч был отменен. К гастролям балетной труппы из Советского Союза он по какой-то одному ему ведомой причине отнесся более благосклонно, но, когда университетское начальство решило обзавестись усиленными дверями, дабы предотвратить незаконное проникновение в административные кабинеты, Кевин с подручными вышибли эти самые двери и на четыре дня оккупировали помещения, где уничтожили все документы с личной информацией о студентах, какие смогли найти. И, даже будучи по горло занят борьбой за установку на территории университета автоматов с презервативами, Кевин нашел время сколотить группу, которая неистовым шумом и демонстрацией насилия сорвала выступление министра от консервативной партии на митинге профсоюза. (Это произошло вскоре после удачного осквернения местной церкви, викарий которой передал пожертвования прихожан неимущим арабам… а может, евреям — какая разница?) Не исключено, что ему даже удалось бы осуществить свою заветную мечту, а именно — добиться отмены письменных экзаменов, предшествующих присуждению ученой степени… но на него неожиданно обрушилась неприятность личного свойства, ввергшая его в противостояние с людьми, одолеть которых даже ему оказалось не по силам.

Естественно, что, будучи верным последователем мистера Ричарда Невилла и ему подобных, Кевин вел в университете довольно бурную сексуальную жизнь, как и подобает студенческому лидеру подобного толка. Человеку его дарований и перспектив не пристало обременять себя сердечными привязанностями, хотя он и не мог допустить, чтобы неудовлетворенные природные инстинкты ущемляли свободу его духа. Соответственно, когда он был на третьем курсе и одна из его подружек, темнокожая девушка, обнаружила, что беременна, Кевин без обиняков заявил ей, что она сама во всем виновата, ибо не позаботилась о необходимых мерах предосторожности. Однако девица не отставала от него, и, когда она в очередной раз заявилась к нему под вечер и закатила сцену, Кевин дал ей затрещину и вышвырнул вон. Одна беда: он не учел, что его подружка происходила из уважаемой вест-индской семьи. На родной Ямайке ее отец был директором школы, один из старших братьев — офицером-десантником, а другой — профессиональным ныряльщиком, работавшим в торговом флоте. Эти двое, узнав от Луэллы подробности происшедшего, одновременно взяли на службе небольшой отпуск и явились в университет, чтобы отыскать мистера Кевина Гамма. Не следует думать, что Кевин, при всех его замашках дерзкого и отважного лидера, был напрочь лишен чувства реальности. Подобно братьям Изабеллы, воспетой Китсом[47], он опрометью, не оглядываясь, устремился прочь из города. Укрывшись в лондонском многолюдье, он на несколько недель залег на дно. Потом друзья сообщили ему, что вест-индские джентльмены объявили во всеуслышание: если он когда-либо объявится в университете, то и они тут же подоспеют.

Сумел бы Кевин когда-либо возобновить учебу и получить, прими события иной оборот, ученую степень по социологии (сдав экзамен или миновав оный) — этого мы уже никогда не узнаем. Мы знаем только, что волею судеб читателям британских газет здорово повезло: довольно скоро Кевин нашел своим талантам новое, еще более выигрышное применение. Обитая в Эрлс-Корте, в грязной крохотной комнатушке вроде той, где скрывался беглый Джо Лэмптон, и гадая, где бы взять денег, чтобы продержаться еще неделю (рекомендации, публиковавшиеся в приложении к «Могуществу игры», особого дохода не приносили), он случайно встретил старого знакомого по университету, и тот в разговоре обмолвился, что довольно прилично зарабатывает на жизнь, состоя журналистом в «Дейли пост», и даже снискал некоторую славу, выпустив книжечку под названием «Маленький полосатый песенник». Это шедевральное произведение содержало песенки и «кричалки» на все случаи жизни вкупе с указаниями, как сорвать любой урок, церковную службу, молодежный концерт, спортивный матч и так далее. Друг сознался, что популярность книжке принесло не столько использование ее по прямому назначению, сколько отзывы в прессе (весьма скандальные и противоречивые), письма читателей в эту самую прессу — от отставных полковников, директоров и директрис школ — и полезные контакты, которые завязались по ходу дела. К примеру, его пригласил на ланч мистер Питер Дрейн, секретарь Партии юных флибустьеров, и чуть позже — редактор газеты «Любопытный Том»[48]. В общем, автор о содеянном нисколько не сожалел.

Едва ли есть необходимость отслеживать все этапы превращения Кевина в успешного и популярного журналиста «Лондонского оратора». Скажем только, что пройденный им путь занял в общей сложности около пяти лет и временами был весьма тернист, однако намеченной цели Кевин все же добился. Ни азарта, ни блестящих способностей он не растерял, но вот имидж подвергся радикальной перемене. Деталями пусть занимаются его будущие биографы, а мы лишь скажем, что он сменил имя, подстриг волосы, сделал из бородищи бородку и даже стал чаще мыться. Представляете?

Начал он как независимый журналист и вскоре убедился, как и многие до него, что, сохрани он верность своим университетским взглядам, конкуренция окажется слишком сильна: газетный мир представлял собой джунгли с давным-давно заданными правилами игры. Как ни странно, именно отказ от политики позволил ему встать на правильный путь: впервые он привлек к себе внимание, написав либретто к успешному рок-мюзиклу по мотивам моцартовской «Свадьбы Фигаро» (в этой ипостаси опера получила название «Поиметь графа»). Давая интервью телевизионщикам и газетчикам, Кевин впервые задумался о том, что неплохо бы изучить их методы и поставить на службу собственным целям. Путем проб и ошибок он нашел себя в том направлении журналистики, которое имеет дело с бытовыми историями.

Тут-то и окупилась вся его непростая жизнь начиная с самого раннего детства, а таланты раскрылись как никогда. Кевин обрел свое истинное призвание, и этим все сказано. Очень скоро он обзавелся собственной сетью надежных источников информации. Если какая-нибудь несчастная, растерянная женщина, не выдержавшая жизненных тягот, вдруг травилась газом вместе с детьми где-нибудь в Кэнонбери, в семь часов следующего утра Кевин уже стоял на ее пороге и умудрялся вытянуть нечто нетривиальное из ее мужа, доктора и соседей. Если где-нибудь в Килберне агрессивный психопат похищал и убивал ребенка, безутешной матери погибшего было не укрыться от Кевина, ибо он знал ее лучше, чем она сама. Транспортная авария на Северной Кольцевой, едва не удавшаяся попытка самоубийства в Патни, арест двух машинисток в Хитроу за попытку провезти наркотики, обвинение школьного учителя из Тоттенхема в совращении ученика, задержание и высылка из страны пакистанца, собиравшего в Тутинге дань с малолетних проституток, поножовщина, перестрелка, мошенничество, изнасилование, выплывшая наружу печальная тайна — во всех этих случаях можно было не сомневаться, что именно благодаря Кевину почтеннейшая публика не упустит ни единой детали. Он каждый раз безошибочно угадывал, что именно следует подчеркнуть (не обязательно что-то непристойное, но непременно глубоко личное и унизительное для человеческого достоинства), чтобы его персонаж стал мишенью для скоропалительного гнева или объектом публичного ужаса и отвращения. Таинство частной жизни, целомудрие, деликатность — все это таяло под его напором, как призраки в утреннем свете.

Однажды, собирая материал для статьи о порнографии и секс-клубах Копенгагена, он впервые выступил под псевдонимом Дигби Драйвер, которому предстояло обрести среди читателей «Лондонского оратора» многомиллионную известность и почти что вытеснить его подлинное имя. Этот псевдоним он позаимствовал из давно забытого комикса, популярного во времена его детства. Кевину показалось, что его журналистский имидж только выиграет от подобного, не лишенного иронии имени, подразумевавшего молодую энергию и доброжелательность и в то же время намекавшего на «рытье носом», несгибаемое упорство в добывании новостей («Дигби») и неудержимую, яростную силу («Драйвер»)[49]. Все вместе как нельзя лучше подходило сотруднику «Оратора». Скажем сразу: он не ошибся. Новый псевдоним сослужил ему хорошую службу уже тогда, в Копенгагене. Не сказав этого прямо ни в одной из статей, он исподволь подвел своих читателей к мысли: тот, кто пытается судить о платных сексуальных зрелищах с позиций традиционной западной морали, безнадежно отстал от жизни. При этом он искусно затушевывал разницу (и позаботился о том, чтобы так же думал его читатель) между теплыми, эмоциональными проявлениями сексуальности — и бездушными соитиями людей неразборчивых, подавленных или эмоционально нестабильных. Он делал тонкие намеки на толстые обстоятельства, жонглируя именами Д. Г. Лоуренса[50] и Хэвлока Эллиса[51] и оправдывая их авторитетом такие вывихи и уродства, от которых эти честные, искренние люди пришли бы в гнев и отчаяние. Ничего не поддерживая прямо и открыто, Кевин тем не менее вполне внятно донес до публики основную мысль: осуждать порнографию и платный секс могут только люди реакционно настроенные и полностью лишенные воображения, и поступать так — значит отвергать всю современную культуру, в особенности молодежную, а с нею и мнение действительно серьезных, думающих людей. Он имел несомненный успех, и в результате из Лондона в Копенгаген уехал Кевин Гамм, а вернулся Дигби Драйвер.

Я уже слышу, как читатель возмущенно спрашивает: а за каким бесом сделано столь длинное отступление в нашем повествовании про Рауфа и Надоеду, про Ж.О.П.А. и доктора Бойкотта? Не из любви же к искусству?.. Нет, ваше читательское высочество, конечно же нет! Мы с вами по-прежнему стоим на ветру, на безлюдном и пустом перевале, ожидая, пока зеленый «Триумф Толедо» завершит нескончаемый подъем из Лэнгдейла, и спрашиваем себя, что за сила способна вложить человеку камень в грудь вместо сердца. Именно такое сердце надо иметь, чтобы, беседуя с заплаканной молодой женщиной, у которой убил ребенка маньяк, держаться одного принципа: они (в смысле муж) тебя в дверь, а ты в окно. Это, пожалуй, будет пожестче, чем осматривать дворнягу, которой только что влепили разряд в триста вольт и собираются дать еще четыреста. Я даже думаю, что среди тех, кого мы называем истинно великими, из тех, чьи цели…

Но довольно рассуждений, читатель! Автомобиль уже поравнялся с Камнем трех графств. Где тебя носило, бездельница Урания[52], когда он вписывался в тот каверзный поворот над неогороженным обрывом высотой в добрую тысячу футов? Почему твои звезды не сошлись так, чтобы он загремел в пропасть?.. А впрочем, это уже не важно. Без умысла высших сил не погибнет даже воробушек, не говоря уже о собаке. Столпы «Лондонского оратора», привлеченные — как и определенная часть читающей публики — загадочными и жуткими обстоятельствами гибели мистера Эфраима, послали расследовать это дело не кого иного, как Дигби Драйвера. И можете мне поверить: если тот не нароет материала для сенсационных статей, тогда доктор Бойкотт — свингер из Копенгагена, а Надоеда настолько же здрав и разумен, как король Лир и его Шут, вместе взятые.

* * *

Надоеда в который раз прибавил шагу, чтобы догнать Рауфа. Туман, изливавшийся из его головы, точно струйка воды из крана, который забыл завернуть человек-пахнущий-табаком, вился между ними среди зарослей осоки, цепляясь за камни, из которых фермеры сложили стены, тянувшиеся через пустошь. Пахло мокрым вереском, лишайником на камнях, водой, овцами, желудями и только что прошедшим дождем.

— Куда мы идем, Рауф?

— Еду ищем, забыл? — ворчливо отозвался большой пес и остановился, чтобы принюхаться. — Ага! Чую помойку!.. Точно — она! Только далеко… во-он в той стороне. Улавливаешь?

Но терьеру было не до помоечных ароматов. На него вдруг навалилось мучительное сознание огромности пережитых потерь. Оно отнимало жизненную силу, путало воспоминания и самые мысли и не давало привычно укрыться от тягостных раздумий в каком-нибудь внутреннем тайнике. Надоеда молча стоял в мокром верещатнике, чувствуя, как превращается в крохотное твердое зернышко. Это было все, что от него оставалось, но уцелевшую малость следовало любой ценой сберегать, потому что иначе придет конец всему. Из крана вытечет последняя капля и впитается в землю.

Он тяжело дышал, наружу вывалив язык. Потом у него в голове что-то случилось, она словно перевернулась и опрокинулась, и из нее, точно грибы, полезли длинные, белые, отвратительные побеги. Они слепили, убивали, уничтожали все, к чему прикасались, опустошая склон холма, на который поднимались Рауф и Надоеда.

— Этого не может быть! — вскрикнул Надоеда, в ужасе шарахаясь от призрачных рогов, выросших из шрама на его голове. — Не может быть! — Он затряс головой, и стягивавшая ее металлическая сетка заходила ходуном, смещаясь то к одному, то к другому уху. — Джимджем! Я не могу… я не…

— Джимджем? — удивился Рауф. — Он-то тут при чем?

Большой пес стоял рядом — косматая тень в темноте, доброжелательная, но пребывавшая в нетерпении.

— Рауф, ты помнишь его?

— Джимджема-то? Еще бы. Его белые халаты убили.

— Это я его убил.

— Надоеда, хватит дурить, пойдем! Как будто я Джимджема не помню! Он рассказывал, как белые халаты всунули ему в глотку трубку и влили в желудок какую-то горькую гадость. От этого он ослеп и начал мочиться гноем и кровью. Ты к нему даже близко не подходил. Ты не убивал его!

— Та кровь и тот гной вышли из моей головы…

— Если ты не пойдешь дальше, из нее скоро потечет куда больше крови!.. Ладно, прости, я совсем не то имел в виду, я знаю, ты не в себе… но мне жрать охота, аж качает! Неужели ты не чуешь мусорные бачки?

— И ты меня прости, — кротко отозвался терьер. — Если поблизости валяется мусор и надо его отыскать, ты можешь рассчитывать на меня, Рауф! Да, я вспомнил: мы идем искать съестное. Все правильно.

Они вместе пересекли Хай-Уоллоубарроу, а затем начали крутой спуск по каменистым осыпям откоса. Справа от них падал сквозь темноту говорливый ручей. Надоеда подбежал напиться и почувствовал прямо под лапами острый запах потревоженного муравейника. Первый же укус заставил его кинуться прочь, и он нагнал Рауфа у подножия склона. Здесь пахло коровами и домашней птицей, а в холодном небе медленно занимался рассвет.

— Там, за полем, ферма, Рауф.

— Верно, но поживиться там нам вряд ли удастся. Слышишь собаку?

— Правда? А я думал, это я…

— Это ты о чем?

— Ну как тебе сказать… Частицы меня — они повсюду, Рауф. Я теперь уже и не знаю, я-то сам где?

— Если честно, я тоже сейчас не знаю, где это мы. А вот где помойка — знаю отлично! За мной!

Они дали круг через поля, далеко обходя ферму, потом перебрались через каменную стену и выскочили на подъездную дорожку. Лай сторожевой собаки постепенно затих позади них. Через несколько сотен ярдов они вышли к Даддону. Река, которую отделяло от истока уже целых семь миль, была здесь широкой и быстрой, и ясени клонили над ней облетевшие ветки, унизанные черными почками.

Здесь, где подъездная дорожка перебегала мост и вливалась в другую, пошире, стояли сараи и дом с ухоженным садом. Собаками поблизости не пахло. Чуть помедлив, Рауф отправился на зады фермы, обнюхал один из сараев и невысокую стену, после чего, подстегиваемый голодом, вложил всю свою силу в отменный прыжок, оказался наверху ограждения и перевалился во двор.

Надоеда хотел было повторить этот подвиг, но тут оказалась бессильна даже хозяйская дрессировка — у него ничего не получилось. Потерпев в третий раз неудачу, он услышал из-за стены тяжелый удар и металлический лязг: это Рауф перевернул мусорный контейнер. Обоняния терьера достигла целая симфония запахов. Спитой чай, шкурки от бекона, рыба, сыр, капустные листья… Голодный фокстерьер жалобно заскулил:

— Я… мне никак… Рауф, ты мне не поможешь? Я тут… Нет, я в самом деле дурак, — проговорил он затем. — Эта стена — она ведь не настоящая. Она только в моей голове. И я сделаю в ней дырку, если как следует захочу!

И он, прихрамывая, пошел вдоль бетонированного сточного желоба, выходившего из прямоугольного отверстия в дальнем углу стены. А за углом — ну конечно, ведь он сам их только что создал! — виднелись зеленые ворота, забранные штакетником. Сквозь них Надоеда увидел очень занятого Рауфа. Перевернув мусорный контейнер, большой пес растаскивал по двору его содержимое. Надоеда распластался по земле и подлез под ворота.



— Рауф, осторожнее! Это жестяная банка, она острая!

Рауф поднял голову. Предупреждение запоздало — с его верхней губы уже капала кровь.

— Видали и поострее, — буркнул он. — Не дрейфь, Надоеда, прорвемся! Живы — значит, не пропадем! Вот тебе славная свиная косточка, грызи на здоровье!

Надоеда лизнул кость и почувствовал, что и впрямь голоден. Облюбовав безветренное местечко за сараем, он принялся грызть доставшееся ему лакомство.

* * *

Филлис Доусон проснулась внезапно, как от толчка. Посмотрела на часы, потом глянула на окно. Было начало восьмого, и снаружи начало светать. Утро занималось пасмурное и холодное, по ветру летели листья, а в стекла временами принимался стучать дождь. Что-то разбудило ее, какой-то необычный шум. Но что это было? У Филлис мелькнула было мысль о грабителе, забравшемся в магазинчик, но она ее сразу отбросила. В семь утра воры по магазинам не лазят. А вот с запертыми на ночь колонками автозаправки кто-то, возможно, и воевал. Такое уже бывало.

Филлис выбралась из постели, накинула халат, сунула ноги в домашние тапочки и выглянула в окно. Перед домом никого не было видно, и дорога была пуста. На карнизе стены дождь дочиста отмыл выбитый в камне силуэт огромного лосося, которого много лет назад поймал в Даддоне ее отец. Сама река бежала по другую сторону стены, полноводная, шумная, бурливая, ее воды задевали то побег плюща, то низкую ветку. Неровные волны чередой убегали под мост.

Тут Филлис наконец определила — по крайней мере на слух, — где происходит безобразие. Что-то возилось, стучало и громыхало на задворках дома.

Она позвала сестру:

— Вера! Не спишь?

— Уже нет, — отозвалась та. — Шум слышишь? Может, на задний двор овца забрела?

— Не знаю пока, — сказала Филлис. — Сейчас посмотрю. — И она прошла к окну, выходившему на задворки. — Боже мой, да тут у нас две собаки! И одна — ну просто огромная! Весь мусор раскидали, разбойники! Ох, я их сейчас…

— Чьи это собаки? — спросила Вера, тоже подходя к окну. — Что-то я их не припоминаю…

— Всяко не Роберта Линдсея, — сказала Филлис. — И не думаю, чтобы это были псы Томми Бу. По-моему, это вообще не овчарки…

— Ой, смотри-ка! — воскликнула Вера, хватая сестру за руку. — Ошейники! Зеленые, пластмассовые! Помнишь, Деннис говорил…

В это время меньшая из собак повернула голову. Вера ахнула и умолкла, не договорив. Предзимнее утро стало вдруг еще угрюмей, чем прежде. Ирландский крестьянин при виде такого зрелища, вероятно, осенил бы себя крестным знамением. Сестры Доусон в ужасе отпрянули от окна.

— Господи боже! Что с этой собачкой? Ее голова… ни дать ни взять надвое разрублена… Ты когда-нибудь такое видела?

— А вторая? Вся пасть в крови…

— Это, должно быть, и есть тот страшный пес, что убил несчастного джентльмена у ручья Кокли-Бек! Не ходи туда, Филлис, они тебя… Стой, не ходи!

— Еще как пойду, — отозвалась Филлис уже с лестницы. — Я не собираюсь отсиживаться за дверью, пока какие-то бродячие псы у меня по двору мусор разбрасывают!

Спустившись вниз, она вооружилась увесистой шваброй и совком для угля и принялась отпирать заднюю дверь.

— А если они на тебя бросятся?

— А что ты предлагаешь?

— По-моему, надо сначала позвонить в полицию! Или в то научное заведение в Конистоне…

— Потом позвоним, — твердо ответила Филлис, распахнула дверь и вышла во двор.

Большой пес, действительно выглядевший жутковато, насторожился, услышав, как отодвигаются засовы. Он уставился на женщину, из его окровавленной пасти свешивалась куриная голова — зрелище, которое легко вогнало бы в дрожь иных мужчин, но только не Филлис.

— А ну-ка брысь отсюда! — закричала она. — Пошли вон!

И запустила в собаку сперва совком, а потом и подвернувшейся под руку сапожной щеткой. Щетка попала в пса, тот отбежал на несколько шагов и остановился. На одну его лапу намотались полосы скотча и оберточной бумаги. Зрелище раскиданного по двору мусора так разозлило Филлис, отличавшуюся любовью к чистоте и опрятностью во всем, что она делала, что женщина напрочь забыла об осторожности.

— Брысь, говорю! — закричала она, бросаясь вперед со шваброй наперевес. — Вон отсюда, вон, вон!

Нагнав отступавшего пса, она пихнула его шваброй, но та сорвалась и от удара о камни двора отскочила от рукояти. А пес, высвободившись наконец из липкого скотча, сиганул через ворота и скрылся из виду.

Филлис победоносно повернула обратно и на миг остановилась перевести дух, опершись на ручку от швабры. И тут ей на глаза попалась вторая собака, о которой в пылу сражения она успела позабыть. Это страшного вида существо когда-то было чистокровным гладкошерстным фокстерьером черно-белого окраса. Пес неловко держал на весу переднюю лапу, один бок его был сплошь залеплен смесью подсохшей грязи и крови — то ли чужой, то ли своей, хотя никаких ран на его теле Филлис не заметила. Зато на штопаный рубец, тянувшийся от лба до загривка, женщина не могла смотреть без ужаса. Отвернувшись, она пересекла двор и отворила дверь сарая.

— Думаю, Вера, этот песик нам вряд ли чем-нибудь навредит, — сказала она сестре. — Бедняжка! Ему, похоже, совсем худо пришлось! Ты глянь на его голову!

Терьер сидел на прежнем месте, испуганно поглядывая то на Филлис, то на Веру. Потом он поднялся, завернул хвост под брюхо и, трясясь всем телом, крадучись двинулся через двор.

— По-моему, — сказала Вера, — он голоден и до смерти напуган, бедняжка. — И наклонилась к нему: — Как тебя зовут-то, малыш?

— Ты его лучше не трогай, — предостерегла ее Филлис. — Так, на всякий случай. Мне его тоже жалко, но, может, он заразный, особенно если сбежал из того научного центра. Давай-ка лучше запрем его в сарае и позвоним в Бротон, в полицию. Они там небось знают, что делать.

Вера ушла в дом и скоро вернулась, надев толстые кожаные перчатки, в которых отпускала клиентам бензин и машинное масло. Когда она запустила два пальца под зеленый пластиковый ошейник, свободно болтавшийся на шее фокстерьера, пес слабо затрепыхался. Вера отвела его в сарай и, немного подумав, закинула внутрь свиную кость, которую незваный гость не успел догрызть, после чего по доброте сердечной добавила еще несколько обрезков холодного мяса, вытряхнутых из бумажного пакета (Рауф почему-то их проглядел).

Когда она вернулась в дом и стала мыть руки, Филлис уже крутила диск телефона.

* * *

Рауф мчался вверх по западному склону Коу. Его трясло — отчасти из-за пережитого потрясения, отчасти от утреннего холода. Он не пытался прятаться и время от времени даже подавал голос, распугивая овец Холл-Даннердейла, что искали убежища под нависшими утесами и в заросших вереском расщелинах. Рауф чувствовал запах увядших ягод черники и жидкости, которой мыли овец. На мгновение он остановился, почуяв пороховой дым, источаемый мокрой брошенной гильзой; он, конечно, не знал, что гильза осталась после выстрела, которым старый Рутледж сбил сороку. Двигаясь дальше, Рауф нашел под камнем вполне съедобную падаль, потом поймал ежа, обнаружил примерзший к камням окурок и заметил след зайца, уводивший на север. В общем, ему встретилось все, кроме того, что он на самом деле искал. Ночь им с Надоедой выпала длинная, Рауф очень устал и уже медленнее, прихрамывая, трусил через Брок-Барроу. Опустив к самой земле окровавленные ноздри, он снова и снова заставлял себя бежать, пока не добрался до длинного подъема на Браун-Хо. Здесь он остановился попить, а потом, в очередной раз задрав морду к серым, облачным небесам, вдруг со всей ясностью уловил сильный, отчетливый запах — тот самый, который выслеживал.

И почти тотчас же из густого папоротника раздался негромкий, насмешливый голос:

— Ну, как дела, здоровяк? Судя по тому, как ты хромаешь, тебе где-то задницу подпалили…

Рауф круто обернулся, но никого не увидел. Он подождал, изнемогая от нетерпения, и спустя некоторое время заметил черную маску лиса, которая просвечивала сквозь траву футах в десяти от него.

— Дружка, смотрю, потерял? — спросил лис. — Застрелили небось?

— Лис, пойдем скорее со мной. Не то голову откушу. Надоеда живой, но в большой беде. Если ты не сможешь его вытащить, никто не сможет.

* * *

Мистер Пауэлл взял мелок и пометил на доске срок отсидки, который выдержала обезьянка: пошли двадцать пятые сутки. Из цилиндра не доносилось ни звука. Выждав немного, он постучал по металлу кончиком авторучки. Никакого ответа не последовало, и мистер Пауэлл занялся другими делами.

Сегодня он пришел на работу пораньше, чтобы проведать кроликов, на которых испытывали спрей для волос, — рутинное дело, которое он в действительности должен был закончить еще вчера вечером. Опыты с кроликами были предписаны законодательством, без них господа Глабстолл и Бринкли не могли выпустить на рынок только что разработанный спрей, называвшийся «Ринки-Динки». Время несколько поджимало, поскольку первая серия тестов дала неоднозначные результаты. Господа Глабстолл и Бринкли с нетерпением ждали одобрения от Ж.О.П.А., чтобы запустить товар в массовое производство и одновременно развернуть рекламную кампанию («Он посмотрит на тебя новыми глазами, если с тобой „Ринки-Динки“!»).

На момент опрыскивания кроликов обездвиживали, помещая в матерчатые рукава, а примерно через пятнадцать минут рассаживали по стальным ящичкам с регулируемыми отверстиями в дверцах. Таким образом, каждый подопытный зверек оказывался в отдельной кабинке, из которой наружу торчала только длинноухая голова. Ни втянуть ее, ни потереть глаза передними лапками кролик был не в состоянии. Задача мистера Пауэлла заключалась в том, чтобы оценить ущерб, нанесенный глазам, замерив толщину роговицы.

Надев белый халат и тщательно вымыв руки с дезинфицирующим мылом, мистер Пауэлл задумчиво постукивал по зубам тыльным концом карандаша и листал рабочий журнал, который мисс Аврил Уотсон, его коллега, занимавшаяся нанесением спрея, любезно оставила открытым на лабораторном столе.

— «Опрыскивание производилось с двенадцати до двенадцати тридцати трех»… хм-хм, вчера, то есть получается… ну-ка… примерно двадцать часов, то есть как раз. «Никаких необычных реакций не замечено»… Хорошо… «Все кролики при опрыскивании интенсивно сопротивлялись»… Ага, самой бы тебе так, милая Аврил… «Три экземпляра визжали»… Можно было и не указывать, это неинформативно… «Быстро произошло опухание. Индивидуальные проверки в восемнадцать часов показали во всех случаях выраженный отек тканей. Вздутие роговицы — в среднем сто шестьдесят четыре и четырнадцать сотых процента от нормы»… Ну хоть один надежный факт… «Слезоотделение»… Еще б ему не быть! «Средней выраженности эритема[53], образование отека»… Ладно, хватит болтовни, сейчас посмотрим!

Кроличьи головы, которые торчали из выстроившихся длинным рядом ящичков и словно существовали отдельно от тел, взирали на выкрашенную зеленой краской противоположную стену. Зрелище было до того неестественным, что еще несколько сонный, позевывавший мистер Пауэлл, который, в отличие от подопытных зверьков, вовсю тер глаза, на мгновение готов был поверить, что смотрит не на живых кроликов, а скорее на искусно выполненный декоративный бордюр — что-то вроде ангельских головок или сонма воскресших праведников, окружающих Отца, Сына и Пресвятую Деву на барабане церковного купола или на заалтарной перегородке. (Мистер Пауэлл, выросший в веселом Линкольне, мальчиком пел в церковном хоре и знал толк в подобных изображениях.) Другое дело, что святых угодников не принято изображать с воспаленными, слезящимися глазами (хотя заслуживающие доверия люди и уверяют нас, что Господь утрет слезы всем невинным страдальцам) и с подергивающимися носами. В общем, спустя несколько мгновений иллюзия рассеялась.

Мистер Пауэлл подошел к кролику номер 10452 (в Ж.О.П.А. расходовалось примерно сто двадцать кроликов в месяц).

— Тихо, тихо, пушистик… — приговаривал он вполголоса, одной рукой держа уши зверька, а другой открывая дверцу. — Отработал кролик, дети, скоро будет лишь…

В дверь лаборатории постучали.

— Входите, — не оборачиваясь, отозвался мистер Пауэлл. — Скоро будет лишь скелетик. Ма-аленький такой скелетик в шкафу, такие дела, пушистик. Это, с позволения сказать, будет твоя новая должность. Станут тебя изучать в каком-нибудь суперсовременном старшем классе с биологическим уклоном. Короче, зазря не пропадешь. Так, а роговица у нас — сто семьдесят целых и две десятых процента от нормы. Запишем.

— Простите, сэр…

Мистер Пауэлл, вообще-то, думал, что это пришел молодой помощник Тайсона — Том. Подняв глаза, он вздрогнул от неожиданности, когда увидел перед собой полисмена. Он выпустил уши кролика и инстинктивно поднялся на ноги.

— Простите, сэр, я вас, кажется, напугал?

— Нет-нет, офицер, все нормально. Я просто не ожидал вас увидеть, вот и все. Что-нибудь случилось? И, кстати, как вы попали сюда? Видите ли, я полагал, что учреждение еще закрыто. Я сегодня пришел пораньше…

— Я, сэр, крючок на окне открыл. Я сперва в дверь звонил, но никто к ней не подошел. Что ж, нам иной раз приходится проникать в помещения без спроса, на свой страх и риск. Обычно мы так делаем в тех случаях, когда обстоятельства вынуждают, например, если кажется, что кому-то внутри опасность грозит. Когда кого-то надо спасать, бывает, и не на такое идешь…

— Да-да, конечно. Так что все-таки произошло?

В этот момент кролик незряче ткнулся в деревянную стойку с пробирками. Мистер Пауэлл вернул зверька в ящик и закрыл дверцу, так что отверстие плотно охватило кроличью шею. Полисмен вежливо ждал, пока он с этим покончит.

— Так вот, сэр, видите ли, я только что из Конистона. Нам позвонила одна леди из Даннердейла — некая мисс Доусон, живущая в Ситуэйте. Она говорит, что одна из ваших собак заперта у нее в сарае.

«Боже правый!» — мысленно воскликнул мистер Пауэлл, а вслух сказал: — Одна из наших собак, офицер?

— Ну да, сэр, похоже на то. Мисс Доусон говорит, она сегодня утром проснулась, глядь, а эта самая собака ее помойку потрошит. Она скорее вниз, хватает собаку и запихивает в сарай…

— Да неужели?

— Точно, сэр, схватила и запихнула. И еще она видела на собаке зеленый ошейник. А на голове у нее — большущий рубец. Поэтому мисс Доусон и решила, что пес, верно, ваш, и позвонила нам в участок. С полчаса назад сержант стал звонить сюда, но никто не отвечал…

— Естественно, час-то еще ранний.

— Точно, сэр, ранний. Вот он меня сюда и послал, чтобы я кого-то отыскал и переговорил об этом деле.

— Ну, полагаю, я и есть этот «кто-то». Я немедленно поставлю в известность директора, когда он появится.

«Он будет рад», — добавил мистер Пауэлл про себя. Было очень похоже, что Ж.О.П.А. здорово вляпалось, и начальству придется изрядно попотеть, ища способ выкрутиться.

— Видите ли, сэр, дело обстоит вот как, — сказал полицейский. — Было бы очень хорошо, если бы кто-нибудь прокатился со мной в Даннердейл к этой леди. Поговорил с ней, глянул на собачку. Опознал, как говорится.

— Что, прямо сейчас?

— Чем скорее, тем лучше, сэр. Понимаете ли, если выяснится, что это та самая собака, которая резала овец на холмах, и если она как-то замешана в том несчастном случае со стрельбой возле Кокли-Бек, ее нужно как можно скорее опознать и забрать с участка той леди. Она волнуется, вы же понимаете…

«Это опасно… — подумал мистер Пауэлл. — Вот дьявольщина, и ведь не откажешь ему! Господи, ну почему всегда я?»

— Хорошо, офицер, едем. Вы не возражаете, если я напишу шефу записку, чтобы он был в курсе дела?

— Конечно, сэр. Спасибо вам большое.

Несколькими минутами позже мистер Пауэлл и полисмен уже мчались по дороге в Даннердейл. А в лаборатории все так же тикали часы, отмеряя мгновения бессонной вахты запертых кроликов.

* * *

Надоеда неподвижно лежал внутри сарая, прижавшись брюхом к земле и полузакрыв глаза. Нос, опущенный на передние лапы, так долго оставался в этом положении, что от дыхания пса на полу образовалась лужица, поблескивавшая в полумраке. Все его существо полнилось ощущением покоя и довольства. Великая тайна, разобраться в которой он уже и не чаял, прояснилась столь внезапным и потрясающим образом, что ему оставалось только размышлять о случившемся, не обращая внимания на разного рода мелочи вроде голода, по-прежнему неясного будущего или собственной безопасности.

Когда женщина в толстых кожаных перчатках только сделала движение в его сторону, Надоеда в страхе шарахнулся прочь. Правду сказать, боялся он не только за себя. Что, если, прикоснувшись к нему, эта женщина тотчас упадет замертво? Вдруг опять вокруг него с чудовищным грохотом взорвется воздух, и острые осколки полетят ей в лицо? Хлынет кровь, и тетенька молча, с жуткой медлительностью, повалится наземь… Примерно так, как завалился тот пес в соседней клетке, убитый отравой. Этот мягкий, шуршащий звук безжизненно падающего тела… Мысль о том, чтобы стать причиной еще одной подобной смерти, была для терьера невыносима.

Когда пальцы в перчатках ухватили его за ошейник, Надоеда немного посопротивлялся, но потом, повинуясь своей природе, внял звукам ласкового голоса — и уже не возражал, когда женщина открыла дверь сарая и втолкнула его в полутьму, пахнувшую яблоками, пылью и древесными щепками. Терьер по-прежнему не понимал, что эта женщина собирается с ним делать, но она просто потрепала его по спине, что-то сказала, вернула свиную кость — и оставила Надоеду в покое.

Первое потрясение вскоре схлынуло, и пес понял, где оказался. Он всю свою жизнь знал этот сарай — до последней трещинки в доске. Когда-то это помещение было куда более светлым, опрятным, а запахи в нем — свежими и живыми. Он попал туда, где всегда и был, пусть и сам не сознавал этого. Надоеда очутился внутри собственной головы. Вон там, впереди и наверху, виднелись его глаза — два прозрачных квадратных проема, расположенные друг подле друга. Сквозь них щедро вливался утренний свет. Правду сказать, глаза были грязноватые, а местами даже подернутые паутиной, но чего еще ждать после стольких несчастий! Он обязательно протрет их лапкой, только не сейчас, попозже. Немного удивляло то, что он оказался где-то в самом низу собственной головы: сквозь глазницы виднелось только небо и ничего больше. А между ними гораздо ниже, то есть прямо перед Надоедой, располагался конец его морды — пасть и нос. Это было странно. Довольно большое отверстие, начинавшееся у самого пола и пропускавшее запахи дождя, грязи, палых дубовых листьев, где-то вдалеке — кота… и еще дальше — овцы.

Вообще внутренность головы производила, как и следовало ожидать в данных обстоятельствах, довольно грустное впечатление. Запущенность, беспорядок, повсюду хлам… Какие-то полки, на них — нищенское скопище пустых коробочек… И последний штрих, придававший этой картине полную достоверность, — длинная глубокая вогнутая трещина как раз посредине пола. Она тянулась от того места, где лежал Надоеда, к кончику его морды в дальней стене. Терьеру всегда казалось, что рубец на его голове должен быть уже и глубже, — по крайней мере, именно так он его ощущал, — но все же в одном он оказался совершенно прав: конец этой трещины перекрывал округлый кусок металлической сетки, в котором застряло несколько листьев, древесных щепок, клочки мокрой бумаги. Сразу стало ясно, каким образом влиял на терьера его рубец и почему Надоеда так часто путался, не понимая, на котором свете находится. По одну сторону от трещины виднелись груда поленьев, колун и колода, по другую — два ряда чистых, аккуратно связанных пучков щепы, пахнувших смолой. Еще бы им не появиться после того, как белые халаты разрубили ему голову!..

— Щепки, — вслух проговорил Надоеда и, поднявшись наконец на ноги, подошел обнюхать пучки. — Ну конечно. Должно быть, это они полетели в лицо тому смуглому человеку, и у него пошла кровь. Но откуда такой грохот?.. Ладно, если эта женщина позволит мне побыть здесь еще, я, наверное, пойму и это, и многое другое… Но какой тут все-таки кавардак! И мухи… Насколько без них было бы лучше! Мухи, личинки… Ну кому понравится, если мухи начинают жужжать прямо в голове? Но, раз я уже здесь, займусь-ка я, пожалуй, глазами… Во дела — протирать их изнутри! Надеюсь, хотя бы больно не будет.

Надоеда запрыгнул на полку, тянувшуюся вдоль дальней стены непосредственно под его обросшими паутиной квадратными глазами. Из-под лап на пол свалилось что-то маленькое и легкое — он толком даже не заметил, что именно, — и разлетелось вдребезги. Голова немедленно отозвалась болью, и Надоеда задумался, какую часть себя самого он только что сокрушил. Однако ничего непоправимого с ним как будто не произошло. Он выждал несколько мгновений, прислушиваясь к себе, потом положил передние лапы на узкий, пыльный выступ оконной рамы и выглянул наружу сквозь стекло своего правого глаза.

Там все оказалось в точности таким, как он ожидал. Впереди, за дворовой стеной, к которой их с Рауфом, помнится, привел запах съестного, расстилались трава и вереск. Прямо внизу на участке непотревоженной грязи были отчетливо видны следы Рауфа. Надоеда поднял лапу и содрал со стекла большой клок липкой, пыльной паутины. Его слегка удивило, сколь нечувствительна оказалась внутренняя поверхность его глаза. Расчихавшись от пыли, терьер заплясал на полке, отряхивая лапу от паутины и одновременно ловя пастью муху. Та увернулась, ударилась на лету о стекло, но быстро пришла в себя и с жужжанием унеслась прочь.

— Плохо то, что до верха этого глаза я, похоже, не дотянусь, — сказал сам себе Надоеда. — Интересно знать, почему так? Должно быть, белые халаты вытащили что-то важное из моей головы. Иначе, наверное, тут не было бы так пусто! Вот почему я не могу взобраться на самый верх. То ли дело было, когда мой хозяин… когда мой хозяин… был…

Не договорив, Надоеда вздрогнул, вгляделся и перебежал вдоль полки, ища лучшую точку обзора. Он увидел — он был почти уверен, что увидел! — Рауфа и лиса, вместе кравшихся сквозь высокую густую траву слева от него! Да, да, точно! Он не ошибся — вот же они! Рауф, с его ростом, был хорошо заметен, лис же, когда он не двигался, оставался практически невидим.

— Но почему я их не слышу? — удивился Надоеда. — Так, ну-ка, где мои уши? Должны быть где-то по бокам… Знать бы еще, как они выглядят? Впрочем, не важно, по-моему, я чую лиса… Да, его не пропустишь!

Он спрыгнул наземь и пробежал к своему холодному, заткнутому металлической сеткой носу. Все сомнения тотчас отпали! Снаружи действительно находились Рауф и лис! Еще минута, и в дыре показалась морда черного пса, заслонившая собой свет.

— Надоеда! Ты как там? Выбраться можешь? Нет? А ты пробовал?

Вопрос застал терьера врасплох. Что имел в виду Рауф — что его заперли тут? Какая чушь, разве можно кого-то запереть внутри его собственной головы, да еще против воли? Да, но как тогда объяснить, что, сидя здесь, он не мог пользоваться глазами и носом одновременно?

— Ну… Я, собственно… Видишь ли, Рауф…

— Короче, вылазь давай! Да побыстрей, пока белые халаты не нагрянули!

— Нет, Рауф, выйти я никак не могу. Я к тому, что, если я выйду, я снова свихнусь. Сейчас я все тебе объясню. Понимаешь, я…

— Надоеда, прекращай! Нашел время для умствований! Я тут лиса привел, чтобы он тебе показал, как выбраться. Что бы он тебе ни сказал — просто делай это, и все! Если он тебя оттуда не выковырнет, значит, никому это уже не под силу. Давай, слышишь? И побыстрей, ради небесного пса!

Нос Рауфа пропал из виду, и в следующее мгновение на терьера сквозь мятую сетку уставился лис.

— Выходи, старина! И за что этот черный здоровяк так тебя любит? Ты, смотрю, последний ум растерял!

— Послушай, я сейчас все объясню, — сказал Надоеда. — Я никак не могу выйти. Видишь ли…

— Да лезь ты прямо вперед! Ползи вдоль желоба, чудик! Ты в сарае, а это сток, ведущий наружу! Ползи, говорю, олух недоделанный!

И пока Надоеда раздумывал, как доходчивей объяснить друзьям необычайную ситуацию, в которой оказался, лис ухватил зубами проволочную сетку и вытянул ее наружу сквозь отверстие в основании стены. Надоеда тявкнул от боли и изумления, после чего сунул голову и плечи в расширившееся отверстие и попытался вернуть похищенное. Пока он силился выхватить сетку у проворного лиса, где-то в районе его загривка начала открываться тяжелая дверь, через которую внутрь ворвались яркий свет и дуновение холодного воздуха. Вслед за этим затопали мужские ботинки, зазвучали голоса, а еще через мгновение до него долетел слабый, но безошибочно узнаваемый запах белых халатов — тот запах, что исходил от их рук и ужасной, неестественно чистой одежды.

Обуреваемый страхом, Надоеда протиснулся в дыру. Позади раздались торопливые шаги, и человеческая рука попыталась ухватить его за задние лапы. Терьер отчаянно рванулся вперед, напоровшись при этом на что-то острое. Потом он с кровоточащим левым боком вывалился в мокрую траву, и Рауф, взяв его зубами за шкирку, поспешил прочь. Когда они удалились на некоторое расстояние от сарая, Надоеда встал на собственные лапы.

— А теперь — беги, Надоеда, беги, как заяц! А не то задницу оттяпаю!

И они бок о бок рванули через долину в сторону Ульфы. Примерно через полмили, когда псы улеглись передохнуть в облетевших зарослях орешника, к ним присоединился лис. Не проронив ни слова, он сразу занял позицию на высоком, заросшем папоротником пригорке, откуда просматривалась дороги и поля, плавно спускавшиеся к берегу Даддона.

* * *

На въезде в Даннердейл Дигби Драйвер подумал о том, что не помешало бы заправить машину, да и собственный желудок, если на то пошло. Накануне он прибыл в Эмблсайд уже поздним вечером, а сегодня вновь отправился в путь в половине восьмого утра, перехватив весьма символический завтрак, о котором его организм уже успел позабыть.

Общий план, который он себе наметил, состоял в том, чтобы сперва объехать долину, сделав остановку на месте злосчастного происшествия у Кокли-Бека, после чего, составив себе некоторое представление о характере местности, где орудовала таинственная собака (Дигби Драйвер никогда прежде не бывал в Озерном Крае), во второй половине дня отправиться в Конистон и попытать счастья в исследовательском центре — вдруг да удастся разговорить кого-нибудь из сотрудников.

Какой-нибудь другой репортер первым делом позвонил бы директору Ж.О.П.А. и попробовал договориться насчет интервью с официальным представителем центра… но Дигби Драйвер был не таков. Он отнюдь не стремился отослать в «Оратор» материал, полученный из официальных источников, и любая версия случившегося, которую пожелал бы сообщить ему директор, интересовала Дигби Драйвера в самую последнюю очередь. Ему требовалась жгучая, сенсационная история — поди сложи ее из одной лишь неприкрашенной правды… и в особенности той, что сообщается официально! Нужно было дать понять читающей публике, что, во-первых, местное население пребывает в страшной опасности, а во-вторых, что во всем виноваты представители власти, в чьи обязанности входит упреждение подобных ситуаций.

Проезжая по дороге между зеленых полей к югу от Кокли-Бека, репортер с удовлетворением припоминал кое-какие из своих прежних удач. Взять хоть ту заварушку с загрязнением воздуха несколько лет назад. Знатное получилось веселье! Если верить отчету, опубликованному министерством охраны окружающей среды, в начале семидесятых годов воздух над страной в целом оказался чище, чем когда бы то ни было за предшествующие сто двадцать лет. Но после изучения вопроса Дигби Драйвером стало очевидно, что успехи в деле контроля за бытовым задымлением ничтожны, а комиссия химического контроля — безнадежно устаревшее сборище некомпетентных и безответственных бездельников, которое должна смести законодательная реформа, предрекаемая статьями Дигби Драйвера. Никакой реформы, естественно, не последовало, ибо британский закон о контроле за чистотой воздуха и так уже был самым чутким и эффективным в мире и, следовательно, не подлежал совершенствованию. Впрочем, «Оратор» к этому и не стремился. Газетчики преследовали совершенно иную цель, и она была достигнута: тысячи людей были напуганы, расхватывали газету как горячие пирожки и, проглатывая очередную статью, расставались с верой в то, что бюрократия в центре и на местах сумела за минувшие полтора десятилетия облагодетельствовать общество, добившись грандиозных успехов в деле очистки воздуха. А какую удачную страшилку удалось запустить, когда зашла речь об отравлениях свинцом! Вот уж вправду счастливые были деньки для всех пишущих об охране окружающей среды! «И будь я проклят, — сказал про себя Дигби Драйвер, крутя руль, — если в этой самой Ж.О.П.А. не найдется ни одного скелета в шкафу! Только под каким углом лучше это осветить? Развести сопли насчет бедных песиков — или разоблачить вопиющую безответственность? Скорее второе, бедненькими песиками нынче поди кого-нибудь пройми… Черт, где в этой гребаной дыре искать заправку?»

С этим последним ему повезло больше, чем он рассчитывал. Примерно в миле от Ньюфилда (где он чудом не переехал рыжего кота, а также одну из собак Гарри Брайтуэйта) Дигби Драйвер вновь вырулил к Даддону, который с шумом нес к югу вздыбившиеся после паводка свинцовые воды. Машина пересекла мостик — и между придорожными домами замаячили не только явственно узнаваемые колонки бензозаправки, но и сельский магазинчик, наверняка забитый печеньем, шоколадками и сигаретами. Дигби Драйвер вырулил к заправке, остановил машину, прошелся вдоль стены над рекой, осмотрел петроглиф, изображавший лосося, потом нажал на гудок.

Тотчас появилась Вера Доусон и с улыбкой принялась извиняться:

— Простите, что вам пришлось ждать… Я как-то не заметила, что вы подъехали, иначе сразу бы вышла.

— Все в порядке, — сказал Дигби Драйвер, швыряя окурок через каменную стену прямиком в Даддон. — Что за спешка может быть в таком милом местечке? У вас тут такой старомодный шарм, все так тихо, спокойно…

— Ну да, многие именно так и считают, — откручивая крышку бензобака, доброжелательно ответила Вера. — Только, по правде говоря, как раз нынче утром у нас случился небольшой переполох.

— Да что вы говорите? — Репортерский инстинкт тотчас заставил Дигби Драйвера навострить уши. — Какой переполох? Мне полный бак, пожалуйста.

— Началось с того, что рано утром к нам во двор забрались бродячие псы и разворошили мусорные баки, — сказала Вера. — И один из них — определенно тот самый, из-за которого шум на все графство!

— Вот как? А почему вы решили, что это тот самый пес?

— Видите ли, на обоих псах были зеленые пластиковые ошейники. Люди говорят, это значит, что они из того научного учреждения в Конистоне. Одного из них, того, что поменьше, мы поймали и заперли в сарае, и за ним из Конистона приехали молодой джентльмен и полицейский. Они оба еще у нас, на заднем дворе. Одна беда — пес успел удрать прежде, чем они его поймали…

«Не беда, а как раз наоборот, — мысленно поправил ее Дигби Драйвер. — Вот это поворот! Как говорится, с корабля и прямо на бал!»

— О, как неудачно, — сказал он вслух. — Значит, тот молодой джентльмен проделал путь из Конистона впустую? Нет, масло проверять не надо, спасибо… Сколько, говорите, с меня, пять сорок восемь? Вот, держите, пять пятьдесят, сдачи не надо… Спасибо.

В это самое время появились мистер Пауэлл и полицейский. Они беседовали с Филлис, которая, как учтивая хозяйка, вышла проводить их до автомобиля.

— …Ну и если какой-нибудь из них вдруг снова объявится, — как раз говорил полицейский, — если вы их нечаянно заметите, обязательно звоните нам, не стесняйтесь. Всегда лучше позвонить, знаете ли. А самое лучшее, если вы будете не упускать их из виду — по возможности, конечно.

— Да-да, конечно, — кивнула Филлис. — Только, должна вам сказать, я очень надеюсь, что они сюда не вернутся!

Дигби Драйвер шагнул вперед с любезной улыбкой на устах.

— Я тут случайно услышал о ваших проблемах с бродячими собаками, — проговорил он. — Надеюсь, они не причинили вам большого вреда?

— По счастью, нет, — отозвалась Филлис. — Правда, они растащили мусор по всему двору и вообще устроили кавардак, но и только. К тому же эти два джентльмена любезно помогли нам прибраться.

— Полагаю, вам не терпится поскорее отловить этих собак? — спросил репортер у полицейского.

— Еще как, — ответил тот. — Бродячие псы, которые еще и овец режут, — серьезная проблема для наших фермеров. Да тут еще эта ужасная смерть… Такой прискорбный случай.

— Да, действительно. Я в газете читал, — сказал Дигби Драйвер, угощая всех сигаретами. Филлис, Вера и полицейский вежливо отказались — в отличие от мистера Пауэлла. — А вы, как я понимаю, тот самый бедняга из лаборатории, — подставляя мистеру Пауэллу зажигалку, продолжал репортер. — Должно быть, на вас — простите за каламбур — теперь всех собак вешают?

— Ну-у, полностью ни в чем нельзя быть уверенными… — произнес мистер Пауэлл, следуя директорской политике молчания в изложении доктора Бойкотта. — Сначала мне нужно увидеть этих собак, знаете ли. Только тогда можно будет сказать, наши они или нет.

— Разве вы не рассмотрели того, маленького, пока он протискивался в слив? — спросила Вера. — Такой черно-белый терьерчик с ужасным рубцом на…

— Да, только как раз головы-то я и не разглядел, — возразил мистер Пауэлл. — Когда мы открыли дверь, он уже практически вылез наружу.

— На них обоих были зеленые ошейники, — вмешалась в разговор Филлис. — И я представить себе не могу, как собака могла заработать такой шрам на голове, кроме как через… ну… вивисекцию — так это называется? Жуткий видок, я вам скажу, кому угодно станет не по себе…

— Ну, я нисколько не сомневаюсь, что ошейники были зелеными, — несколько торопливо ответил мистер Пауэлл. — Однако, повторяю, мы не можем однозначно утверждать, что именно эти собаки убивали овец, и тем более, что одна из них причастна к тому трагическому инциденту. Возможно даже, что мы вообще никогда этого не узнаем.

Последовала несколько неловкая пауза. Казалось, все ожидали, что мистер Пауэлл скажет что-то еще. И он добавил:

— Я имею в виду, что сначала нам следует отловить этих собак. Только тогда мы доподлинно установим, чьи они и откуда взялись. Разве не так?

— Я вообще-то думала, что научный центр должен знать, пропадали из него какие-нибудь собаки или нет, — заметила Вера, облекая вопрос, витавший в воздухе, в самую вежливую форму. — И если пропадали, то как они выглядели. Кстати, тот второй пес, с которым вы разминулись, — он такой черный, косматый, здоровенный… И свирепый, по-моему!

На взгляд Дигби Драйвера — острый, искушенный взгляд опытного репортера, было очевидно, что мистер Пауэлл, молодой, честный, бесхитростный и несколько недалекий, вот-вот отправится ко дну, если уже не отправился. Следовало немедленно прийти ему на выручку; это было куда полезнее для дела, чем без толку изводить его каверзными вопросами или играть на его смущении.

— Кстати! Я тут кое-что вспомнил, — с улыбкой повернулся он к Вере. — Простите, я не то чтобы хочу сменить тему, просто вы тут упомянули того второго пса, которого мы не успели увидеть. Который свирепый и рычал… Знаете, у меня в двигателе какой-то странный шум появился. Вообще-то я обычно неплохо определяю разные звуки, да и запахи тоже, но тут… — И он посмотрел на мистера Пауэлла. — Не сочтите за труд, послушайте, пожалуйста, что там стучит под капотом. Вы наверняка разбираетесь в этом много лучше меня!

Как он и предполагал, мистер Пауэлл с готовностью ухватился за спасательный круг:

— Да… да, конечно… если смогу. Я, конечно, не специалист по двигателям внутреннего сгорания, но…

— Но уж точно не такой профан, как ваш покорный слуга, — улыбнулся Дигби Драйвер, уводя мистера Пауэлла к «Триумфу», стоявшему у колонки.

Открыв капот, он завел двигатель.

— Вам, поди, уже до смерти надоели бесконечные расспросы, — сказал он, поддавая газу, чтобы их уж точно никто не мог услышать. Двое мужчин склонились над моторным отсеком, так что их головы оказались совсем рядом. — Полагаю, вы стараетесь говорить как можно меньше, верно? И надеетесь, что чертовы псы однажды ночью просто растают во мраке? Я бы на вашем месте точно этого хотел.

— В общем-то, да, — признался мистер Пауэлл. От неожиданного сочувствия и понимания со стороны незнакомца у него сразу полегчало на душе. — Можете представить, каково это — по полдня кататься туда-сюда в полицейской машине раза этак три за неделю, только из-за того, что кто-нибудь заметил бездомную собаку на другом конце Озерного края…

— У провинциальных полицейских небогатое воображение, — сказал Дигби Драйвер. — Кстати, не пойму, с какой стати вас заставляют оправдываться, когда еще никто не доказал, что эта собака — или эти собаки, ведь их, кажется, две? — сбежали именно из вашего центра. По мне, это то же самое, что с пристрастием допрашивать парня, лазил ли он под юбку Мэри Браун, только потому, что она ищет кого-нибудь на предмет установления отцовства. С какого перепугу он должен отвечать, оправдываться и вообще подставляться по полной?

Мистер Пауэлл рассмеялся. Такой остроумный и светский подход к делу ему явно понравился.

— Ладно, что бы там ни было, чертова железяка вроде покамест утихомирилась, — констатировал Дигби Драйвер, указывая на двигатель. — Визит-эффект, знаете ли. Подошел знаток — она и умолкла. А вы, если не секрет, сейчас обратно в Конистон? Дело в том, что я сам как раз туда направляюсь, так что, если у вас нет непреодолимого желания возвращаться в обществе полицейского, буду рад вас подвезти. Вдруг шум снова появится — тут-то вы его и прищучите!

— Но вам точно не придется делать крюк ради меня? — спросил мистер Пауэлл.

Минут через десять, жуя (благодарение Филлис) мятное печенье «Кендал» — точно такое, какое жевали Хиллари и Тенцинг на вершине Эвереста, — Дигби Драйвер с пассажиром промчались всего в нескольких ярдах от того места, где таился в орешнике бдительный лис, и укатили дальше в направлении Ульфы и Бротона.

* * *

— Ну вот убейте меня, чтобы я понимал: почему прямо не ответить, убегали от них собаки или нет? — спросил Джеральд Грей, владелец бротонского «Мэнора». Говоря так, он наливал пинту пива мяснику, мистеру Хатчинсону (которого особенности местного говора давно превратили в Мистручинсона), и заодно цедил полпинты себе. — Достает все это, право слово! Всем прекрасно известно, что по Ситуэйту бродит какая-то псина и режет овец. И никто даже не сомневается, что она удрала из Лоусон-парка. И только сам центр играет в молчанку! Ни тебе да, ни тебе нет! Какого черта, вот что хотелось бы знать?

— Так ты, Джерри, и без них, типа, все знаешь, — ответил Мистручинсон.

Час был еще ранний, так что в пабе гостиницы «Мэнор» — без сомнения, лучшем пабе на свете, — кроме них двоих, больше никого не было. Гладкий пол, выложенный сланцевой плиткой, матово блестел, точно лесное озеро осенью. Только что разведенный огонь набирал силу в великолепном камине восемнадцатого века, а на пушистой ковровой подстилке довольно мурлыкал Страффорд, черный кот Джеральда.

— Стараются, как сейчас говорят, проявлять осмотрительность, — с проницательным видом заметил Мистручинсон. — А проще говоря, задницы свои берегут. Будут помалкивать, пока к стенке их не припрут.

— Думаю, что скоро припрут, — отозвался Джеральд. — Еще овечка-другая, и наши фермеры этот центр штурмом возьмут. Здание сожгут и всем головы срубят… — Он подумал и добавил: — А кое-кому для начала яйца отрежут.

— Так-то оно так, только покамест каждому его собственная овца ближе к телу, — кивнул Мистручинсон. — О чужих у нас не очень-то беспокоятся. Говорят, будто…

— О черте речь, а черт навстречь, — перебил хозяин паба. Он смотрел в окно, выходившее на небольшую уютную площадь — самый центр Бротона. — Если не ошибаюсь, сюда как раз топает один из этих долбаных исследователей! Молодой Стивен Пауэлл, что в Лоусоне работает. Вот только что он тут делает в такую рань?

…Дигби Драйверу не составило большого труда уговорить мистера Пауэлла заскочить в Бротон и быстро промочить горло, прежде чем возвращаться к служебным обязанностям. Так что минутой позже репортер вместе с попутчиком действительно вошел в паб, пожелал Джеральду доброго утра и заказал две пинты пива.

— Целую пинту? А не рановато? — засопротивлялся было мистер Пауэлл, впрочем, без особого энтузиазма.

— Ой, как-то я не подумал, — улыбнулся в ответ газетчик. — Ладно, их уже принесли, и, я думаю, они нам нисколько не повредят.

— О’кей, только мне потом надо будет бежать к моим моргающим кроликам, — сказал мистер Пауэлл. — Ну, поехали!

— Будем, — отозвался Дигби Драйвер.

— Доброе утро, Джеральд, — сказал мистер Пауэлл между первым и вторым глотками, здороваясь таким образом с хозяином заведения чуть позже, чем диктовала вежливость. — Как живется-можется?

— Грех жаловаться, — отозвался Джеральд. — А вы как? Все ли хорошо в родовом замке? Супруга в порядке?

— Все чудесно, спасибо.

— А как Стефани? — спросил Джеральд, и на сей раз в его голосе прозвучала искренняя забота.

— Она… ну… вообще-то особых перемен не заметно, — ответил мистер Пауэлл.

От Дигби Драйвера не укрылось, как разом потускнело лицо молодого ученого, хотя тот и постарался не слишком обнаруживать свои чувства. «Что еще за Стефани? — гадал репортер. — Больной ребенок? Невестка-инвалид?» Непревзойденный специалист по наблюдению и использованию человеческого горя, он тотчас подметил этот маленький эпизод и сохранил в памяти — на всякий случай. Вслух он спросил:

— Так вы, значит, говорите, что псы долго бродили из помещения в помещение, но до сих пор непонятно, каким образом они выскользнули наружу?

— По крайней мере я был бы счастлив это узнать, — ответил мистер Пауэлл. — Ведь не в дым же они обратились, вылетев через трубу?.. Впрочем, бог с ними, честно вам скажу, не хочется тратить остаток такого славного утра на разговоры об этих кабсдохах. И так уже из-за них уйма хлопот!

— А по мне, это форменное безобразие, — сказал Дигби Драйвер. — С какой такой стати вас сделали крайним в этой истории? Прямо как в том анекдоте про старушку и попугая в общественном туалете… Слышали, конечно?

Как выяснилось, никто этого анекдота не знал, и газетчик немедленно осчастливил им благодарную аудиторию. Джеральд сразу вспомнил шутку о двух шахтерах и корове, и мистер Пауэлл скоро пришел к выводу: поскольку никто в Лоусон-парке понятия не имеет, сколько времени потребует его пребывание в Даннердейле вкупе с обратной дорогой, было бы глупо покидать столь приятное общество и торопиться на службу. В итоге он заказал еще три пинты пива, в том числе и для Мистручинсона, после чего оплатил и четвертую — для Джеральда. Такое уж это место — паб при гостинице «Мэнор». Стоит туда зайти — и выйдешь не скоро.

* * *

Ощущение потери и одиночества окутало сознание Надоеды, словно туман, затянувший холмы. И, как из серой пелены тут и там выглядывают незыблемые вершины, так и для него во мгле маячили отдельные вещи, которые он знал совершенно точно. Его хозяин был мертв. Сам он свихнулся. Люди разрушили естественный мир и устроили вместо него пустыню. А он вновь потерял свою ненадолго обретенную голову, зато способность ненамеренно причинять смерть окружающим так и осталась при нем.

Но откуда он обозревал эти ориентиры? Как связаны они между собой, вздымаясь посреди неведомой страны, окутанной непроницаемой пеленой неопределенности и смятения — то есть там, где находился он сам? Ответов на эти вопросы Надоеда не знал.

Он неподвижно лежал под сенью облетевшего орешника, у корней такой же голой бузины, и лишь изредка задирал голову к пасмурному небу и коротко подвывал, незамедлительно умолкая, как только его одергивал бдительный Рауф.

— Какого здравого смысла ты ждешь от пса, которого только что вытащили силком из его собственной головы? — раздраженно воскликнул он наконец. — Оставил бы ты меня там, и дело с концом!

— Оставили бы, и был бы ты, старина, не в голове, а во Тьме, можешь не сомневаться, — сказал лис. — Думаешь, те ребята дали бы тебе хоть один шанс? Сам поразмысли! — И рыжий охотник повернулся к Рауфу. — Надо нам поскорее отвести болящего в какое-нибудь логово, а то его сорочья расцветка любому в глаза бросается! И головой он сильно ударенный…



— Надо-то надо, только сейчас ведь светло, нас сразу увидят! Разве не ты нас учил? — удивился Рауф. — Нужно дождаться темноты.

— Хорошо, а до тех пор как ты ему глотку собираешься затыкать? — ядовито поинтересовался лис. — Сколько на него ни рычи, он так и будет тявкать и тявкать, пока все фермеры на расстоянии пяти миль вокруг сюда не сбегутся. Надо как можно быстрее уходить в Браун-Хо. Прямо сейчас, старина!

Рауф все не верил своим ушам.

— Средь бела дня?..

— Именно, приятель. Разве что ты решишь прямо тут его бросить… Вот и я про то же. Надо его под землю поместить, чтобы никто этих воплей не слышал. Двигаем, короче! По мне, он должен дойти.

— А как же река?

— Делать нечего, поплывем. Тут нигде до самой Ульфы мостов нет.

Даддон пришлось переплывать возле береговых обрывов Хай-Килня. Рауф отчаянно стиснул зубы, одолевая подступавший ужас, но все-таки вошел в бурную, быстро мчавшуюся воду и проплыл целых двадцать ярдов, прежде чем его лапы снова ощутили каменистое дно и в несколько сильных толчков вынесли кобеля на другой берег.

Четвероногие странники полагали, будто никто их так и не заметил, но тут они ошибались. В полутора сотнях ярдов ниже по течению закидывал удочку на проходящую форель Боб Тейлор, самый искусный рыболов в долине. Облавливая плес между церковью Ульфы и мостом Холл-Даннердейл, он заметил черно-белую спину Надоеды, переплывавшего реку следом за лисом. Другое дело, что минуту спустя Боб подцепил на крючок рыбку в добрых три четверти фунта, так что все посторонние мысли разом вылетели у него из головы. Но позже он вспомнил о том, что увидел в реке.

* * *

— Слышь, Стив, старина… но разве у тех псов… чтоб их… хватило бы сил овцу завалить и тем самым навести столько шороху в ваших местах? — спросил Дигби Драйвер. Он крепко держался за перила и оглядывался через плечо на мистера Пауэлла. Они осторожно преодолевали головоломную лесенку, что вела на задний двор «Мэнора», где помещалась весьма актуальная после пива мужская уборная.

— Об этом мне трудно судить, — ответил мистер Пауэлл. — Один из них вообще-то еще та тварь… зверюга! Никто к нему подойти не мог, все боялись, даже старик Тайсон…

— Тайсон? Это работник вивария?

— Ну да. Он их кормит, чистит клетки и всякое такое. Я всем говорю, что он знает о происходящем в Лоусон-парке больше других, ведь он со всем зверьем управляется, если ты понимаешь. Он должен помнить, кто и для чего какую зверюшку использует. Все остальные, кроме, может быть, директора, разбираются только в своих проектах… Нет, точно тебе говорю, семь-три-второй в самом деле был опасным животным. На него, перед тем как забрать на опыты, всегда надевали намордник…

— А что за опыты были? — спросил Дигби Драйвер.

— Да вроде тех, что проводит американец Курт Рихтер в медицинской школе при Институте Джона Хопкинса в Балтиморе… Как оно бишь… Ага: «Феномен внезапной смерти у животных и человека». Слыхал когда-нибудь?

Как водится у молодых ученых, с головой погруженных в узкоспециальные разыскания, мистер Пауэлл склонен был забывать, что непричастные к ним граждане зачастую не знают даже фундаментальных основ.

— Боюсь, не слыхал, — сказал репортер. — Это не по моей части.

Они вернулись во двор, и мистер Пауэлл, заложив руки в карманы, прислонился к стене сортира.

— Поясню, — сказал он. — Рихтер помещал диких и домашних крыс в сосуды с водой, где те плавали, пока не утонут. При этом он обнаружил, что некоторые из них погибают очень быстро и безо всяких видимых причин. Один малый по фамилии Кэннон еще раньше предположил, что такое происходит в силу психогенных причин. То есть страх вызывает гиперстимуляцию симпатической нервной системы, ведет к выбросу адреналина в кровь, учащению сердцебиения, сокращению сердца и так далее. Так вот, Рихтер установил, что причина заключается не в страхе, а в чувстве обреченности, из-за чего происходит гиперстимуляция не симпатической, а парасимпатической системы. Соответственно, нашего семь-три-второго начиняли всякими препаратами вроде атропина и нейролептиков, проводили резекцию надпочечников и щитовидной железы — ну, ты понимаешь. И при этом много раз погружали в воду, топили, вытаскивали и откачивали — и в результате у него развилась совершенно чудовищная резистентность, основанная на условно-рефлекторном ожидании, что его опять вытащат. На него уже не действовали обычные психогенные факторы; напротив, он демонстрировал чудеса выносливости… очень, очень интересная серия опытов. Вообще занятная это штука — надежда, уверенность, — заметил мистер Пауэлл несколько нравоучительно. — Кстати, у бездомных собак они выражены намного слабее. Дикие животные… и, если уж на то пошло, представители примитивных цивилизаций… существа, ведущие по определению рискованную жизнь… в общем, они менее устойчивы к страху и стрессам, чем одомашненные животные. Странно, правда?

— А что представляет собой второй беглец? — спросил Дигби Драйвер.

— Ну, с ним я не работал. К хирургии я не имею касательства… и, наверно, не буду, пока не кончится испытательный срок. Но я ни за что не поверил бы, что этот пес до сих пор еще жив, не убедись я своими глазами в обратном нынче утром. Что уж говорить об убийстве овец! Этот пес подвергся очень серьезной операции на мозге…

— На какой предмет? — спросил репортер, пока они шли через «Мэнор» к площади, где стоял автомобиль.

— Там, насколько мне известно, тоже речь шла о воздействии на психику, — ответил мистер Пауэлл. — Поэтому им и понадобилась взрослая, совершенно домашняя особь. За этого пса заплатили кругленькую сумму какой-то бабе из Далтона.

— С чего это она вдруг решила расстаться с питомцем?

— Да он, по сути, и не ее был. Кажется, изначально он принадлежал ее брату, жившему в Барроу, и каким-то образом стал причиной его… гибели, по-моему, под колесами грузовика. Вот сестра и не захотела держать пса у себя. Исключительная ситуация, согласись. Обычно-то люди, ясное дело, не слишком охотно отдают своих домашних любимцев для опытов… Зато и операцию ему сделали, без преувеличения, новаторскую. Можно сказать, что-то вроде лейкотомии[54]… хотя нет, сравнение некорректное. Не буду врать, там все очень сложно, а я в этой области не специалист. Суть в том, что в мозгу у собаки должна была стереться грань между объективным и субъективным. Жаль, теперь мы вряд ли узнаем, получилось у них или нет.

— А что это могло дать на практике? — спросил Дигби Драйвер. Нажав на газ, он вырулил с площади, и машина устремилась вверх по склону холма в сторону Конистонской дороги.

— Насколько мне известно… Ы-ы! — Мистер Пауэлл рыгнул бродившим в нем пивом, наклонился вперед и сосредоточенно нахмурился, подбирая наглядный пример. — Скажем… Ты читал такую книжку — «Хапуга Мартин» Голдинга? Того, который «Повелителя мух» написал?

— «Повелителя мух» читал, а вот про другую даже не слышал.

— Там главный герой вроде как умер, типа утонул в море, и попал на тот свет. Там он оказывается в чистилище и только тем и занимается, что путает объективное с субъективным. Он думает, что все еще жив и борется за выживание на скале в Атлантическом океане, хотя на самом деле все это — лишь иллюзия. Даже скала — просто ментальная проекция, повторяющая форму одного из коренных зубов у него во рту. Не удивлюсь, если у прооперированной собаки примерно такие же завихрения… Представь, что у нее пошли ассоциации — ну, скажем, кошек с запахом одеколона. Тогда она может начать обращаться с неодушевленным объектом, с какой-нибудь парфюмерной коробочкой, точно с живой кошкой. А предметы и явления реального мира, наоборот, может счесть порождениями своей мысли… Мне с ходу не придумать примера, но суть, я думаю, ты уловил?

— До чего захватывающая у вас, должно быть, работа, — сказал Драйвер. — Так, здесь прямо? И теперь пока не упремся?

— Точно. До самого Конистона. Слушай, ты так меня выручил…

— Да ни в коем случае. Я же говорю, я и сам туда собирался. А работа у вас и правда жутко интересная. Опыты разные… исследования, открытия…

— На самом деле большей частью сплошная рутина. Скажут тебе — давай полу-элдэ, и вперед…

— Полу-элдэ?..

— Полулетальная доза. К примеру, захотел ты — или кто-то другой — выбросить на рынок новую губную помаду, или пищевую добавку, или что-нибудь еще. Обращаются к нам, мы берем группу животных и впихиваем им, насильно, конечно, энное количество этого вещества, пока не выясним дозу, от которой половина из них умирает в течение двух недель.

— А зачем? Разве не бывает, что новый продукт совсем не токсичен?

— Без разницы. Все равно впихиваем и впихиваем, пока не достигнем полу-элдэ. Животные могут умереть от патологии внутренних органов или изменения уровня кислотности… причин масса. На самом деле заниматься этим — скука смертная, но наш центр создавали в том числе и для этих целей. Все во благо человека, как говорится… Косметика должна быть безопасной, иначе какой дурак станет ее покупать?

— Полагаю, — сказал Дигби Драйвер, — есть же какая-то компенсация — я имею в виду, не для зверюшек, а для сотрудников? Что-нибудь реально интересное? Ну, там, разработки для вояк, всякие сверхсекретные проекты… То, про что потом статьи с крупными заголовками пишут? Ладно, о’кей, не отвечай, это я так. — И репортер широко улыбнулся. — Можете хранить молчание, как говорят в суде… Не стоит разглашать нечто такое, что я могу пересказать суровым ребятам в дождевиках, которые с мрачными физиономиями ожидают меня на Хэмпстед-Хит…

— С этим к Гуднеру, пожалуйста. Тот еще тип! Не удивлюсь, если он в свое время был одним из этих… в дождевиках. Он по рождению немец. И работал в Германии в конце войны… на немцев, я имею в виду. Он и сейчас занимается чем-то секретным, это я точно знаю. Что-то связанное со смертельными болезнями, а платят ему военные. Они практически держат его под замком — по крайней мере, его лабораторию. И уж с ним-то о работе не поболтаешь… Зато и платят ему три мои зарплаты, я так думаю, — добавил он несколько непоследовательно.

— Отпуск-то хоть большой у тебя? — спросил Дигби Драйвер, очень хорошо знавший, когда на жертву следует поднажать, а когда надо умерить свое любопытство. — Так, куда это мы заехали? Это Торвер?.. Чем ближе к Конистону, тем безлюдней становится, или я не прав? Ну и отлично, можно лишний раз остановиться отлить…

* * *

— «Смерть в результате несчастного случая», — процитировал Роберт Линдсей. — Вот и все, что ему удалось нарыть. Верно, Деннис? Что скажешь?

— Мог бы нарыть и самоубийство, если бы мозгов хватило, — отозвался Деннис.

— По уликам — ни в коем случае. Там ничто не свидетельствовало о самоубийстве. Если этот, как его, Эфраим умирает один-одинешенек от ружейного выстрела, стоя возле своего автомобиля, все сомнения следует трактовать в его пользу! А было ли хоть что-то, что свидетельствовало бы о его склонности к самоубийству? Нет, не думаю, чтобы коронер ошибся! Как ни крути — несчастный случай выходит, Деннис! Ясно как божий день!

— А говорил твой коронер что-нибудь про собаку? — спросил Деннис.

— Ни единого словечка.

— Но этот блохастый там точно был так или иначе замешан! Типа это пес его застрелил, вот оно как!

— Ты имеешь в виду, что собака нажала на крючок, и ружье выстрелило?

— Да. Вот именно. Ты же сам говорил, Боб, пса видели, когда он удирал вверх по склону, словно за ним черти гнались!

— И что, прикажешь коронеру в бумаги это записывать? Да если и считать это свидетельством — что, от этого смерть бедняги перестанет быть несчастным случаем? Собака — это такая же случайность, как слишком легкий спусковой крючок или что-то еще.

— Все так, Боб, но если бы он приплел к делу собаку, тогда полиции или кому там еще приказали бы немедленно разыскать ее и пристрелить. А так, как оно все обернулось, — ну и чего мы достигли по сравнению с тем, что было вначале? Того и гляди, сегодня у тебя еще пару овец зарежут, а у меня на следующей неделе — аж трех. И ни одна чиновная сволочь от кресла задницу не оторвет! Научный центр никто не трогает — и центр пальцем не шевелит, делая вид, что он ни при чем. И действительно, чего им бояться?

Воцарилось молчание. Роберт посасывал навершие своего посоха, обдумывая ответ. Деннис раскурил сигарету и бросил погасшую спичку через голову своей овчарки в высокую траву под стеной.

— Похоже, я знаю, кто может притянуть их к ответу, Деннис, — проговорил наконец Роберт. — Притянуть так, что они нипочем не открутятся.

— Ты что, про нашего депутата в парламенте? — спросил Роберт. — Да он же не…

— Нет, я не про него. Я журналюг имею в виду. Ты, к примеру, «Лондонский оратор» вчерашний читал?

— Не, я его не читаю. А вчера я припозднился из Престона и…

— А я вот прочел. И знаешь что? Они к нам сюда репортера аж из самого Лондона выслали. Специального корреспондента, чтобы он все наши заморочки как есть осветил и разобрался в них до самой первопричины. А запустила все это дело смерть мистера Эфраима. И фамилия этого мужика Драйвер. Умный, говорят, остро пишет. Короче, дело свое знает.

— Ну и где он, коли так? Что-то никого пока не видать.

— Конистонский полисмен нынче ездил к сестренкам Доусон, ну, ты знаешь, — сказал Роберт.

— Ну?

— Ну так вот. С тем полисменом ездил один малый из центра в Лоусон-парке. Там у девчонок порылись на заднем дворе две собаки, обе в зеленых пластиковых ошейниках. Филлис поймала ту, что поменьше, закрыла в сарае и позвонила в полицию. Только собака выскользнула сквозь сток, и парень из центра не успел ее схватить. Это я к тому, Деннис, что полиция уже землю роет. Ты скажи им, что тебе есть что рассказать этому Драйверу, — они его мигом сыщут.

— Да уж, у меня есть много чего ему рассказать, — проворчал Деннис.

* * *

Утро занялось ясное и безветренное. Высоко в небе плыли облака, такие редкие и прозрачные, что солнечные свет и тепло беспрепятственно проходили сквозь них. В густом вереске было уютно, словно в собачьей корзинке. Забравшись на самую макушку Коу, Рауф валялся на солнышке, покуда его лучи не выгнали из лохматой шубы всю сырость холодных волн Даддона. Несколькими ярдами ниже, у россыпи камней, играли Надоеда и лис, возясь, точно два щенка, с давно обглоданной костью. Лис, впрочем, не забывал об осторожности и время от времени вскидывал голову, оглядывая пустынные склоны, простиравшиеся к западу и востоку.

— Эй, приятель, что случилось? — спросил он, когда Надоеда вдруг оставил кость и уставился на запад, принюхиваясь и насторожив уши. — Тебе что, опять поплохело? Никак обратно в собственную голову решил провалиться?

— Нет, лис, со мной все в порядке… Рауф! Эй, Рауф!

— Э-э-э, старина, ему не до тебя — он шкуру сушит. Да говори же толком, что такое? Увидел что-то внизу?

— Очень-очень далеко, лис. Смотри… такое темно-синее, и это не небо! Что-то вроде огромной раны между землей и небом! Похоже, кто-то вскрыл вершину холмов, но почему кровь течет… синяя?

— Нет, ты явно еще не отошел от того припадка в сарае. Куда ты смотришь?

— Во-он туда. Между теми вершинами.

На расстоянии десятка миль от них, отчетливо различимая в прозрачном, пронизанном солнцем воздухе, между далекими вершинами Хеск-Фелл и Уитфелл пролегла вдоль горизонта полоска цвета индиго.

— Там? Да это же море! А ты и не знал? — Надоеда вздрогнул, и лис добавил: — Ну не овечья же задница.

— Нет, не знал, — проговорил фокстерьер. — Море? А что это такое? Место такое? Это его мы чуем, когда ветер становится словно чей-то мокрый язык?

— Точно, старина. Соль и водоросли. И вода — жуткая уйма воды! И еще там бывают волны.

— Значит, мы не сможем там жить? — спросил Надоеда. — Оно выглядит таким… ну… мирным, что ли. Не могли бы мы уйти туда и там поселиться?

— Осла в перьях когда-нибудь видел? — коротко бросил лис и, покинув Надоеду, юркнул между скалами туда, где проснувшийся Рауф ловил оживших на солнце мух.

Оставшись один, фокстерьер продолжил смотреть на далекую каемку темной синевы. Вода? Неужели там и вправду вода? Эта мирная полоска у подножия неба?.. Обрамленная с двух сторон вершинами высоких холмов, она казалась такой твердой, гладкой и неподвижной. Но она была очень далеко. Гораздо дальше распадка между холмами и значительно глубже, в разверстой ране земли.

— Думаю, его можно вернуть на место, — размышлял вслух терьер. — Оно не должно быть так открыто, и все-таки оно еще там, хотя я этого и не ждал… Надо его снова закрыть, и тогда я, вероятно, поправлюсь. Но дотуда так далеко… Если бы меня нынче утром не вытащили из моей головы, я бы, наверное, придумал, как туда добраться. Но кто мог знать, что оно все еще там?..

Надоеда закрыл глаза, и соленый ветер, налетавший неровными порывами, принялся ворошить траву, напевая едва слышную песенку, меж тем как слабые запахи набегали на него и отступали, точно морская волна.

Под хирургическим ножом
Во сне утратил ты рассудок.
Но ветер шелестит о том,
Что впереди возможно чудо.
Ты наугад бредешь во мгле
И лишь зовешь: «Хозяин, где ты?»
Лишенный места на земле,
Ты здесь на все найдешь ответы.

— Если бы я только мог собраться с мыслями, — пробормотал фокстерьер. — Но что-то спать охота. День длинный выдался, и ночь будет длинной… или что-то в этом роде… А до чего трава под ветром плавно качается! Точно мышиные хвостики…

И Надоеда, успокоившись, забылся сном, пригревшись на позднем ноябрьском солнце.

* * *

«Филлис Доусон, владелица местного магазина, не далее как вчера испытала настоящее потрясение, — выстукивал на своей пишущей машинке Дигби Драйвер. За последние несколько лет он практически не брал в руки ручку, кроме тех случаев, когда требовалось расписаться. — Что же произошло? Оказывается, ее мусорные бачки подверглись налету этаких новомодных коммандос — двух таинственных псов, которые с некоторых пор повадились играть в кошки-мышки с рассерженными фермерами мирной, овеянной духом старины долины Даннердейл, что в Ланкашире, в самом сердце воспетого Вордсвортом Озерного края. Таинственная смерть Дэвида Эфраима, менеджера фирмы готового платья (его нашли застреленным возле собственного автомобиля в довольно уединенном месте долины, называемом Кокли-Бек), случилась как раз в то время, когда фермеры прочесывали окрестные склоны в поисках четвероногих налетчиков. Полагают, что этот трагический случай стал очередным звеном в цепи событий, которую предстоит распутать, чтобы добраться до первопричины всех бед. Откуда взялись эти таинственные псы и где они могут скрываться? Бдительность и находчивость Филлис, к сожалению, не принесли ощутимого результата: Стивен Пауэлл, сотрудник Центра животной опытно-научной и прикладной апробации, расположенного в Лоусон-парке, спешно одолел восемнадцать миль, дабы опознать захваченную собаку и вернуть ее в надлежащее место, однако прибыл слишком поздно и не успел воспрепятствовать побегу животного, которое было заперто в сарае мисс Доусон. Действительно ли эти хвостатые робин-гуды представляют угрозу для общества (на чем горячо настаивают местные фермеры) — или же все обвинения в их адрес беспочвенны? Что, если у них есть алиби? Наверняка утверждать невозможно, поскольку никто не знает, где они находятся… Вот таким вопросом задается нынче весь Озерный край, в то время как я продолжаю свое расследование в маленьком сумрачном городке Конистон, где когда-то жил знаменитый викторианец Джон Рескин».

«В качестве основы первой статьи сойдет, — решил Дигби Драйвер, перечитав напечатанное. — Захотят сделать длиннее — дольют воды прямо на летучке. Реальную связь собак с Лоусон-парком прибережем до завтра. Может получиться замечательно! Сенсационное разоблачение на глазах у всего изумленного мира: „Почему от нас скрыли правду?“ и тому подобное. Вопрос в том, что конкретно удастся предъявить этому центру. Нам известно, что оттуда смылись два пса, и, благодаря миляге Стивену, дай ему бог здоровья, знаем также, как они выглядят и в каких экспериментах использовались. Еще можно утверждать — почти наверняка, — что именно эта парочка рылась в мусорке у мисс Доусон. Вот только читателя этим не зацепишь. Нужно выяснить, вправду ли именно они резали овец и, самое главное, имеют ли они отношение к гибели Эфраима. Необходимы неопровержимые свидетельства вопиющей безответственности лиц, призванных служить благу общества».

— Приди, о безответственность, приди на смертный бой, — весело запел репортер. — Попомни сэра Айвора, что платит нам с тобой. Чтоб газетенку брал народ и каждый день читал, из-под земли нароем мы какой-нибудь скандал…

Запнувшись, Дигби Драйвер глянул на часы. «Десять минут до открытия, — продолжил размышлять он. — Ну, пока грех жаловаться. Признаться, никак не ожидал, что мне с порога так повезет. Едва прибыв в Даннердейл, наткнуться на собак, а потом на рубаху-парня Пауэлла, приехавшего за ними!.. Тем не менее материал еще не хватает читателя за глотку и не приковывает намертво к первой полосе — а именно этого надо добиться, так или иначе. Но у нас еще есть Тайсон. А там и Гуднер… Да, Гуднер… надо бы покопаться — кем он окажется, если как следует поскрести? Надо будет Симпсона задействовать…»

Он вышел на улицу и не спеша двинулся в сторону «Короны». Сквозь мягкие предзимние сумерки моросил дождик, а с ближних холмов наплывали запахи осеннего леса. В просветах между домами виднелось далекое озеро — серое, тускло поблескивавшее, точно кожа угря, пространство, которое было живым и подвижным. Как будто отражало бессчетные жизни, проведенные на его берегах, — ничем не примечательные, лишенные ярких событий и давным-давно канувшие, подобно осенним листьям и ягодам, в холодную глубину времени… откуда они продолжали оказывать свое тайное влияние на ныне живущих. В садиках еще виднелись бронзовые хризантемы, из окон сквозь красные занавески проникал свет, из увенчанных колпаками труб отчетливо тянуло дровяным дымком. Вот, меняя скорости на подъеме, проехал фургон. Отдалился рокот мотора, и снова стало слышно непрестанное журчание воды, — так распрямляется вереск, примятый лошадиным копытом. Где-то часы пробили шесть вечера, залаяла собака, ветер перекатил по гравию брошенный кем-то бумажный пакет, и со стенки на стенку перелетел черный дрозд, направлявшийся на ночевку.

«Ну и дыра, — думал Дигби Драйвер, переходя по мостику через ручей Черч-Бек. — Интересно, много ли тут читателей „Оратора“? Ничего, скоро прибавится».

Войдя в бар-салон[55] «Короны», он заказал себе пинту пива и разговорился с барменом.

— Полагаю, — сказал он, — вы не слишком переживаете из-за того, что зимой становится маловато работы? Небось летом, в сезон отпусков, дух перевести некогда?

— Это да, — отозвался бармен. — Иной раз народ как набежит — сущее убийство! В июле-августе прямо с ног сбиваешься. Зато дело хорошо идет, так что есть за что бороться.

— Ну а зимой, — продолжал газетчик, — у вас, должно быть, в основном одни постоянные посетители? Из местных? И кейтерингом, поди, меньше заниматься приходится для всяких приезжих?

— Приезжих всегда пара-тройка найдется, — ответил бармен. — Мы к середине дня обычно готовим некоторое количество горячей еды, но, конечно, не в таких масштабах, как летом. Хотя бы потому, что зимой у нас ни единого американца не встретишь.

— Да, я тоже заметил, — сказал Драйвер. — Но хоть эти высоколобые из Лоусон-парка к вам ходят? Бизнес поддерживают?

— Вообще-то не очень, — пожал плечами бармен. — Кое-кто из них время от времени заглядывает пропустить кружечку, но постоянными клиентами их не назовешь. Понятное дело — ученые! — И улыбнулся: — Они там небось считают, что спиртное существует для того, чтобы держать в нем внутренности.

— Ха-ха-ха, метко сказано, — поддержал шутку репортер. — Это вы в точку, они такие… Наверное, всякими изобретениями там занимаются, передовыми проектами? Чего доброго, и военными заказами не брезгуют, бактериологическое оружие и прочее… Как вы тут, не нервничаете от такого соседства? Только подумать: вырвется оттуда что-нибудь этакое — да накатит на городок… Брр!

— Ну, примерно об этом и говорилось на публичных слушаниях, когда утверждали проект, — кивнул бармен. — Те, которые возражали, так, помнится и говорили, что обязательно возникнет некоторый риск заражения. Правда, покамест у нас в этом плане все тихо. Я, правда, краем уха слыхал, будто там и вправду есть секретные отделы, куда посторонним ходу — ни-ни. Только те допускаются, кто там работает.

— Вот вы сказали, и я кое-что вспомнил, — сказал Драйвер. — Вы, случайно, не знаете человека по фамилии Тайсон?

Бармен хихикнул.

— Знаю, — сказал он. — Штук сорок. Понимаете, у нас в Озерном крае из каждых троих двое — Тайсоны, а остальные — Биркетты.

— Я имею в виду того Тайсона, что в Лоусон-парке работает.

— A-а, так вы про старика Гарри? Как же, как же! Еще бы мне его не знать! Он там убирает за зверьем, кормит и все такое. Наверное, попозже здесь появится. Почти каждый день за своей пинтой приходит. А вы переговорить с ним хотели?

— Так я, понимаете ли, репортер из газеты. Статью пишу об английских научных центрах с точки зрения обычных людей, ну, вроде вас или меня. Так что простой живой дядька вроде этого Тайсона — как раз тот, кто мне нужен. А ученые как начнут сыпать терминами — читатель газеты не поймет в их галиматье ни слова!

— Ух ты, — заулыбался бармен, которому слова Драйвера (на что и был у того расчет) определенно польстили. — Если вы чуток посидите, я дам вам знать, когда он придет. Он будет там, в общем баре, я вам его покажу.

— Спасибо большое, — сказал Дигби Драйвер. — Вот повезет сегодня человеку!

* * *

— Мистер Тайсон, я, как и вы, человек дела. И верю в то, что лучше всего излагать свои мысли просто и прямо. Мне нужна для моей газеты информация о сбежавших собаках, и я готов за нее заплатить. Не вижу смысла торговаться — вот деньги. Можете пересчитать. И, естественно, там не будет ни слова о том, что вы что-то мне сообщили. Я даже фамилии вашей не упомяну. Просто расскажите мне все, что вам известно об этих псах, и денежки перекочуют в ваш кошелек, а я тотчас забуду, что они вообще у меня были.

Двое мужчин уже успели покинуть «Корону» и перебрались в домик Тайсона, где и сидели теперь возле огня в гостиной. Миссис Тайсон возилась на кухне, и дверь туда была плотно притворена.

Дигби Драйвер внимательно слушал рассказ смотрителя вивария о семь-три-втором, восемь-один-пятом и об их побеге. Рассказ этот вполне соответствовал информации, полученной репортером поутру от мистера Пауэлла, а кое в чем и дополнял ее.

— То есть вы совершенно уверены, что собаки пропутешествовали по всему виварию из конца в конец? — спросил репортер.

— Еще как уверен, — кивнул Тайсон.

— Почему?

— Во-первых, они перевернули клетку с мышами в отделе беременностей, и один из псов, похоже, порезал о стекло лапу. Пятна крови тянулись до отделения с морскими свинками в самом дальнем конце. Я, конечно, все там подтер…

— Но вам по-прежнему неизвестно, каким образом они покинули здание?

— Не-а.

Дигби Драйвер пожевал карандаш. Его бесило, что самая важная подробность (какой бы в итоге она ни оказалась) упорно ускользала от него.

— А много ли вам известно о работе доктора Гуднера? — задал он неожиданный вопрос.

— Да ничего, по сути, — без промедления ответил Тайсон. — Про его проекты что-то знает только он сам, ну и директор, конечно. У него особая лаборатория, вечно запертая. Мне там делать нечего, я туда и не суюсь…

— А какие-нибудь предположения насчет того, что там, у вас есть?

Тайсон довольно долго молчал. Разжег трубку, пошуровал в камине кочергой, подбросил угля. Дигби Драйвер молча смотрел в пол. Тайсон встал, взял со стола свою шляпу, повесил на деревянный гвоздь за дверью. Репортер даже головы не поднял.

— Там… оборонка, в общем, — наконец выговорил Тайсон.

— Откуда вы знаете?

— Гуднер как-то велел мне убрать тушки использованных животных, и я случайно увидел письмо у него в руках. Оно было на бланке министерства обороны, и на нем красным цветом было оттиснуто «Секретно». Вот так вот.

— А больше вы ничего не успели заметить?

— Нет, ничего.

Последовала новая пауза. Ум матерого журналиста работал наподобие стаи гончих псов, вынюхивающих след.

— А где конкретно находится секретная лаборатория доктора Гуднера?

— В раковом блоке, — ответил Тайсон. — Только она выгорожена, и туда ведет отдельная дверь.

— Собаки могли туда забраться? Пока разгуливали по виварию?

— Нет, туда — точно не могли, ни под каким видом. Зато в самом раковом блоке потоптаться успели.

— А как вам кажется, почему лаборатория Гуднера помещается именно там? Какая причина?

— Понятия не имею, — сказал Тайсон. — Разве только то, что там крысы. Всех крыс, что нужны для опытов, держат в одном месте. Только черных — отдельно от серых, ну а так — в общем крысятнике.

Дигби Драйвер внезапно встрепенулся, но быстро сдержал свой порыв. Он нагнулся почесать лодыжку, выпрямился, посмотрел на часы, зажег сигарету и убрал пачку в карман. Небрежно взял в руки пепельницу и притворился, что изучает рисунок.

— И много черных крыс у Гуднера в дело идет? — спросил он как бы ненароком.

— Да у него не одни черные, серые тоже… Но в основном черные.

— Других животных не использует?

— Иногда — обезьянок. Вот уж с кем возни не оберешься…

— В самом деле? А почему?

— Всякий раз, как ему требуется обезьянка, ей нужно проходить полную дезинфекцию. Он сам говорит — дескать, никаких исключений и послаблений. Пускай она какая угодно чистая, ему без разницы. Дезинфицируй с головы до пяток, и все тут. Внутрь к себе забирает только полностью стерильную.

— А с крысами этого делать не заставляют?

— Нет.

— Ну что ж, — подытожил Дигби Драйвер. — Спасибо большое, мистер Тайсон. Я никому не расскажу о нашей беседе, и вы тоже, пожалуйста, не рассказывайте. Еще раз спасибо, вы очень мне помогли, очень… Спокойной ночи!


Вспышка VII

Среда, 10 ноября

«Срочно требуется информация болезни переносимые блохами крысами еще прошлое некоего Гуднера ученый жил Германии времен войны сотрудник Ж.О.П.А. материал наклевывается убойный Драйвер».

— Гип-гип, ура! — потер руки мистер Скилликорн. — Курочка по зернышку клюет, а обгаживает весь двор… Десмонд, мальчик мой, если нам хоть чуть повезет… мы такую бомбу взорвем!

Мистер Симпсон покачал головой.

— Есть масса причин, по которым все еще может сорваться, — сказал он. — Масса причин!

— Например?

— Ну, я не знаю. Конечно, Куильям, дай бог, чтобы я ошибался. Сам знаешь, до чего я мнительный…


Четверг, 11 ноября

— И еще вот это, — беря со стола газетную вырезку, сказал заместитель министра. — Вы, вероятно, уже видели. Можно, конечно, просто отмахнуться, но мне очень не нравится, как это выглядит. Чем-то напоминает облачко, налетающее со стороны моря. Маленькое такое, всего с ладошку…

— Я посоветовал бы парламентскому секретарю готовить свою колесницу.

Помощник министра только вздохнул про себя и попытался придать своему лицу выражение заинтересованности и готовности к сотрудничеству. Они с замминистра уже битый час обсуждали проблемы, вполне описываемые формулой «минутное дело». «Вот он, закон Паркинсона во всей красе, — мрачно думал чиновник. — И одно из его следствий: „Работа имеет свойство разрастаться прямо пропорционально болтливости начальника, ответственного за нее“.»

Снаружи на Уайтхолл опускался вечер. Над залитым солнцем плацем Хорс-Гардс-Парейд[56] рассекали воздух крылья скворцов. Птицы тысячами слетались сюда, посвистывая, вереща и болтая друг с дружкой прямо на фризах правительственных зданий. Мелькающее оперение бросало в окна мимолетные блики — зеленые, синие, розовато-лиловые. Беспечные создания, не ведающие о своем совершенстве! Какими словами передать вашу прелесть?..

«Надеюсь, мой святой покровитель узрит мои страдания и пожалеет меня», — думал помощник, принимая вырезку из рук замминистра. Она наверняка уже попадалась ему, он ведь читал газеты. На самом деле это он должен был обратить на нее внимание начальства, а не наоборот. Замминистра умудрился намекнуть ему на это, вовсе обойдясь без намеков.

«Таинственные собаки разбойничают в Озерном крае, — гласил заголовок. — От специального корреспондента „Оратора“ Дигби Драйвера». Помощник бегло просмотрел текст. Если повезет и удастся с ходу уловить суть, он сможет прикинуться, что уже читал это, но не счел достаточно важным, чтобы отнимать драгоценное время у своего начальника.

— Да, Морис, я видел эту заметку, но она показалась мне не стоящей внимания. Я имею в виду, что если центр и сознается в пропаже подопытной собаки… или собак… и даже если эта собака действительно имеет отношение к гибели этого несчастного Эфраима, — все равно речь идет о происшествии местного масштаба, которое, я полагаю, никак не скажется на положении министра.

— Как сказать, — произнес заместитель министра, глядя вниз и зачем-то поправляя мак, вдетый в петлицу как дань Поминальному воскресенью[57]. — Дело в том, что министр сейчас весьма уязвим, после всех этих нападок в палате по поводу финансирования…

— Но кому придет в голову связывать одно с другим?

— Может статься, найдется дурная голова, в которую очень даже придет. — Замминистра показал зубы в улыбке, став на мгновение похожим на пожилого барана. — Не припоминаете, как несколько лет тому назад мы — или наши предшественники, не важно, — убедили министра принять основные рекомендации Саблонского комитета, что в итоге и привело к основанию центра в Лоусон-парке, с соответствующим солидным ежегодным финансированием. У этого проекта были и остаются противники, и теперь кто-то вполне может поднять крик: мол, смотрите, на что разбазаривается бюджет, а получатели денег даже за животными в виварии не в состоянии уследить! Покатится снежный ком, и мы сядем в галошу. Скверно уже то, что Ж.О.П.А. разместили на территории национального парка…

— Ну и что? Они же не загрязняют среду, и движение из-за них не увеличилось…

— Знаю, Майкл, знаю, — произнес замминистра с обычной для него раздражительностью. — Тем не менее имеет место непрофильное использование территории парка, а поскольку это государственный проект, его строительство не требовало специального лицензирования. Если разгорится скандал, легко себе представить, как обрадуется оппозиция!.. Впрочем, сейчас не время взвешивать вероятности. И у меня, и, полагаю, у вас есть масса более неотложных дел.

«Боже правый! — подумал помощник. — Ушам своим не верю!»

— Мне, — продолжал заместитель, — завтра вечером предстоит обсудить с парламентским секретарем один-два вопроса, и заодно я хотел бы успокоить его на сей счет… если получится. У вас есть в Лоусон-парке надежный человек?

— Более или менее. Я обычно общаюсь с неким Бойкоттом.

— Вот и хорошо. Выясните, пожалуйста, что они обо всем этом думают, и, в частности, постарайтесь узнать, действительно ли от них сбежала собака и, если да, какие меры они приняли. Было бы неплохо, если бы по итогам разговора у нас были основания заявить — при необходимости заявить публично, — что эта новоявленная собака Баскервилей, если она вообще существует, не имеет никакого отношения к Лоусон-парку!

— Хорошо, Морис, я все обеспечу.

«Чертов старикан! Какому еще замминистра взбредет в голову заниматься такой ерундой?»

— Вы же понимаете, Майкл, я бы очень хотел, чтобы мои опасения оказались напрасными. Но что поделаешь — у меня неисправимо подозрительный ум.

Выйдя в коридор, помощник министра помедлил у окна, залюбовавшись меркнущим светом над Сент-Джеймс-парком. Высоко на старом платане, с которого облезала кора, пел дрозд, а в отдалении, на озере, можно было различить пеликанов. Они плыли чередой один за другим и с удивительной синхронностью окунали головы в воду.

И, как обычно в минуты затруднения и душевного упадка, ему вспомнились строки мильтоновского «Лисидаса»:

Вновь, плющ, и мирт, и лавр вечнозеленый,
Вновь с ваших густолиственных ветвей…[58]
* * *

Туман был похож на тонкую мокрую тряпку, наброшенную на морду. Только, в отличие от тряпки, когтями убрать эту серую кисею никак не получалось. Рауф, наверное, уже в двадцатый раз скреб физиономию лапой, сдирая клочья мокрой паутины, подхваченные в траве на протяжении последних миль.

Спереди и сзади приглушенно бормотали ручьи. Звезд не было, как, впрочем, и ветра, приносящего новые запахи. Уловить удавалось лишь те, что висели в тумане и были его составной частью. Пахло овцами и их пометом, вереском, мхами и лишайниками на каменных стенах между полями. И не долетало ни единого звука, производимого живым существом, будь то человек, зверь или птица. Рауф и лис двигались под покрывалом тумана, по тропинкам между туманными стенами, протискивались сквозь густой туманный кисель. В отличие от честных деревьев, кустов и камней бестелесная мгла была завзятой обманщицей. К примеру, по тропе между стен можно бежать только в одном из двух направлений — правильном либо неправильном. Но что прикажете делать в этом пространстве без сторон и ориентиров, где стены словно бы повсюду — и нигде конкретно, где проход как будто раскрывается прямо перед тобой и сразу смыкается позади, и так — в какую сторону ни поверни?

Рауф с лисом бежали бок о бок куда-то сквозь беспредельное нигде. Кобель успел притомиться, но не столько от физического напряжения, сколько от неуверенности и сомнений. Часа за три до этого, как только стало темно, они вдвоем спустились в сторону Ликлдейла, оставив Надоеду одного в шахте. Терьер снова нес какой-то бред и явно не вполне понимал, где находится. Вот они и решили, что такой спутник им на охоте не нужен. Рауф, еще не окончательно пришедший в себя после долгих поисков на Хартер-Фелле и эпопеи со спасением Надоеды из сарая, чувствовал себя не готовым к очередной схватке с очередной овцой, тем более с лисом в качестве единственного помощника. Тем не менее они отправились на промысел, надеясь, если повезет, добыть домашнюю птицу, а если такой случай не подвернется — порыться в каком-нибудь мусорном баке.

Достигнув окраин Бротон-Миллз, охотники почувствовали, что, похоже, их затея безнадежна. Слишком много здесь было домов, машин, людей и собак. Но в это время им на помощь, словно нежданный подельник, подоспел туман, спустившийся с вершин холмов. Воспользовавшись густой пеленой, они проломили (точнее, Рауф проломил) хлипкую проволочную сетку, сцапали каждый по курочке — и тотчас сгинули в сером небытии. Только вопили за спиной перепуганные цесарки да матерился в голос разъяренный хозяин двора. Он размахивал фонарем, но видел кругом только влажную стену тумана. И ведать не ведал, что ловкие воришки прячутся едва ли в двадцати ярдах от него.

Когда все успокоилось, лис положил свою курицу наземь и сел отдышаться. В холодном воздухе его ноздри и пасть словно дымились.

— Да, приятель, уток либо курей ловить — вечно шума не оберешься… Кстати, мы уже полночи с тобой бегаем. Как бы нам задницы свинцом не нашпиговали.

Рауф зацепил за сетку едва заживший нос, и теперь рану начало жутко щипать.

— Что еще ты там нашел? — раздраженно окликнул лис.

— Лужу, — ответил Рауф, исчезая в тумане. — Хорошую такую, холодную… — Было слышно, как он жадно лакал. Потом снова возник около лиса: — Теперь лучше!

— Не считая того, что ты весь перемазался…

— Лис, а как ты вообще дорогу находишь? Я вот, например, понятия не имею, где вообще мы находимся!

— Земля, — ответил лис. — Все дело в земле. Она идет то вверх, то вниз, чего еще надо? Сейчас, например, мы поднимаемся.

— Дом-то где, далеко? Ох, опять эта паутина!

— А ты просто сдувай ее, приятель… Ну да, скоро придем. Земля не даст ошибиться, чем выше, тем она легче. Слушай, а у тебя нос разодран! Так и кровоточит…

— Заживет. Лучше скажи, лис, что ты думаешь насчет Надоеды? Как он тебе?

— Да ничего особо хорошего, старина. Нынче утром опять что-то нес про то, что находится внутри собственной головы. Полоумный он, что тут скажешь.

— Верно, — сказал Рауф, — сейчас ему здорово худо. Честно говоря, таким я его еще не видал. Правда, до сих пор эти его припадки всегда проходили, так что посмотрим… Пусть пока сидит дома. Придется охотиться без него.

— Нельзя ему там постоянно сидеть. И никому из нас нельзя. Если твоя рана не закроется, там всюду кругом отметины будут! Надо нам уходить, не дожидаясь утра.

— Ты что, лис? Он же перехода не выдюжит! А далеко ты думаешь переселиться?

— Что там он болтал, будто убил ружьем того человека? Как думаешь, есть тут хоть сколько-то правды или все бред, как про голову?

— Правда, — сказал Рауф. — Насколько я понял, тот человек поймал его, когда он в одиночку возвращался с Хард-Нотта, где мы последний раз завалили овцу. А потом Надоеда то ли внезапно дернулся, и тот человек от неожиданности сам в себя выстрелил, то ли стал брыкаться и что-то там в ружье надавил лапой. Так или иначе, тот человек умер.

— Его нашли?

— Конечно, нашли! — И Рауф рассказал лису, как в него самого стреляли возле Кокли-Бека.

Лис выслушал молча. И, прежде чем ответить, еще раз сбегал вверх по склону.

— Да, — сказал он наконец. — Таких ребят, как твой приятель, точно не всякий день встретишь. Это ж надо — человека застрелить! Расскажи кому, не поверят… А если подумать, плохо это, старина, очень плохо. Теперь за вами станут охотиться и не прекратят, пока не достанут обоих, тут и гадать нечего. Останься у меня хоть капля ума, с которым я родился, мне надо было бы давно бросить вас и удирать со всех ног — чем дальше, тем лучше.

— Тогда мы пропали бы, лис. Если бы не ты, нас уже давно бы прикончили.

— А я о чем? Прикончили бы, не сомневайся. Сам удивляюсь… — Лис немного помолчал. — Сам удивляюсь, чего я до сих пор с вами держусь! Только учти… я тебе вот что скажу. Если я говорю — идите вон туда, надо сразу идти и не спорить! Не то я мигом слиняю, и тогда уж выкручивайтесь как хотите.

— Далеко переселяться-то, лис?

— Если быстрым шагом, то две ночи топать. До завтрашнего утра заляжем на Булл-Крэге… если, конечно, твой приятель сможет добраться туда. А потом — через Уитборн и Данмейл-Райз! Через последний, кстати, двигаться лучше ночью. И если где-то поблизости машина мелькнет — удирать сразу и без оглядки!

— Ну а в конце-то что? Что за место? Ты сам там бывал?

— Хелвеллинский кряж. Я там бывал — правда, лишь однажды. Места там высокие, ветер так и гуляет… оттого и людей мало. Правда, все лапы стопчешь, пока что-нибудь найдешь перекусить. Но куда вам еще податься, когда за вами весь местный люд с ружьями бегает?

— Слушай, лис, ты уже десять раз повторил, что положение у нас хуже некуда! Так чего ради ты с нами торчишь?

— Ну, может быть, мне твоего дружка хворого жалко? — Лис опять помолчал. — Может быть?

— Не верю я тебе, ты, вонючий… — Рауф не договорил, ему в нос затекла кровь, он закашлялся и принялся тереть лапой морду. Здесь, вблизи вершины, туман был до того плотным, что они с лисом практически не видели друг друга.

— А я и не рассчитываю, старина, что ты мне поверишь.

— Можешь ты хоть раз выразиться ясно и прямо? — рассердился Рауф. Вынужденная зависимость от лиса уже была ему поперек горла, особенно в этом тумане, где без рыжего проходимца он ни за что не нашел бы обратной дороги. Из глотки огромного пса донесся опасный рык, и тон лиса тотчас сделался подобострастным:

— Да ладно тебе, дружище, проехали… Ясно и прямо, говоришь? Ну хорошо, хорошо… Сам-то ты нипочем дружка не бросишь, так ведь? А кто у нас барашков да ярочек ловко заваливает? Ты! Э-э, а вот и наш хворый уже нас почуял, слышишь, разлаялся? Еще немного — и сможешь его курочкой угостить…

* * *

— Pasteurella pestis, — весело проговорил Дигби Драйвер и запел: — «Ах-ха-ха-ха-ха-ХА! Блоха! Ха-ха-ха-ХА! Блоха!..» — По ходу работы над «Поиметь графа» он успел нахвататься кое-чего из популярной классики. — Вот это да, кто бы мог подумать! Ну-ка, ну-ка… «Переносчиками этой болезни в основном являются крысы и другие грызуны, но в тех местах, где они живут в непосредственной близости от человека, сохраняется вероятность вспышки заболевания и среди людей, на которых с грызунов могут перейти блохи». Просто великолепно! Не пропустите специальный выпуск на следующей неделе!.. «Перенос может быть механическим, посредством загрязненных ротовых органов насекомых, либо включать впрыскивание зараженной крови путем отрыжки в место укуса. У большинства зараженных блох из-за обилия бактерий развивается непроходимость пищеварительного тракта, так что при попытке кормления кровь поступает обратно в кровоток укушенного и с нею — болезнетворные микроорганизмы. Кроме того, из-за невозможности полноценно питаться блохи постоянно чувствуют голод и кусают чаще, чем делали бы это, будучи здоровыми. Результатом становится быстрое распространение болезни…» Здорово! То, что надо! Так, а тут что? Эндемический блошиный тиф, он же эндемический крысиный сыпной тиф, он крысиный риккетсиоз, «менее тяжкая форма обычного сыпного тифа, переносимая блохами грызунов»… Ну, это уже не так интересно. Пора уже разузнать, где наш добрый доктор живет, да и отловить… Волка прессы ноги кормят!


Пятница, 12 ноября

Заместитель министра по-совиному уставился через стол, всем своим видом показывая, что одной из самых неприятных сторон ситуации является то, что ему самому приходится затевать дознание, которое в ином случае, вероятно, и не началось бы.

— Ну и что, — спросил он, — сказал ваш господин Бойкотт?

— Ну, — ответил помощник министра, — на самом деле он запирался, как только мог. Я ему: так пропадали у вас собаки? А он в ответ: а зачем вам это знать?

— «Он сказал им в ответ: спрошу и Я вас об одном, и скажите Мне»[59]. Ну и?..

— Ну, я, конечно, мог бы спросить у него, откуда было Крещение Иоанново, — ответил помощник министра, не без удовольствия демонстрируя, что он по крайней мере в состоянии опознавать цитаты замминистра, — но потом решил, что момент не совсем подходящий. Я не видел оснований призывать на помощь авторитет парламентского секретаря и просто сказал Бойкотту: дескать, мы видели статью в газете и хотели бы знать, что они могут сказать насчет собак. Он мне на это: никто, мол, покамест не доказал, что это были именно их собаки…

Замминистра цокнул языком и раздраженно нахмурился.

— А я ему: с какой стати тогда ваш сотрудник Пауэлл помчался в Даннердейл в обществе полисмена? — продолжал помощник. — А Бойкотт говорит, что Пауэлл, дескать, действовал исключительно по собственной инициативе, просто он оказался один в здании центра, когда появился полицейский. Потом он добавил, вернее, оговорился: мол, в любом случае нет доказательств, что собаки, замеченные в окрестностях того даннердейлского магазина, были те самые, что нападают на овец. Тон у него при этом был довольно агрессивный.

Замминистра уже понял, что разговор получился крайне непродуктивный, и изобразил на лице неприязнь и раздражение крайне занятого человека, вынужденного попусту тратить драгоценное время.

— Майкл, но что он в результате сказал-то? — спросил он тоном ментора, призывающего рассеянный ум вернуться к единственному имеющему значение вопросу. — Он сказал, что у них пропадали собаки, или нет?

— Нет, ничего определенного на сей счет он так и не сказал. И я не смог его заставить.

Брови замминистра сдвинулись, как бы говоря: «Да ты, должно быть, с самого начала расположил его против себя!»

— Вы сказали ему, что проблемой может заинтересоваться парламентский секретарь?

— Нет, — сказал помощник, а про себя подумал: «Мой подход не сработал, значит, нужно выставить его заведомо неправильным». — Морис, но разве нужно подкреплять любой вопрос упоминанием высшего начальства вплоть до министров? Если министерство желает знать, следовательно, желает знать и министр. По крайней мере, меня так учили…

— Но в данном конкретном случае у вас ведь не получилось, не так ли?

Тут зазвонил телефон, и замминистра снял трубку.

— Да, Джин, соединяй… Доброе утро, Эдвард. Нет, пока еще нет. А вы? В самом деле? Лок действительно так выразился?.. Нет, правда? Хорошо, я скоро подойду и присоединюсь к вам… До встречи!

Он положил трубку и обратился к помощнику:

— Ладно, Майкл, более важные дела меня призывают… Но и нашу с вами проблему нужно как-то решать.

«Что в переводе означает: давай, рой землю. А как, интересно?»

— Нужно найти кого-то, кто громко и четко заявил бы насчет этих хищных собак: да или нет! — продолжал заместитель министра. — Одним словом, попытайтесь еще раз. И хорошо бы подготовить резюме на полстраницы, которое я сегодня вечером мог показать парламентскому секретарю.

И замминистра вышел из комнаты, не дожидаясь ответа.

О девять дев, кому Юпитер вверил
Ключ, что из-под его престола бьет[60]
* * *

— Рауф, Рауф, погоди минутку! Я знаю, где мы находимся! Мы здесь уже были! В ту первую ночь… в самую первую ночь, когда сбежали от белых халатов! Стоял густой туман, точно как теперь, только еще и темно было… Мы еще ушли от овчарок, которые на нас рассердились, помнишь? А потом мы изменились, мы превратились в диких животных… Вот прямо тут все и случилось!



— Как тебе кажется, лис, мы похожи на диких зверей? — спросил Рауф.

Он сидел на продуваемой ветрами каменистой пустоши Леверс-Хауса, слушая, как внизу переговариваются невидимые ручьи. Высоко над головой в тумане закаркала ворона. Было сыро и холодно, на лужах между камнями виднелся тонкий ледок. У обоих псов вымокла шерсть, и хвост лиса отяжелел и стал темным.

— Диких зверей?.. По мне, вы точно две мокрые курицы, бегающие по двору. Когда вы наконец хоть что-то начнете понимать?.. Ладно, пошли, нам до Булл-Крэга еще топать и топать!

Лис нетерпеливо смотрел на Рауфа. Пар от дыхания в неподвижном воздухе облачком стоял вокруг его головы.

— А что, разве время поджимает? — спросил большой пес. — Дай ему передохнуть!

— Нет, старина, задерживаться нельзя! Чего доброго, нас заметят, и тогда шуму будет… Я же объяснял — вся штука в том, чтобы уйти в Хелвеллин совсем незаметно. Чтобы никто не увидел и не узнал, что мы ушли!

Рауф поднялся на ноги и грозно ощетинился, нависнув над лисом. Тот припал к земле, но не отступил и не бросился наутек.

— Умник ты наш!.. — сказал Рауф. — Пока я делаю всю черную работу и дырки в шкуре зарабатываю, добывая тебе жратву…

— Ладно, ладно, дружище, утихомирься. Остынь. Ты не задумывался о том, почему мы трое все еще живы, хотя кругом сотни, если не тысячи людей с ружьями хотят нашей смерти?

— Я знаю! — Надоеда задрал лапу у валуна и снова уселся. Одно ухо при этом у него лихо завернулось на голову, прикрыв шрам. — Я только что все понял! Они просто не отважатся нам ничего сделать. Стоит мне только утопиться или прыгнуть под грузовик, и небо сразу упадет наземь. И всех людей пришибет. Представляешь, Рауф? Мы на свете всех главнее, эти люди не посмеют…

Большой пес промолчал.

— Мышка удрала через сток в полу, — продолжал фокстерьер. — Потому и уцелела. Ты знаешь, где этот сток? Я вот понял… Иногда, если я очень быстро прикрываю глаза, я успеваю увидеть, как прячется мышиный хвостик… Она сделана из бумаги, и мальчик каждое утро утягивает ее через щелку в двери… то есть в полу… Белые халаты сделали дырку — длинную, узкую дырку… Они прорезали ее своими ножами, пока я спал. Правильно? Так вот, они…

— Я вам все как есть расскажу, — хрипло прошептал лис, и Надоеда озадаченно умолк. — Люди, они такие! Они все друг другу не доверяют и только и делают, что один другого обманывают, ссорятся и ругаются! Мы, лисы, давно это поняли. Не надо даже думать о людях — тогда, может быть, и удастся им носы натянуть! Вы оба — никакие не дикие звери, иначе без объяснений знали бы все то же, что и я. Так вот, я вам тут рассиживать не позволю! К тому времени, когда поднимется шум, мы должны уже быть на Морщинистом кряже! Там нас никто не увидит! Ни тебя, ни даже этого… с его сорочьей спиной. Все, подъем, двинулись!

И четвероногие странники снова пустились в дорогу. Надоеда шел последним, тихо напевая про себя:

Сказали белые халаты:
«Для наших опытов нужна ты!»
Покрасив мышку ярко-синим,
Ей в уши едкий клей залили.
И показали корку хлеба,
Чтоб заглянуть за кромку неба.
Как разозлилась наша мышка!
Она сняла с кастрюли крышку,
Где пенки черные кипели,
И утопила в молоке их…

— Хорош нести всякую чепуху! — рыкнул Рауф. — Заладил тоже: «утонули» да «утопили»…

— Да я так… — извиняющимся тоном ответил фокстерьер. — Пытаюсь скоротать время…

— Придумай способ повеселее!

— Я постараюсь… Через камни трудно перебираться… Погоди, дай только по большой нужде присяду.

И Надоеда, дрожа от холода, пошире расставил задние лапы. После чего бросился вдогонку за двумя тенями, что удалялись рысцой, истаивая в тумане, висевшем над кряжами Грейт-Хо…

* * *

— Но каким образом они умудрились так быстро все выяснить? — спросил мистер Пауэлл, возвращая газетную вырезку, которую доктор Бойкотт незадолго до этого молча положил ему на рабочий стол.

— В сухом остатке здесь сказано очень немного, — ответил доктор Бойкотт. — Ничего такого, чего нельзя было бы узнать в полицейском участке Конистона. Если уж на то пошло — скорее всего, именно там газетчиков и просветили.

— Но я даже фамилии своей полисмену не называл…

— Вероятно, он и так уже ее знал. Впрочем, не имеет значения. Что действительно скверно, так это то, что вы вообще отправились в Ситуэйт.

— А как я мог отвертеться? Полисмен сказал, что он специально приехал…

— И вы, конечно, тотчас бросили свои дела и отправились с ним, словно только того и ждали? Остается лишь пожалеть, ч