Андрей Феликсович Величко - Чужое место

Чужое место 1155K, 228 с. (Юрьев день-2)   (скачать) - Андрей Феликсович Величко

Величко Андрей Феликсович
Чужое место


Пролог

Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский, он же германский император Вильгельм Второй, задумчиво смотрел в окно на медленно проплывающие за ним осенние пригороды Берлина. До конца поездки оставалось немного, и поезд ощутимо замедлил ход.

Ну что за незадача у этих русских, который раз мысленно сокрушался Вильгельм. Только успел вернуться домой с похорон Александра Третьего, и почти сразу пришлось ехать обратно — хоронить Николая Второго. Жалко Ники, хороший был мальчик. В смысле политических взглядов его брат ничуть не хуже, а в чем-то даже и лучше, вот только… как там говорят русские… а, вспомнил: ему палец в рот не клади. Да уж, лучше не стоит. Хорошо хоть он отлично понимает всю сложность своего положения и готов принять необходимые меры. А то ведь дело может кончиться совсем плохо.

Сейчас намечающийся союз Германии и России для Англии, пожалуй, не менее опасен, нежели едва не состоявшийся союз Франции и России в самом начале текущего века. Сорвать его удалось, только организовав убийство Павла Первого. Сами островитяне пачкаться не любят, предпочитают задействовать чужие руки. Тогда нашли недовольных Павлом, благо их даже особо искать не пришлось: на императора были обижены многие. Александр тоже не пользуется сколько-нибудь заметной любовью в высшем свете, но хорошо хоть, что по характеру это совсем не бедный Павел. Об такого можно невзначай и зубы обломать. Но все же опасность велика. Хорошо бы ему, Вильгельму, не пришлось примерять к себе возглас Наполеона, когда до него дошла весть об убийстве русского императора: «Англичане промахнулись по мне в Париже, но попали в Петербурге!»

Однако, дабы зря не дразнить гусей в столь сложной обстановке, они с Александром решили, что примерно на полгода движение в сторону сближения России и Германии лучше приостановить, ограничившись только совсем уж назревшими вопросами типа таможенных пошлин. Более того, было решено делать вид, что и личные отношения между императорами далеки от идиллических. Так, Вильгельм на свадьбу своей младшей сестры не поедет. Якобы потому, что не понимает такой странной поспешности Александра, да и вообще не одобряет женитьбу молодого императора именно на невесте своего только что скончавшегося брата. Ха, да чего ж тут, если вдуматься, не одобрять! Александр сразу нашел едва ли не идеальный выход из положения и для себя, и для него, Вильгельма. И даже для Маргариты, которой он, кажется, нравился не меньше брата еще до свадьбы. Просто Марго понимала свою ответственность перед рейхом и не давала воли чувствам.

Кроме того, она слегка побаивалась Александра, но сейчас у девочки хватило ума согласиться на предложение мгновенно, не разводя обычных женских соплей. Хотя Людмила, присутствовавшая при этой сцене, сообщила, что Риточка упала его величеству на грудь и разрыдалась. Ладно на грудь — это ее личное дело, лишь бы побыстрее упала на то, что пониже. Александру срочно нужен наследник.

Против воли мысли Вильгельма свернули от высокой политики к несравненной Людмиле. Какая женщина, вот уж у кого есть за что подержаться! И в умениях ей не откажешь, а главное, она не пытается казаться умнее, чем ей положено от природы. Жаль, что она осталась в России, но ничего, он же туда наверняка приедет, и не раз. Да и Людмиле ничто не мешает иногда посещать Берлин, повод найти нетрудно.


Глава 1

Даже еще толком не проснувшись, я вспомнил, что сегодня какой-то особенный день, но вот в чем именно эта особенность, сразу сообразить не удалось. Для этого требовалось проснуться окончательно, а мне не хотелось. Все-таки я вчера и лег довольно поздно, и уснул далеко не сразу, потому как перед сном пришлось основательно поработать. Мне нужен наследник, вот я и прикладывал максимум усилий для его скорейшего появления. Рита тоже умаялась — обычно она вставала рано, а сейчас вон уже девятый час. И ничего, сопит потихоньку в две дырочки.

Ладно, хватит дрыхнуть, дел полно.

Я попытался встать, не разбудив бывшую мартышку, но это мне не удалось.

— Что, уже утро? — сонно спросила она. Потом глянула на большие часы, рядом с которыми у нас всю ночь горели две маленькие лампочки дежурного освещения. Две — это для надежности, лампы в этом времени были так себе и часто перегорали. Рита, как выяснилось, побаивалась спать в полной темноте, а жечь всю ночь какую-нибудь лампадку я не хотел: продукты ее горения здоровья точно нам не добавят. Да и мне свет не помешает из соображений безопасности, а то в полной темноте еще и пистолет не сразу найдешь в случае чего. Я, конечно, понимал, что это уже отдает паранойей, но на моем месте параноиком мог стать любой.

Рита тем временем откинула одеяло и совсем было собралась встать, но тут вдруг обнаружила, что она голая, ойкнула и подтянула край одеяла к подбородку. Да уж, это не Людочка и не Юля.

Поначалу Маргарита вообще считала, что сексом следует заниматься в ночных рубашках, причем сама надевала изделие, с моей точки зрения, более похожее на комплект химзащиты, нежели на деталь ночного туалета. Хорошо хоть, что от этого ее удалось отучить довольно быстро, и теперь супружеские обязанности мы исполняли в обнаженном виде, а потом Рита просила меня отвернуться и напяливала свою хламиду. Однако этой ночью она настолько утомилась, что уснула, не успев совершить обязательный ритуал.

— Алик, отвернись!

— А может, не надо? — предположил я. — Давай еще немного поработаем, а потом одевайся на здоровье и можешь не спешить.

Рита хихикнула. Она уже поняла, зачем неподалеку от кровати висит большое зеркало, но против не была. Главное, приличия соблюдены! Муж отвернулся, а про то, что так ему все видно даже лучше, в правилах ничего не сказано, и значит, можно одеваться неторопливо, в процессе чего принимать весьма интригующие позы.

В общем, утро немного затянулось, и вспомнить, чем таким особенным сегодняшний день отличается от всех прочих, удалось только за завтраком.

Отличие было довольно существенным — сегодня мне исполнялось девяносто лет. Мне — это имеется в виду не только Алику Романову, но и Сан Санычу Смолянинову вместе с ним. Шестьдесят восемь с половиной лет там, двадцать один с половиной года здесь — в сумме как раз получается круглая цифра. Правда, не такая, как будет через десять лет, но до той еще дожить надо, и не факт, что получится, а до этой вроде уже получилось.

Надо сказать, что все лично знакомые мне императоры тратили на управление государством значительно больше времени, чем я. Мой распорядок скорее напоминал тот, что был у Николая Второго в той истории, про которую я только читал. То есть с десяти утра и до двух — это максимум, но столь загруженные дни случались не так уж часто.

Вот только свободное время я проводил не так, как Николай в том варианте своей жизни. Я не торчал все время около жениной юбки, почти не принимал родственников и уж тем более не шастал к ним в гости, не бегал по парку с фотоаппаратом, не охотился на оленей и не стрелял ворон. Потому как тратить очень дорогое время на всякую ерунду я не любил еще в прошлой жизни. И уж тем более не собирался начинать в этой.

Доклады министров теперь принимались в письменном виде, за исключением четверых: Вышнеградского, Витте, военного министра Банковского и председателя комитета министров Бунге. Все остальные представляли свои отчеты в виде красиво оформленного документа. Я брал бумаги, благодарил очередного министра за усердие, а сразу после его ухода ко мне заходил кто-нибудь из секретариата и забирал доклад.

На следующий день его мне приносил Бунге. Первым делом я смотрел в правый нижний угол последнего листа, где оставлял краткую резолюцию глава моего секретариата Столыпин. Обычно там красовалось нечто вроде «С/Б 90», что означало «словоблудие на девяносто процентов». После чего поднимал взгляд, и Николай Христианович в нескольких предложениях пересказывал мне то, что, по его и Столыпина мнению, словоблудием не являлось.

То, что в результате текущее управление империей на самом деле осуществляли эти двое, меня волновало не очень. Во-первых, скоро управляющих станет существенно больше, это пока, в переходный период, их так мало. Во-вторых, я был убежден, что император вообще текучкой заниматься не должен. И не только потому, что это не царское дело. Главная причина — дела нужно поручать специалистам, работающим по заранее утвержденному алгоритму. А самодержец должен вмешиваться только тогда, когда задача, подлежащая решению, за рамки этого самого алгоритма выходит. Ну или в тех случаях, про которые Николай Первый как-то сказал: «Кроме закона должна быть еще и справедливость».

Так вот, после обеда я был более или менее свободен и мог заниматься тем, что считал наиболее важным. Здесь немалое место занимали вопросы личной безопасности.

Все оперативные работники канцелярии, или, точнее, «канцелярии», в поте лица наблюдали за революционерами. Причем как это у меня хватило ума не пытаться привлечь на свою сторону Владимира Ульянова! А ведь была такая мысль. И что бы я теперь делал, если только на пригляд за одним Морозовым, то есть теперь уже Кориным, были постоянно задействованы четыре человека? Да еще двоих-троих приходилось привлекать от случая к случаю. А вы что думали — человека, вполне заслуженно получившего пожизненный срок, после помилования можно оставить без плотного присмотра, несмотря на то, что его воззрения изменились? Это, дорогие мои, будет идеализм. Или, если по-простому, то дурость. Так вот, еще и Ульянова моя служба просто не потянула бы. Ей и без него хватало дел с теми, кто сейчас был действительно опасен. Причем это были не только революционеры, но и жандармы.

Насколько я себе представлял текущую обстановку, никто из великих князей, желающих лицезреть на троне вовсе не меня, а совсем даже Георгия, не обладал достаточной решительностью, чтобы самому возглавить заговор. Это были, мягко говоря, далеко не декабристы и даже не братья Орловы. Но вот с одобрением отнестись к тому, что всю работу за них сделает кто-то другой, они вполне могли. И почему бы тогда каким-нибудь карьеристам из жандармерии или даже гвардии не подсуетиться в расчете на будущие милости? Тем более что и англичанам я не больно-то приглянулся, да и французам тоже, а это означает, что у заговорщиков, коли уж они появятся, финансовых затруднений точно не будет.

Среди жандармов лично на меня пока работали только начальники московского и питерского охранных отделений. И если Бердяеву я верил, несмотря на то, что отношения между нами более походили на стандартные служебные, нежели на что-то более дружеское, то Секеринскому, с которым вроде как приятельствовал, — не очень. И не потому, что к этому меня склонили какие-либо подозрения или даже факты, а просто так. Вообще-то «просто так» — это на самом деле довольно весомый довод, но тут было еще одно соображение.

Даже ближайшие соратники — Рогачев, Рыбаков и Зубатов — и то после моего воцарения не сразу адаптировались. Петр Маркелович несколько дней подряд именовал меня исключительно императорским величеством и только после третьего напоминания, причем уже довольно раздраженного (ну вы еще мой полный титул зачитайте, совсем весело станет!), вернулся к обычному обращению «Александр». Михаил с Сергеем тоже начали было называть меня на «вы» и вернулись к обычному обращению лишь по моей просьбе, да и то не сразу. Секеринский же делал вид, что ничего особенного не произошло. Подумаешь, был великим князем, стал цесаревичем, теперь вон вообще император — что тут такого? В его обращении со мной по-прежнему чувствовался оттенок снисходительности. Оно бы и хрен с ним — я в этом отношении человек не гордый, но такое поведение в теперешнем времени было несколько нехарактерным. Поэтому обязанности я распределил примерно так.

Секеринский присматривал за питерскими революционерами, а Рыбаков по мере возможностей — за ним. Михаил старался быть в курсе того, что происходило в высшем свете столицы — в основном через своих знакомых балерин и певиц, коих у него оказалось неожиданно много. Бердяев занимался московскими террористами, Зубатов ему помогал и, кроме того, по моему специальному указанию пытался разузнать, что связывает брата Жоржи с московским генерал-губернатором великим князем Сергеем Александровичем.

Дело было в том, что братец как-то подозрительно зачастил в Москву. Ладно когда он остался там с раненой матерью — это было более или менее понятно. Но она давно вернулась в Питер и сейчас живет в своем Аничковом дворце. Теоретически и Георгий проживает там же, но больше половины своего времени он проводит в Первопрестольной. Чего ему там вдруг понадобилось? Меня, честно говоря, удивляло, почему Зубатов этого до сих пор не выяснил, и на всякий случай я поручил Рыбакову попытаться узнать, в чем дело.

— Нет нужды, Александр, — спокойно заявил мне канцелярист. — Я это и так знаю.

— Да? Очень интересно. Может, со мной поделитесь?

— Слушаюсь. Сергей не смог найти причин взаимного интереса вашего брата и московского генерал-губернатора просто потому, что этого интереса нет. Георгий ездит в Москву не к Сергею Александровичу, а к живущей там женщине. Насколько я знаю, он уже почти дозрел до того, чтобы просить вашего разрешения на брак с ней, но пока побаивается. Он знает, что вы всегда носите с собой заряженный пистолет.

Я пожал плечами — что за ересь? Если паче чаяния он соберется жениться на какой-нибудь неравнородной особе, а других в Москве сейчас нет, то чего в него тогда стрелять-то? Да его за это обнимать и целовать надо, ибо он теряет права на престол!

Но тут меня охватило ужасное предчувствие.

— Его женщина — это…

— Да, Александр. Марина.

У меня потемнело в глазах.

— Это ты все подстроил, старый интриган! — рявкнул я, потеряв самообладание.

Канцелярист молчал, а я, с немалым трудом взяв себя в руки, пробормотал:

— Извините, Петр Маркелович. Такая новость, что не получилось сдержаться. Я не хотел вас оскорбить, но узнать подробности все же хочу.

— Разве вы меня оскорбляли? По-моему, «старый интриган» в ваших устах — это комплимент. Хуже было бы, считай вы меня молодым недотепой. Подробности же состоят в том, что идея действительно была моя, но к исполнению в равной мере приложили руки все трое.

— Но почему обязательно Марина?!

— Потому что у любой другой не было бы шансов. Вы же знаете, как Георгий всю сознательную жизнь вам завидовал и мечтал хоть в чем-то превзойти! Сами мне рассказывали, а я потом проверил через прислугу. И против искушения отбить у вас любимую женщину он устоять не смог, а потом против ее обаяния — тоже. Ну а я взял на себя смелость от вашего имени пообещать Марине, что после того, как у вас родится второй наследник, вы признаете этот морганатический брак великокняжеским, восстановите Георгия как члена императорской фамилии и позволите супругам вернуться в Россию. Более того, вы не прекратите выплачивать ему положенное содержание. Второй наследник — это для гарантии, мало ли что с первым случиться может.

Минут пять я молчал, стараясь переварить услышанное. С одной стороны, ребята молодцы — одним геморроем, похоже, станет меньше. С другой же…

— Петр Маркелович, а почему я обо всем этом узнал только теперь?

— Извините, Александр, но вы даже сейчас восприняли мое сообщение весьма эмоционально. Три месяца назад, когда все только начиналось, а ваша боль от недавней утраты была сильнее, от вас могли поступить указания, кои привели бы к неудаче.

— Ага, и вы, значит, на всякий случай решили не ставить в известность столь неуравновешенную личность, как император.

— Не мы, ваше величество, а я. Это была моя инициатива, а Сергей с Михаилом только согласились с ней, да и то их пришлось долго убеждать. Готов понести наказание.

— Зря готовы, его не будет. Это была моя ошибка, что не предвидел подобной ситуации, и сейчас я ее исправлю. Значит, отныне всем вам строжайше воспрещаются любые умолчания! Даже из самых лучших побуждений. Даже если вы будете уверены, что знание меня погубит, а незнание спасет, все равно. Сначала доклад, а после его утверждения — действие. Если ситуация требует немедленного реагирования, то можно сначала действовать, а потом докладывать, но без задержки и с обязательным обоснованием именно такого варианта. Вам все понятно?

— Да, ваше императорское величество.

— Очень хорошо. И доведите мой приказ до Михаила с Сергеем. В письменном виде, под роспись, копий не снимать, единственный экземпляр в особый архив. Но, разумеется, лично с каждым я тоже побеседую. Далее. Все ваши обещания Марине я подтверждаю. Для негласного разрешения на морганатический брак встреча ни с кем из них не нужна, хватит письма, подписанного обоими. И, наконец, ответьте мне еще на один вопрос. Как получилось, что вы, прожженная канцелярская крыса — это тоже комплимент, — оказались столь сведущи в тончайших, так сказать, движениях души? Почему этого не смогли сделать Сергей с Михаилом, они же моложе, и им, наверное, ближе подобные вопросы?

— Да потому, Александр, что они действительно моложе. И не любили, извините за высокий стиль.

— А вы, значит, сподобились…

— Совершенно верно. Но мне в отличие от вас тогда не хватило ума и силы воли сразу согласиться с неизбежностью разрыва. Я трепыхался, делал ошибки и в конце концов и женщину потерял, и карьеру загубил. А иначе почему я, по-вашему, после двадцати лет службы оставался коллежским регистратором?

— Действительно, но я в детстве просто не разбирался в вопросах чинопроизводства, а потом не обращал внимания по привычке. В общем, ваши действия я одобряю. Можете прямо сейчас начинать думать, какой классный чин вам больше нравится и какой орден к нему более всего подойдет. Кроме, разумеется, высших в империи.

Когда канцелярист ушел, я задумался. Да, если кто здесь и виноват, то исключительно бывший цесаревич, а ныне император Алик Романов, он же Александр Четвертый. И дело даже не в том, что я заранее не отдал приказ о недопустимости подобного. На то приказы и существуют, чтобы их нарушать. Но вот сейчас мне, например, захотелось выяснить, что за романтическая история приключилась в молодости с Петром Маркеловичем. Что, все случилось прямо как в песне — «он был титулярный советник, она генеральская дочь»? Не помешало бы узнать. И не от него, так как он беспристрастным тут быть не может. Так к кому обратиться?

Короче говоря, нужно еще одно подразделение, с моей канцелярией никак не связанное. Но способное быстро представить ответы на вопросы, касающиеся персон из той самой канцелярии. Причем желательно, чтобы ответы появлялись еще до того, как я успею задать вопросы.


Глава 2

После сообщения Петра Маркеловича я слегка воспрянул духом и перестал видеть все в черном цвете настолько, что смог внимательно, а не как до этого, выслушать очередной доклад военного министра Ванновского. Тем более что он был посвящен довольно интересной теме — итогам конкурса на магазинную винтовку для русской армии. Ее еще называли малокалиберной, потому как три линии действительно меньше, чем четыре, как у берданки.

Я, честно говоря, в этот вопрос до сих пор почти не вмешивался. Во-первых, потому, что не чувствовал себя таким уж крупным специалистом в оружейном деле. В конце концов, мосинка не так уж плохо служила русской армии более полувека. Во всяком случае, проигрыш Русско-японской войны произошел вовсе не из-за каких-то недостатков этого оружия. Кроме того, конкурс происходил тогда, когда я и без него был сильно занят, так что мне удалось только слегка помочь Мосину в его личных делах, и более ничего.

Рогачев по моему заданию узнал, что муж любимой женщины Сергея Ивановича зовется Николаем Арсеньевым, он потребовал за развод пятьдесят тысяч рублей и в данный момент находится в Санкт-Петербурге. После такой информации вопрос, заслуживает ли он уважения, отпал сам собой. В принципе, конечно, можно было бы ему заплатить, как это сделал сам Мосин в иной истории, но меня одолела жадность. Она прямо-таки вопила, что нельзя поощрять торговлю женами по таким диким ценам и вообще это аморально.

Я выбрал момент, когда начальник отцовской охраны генерал Черевин только-только похмелился и пребывал в полной гармонии с мирозданьем, и рассказал ему эту романтическую историю, совсем чуть-чуть ее приукрасив.

— Не могли бы вы помочь мне как-то уговорить этого мерзавца согласиться хотя бы на десять тысяч? — с невинным видом вопросил я. — У меня просто больше нет денег (я, разумеется, врал), а Мосин — талантливейший оружейник, и он мне нужен в наилучшем душевном состоянии.

— Что? — возмутился бравый генерал, известный, кроме каждодневного пьянства, своим рыцарственным отношением к женскому полу. — Деньги этому негодяю, позорящему высокое звание русского дворянина?! Ну надо же, собственной женой торгует, скотина. Ничего, ваше высочество, я сегодня же с ним побеседую. Все равно его величество никуда не собирается, срочных дел быть не может, поэтому прямо сейчас выезжаю.

Ну, предположим, отъехал он не прямо сейчас, а часа через два, успев за это время собрать себе в компанию четырех казаков из отдыхающей смены лейб-конвоя и принять не то сто пятьдесят, не то двести грамм для дальнейшего поднятия жизненного тонуса. Но на результате его визита задержка никак не сказалась. Не знаю уж, какими именно словами или жестами Петр Александрович убеждал скотину Арсеньева, но пассия Сергея Ивановича уже через неделю совершенно бесплатно получила согласие мужа на развод.

С патроном получилось примерно так же, как и с винтовкой. Роговцев был согласен, что для магазинной винтовки рант как минимум бесполезен, и принял на веру, что для автоматической он станет откровенно вредным, но единственный аргумент за рант перевешивал все, что были против него.

— Цена, — объяснил мне полковник — Вы не обратили внимания, насколько дорогими получаются патроны для вашего пистолета?

— Обратил, но решил, что это из-за их нестандартности.

— Она тоже внесла свою лепту, однако главное — форма. По моим подсчетам, безрантовый патрон для винтовки будет обходиться в три с половиной, а то и четыре раза дороже, чем обычный. Кроме того, в России очень мало оборудования, на коем можно делать такие патроны.

Выслушав полковника, я вздохнул и отложил вопрос с более прогрессивным патроном на будущее.

Конкурс проходил без всякого моего участия — сначала катастрофа царского поезда, а потом смерть Николая не дали мне отвлечься еще и на него. И вот теперь я слушал доклад о результатах.

По словам Ванновского выходило, что финалистки, то есть винтовки Нагана и Мосина, практически равноценны, причем нагановская даже немного лучше, но комиссию подкупила более низкая цена «мосинки», хотя он, Ванновский, был против. Теперь требуется высочайшее утверждение.

— Разумеется, оно будет. О чем тут думать? Мосинские винтовки, сделанные руками учеников на старом оборудовании в Ораниенбауме, как минимум на равных конкурировали с изготовленными на одном из лучших европейских заводов! Для российских условий это решающее преимущество. С этим разобрались, теперь давайте перейдем к названию и вознаграждению авторам. Что за «комиссионная винтовка»? Почему не мосинская?

— Потому что в конечном варианте присутствуют еще и детали, разработанные полковником Роговцевым и Леоном Наганом.

— Роговцев не против того, чтобы винтовка называлась «мосинской». А что придумал Наган — способ крепления пружины в магазине и чуть более удобную обойму? При том что и мосинская вполне приемлема. И за это ему двести тысяч, а Сергею Ивановичу — всего тридцать? Извольте обосновать ваше предложение.

— Все детали винтовки Нагана защищены патентами, а Мосина — нет. Кроме того, он в процессе работы получал жалованье.

— И что, успел наполучать на сто семьдесят тысяч разницы? И почему нет наших патентов?

— Капитан Мосин отказался их брать, ваше императорское величество.

— Правильно, он же работал по государственному заказу. Не его это дело. Вот я и спрашиваю, почему государство в вашем лице прошляпило этот вопрос? Ведь Наган тоже кое-что у Мосина позаимствовал, но платить не собирается. Короче говоря, мои решения таковы. Первое. Изделие будет называться «винтовка Мосина образца девяносто первого года». Сокращенно — «ВМ-91». Второе. Сергею Ивановичу — двести тысяч, Нагану — пятьдесят, и ни копейкой больше. Если считаете, что мало, доплачивайте из своих средств. Или наймите приличных юристов, которые найдут пути обхода его патентов. В этом, кстати, я вам могу помочь.

— Но ведь так мы испортим отношения с одним из лучших мировых оружейников!

— Значит, надо прилагать больше усилий, чтобы отечественные оружейники побыстрее вошли в число лучших. Наверное, придется мне, раз у вас это не получается.

Ну да, тоже мне, нашел министр лучшего. Он своего Нагана случайно с Браунингом или братьями Маузерами не перепутал? А ведь не зря Петр Семенович так за бельгийца болеет, ох не зря. То есть скорее всего не даром. Небось уже предвкушал немалый откат, а тут вдруг на тебе — такой облом! Похоже, пора начинать прикидывать, кого назначить военным министром вместо него. А то, что Наган может обидеться, так это пусть себе на здоровье. В крайнем случае в русской армии со временем появится револьвер или даже пистолет имени кого-нибудь другого, а пока она и «смит-вессоном» обойдется. Не припоминаю я, чтобы степень совершенства армейского короткоствола оказала какое-то влияние на ход хоть одной войны. Японцы со своим далеко не идеальным пистолетом «Намбу» в начале Второй мировой очень бодро накостыляли англичанам и американцам, а немцев чуть позже великолепный «вальтер П38» не спас от поражения в сорок пятом.

Вообще, конечно, военного министра пора было менять, но без спешки — требовалось учесть три соображения. Первое — иметь в виду «эффект качелей». Название я придумал сам, а суть этого эффекта состояла вот в чем. Во всей более или менее известной мне русской истории если один правитель, так сказать, предоставлял какую-то свободу, то в явно избыточных количествах. Поначалу это действительно давало некоторые плюсы, но потом начинался махровый бардак. Естественно, следующий правитель пытался навести порядок — но всегда заходил в своих благих начинаниях слишком далеко.

Екатерина Вторая совершенно распустила дворянство, из-за чего Павел решил все отыграть назад. Больно резко взялся, прибили.

Александр Первый правил, как он сам сказал, «по законам и сердцу Екатерины Великой», и бардак в конце его царствования был просто выдающимся, а завершилось оно восстанием декабристов. Это очень не понравилось наследнику, и Николай Первый принялся закручивать гайки, в чем явно перестарался.

Александр Второй решил начать демократизацию общества, и чем оно все кончилось, я видел сам. Хорошо хоть его почти вовремя грохнули — «перестройка» не успела привести к катастрофе, как несколько позже в Советском Союзе. Отец вознамерился навести порядок, и в некоторых областях это ему удалось, однако из-за избыточности усилий быстро проявились негативные последствия. За время его сравнительно недолгого правления количество научных звезд первой величины, сбежавших за границу, было максимальным. И это мы с братом еще успели привести в приемлемый вид «указ о кухаркиных детях», а то ведь было бы еще хуже.

То есть политика всегда с большим размахом качалась от устроения разнузданного бардака к наведению чуть ли не лагерного порядка, всякий раз со свистом проскакивая положение равновесия, наиболее предпочтительное для развития государства.

Ну то есть прямо как качели.

Нечто похожее, только в меньших масштабах, имело место и в военном ведомстве. Предыдущий министр, Милютин, сделал много полезного, но основательно развалил дисциплину среди офицерского состава. Нынешний, Ванновский, навел и неустанно поддерживал порядок с жесткой регламентацией всего подряд, который многие, чье мнение я считал возможным учитывать, называли кладбищенским.

Второе условие из тех, что требовалось соблюсти, состояло вот в чем. Новый министр должен быть моим человеком! А то ведь в свое время Лаврентий Павлович Берия недооценил возможностей армии во внутренней политике, понадеявшись исключительно на органы, за что и поплатился жизнью. Нет уж, я таких ошибок повторять не хочу.

И, наконец, условие номер три — кандидат должен по опыту, свойствам характера и по умственному развитию соответствовать высокому посту. Например, Драгомиров — опыт есть, да еще какой, с мозгами все более чем в порядке, но больно уж увлекающийся человек. Из совершенно справедливой посылки о важности воспитания высокого боевого духа войск он сделал вывод, что все остальное вообще дело десятое. И, главное, не жалел энергии на пробивание своей точки зрения! Попутно при всяком удобном случае заявляя о бесполезности пулеметов и командно-штабных игр. Вот его бы с Куропаткиным сложить в одну посуду и взболтать до равновесного состояния, а потом снова разделить — получилось бы сразу два прекрасных министра обороны. Но увы, требуемый миксер не был изобретен даже в двадцать первом веке, и уж тем более его нет сейчас. Присмотреться, что ли, к Редигеру? Правда, он пока всего лишь полковник, но мне ведь не завтра военного министра менять. Года два-три пусть еще поработает, а за это время нужный кандидат вполне сможет подрасти в чинах, особенно при высочайшей поддержке, а уж мне-то ее обеспечить нетрудно — должность позволяет.

Сразу после беседы с военным министром меня ждал подарок на своеобразный юбилей, известный только мне. В коридоре ошивалась Людмила, старательно делавшая вид, что она здесь оказалась совершенно случайно. Моя бывшая ненаглядная теперь была при императрице не только личным парикмахером и визажистом, но и кем-то вроде постоянной няньки.

— Ох, ваше величество, — громким заговорщическим шепотом возопила мышка, — труды-то ваши неустанные наконец-то успехом увенчались! Риточка сама еще не понимает, но я думаю, что она уже ждет ребеночка.


Глава 3

Борис Григорьевич Луцкой смотрел на письмо, пытаясь сообразить: кто же это может писать ему из Берлина? Почему-то молодому человеку показалось важным понять это еще до прочтения послания. Но ничего хоть сколько-нибудь убедительного в голову не приходило, и Борис вскрыл конверт. Внутри оказался еще один, только с его именем и фамилией, написанными по-русски. Вскрыв и этот, Луцкой начал читать, но сразу же со словами «Что за дурацкий розыгрыш?» отложил бумагу. Ибо прочесть он успел вот что: «Здравствуйте, уважаемый Борис Григорьевич. Мы с вами никогда не встречались лично, но я недавно узнал о ваших работах в области двигателестроения, а вы тоже наверняка слышали обо мне хоть краем уха. Зовут меня Александр Александрович, фамилия Романов, и в настоящий момент я занимаю должность российского императора. У меня к вам следующее предложение…»

Дальше Борис поначалу читать не стал, но потом его разобрало любопытство. Чего хочет этот неведомый мистификатор?

Правда, приписка в самом конце письма заставила слегка усомниться в правильности первого впечатления. Она гласила: «Если вы захотите удостовериться в том, что данное письмо не есть глупый розыгрыш или даже попытка какого-то жульничества, то в любое удобное вам время зайдите в российское консульство, оно недалеко от вашего дома. Там просто назовите свое имя, фамилию и послушайте, что вам скажут».

Действительно, подумал Луцкой, идти от силы минут двадцать. Правда, сегодня воскресенье, но в письме четко сказано — в любое время. Так будет даже лучше: дальше привратника, или кто там у них будет на входе, сведения о том, как меня разыграли, не уйдут.

Однако после похода в консульство Борис уже не считал письмо мистификацией. О его приходе доложили наверх сразу, и уже минут через пять к нему спустился пожилой чиновник, представившийся дежурным делопроизводителем Коровиным. После чего извинился за отсутствие консула в связи с выходным днем и спросил, чем он может быть полезен уважаемому Борису Григорьевичу.

Вот тут Луцкой убедился, что письмо если и было розыгрышем, то уж во всяком случае не дурацким и далеко не дешевым. Ибо назвал он при входе только имя и фамилию, а про отчество ничего не сказал. Однако что теперь говорить-то? Хм, а почему бы и не сказать все как есть…

— Понимаете, мне пришло довольно странное письмо, и там в числе прочего сообщалось, что убедиться в его серьезности я смогу здесь.

— Совершенно верно. Я уполномочен заверить, что письмо действительно отправлено той самой высокой особой, чья подпись там стоит. Хотя и не знаю, чья именно, но распоряжение пришло к нам за личной подписью самого Николая Карловича Гирса. В нем требуется подтвердить подлинность полученного вами послания и при необходимости оказать любую входящую в нашу компетенцию помощь, включая финансовую. Правда, если вам потребуется более десяти тысяч марок, придется обратиться к послу в Берлине. Будьте уверены, он примет вас без всяких задержек.

— Спасибо, — пробормотал ошарашенный Луцкой, — мне сейчас ничего не надо… может быть…

— Если что потребуется, заходите, не чинясь, — напутствовал его на прощание Коровин. Еще бы, в письме из МИДа было черным по белому написано, что о работе консульства там составят впечатление по рассказу Луцкого.

Как он дошел до дома, Борис не помнил, да и весь остаток дня прошел в перечитывании письма. Если оно действительно написано рукой императора, в чем вроде уже не приходится сомневаться, то до чего же интересный человек сидит сейчас на российском троне!

Во-первых, с хорошим инженерным образованием. Во-вторых, что вовсе уж неожиданно, с неплохим чувством юмора! И он собирается построить большой и оснащенный по последнему слову техники завод по производству двигателей внутреннего сгорания, на который ему нужен главный инженер. Оклад — для начала три тысячи рублей в месяц. Ого, подумал Луцкой. Вдвое больше министерского и втрое — того, что он получает здесь. Из начальства только директор завода, кандидатура которого будет согласована с ним, и сам император. Неустойку Нюрнбергской машиностроительной компании, где Луцкой уже почти год работает главным инженером, выплатит император из своих средств. Кроме того, он просил передать руководству компании, что если оно не полезет в бутылку и не станет хлопать ушами (именно так император и написал), то при высочайшем содействии сможет получить весьма выгодные заказы в России.

Директор, выслушав Бориса и в тот же день получив подтверждение серьезности намерений русской стороны в консульстве, заявил, что неустойку компания требовать не будет. Александр, еще не будучи не только императором, но даже наследником престола, уже имел авторитет как разработчик двигателей внутреннего сгорания, а его научно-технический комитет давно доказал, что может быть выгодным и надежным партнером. В силу чего упускать столь удобный случай закрепиться на русском рынке руководство совершенно не желало и сразу сообщило об этом в Петербург.

Луцкой из принципа поехал на родину за свой счет, хотя дорогу ему предлагали оплатить и русские, и немцы. Ну вот уж нет, подумал тогда Борис, я все же успешный инженер, а не какой-то нищий, не имеющий денег на билет первого класса в поезде Берлин — Санкт-Петербург.

В поезде Борис познакомился с морским офицером, капитаном цур зее Альфредом Тирпицем, тоже направляющимся в Россию. Поначалу моряк, узнав, что молодой инженер русский, попытался расспросить его о последних новостях из Санкт-Петербурга, но, узнав, что Луцкой последние шесть лет почти постоянно жил в Германии, свернул беседу. И все равно было понятно, что моряка интересует новый русский император, причем в основном почему-то не как государственный деятель, а как инженер.

— Жалко, что вы не можете хоть немного удовлетворить мое любопытство, — вздохнул моряк.

Почему же не могу? — мысленно усмехнулся Борис. Очень даже могу, но не стану. Зачем делиться непроверенными предположениями с первым встречным? Мало ли, вдруг они окажутся ложными? А если нет, то тем более.

Примерно в это время получил письмо из России заведующий отделением Пастеровского института Илья Ильич Мечников. Правда, по стилю и содержанию сильно отличающееся от послания, пришедшего Луцкому. Подписано оно было вице-председателем Императорского научно-технического комитета Евгением Сергеевичем Боткиным. Мечников хорошо знал и глубоко уважал его отца, а с самим Евгением встречался давно, когда тот был еще слишком молод, но нынешняя должность младшего Боткина наводила на размышления. И уж тем более вызывало интерес содержание письма.

В нем вице-председатель сообщал, что в России организуется медико-биологический институт и средств на его деятельность жалеть не будут. Затем следовало упоминание о том, что недавно у императора умер от туберкулеза любимый брат, в силу чего его величество твердо решил всемерно содействовать поискам средств борьбы с чахоткой.

Боткин, кстати, не был уверен в необходимости включения в письмо такого пассажа, но Александр настоял. В отличие от своего лейб-медика, он знал, что после смерти жены, причем именно от туберкулеза, Мечников решил посвятить остаток жизни борьбе с этой болезнью. Правда, получилось у него несколько иное, но то было в другой истории, а что будет в этой — еще бабушка надвое сказала.

Далее Боткин писал, что не видит никаких причин для конкуренции столь близких по целям научных организаций, как Пастеровский и Александровский институты, в силу чего приглашает Илью Ильича посетить Санкт-Петербург для знакомства с тем, что уже сделано, и согласования планов на будущее. Дорогу и проживание оплачивает российская сторона, и (если вдруг уважаемый Илья Ильич верит той чуши, что пишут о России парижские газеты) гарантии безопасности Мечникова подтверждает лично его императорское величество.

Похожее письмо получил и проживающий в Париже известный электротехник Лодыгин, только подписано оно было главой ученого совета того же комитета Менделеевым, а познакомиться Александру Николаевичу предлагалось с последними разработками в области электротехники, проведенными в рамках долгосрочной программы упомянутого комитета.

В отличие от первых двух адресатов, этот сразу пускаться в путь не стал, потратив почти три месяца на раздумья и осторожное наведение справок, но в конце концов любопытство все же пересилило осторожность.

Однако полученные из Гатчины известия не всех подвигли на путь в Россию. Некоторых наоборот.

Молодая семейная пара, всего второй день как снявшая квартиру в доходном доме на Якиманке, утром обнаружила на журнальном столике в гостиной ярко-желтый пакет размером примерно с большую книгу, перевязанный красной ленточкой с бантиком. Под перевязь был подсунут листок бумаги, на котором хорошо знакомым обоим молодоженам почерком было написано: «Великокняжеское содержание за текущий год поровну фунтами, франками и рублями. Ни отменять, ни уменьшать это пособие я не намерен. Александр».

— Ой, — сдавленно пискнула Марина. — Значит…

До Георгия тоже дошло, что появление пакета говорит не только о том, что Александру известен их адрес, но и о том, что для его людей запертая изнутри входная дверь ни малейшим препятствием не является.

Тут особым образом дзинькнул звонок на входе — так предупреждала о своем появлении консьержка.

Георгий посмотрел на жену, она кивнула. Действительно, чего уж теперь-то прятаться!

— К вам Сергей Васильевич Зубатов, — сообщила женщина с порога.

— Просите, — вздохнул Георгий и подумал, что Сергей, московский друг Михаила Рогачева, пришел на редкость вовремя. Благодаря случайной помощи Михаила они с Мариной познакомились, а Сергей помог тайным молодоженам устроиться в Москве. Может, он и сейчас поможет разобраться в ситуации?

— Плохо дело, ваше высочество, — сразу заявил Зубатов. — Вам, как мне кажется, угрожает нешуточная опасность. Великий князь Владимир Александрович, узнав про ваш тайный брак, срочно выехал в Москву и вечером будет здесь. Думаю, что ему и московскому генерал-губернатору удастся найти вас, пусть и не сразу. А это означает угрозу жизни.

— Но почему? — не понял Георгий. — Ведь я им нужен живым…

— Ваше высочество, вы наверняка отлично понимаете, зачем именно вы нужны этим людям. И знаете своего брата уж во всяком случае лучше, нежели я. Сейчас перед ним может встать выбор, кому остаться жить. Вам или ему? Неужели вы сомневаетесь, какое решение он примет? А действия ваших дядей предоставят прекрасную возможность сделать все чисто. Ведь именно их люди будут пытаться вас как-то задержать! А уж вмешаться в процесс или даже подкупить кого-либо из исполнителей нетрудно. Для Александра получится двойная выгода — и вы оставите наш грешный мир, и оба великих князя окажутся в этом замешаны. Поэтому, как мне кажется, вам лучше срочно покинуть и Москву, и Россию. Новые документы для вас уже готовы. Вот они: на некоторое время вы стали господином и госпожой Семецкими. Юрий Михайлович — так вас теперь зовут, — лучше выехать прямо сейчас, киевский экспресс отходит через три часа. К своим настоящим именам можно будет вернуться не раньше чем вы окажетесь во Франции. А можно и не возвращаться, это уже ваше дело.

— Спасибо, Сергей, — кивнула Марина, а потом задала заранее согласованный вопрос: — Извините, наверное, это бестактно, но я все же спрошу. Вы ведь революционер?

— Да, госпожа Семецкая, я глубоко убежден, что России необходимы перемены, и как можно скорее.

— Благодарю за откровенность. Хоть мы с мужем и не сочувствуем вашим идеям, но добро помним. И в случае возникновения у вас каких-то трудностей обращайтесь к нам. Если это будет в наших силах и не войдет в противоречие с понятиями чести, мы обязательно поможем.


Глава 4

— Потрясающе! — с энтузиазмом воскликнула Рита. — Никогда не думала, что русский балет — это столь захватывающее зрелище. А прима — просто прелесть! Такое впечатление, что она прямо создана для этой роли.

С мнением жены я был полностью согласен, ибо убедился в том, что Юля — действительно прелесть, уже довольно давно, когда о нашей женитьбе с Ритой ни у кого даже мысли не возникало. И тогда же, не откладывая дела в долгий ящик, неофициально посетил Мариинский театр. Так как о моем визите заранее сообщил Михаил, то прямо там мне — наверное, совершенно случайно — встретился директор санкт-петербургских императорских театров князь Всеволожский.

— Иван Александрович, — заявил я ему, — благодарю вас за то, что успешно пестуете молодые таланты. В частности, танцы балерины Юлии Кшесинской приводят меня в восторг.

— В какой постановке, ваше высочество? — попытался вывести меня на чистую воду директор.

— Во всех! — отмел его неуместные поползновения я, ни в одной из жизней ни разу не посещавший балет, правда во времена серийных похорон генсеков неоднократно видевший «Лебединое озеро» по телевизору. — Надеюсь, что и в дальнейшем Юлия будет украшать собой русскую сцену, причем на более серьезных ролях. Я, конечно, понимаю, что до настоящего ценителя искусств мне еще далеко, но надеюсь на вашу помощь в данном вопросе. Разумеется, и вы можете обращаться за помощью ко мне, если вдруг в ней возникнет надобность.

Князь тут же рассыпался в заверениях, что всегда считал точно так же и отныне будет лично присматривать за тем, чтобы эту безусловно очень талантливую балерину не затирали.

Ни малейших угрызений совести я не испытывал, ибо уже знал, что эти самые императорские театры по совместительству являются элитным борделем для семьи Романовых и особо приближенных к ней лиц и карьера балерины здесь зависит не только от ее таланта, но и от того, чей любовник круче. Кроме того, Юля действительно хорошо танцевала — во всяком случае, намного лучше меня. Для развития успеха ей не хватало только достаточно высокопоставленного любовника, вот я и решил помочь девушке. Ну и себе, конечно, тоже.

Дело в том, что в театральном «борделе» действовала своеобразная система оплаты. Почти все Романовы были жмотами даже почище меня и дарили своим любовницам такие крохи, что девушки стали активно искать пути увеличения доходов. И, ясное дело, быстро нашли. Способ приработка назывался «лоббирование». То, что оный процесс происходил не в парламенте, а в койке, сути дела не меняло нисколько. Поэтому я считал необходимым завести связи в театральных кругах Петербурга.

Но это было сравнительно давно, а теперь мне все-таки удалось выкроить полдня и сходить на «Спящую красавицу» с Ритой, которой кто-то уже успел сообщить, что русский балет — это нечто фантастическое. Так как императору вроде было положено время от времени появляться на подобных мероприятиях, то я вздохнул и привел молодую жену в храм Терпсихоры. В принципе, там оказалось не так уж скучно, Юля талантливо изображала из себя Аврору (не крейсер, а древнюю богиню), а в третьем акте я неплохо вздремнул. Мне даже приснились похороны Брежнева, хоть на сцене в это время шло и не «Лебединое озеро». А потом я очень вовремя проснулся и, увидев, что молодая жена аплодирует, присоединился к ней.

Вечером у нас был намечен ужин, на который я пригласил Мосина, причем вместе с супругой. Услышав историю их любви, Рита разохалась: «ой, как это романтично», а узнав, что я собираюсь встретиться с Сергеем Ивановичем, предложила позвать его вместе с женой на ужин в узком кругу.

— Но учти, что мы с ним будем обсуждать технические вопросы, — предупредил я жену.

— Ты их даже со мной иногда обсуждаешь, так что переживем, — отмахнулась Рита. — Лучше скажи, как зовут его жену, чтобы не получилось неудобно.

— Варвара Николаевна. Да ты не волнуйся, они же небось сразу представятся.

— Во-первых, могут и забыть от волнения — не каждый день в такой компании ужинают. А во-вторых, я могу забыть — не у всех такая память, как у тебя.

На встречу с Мосиным меня, если быть честным, подвигла банальная жадность. В докладе управляющего морским министерством Чихачева Столыпин выделил покупку трех пулеметов Максима под патрон от берданки по цене две тысячи триста рублей за штуку и заказ еще пяти, уже под новый патрон Роговцева, по цене две семьсот. Далее Петр Аркадьевич приписал, что генерал Драгомиров считает пулемет оружием не только бесполезным, но и вредным, способствующим бестолковой трате патронов. Ну, про закидоны генерала я знал и раньше, но сама цена меня возмутила. Да что же это такое: какой-то паршивый «максим» обходится дороже моего первого автомобиля?! Правда, дешевле второго и третьего, но не так уж сильно. Это при том, что комиссия определила на расходы по изготовлению мосинской винтовки двенадцать рублей! Ну ладно, что такое проектная себестоимость, я знаю. Хорошо, если винтовки будут обходиться казне рублей по двадцать за штуку, но уж дороже двадцати пяти они никак не будут. И все равно, один пулемет обойдется армии недостачей сотни с лишним винтовок Тут поневоле задумаешься, нет ли в позиции Драгомирова рационального зерна.

Опять же, флоту-то пулеметы зачем — обстреливать броненосцы или линейные крейсеры? Нет, пулеметы пригодятся армии, но не по таким заоблачным ценам, решил я. И, когда ужин плавно перешел в беседу на вольные темы и дамы заговорили о чем-то, понятном только им, я поинтересовался:

— Сергей Иванович, а можно ли модернизировать вашу винтовку так, чтобы рукоятка затвора двигалась исключительно продольно, без поворота, а сам затвор поворачивался отдельно от нее?

— Можно, но зачем?

Во взгляде Мосина ясно читалось сожаление — мол, только-только начал считать его грамотным человеком, а он вон что городит.

— Удобство стрельбы от этого возрастет незначительно, — решил пояснить Мосин, — а сложность в производстве вырастет заметно. А это значит — увеличится цена и упадет надежность.

— Так это будет только первый этап. Второй — примерно посередине ствола просверлить маленькое отверстие, через которое пороховые газы попадут в специальную трубку, где своим давлением будут двигать поршень. А он, в свою очередь, взводить затвор. Такая система сможет стрелять непрерывно, если, конечно, магазин сделать побольше. Патронов на тридцать, а лучше сразу на пятьдесят. И отъемный, разумеется.

— Вы имеете в виду пулемет наподобие того, что предлагает господин Максим? — дошло наконец до Мосина.

— Да, пулемет, но не наподобие. Вы в курсе, сколько этот хапуга хочет за штуку? Почти три тысячи рублей! В общем, мне кажется, что дать вам денег на разработку и получить свой пулемет по цене рублей семьсот, если не меньше, будет гораздо выгоднее. Система с газоотводом под патент Максима не попадает, это я уже выяснил.

— А ведь может получиться, ваше величество, — загорелся Мосин. — У вас тут не найдется карандаша и бумаги?

— Вообще-то у меня все найдется, но обратите внимание, с каким выражением лица на вас глядит Варвара Николаевна. Да и Ри… в смысле Анна Федоровна на меня тоже взирает без особого восторга. Давайте лучше сделаем так — вы все обдумаете, нарисуете эскизы, и, скажем, во вторник утром мы с вами обсудим детали в спокойной обстановке. Часов в девять вам не рано? Отлично, тогда я предупрежу секретариат о вашем визите, вас сразу проводят до моего кабинета.

Однако, когда Мосины уже ушли, до меня дошло, что возмущение ценой максимовских пулеметов было слегка преждевременным. Вот когда свои запустим в производство, тогда да, а пока надо засунуть жадность куда поглубже и купить штук пять под новый патрон. Один отдать Мосину: пусть посмотрит, что в нем хорошо, а что плохо. Ну а четыре на всякий случай оставить себе.

Несмотря на выбывание Георгия из цепочки наследования престола и вообще отъезд во Францию, похоже, что дядя Володя, он же великий князь Владимир Александрович, продолжает вынашивать какие-то планы. Ну то есть как «какие-то»? Ясное дело, переворота — чего ему еще осталось желать? А по натуре он большой любитель изящных искусств и покровитель театра, так что переворот он наверняка представляет в виде стройных рядов гвардии, выстроившихся на площади перед Гатчинским дворцом. Как в лучших литературных образцах. И по таким-то рядам садануть из четырех пулеметов, да еще с водяным охлаждением — это будет натуральная картина маслом. Небось не хуже, чем у какого-нибудь Рафаэля. Отсюда вывод — заниматься экономией будем потом, а пока лучше заказать Максиму не пять, а десять пулеметов. Мало ли, вдруг какой из них сломается в самый неподходящий момент, так что должен быть небольшой запас.

— Какие милые люди! — отвлекла меня от раздумий об искусстве жена. — Их любовь достойна описания самим Шекспиром. И раз уж речь зашла о театре, позволю себе еще раз восхититься восходящей звездой Мариинского театра Юлией Кшесинской. Давай ее пригласим на следующий подобный ужин? Не волнуйся — я хоть и знаю, что вас с ней связывало, вы же практически не скрывались, но не считаю, что ты начнешь изменять мне прямо за ужином.

Я давно заметил, что Рита весьма неглупа и умеет делать правильные выводы даже из не очень очевидных посылок, поэтому только спросил:

— Тебя не будет смущать общение с моей бывшей… э… подругой?

— Меня же не смущает ежедневное общение с Людмилой, — с невинным видом возразила моя дражайшая половина.

Вот это да, ошарашено подумал я. Неужели мышка проболталась? Да нет, не может такого быть. Скорее Рита расколола ее на косвенных вопросах, заданных в разные дни. Против такого в общем-то довольно наивная Людочка беззащитна.

— Не обязательно спрашивать прямо, — кивнула Рита. — Кроме того, я все-таки была не до конца уверена в своих выводах, но ты сейчас полностью их подтвердил своим видом.

Да уж, прямо не жена, а какой-то натуральный Мюллер в юбке, подумалось мне. Рита же продолжала:

— Я уже знаю, какие нравы царят в императорских театрах. И думаю, что тебе не стоит упускать такую возможность — во-первых, получать нужные сведения, а во-вторых, в желательном направлении воздействовать на нужных людей. И мне интересно: достаточно ли твоя Юлия умна, чтобы потянуть такое?

— Думаю, что да, и она уже не моя, а наша. Хорошо, прикинь, когда будем приглашать, а известить ее, не привлекая лишнего внимания, я смогу.

И тут меня осенило. Сам же хотел создать какую-то контору, полностью независимую от канцелярии! И не мог сообразить, кому же поручить такое деликатное дело. Так вот она сидит, готовая руководительница, бери ее и запрягай работать. Для начала действительно пусть потренируется на балеринах и певичках, а с приходом опыта можно будет расширить как штаты, так и круг задач. Причем в обозримом будущем у Риты вряд ли появятся какие-то свои интересы, вступающие в решительное противоречие с моими — ну, разумеется, если я не начну вести себя как свинья, однако уж на это у меня силы воли хватит. А так — не станет меня, и ей останется только возвращаться в Германию, приживалкой к брату Вильгельму, ибо иначе ее тут быстро скушают. И Рита, умница, наверняка все это отлично понимает.

Далее я в который раз не самым добрым словом вспомнил отправившего меня сюда в дикой спешке Шахерезада. Ну куда он торопился, как голый на это самое? Ладно там курсы акций, я сейчас и без них не сказать, что очень бедный. Но ведь и про принципы формирования спецслужб я знаю только из творений Юлиана Семенова и Богомила Райнова! То, что стало называться детективами в девяностые, всякие там «Бешеный против Кривого» и «Слепой против Недотраханного», лучше вообще не вспоминать. Как ни жаль, но придется учиться по ходу дела.

А ведь я, кажется, понимаю, почему он спешил, да и вообще более или менее представляю себе все кажущиеся нестыковки краткой эпопеи с моей отправкой в девятнадцатый век Зачем Шахерезаду позарез нужно было в будущее? Да затем, что он сам наверняка родом оттуда, а вовсе не из двадцать первого века. И тот организм, что встретился мне в сквере, был просто временным носителем сознания. Шахерезад спас его от одной болезни, но у реципиента тут же развился рак — наверняка ведь выбор был не очень тщательным, требовалось всего лишь найти в двадцать первом веке кандидата на путешествие в прошлое.

То есть все логично. Наверное, в будущем наука как-то смогла вплотную подойти к пониманию того, что есть душа и по каким, блин, законам она существует. Но наверняка там век Шахерезада по тем или иным причинам подходил к концу, и он скорее всего уже подыскал себе недавно скончавшегося младенца из хорошей семьи. Однако переселиться в его тело из своего времени не мог, поэтому и затеял авантюру с промежуточным путешествием в прошлое. А что? Гйпотеза как гипотеза, она объясняет почти все странности произошедшего со мной двадцать лет назад, но практически бесполезна как руководство к действию. В общем, думать надо, напутствовал я себя. Причем головой, а не местами, расположенными симметрично ей относительно желудка. Хоть спереди, хоть сзади. И тогда все будет хорошо.

В этом я убедился сразу, ибо мысль тут же вернулась к пулеметам. Да, изделие Максима под патрон от берданки есть ублюдочность в чистом виде, но этих патронов сейчас в Гатчине завались, и в любой момент может стать еще больше. А с патронами к мосинке — увы. Поэтому даже такой несовершенный пулемет под морально устаревший патрон все же лучше, чем вовсе никакого. Мало ли что может случиться до того времени, пока придут десять штук, кои еще надо заказать. Поэтому следует вызвать к себе Чихачева, обласкать его, похвалить за правильное отношение к внедрению технических новинок во флоте, а потом попросить один пулемет из тех трех, что он уже купил. Не насовсем, разумеется, а на время, потребное для его тщательного изучения. Или, другими словами, до тех пор, пока не придут десять штук уже под нормальный патрон. Причем этот первый пулемет Мосину лучше вообще не показывать.

Еще в двадцатом веке я твердо уяснил алгоритм решения задач, требующих элементов изобретательства. Так вот, первым делом следует в самых общих чертах изучить проблему. Но сразу детально знакомиться с тем, что на эту тему придумали другие, нельзя! Сначала надо самому поломать голову. И лишь когда начнут вырисовываться какие-то решения, можно смотреть, к чему привели чужие усилия. Только так есть вероятность получить что-то действительно новое, а не слегка измененную копию давно существующего образца. В общем, пока у Мосина не появится проработанных эскизов его собственного изделия, «максим» на изучение я ему не дам.

Когда мы собирались ложиться спать, Рита повторила мне то, что несколько ранее я уже слышал от мышки.

— Можешь теперь так не стараться, выбиваясь из сил, ты свою задачу уже выполнил, — так закончила свое сообщение жена.

Я натурально ощутил себя оскорбленным в лучших чувствах.

— То есть как это могу не стараться — а если я не хочу? В смысле наоборот, хочу продолжать, и с ничуть не меньшим усердием. Ты что, против?

— Разумеется, нет, — улыбнулась Рита и стянула ночную рубашку, даже не попросив отвернуться.


Глава 5

Смею вас уверить, что, скажем, крыса — вполне приличное домашнее животное. Если, конечно, она одна, максимум две и живут они в клетке. У меня, например, в двадцатом веке одно время жили, и никакого вреда от них я не видел, хотя довольно часто выпускал зверюшек из клетки погулять по квартире и поиграть с сыном. Но десятки этих поодиночке довольно милых животных, да еще на свободе, способны быстро сожрать и квартиру, и ее хозяев. То есть в этом случае без дератизации никак не обойтись.

Аналогичная картина сложилась в Российской империи с великими князьями. Поначалу их было совсем немного — настолько, что у Елизаветы даже возникли определенные трудности с назначением наследника. При Павле великие князья начали потихоньку плодиться, при Александре Первом их количество достигло оптимального значения, а уже в конце правления Николая Первого стало избыточным. Так как ситуация продолжала развиваться в том же направлении, то к концу девятнадцатого века я уже не видел иного выхода, кроме проведения дератизации. Или, если по-русски, то обескрысивания, в документах же этот процесс лучше назвать оптимизацией высшего звена управления. Или даже как-то еще более обтекаемо.

А то ведь сожрут, заразы, больно уж их развелось много. И меня, и страну заодно.

Вот только не надо обвинять меня в излишней кровожадности. Если бы эти крысы вели себя прилично, как те, домашние, никто бы против них ничего не замышлял, несмотря на количество. Но ведь грызут же, твари! Все подряд. Жалко, что их нельзя перетравить всех разом, придется потихоньку, по одному.

Примерно такие мысли одолевали меня в процессе прочтения совместного доклада Столыпина и Бунге, в котором они по моему заданию попытались хотя бы приблизительно подсчитать, во что обходится России содержание императорской фамилии. Цифры получились удручающие. Прямые расходы на всякие выплаты — порядка десяти миллионов в год, общие — двадцать один миллион, а с учетом разнообразных доходов великих князей, в значительной части левых, не меньше тридцати пяти. Да чтоб я так жил! И ведь это уже после основательного урезания выплат, произведенного отцом в восемьдесят шестом году.

Тот же дядя Алексей имел официальных доходов на триста с небольшим тысяч в год, а тратил миллиона по полтора. Ему же, бедному, отец уменьшил содержание, вот и приходится добирать, где только получится.

Однако эмоции в таких сложных вопросах только мешают, и я поручил составить два документа.

Первый — секретариату, в котором великие князья выстраивались в порядке уменьшения нагрузки на казну, то есть начиная с самых дорогих в содержании и заканчивая самыми дешевыми. И второй — его должна была подготовить канцелярия, то есть совместно Рыбаков, Рогачев и Зубатов. В нем великих князей следовало классифицировать по степени потенциально возможного вреда, который они мне могли нанести.

Что было вполне ожидаемо, на первом месте в обоих списках гордо красовался дядя Володя, но дальше пошли странности. На втором я и там, и там ожидал увидеть генерал-адмирала, но в финансовой классификации он оказался третьим, а как потенциальный вредитель — вообще шестым.

— Почему так? — поинтересовался я у Рогачева, представлявшего мне творение канцелярии.

— Потому что он дурак, — последовало исчерпывающее объяснение. — Уже ухитрился поссориться с братьями Владимиром и Сергеем на почве отношения к браку Георгия.

— Так, с ним понятно, но почему вы с коллегами посчитали не очень опасным Сергея Александровича? Восьмое место в списке — это как-то не впечатляет.

— Потому что его неприязнь к тебе, как императору, связана только с тем, что он с подачи Владимира Александровича считает тебя либералом и западником. А как к человеку — Сергей Александрович, будучи до крайности чопорным, достаточно свободное общение воспринимает с подозрением. Сейчас Зубатов получил к нему доступ и собирается потихоньку начинать рассеивать его заблуждения.

— Каким образом мелкий секретный сотрудник охранки ухитрился выйти аж на самого генерал-губернатора?

— Наоборот, это Сергей Александрович на него вышел. Он заинтересовался работой московского охранного отделения по взятию рабочего движения под контроль, а Бердяев не стал скрывать, что все это придумал его молодой сотрудник.

Я кивнул. То, что в ином мире получило название «зубатовщина», здесь пока еще никак не называлось, но зато началось заметно раньше.

— И еще вопрос на сегодня. Почему последний в списке, Константин Константинович, подчеркнут зеленой линией?

— Вреда от него вообще никакого, но при желании и минимальном приложении сил можно будет поиметь пользу.

— Постой, это случайно не тот, который пишет неплохие стихи?

— Совершенно верно.

— Составь на него подробное досье, надо будет познакомиться поближе. На сегодня все, успехов тебе в дальнейшей работе.

— Про фонды не забудь, — напомнил Рогачев. Имелось в виду, что работа в высшем свете обходится недешево и тех денег, что я выделил на это дело, уже не хватает.

— Помню, помню, иди, на следующей неделе получишь.

Оставшись в одиночестве, я положил перед собой оба списка и слегка задумался. Пожалуй, ход Рыбакова оказался не только значительно более безопасным в случае утечки сведений, нежели то, что первым делом пришло в голову мне и Михаилу с Сергеем, но и более эффективным. Смерть Георгия, даже если ее и удалось бы выдать за естественную, что далеко не факт, все равно не внесла бы в ряды моих противников такого раскола, как его женитьба. И теперь персоны, занимающие две верхние строчки в обоих рейтингах, оказались практически без поддержки остальных членов императорской семьи.

Итак, что они собой представляют? Начнем, пожалуй, с дяди Володи.

Николай в иной истории его откровенно побаивался, а Ники в этой испытывал раздражение от одного его вида. Чья заслуга — ладно, не будем хвастаться даже перед самим собой, тем более что это уже неактуально.

После убийства Александра Второго Владимир Александрович организовал некое якобы тайное общество «Священная дружина», имевшее задачей охрану престола и совершенно опереточное по своей сути. Оно кое-как просуществовало года полтора, а потом отец вызвал великого князя в Гатчину и устроил втык. Прежде чем дверь кабинета плотно закрылась, я успел услышать звук удара (к сожалению, всего лишь кулаком по столу, а не по хлебалу визитера) и возмущенный возглас отца:

— Володька, кончай дурить!

Меценат, покровитель искусств, широко образованный человек. Ну то есть по мнению высшего света широко, а с моей точки зрения — хоть и глубоко, но довольно узко. Может, например, сказать, что делала императрица Елизавета такого-то дня такого-то года или с первого взгляда отличить картины Тициана от картин Рафаэля, но в области естественных наук даже более невежественный, нежели я в высоком искусстве. Я хоть знаю, чем опера отличается от драмы и балета, а для дяди Володи все разделы электротехники — одинаковый темный лес. И химии тоже. Правда, фамилию Ньютон он явно когда-то слышал.

Официальной любовницы у него нет и, насколько смогла раскопать моя канцелярия, неофициальной тоже. Он просто любит смотреть, как молоденькие балерины репетируют, не против зайти к ним в уборную (это не санузел, а место, где они переодеваются и красятся), непринужденно там поболтать.

В общем, этот дядя являлся бы обычным и не очень опасным великосветским позером, не будь он столь богат и не командуй гвардией. Кстати, Николай Николаевич-младший одно время надеялся, что в случае воцарения Георгия дядя Володя уступит гвардию ему, но со временем понял беспочвенность подобных ожиданий, и сейчас между ним и Владимиром нет ни малейшего подобия согласия.

Его, мягко говоря, неприязнь ко мне скорее всего связана с тем, что он считал себя неофициальным главой царской семьи, так как вдовствующая императрица более не могла составлять ему конкуренцию по состоянию здоровья, а тут на тебе! Какой-то сопляк не только стал императором, но и не желает слушать советов уважаемых людей. Кроме того, я не исключал, что дядя Володя, обладая развитой интуицией, как-то чувствует, какой именно вариант его дальнейшей судьбы является для меня наиболее предпочтительным.

Следующий фигурант в обоих списках — великий князь Михаил Николаевич. Этого я знаю гораздо хуже дяди Володи, ибо редко с ним встречался. Он наместник на Кавказе и в Питере появляется не очень часто. Во всяком случае, реже, чем в Париже. Хотя у него два дворца в столице, два — в Петергофе и еще довольно большое имение неподалеку. Самый старший из Романовых — можно сказать, патриарх. Имеет авторитет в семье, но не так уж активно им пользуется. Обладатель роскошной бороды. В качестве генерал-фельдцейхмейстера проявил себя неплохо, то есть не нанес русской артиллерии практически никакого вреда, а в начале его правления, как мне говорили, наблюдалась даже определенная польза. Все правильно, из Франции вмешиваться в артиллерийские дела несколько неудобно, а с Кавказа и тем более.

Основной источник доходов вовсе не великокняжеское пособие. Официально это прибыль от имений, а по сведениям моей канцелярии — от спекуляции земельными участками на Кавказе. Естественно, в особо крупных размерах и с использованием служебного положения в личных целях.

Главная причина неприязни этого великого князя ко мне — он глубоко убежденный консерватор, а меня почему-то считает реформатором. Нет, спорить не буду, у меня в планах действительно довольно серьезные новшества — но он-то это откуда знает?

Впрочем, сейчас Михаил Николаевич в печали сразу по двум причинам. Недавно его второй сын Михаил Михайлович, он же Миш-Миш, самовольно женился на какой-то не предназначенной ему графине и сбежал с ней в Париж, сделав это почти одновременно с Георгием. Впрочем, этот слинял в Ниццу. И я одним махом подписал два указа об их изгнании из России и лишении великокняжеского содержания. Правда, брату с Мариной оно продолжало выплачиваться, просто теперь неофициально, а вот Миш-Мишу — фигушки, у меня карманы не бездонные, пусть его родители содержат. Но не успел великий князь толком впасть в ярость по этому поводу, как у него умерла жена, причем в сравнительно молодом возрасте, на пятьдесят втором году жизни. Так что в ближайшее время Михаил Николаевич вряд ли будет способен на активные действия из-за одолевшей его черной меланхолии, но наверняка этого утверждать нельзя, поэтому пусть пока остается на втором месте в списке потенциально опасных.

Ну а теперь, кажется, можно обратить внимание на персону, в финансовом списке красующуюся на третьем месте, а во вредительском — на шестом, то есть на великого князя Алексея Александровича. Должность — генерал-адмирал, и он считает себя самым главным во флоте, весьма неприязненно относясь к любым попыткам вмешательства в дела своей вотчины. Основной источник левых доходов — подношения подчиненных, которым он не мешает воровать. Причем не мешает — это еще довольно мягко сказано. Примерно так, как в двадцать первом веке мебельный министр обороны не мешал своим бабам.

Вообще-то этот дядя имел довольно интересную биографию. Девятнадцатилетним оболтусом он влюбился в двадцатисемилетнюю фрейлину матери Александру Жуковскую, а она ответила ему полной взаимностью. Я, кстати, еще в бытность свою простым великим князем поручил секретарям Ники разыскать ее портрет, и мое задание, что удивительно, было выполнено всего дня за три. Двадцать семь лет, говорите? — подумал я, глядя на фотографию. Хм, я бы ей меньше тридцати пяти не дал.

Короче говоря, молодые влюбленные сбежали в Италию, где обвенчались, но вскоре выяснилось, что для жизни (ну кто бы мог подумать!) нужна такая презренная вещь, как деньги. Причем их почему-то никто не приносит со словами «извольте принять, вашество». Ну не гады ли эти итальянцы?

Разумеется, попытаться хоть что-то заработать своим трудом молодым влюбленным и в голову не пришло. Помыкавшись некоторое время и убедившись, что никто им даже в долг ничего не даст, молодые вернулись в Россию и начали канючить императорской чете о своей великой любви и о том, что их надо простить и начать вновь выплачивать великокняжеское содержание.

Однако император почему-то не пошел по пути всепрощения и заявил, что он объявляет случившийся где-то там брак неправославным и недействительным. После чего Сашенька Жуковская была отправлена в Австрию, а ее возлюбленный — аж в Америку, где он (видимо, от горя) принял деятельное участие в истреблении бизонов в компании с небезызвестным Буффало Биллом.

Вернувшись в Россию, Алексей заявил, что его сердце навсегда разбито, он никогда более не сможет связать свою судьбу ни с одной женщиной, после чего со спокойной совестью занялся тем, что только и умел делать в жизни, то есть пьянством, обжорством и… как бы это помягче сказать… в общем, активным осеменением.

Собственно говоря, этим он продолжал заниматься и сейчас, только с тем отличием, что очередная пассия Зинаида Богарне смогла крепко взять его в руки, и теперь он вел себя почти как образцовый семьянин, изменяя своей любовнице лишь изредка и исключительно по пьяни.

Видимо, воспоминания о своем юношеском романе и подвигли Алексея Александровича одобрительно высказаться о тайном браке Георгия с Мариной. Естественно, всех остальных Романовых подобное отнюдь не обрадовало, но генерал-адмирал, не отличаясь хоть сколько-нибудь заметным интеллектом, этого просто не понял.

В общем, с моей точки зрения, на посту генерал-адмирала Алексей Александрович был явно лишним. Да и сам пост тоже, пожалуй, лучше было бы вообще упразднить.

План, как это сделать, у меня в первом приближении оформился уже через несколько дней.

Почему я решил начать не с первых по списку? Да потому, что для открытого конфликта с ними у меня пока еще руки коротки.


Глава 6

— Ваше императорское величество, корабельный инженер Титов по вашему приказанию прибыл! — с верноподданическим выражением на хитрой физиономии рявкнул вошедший.

— Дядя Петя, не ори, чай, не в лесу, — попросил я. — Тем более что посторонних здесь нет, они вообще в мой кабинет редко заходят. Ты, кажется, уже заканчиваешь с броненосцем «Наварин»?

— Нет, Алик, его через месяц только на воду можно будет спустить, а достраивать придется еще долго. Хорошо, если года в два уложимся.

— М-да… не знал. Но все равно не верю я, чтобы ты о новых кораблях не думал.

— Думаю, так думки-то мои к делу не пришьешь. Чтобы корабль появился, нужен заказ и соответствующее финансирование.

— Вот как раз чтобы предложить тебе и то и другое, я тебя и позвал. Возьмешься построить царскую яхту?

— Смотря какую ты захочешь. И чем же тебя те, что есть, не устраивают? Сколько их у тебя, штук десять наберется?

— Было одиннадцать, две уже проданы, на остальные ищут покупателей. Мне и одной хватит, но хорошей.

— Да? Надо же, как интересно. И что за корабль ты себе захотел?

— Записывать не будешь, так запомнишь? Тогда слушай. Скорость хода — не менее двадцати двух узлов, дальность — пять тысяч миль, таранный форштевень не нужен, бронирование… ну, скажем, пояс — миллиметров двести по всей ватерлинии, боевая рубка — двести пятьдесят, палуба — около восьмидесяти. Вооружение — четыре восьмидюймовки в двух башнях, восемь шестидюймовок в казематах и столько же немецких стопятимиллиметровок. Ни минного вооружения, ни малокалиберной артиллерии на этом корабле не будет. Императорские покои — две смежные каюты общей площадью метров тридцать, пятиметровая кухня и совмещенный санузел. С двигателями я тебе помогу и с электрикой тоже. Ограничений по финансированию не ожидается, не верю я, что ты начнешь воровать. И другим наверняка не дашь. Но эта яхта нужна мне к лету девяносто четвертого года.

— Если вовремя будут машины и башни да задержек с деньгами не случится, то вполне можно успеть. Хочешь, значит, что-то вроде недавно заложенного «Рюрика», только с большей скоростью хода за счет уменьшения дальности и количества вспомогательной артиллерии. Интересный корабль может получиться, но с кем же это ты, Алик, лично воевать собрался?

— Ну почему же лично? Вполне могу это поручить кому-нибудь другому, статус императорской яхты позволяет. Насчет же «с кем» — сам подумай, технические данные намекают довольно прозрачно.

— М-да… как океанский рейдер-одиночка такой корабль будет однозначно хуже «Рюрика» из-за меньшей дальности, да и средний калибр слабоват. Для Балтики он не нужен. Для Черного моря — тем более, да и не предложил бы ты мне строить корабль в Николаеве. Значит, остается Дальний Восток Ты, Алик, в своем репертуаре — вне программы, без конкурса, без обсуждения в Морском техническом комитете…

— Вот потому он и задуман как императорская яхта. Я самодур или кто? И никакой МТК для удовлетворения моих потребностей мне не нужен. Я знаю, чего хочу, ты знаешь, как это сделать — что еще надо? А если вдруг захочется что-нибудь обсудить на досуге, так у меня для этого свой комитет есть. Кстати, привлекать можешь кого угодно и за приличные деньги. Например, того студента, что тебя высшей математике учил.

— Крылова-то? Светлая голова, но только его уже Макаров сманил на свою опытовую станцию.

— Она недалеко, не надорвется еще и тебя консультировать.

— Ладно, договорились, но только ты мне хотя бы намекни, коли прямо сказать не хочешь, — угадал я с его назначением или как?

— Почти угадал, дядя Петя. Почти.

Не было ничего удивительного в том, что Титов упустил еще один регион возможного оперирования подобных броненосных крейсеров — Северную Атлантику с базированием в Мурманске. Просто потому, что никакого Мурманска не было даже в проекте. Окружение дяди Алексея в данный момент активно склоняло его к постройке порта в Либаве, но я, зная дальнейшую судьбу этого строительства, собирался найти деньгам лучшее применение. А корабль… кстати, если все пойдет так, как я сейчас думаю, то именно ему найдется неплохое дело как раз на Дальнем Востоке. Все равно железную дорогу к будущему Мурманску за два года не построить. Да и за три, пожалуй, тоже.


После ухода Титова я задумался на тему, кому бы поручить разработку перспективных типов торпед, хоть их и не будет на новом крейсере. И как они, между прочим, должны быть устроены?

Сейчас торпеды назывались самодвижущимися минами Уайтхеда и приводились в движение пневматическими движками, работающими от баллона со сжатым воздухом. Я знал, что более поздним и, соответственно, более прогрессивным типом торпед являются парогазовые. Это было прекрасно, но идиллию омрачало одно малюсенькое обстоятельство. Оно заключалось в том, что, кроме названия, я про этот тип торпед вообще ничего не знал. Но когда подобные мелочи были препятствием для настоящего инженера? Так что я начал думать.

Итак, название подразумевает, что движутся они при помощи пара и газа. Чтобы образовалось и то и другое, что-то должно сгореть, или, точнее, окислиться. А раз окисляться без кислорода ничего не может, значит, баллон со сжатым воздухом, а со временем и с кислородом там все равно остается. Только он не будет крутить винты напрямую, а послужит для обеспечения горения чего-нибудь — например, керосина. Или сжатого горючего газа. Энергии в этом случае выделится гораздо больше. И, наверное, горящее топливо испаряет воду — для увеличения объема рабочего тела и понижения его температуры. Тогда становится понятно, откуда в названии взялись и пар, и газ. Осталось только сообразить, кому бы поручить воплотить только что придуманный принцип в реальную конструкцию, и все будет замечательно.

С чего это я вдруг решил заняться еще и флотскими делами, хотя сам не так давно говорил отцу, что Россия — держава сухопутная и для нее главное — армия? Да, но флот тоже не помешает, потому как чисто сухопутных потенциальных врагов у нее вроде нет. Разве что Австрия, но в одиночку она на нас никогда не полезет. Так что какой-то флот для обороны морских рубежей все равно необходим.

И кроме того, мало ли что я кому говорил? Главное ведь, что при этом имел в виду.

Как уже упоминалось, мои государственные дела, к коим я без зазрения совести отнес и обсуждение проекта императорской яхты, заканчивались самое позднее в два часа дня. Потом следовал обед, а после него три раза в неделю — занятия с Михаилом.

Мать теперь жила в Аничковом дворце с дочерьми Ксенией и Ольгой. Мишка же обитал в Гатчине под предлогом того, что ему нужно получить достойное техническое образование. Мать поначалу заявляла, что и она сможет его обеспечить, но Мишка с моей подачи уперся и заявил — мол, он собирается связать свою жизнь с воздушным флотом, а превзойти все потребные для этого науки можно только в Гатчине. Правильно, чем более близок будет ко мне младший брат, тем меньше вероятность покушений. Какой смысл менять шило на мыло, тем более что опекуном над Мишкой до его совершеннолетия будет Рита? А уж после него он и сам не растеряется, особенно если его правильно воспитать.

— Итак, — заявил я брату, — будем считать, что необходимый минимум знаний по физике ты уже получил и пора переходить к основам теории полета. Начнем мы с тех аппаратов, которые легче воздуха.

— Почему? — попытался возмутиться Мишка. — Которые тяжелее, летают лучше! И ты сам обещал меня через год начать учить летать на дельтаплане и втором аэроплане Можайского.

— Каков должен быть минимальный объем водородного дирижабля с максимальным взлетным весом в четыре тонны?

— Разумеется, четыре тысячи кубов! Плюс небольшой запас, это уже от конструктора зависит.

— Правильно. А какова потребная мощность для уверенного взлета аэроплана весом восемьсот пятьдесят килограммов? Площадь крыла триста квадратных метров, профиль плоский, относительное удлинение два и два.

— Шестьдесят лошадиных сил!

— С чего это ты взял?

— Ты мне описал первый аэроплан Можайского, а у него мощность была как раз такая, и он полетел.

— Ответ, увы, неверный, хотя ты, конечно, все равно молодец, узнал технику по неполному описанию. Однако не учел, что первый самолет Можайского взлететь с ровного места не мог. Мне пришлось разбегаться по специальной наклонной дорожке с уклоном в пять градусов. Так вот, потребная мощность тут составляет не шестьдесят, а чуть больше восьмидесяти сил, но подсчитать это очень непросто. Вот потому, что аппараты тяжелее воздуха требуют гораздо более трудоемких расчетов, мы и начнем с тех, которые легче, благо переводить кубы объема в килограммы подъемной силы ты уже умеешь. Сначала рассмотрим один из самых простых случаев. Полное безветрие, воздушный шар оторвался от земли и начал подъем. Какие силы в этот момент на него действуют?

В пять часов был легкий полдник, а после него я продолжил педагогическую практику, но только уже по другому предмету и с другим учеником, а если точнее, то с ученицей. Рита пожелала, чтобы я научил ее водить автомобиль. Поначалу она вообще хотела освоить мотоцикл и даже дельтаплан, но тут выяснилось, что у нее наконец-то будет ребенок, и вопрос отпал сам собой. Однако от идеи обучения езде на автомобиле она не отказалась, заявив, что вот с него-то упасть будет ну очень трудно.

— Зато нетрудно на хорошей скорости врезаться в столб, — попытался образумить супругу я.

— Ничего, мы будем ездить не очень быстро и там, где нет никаких столбов.

Я вздохнул и дал ей уже на всякий случай составленную инструкцию по вождению.

— Выучишь — начнем учиться ездить.

— Как, наизусть?

— Нет, можно близко к тексту.

И вот за чаем жена заявила мне, что она готова к экзамену.

— Опиши последовательность действий при переходе со второй передачи на третью, — предложил я. Да, техническое совершенство моих творений повысилось настолько, что последний автомобиль имел аж целых четыре скорости — три вперед и одну назад. Правда, никаких синхронизаторов там не было, так что процесс переключения имел определенные тонкости. Слышали что-нибудь про переключение передач с перегазовкой? А вот я не только слышал, но и в совершенстве освоил этот процесс. Давно, еще в двадцатом веке, на отцовском четырехсотом «Москвиче». А здесь просто быстро вспомнил былое.

— Правую ногу с газа, левую на сцепление, рычаг передач в нейтраль, отпустить сцепление, подождать, пока обороты мотора упадут примерно на треть, снова выжать сцепление, двинуть рычаг влево-назад и быстро, но плавно отпустить сцепление, одновременно прибавляя газ, — бодро отрапортовала супруга.

— Молодец! Пошли.

— Куда?

— Как куда? Вниз, посмотрю, как ты применишь свои глубокие знания на практике. Автомобиль стоит у нашего подъезда.

— Ой, Алик, вот прямо так сразу? Я боюсь.

— Тогда давай отложим практику вождения до после родов, — обрадовался я.

— Дорогой, ну надо же понимать — это было сказано для того, чтобы ты меня пожалел и начал уговаривать, что ездить совсем не страшно. Но раз ты ничего такого делать все равно не собираешься, то я передумала бояться. Пошли, хватит тут сидеть! В машине тоже кресло есть.

К вечеру Рита уже умела трогаться, не заглушив двигатель, и ездить по площади перед дворцом по кругу на второй скорости. Для первого урока этого было вполне достаточно, я так ей и сказал.

— Да уж, прямо руки устали это колесо крутить, на сегодня хватит, — согласилась жена. — А когда будет следующий урок?

— Дня через два, раньше ни к чему, пусть только что полученные навыки улягутся.

— Еще кого-нибудь ты учить управлять будешь? — поинтересовалась Рита, когда мы уже поднялись к себе. — А то в империи есть три автомобиля, но водителя для них всего два, да и те император с императрицей. Как-то это несколько неправильно, ты не находишь?

— Нахожу, но у меня дел и без того хватает, так что своих фрейлин будешь учить ездить сама.

— Ой! А если они нам машину сломают?

— Тогда тебе придется научиться ее ремонтировать.

— Алик, ты, наверное, шутишь, — неуверенно предположила Рита.

— Конечно. Обойдутся твои фрейлины, но гараж вместо конюшни делать уже пора.

Да уж, этот вопрос требовал решения, потому что дворцовые конюшни денег жрали как в прорву, а ездил на лошадях только Черевин со своими лейб-конвойцами. Маман теперь было не до конных прогулок, я ими тоже никогда особо не увлекался, а Рита вообще верхом ездить толком не умела.

— Почему вместо? — удивилась жена. — Хоть сколько-то лошадок надо оставить. Они такие милые, особенно если к ним сзади не подходить. Да и детям будет интересно.

— Каким еще детям?

— Нашим, естественно. Других тут все равно никаких нет.

— Тут ты немного не права — Мишка есть. Он явно еще не взрослый, но начинать взрослеть ему уже пора.

Этот разговор получил продолжение через пару дней, после очередного занятия с Михаилом.

— Алик, поручи мне какое-нибудь дело! — попросил брат. — Пусть не такое серьезное, как было у тебя с аэропланом Можайского, но только настоящее. Сколько можно в игрушки играть?

— Очень ты интересно рассуждаешь. Когда мы с Ники и Менделеевым клеили первый воздушный шар, это было, по-твоему, как — дело или игрушки?

— Э… не знаю. Наверное, все-таки дело, хоть и игрушка.

— Вот именно. Часто трудно сказать, где кончается одно и начинается другое. И, кстати, самое настоящее дело для тебя есть, а то у меня до него все никак руки не доходят.

— Оно связано с летательными аппаратами?

— Безусловно.

— Я согласен!

— Вот и ладушки, тогда организуй-ка мне музей истории аэронавтики, авиации и автотранспорта.

— Это как?

— На такой вопрос хочется ответить «каком кверху». Что значит как? Берешься и делаешь! Вот смотри — склеили мы тот воздушный шар. Он небось до сих пор где-то в Аничковом дворце валяется. Найти его — и в музей! Мой первый автомобиль туда же, на нем ездить все равно уже нельзя. Дельтапланы пока рано, пусть еще полетают, а вот первый самолет Можайского давно исторический экспонат. Подбери помещение, найди хоть одного человека на роль музейного смотрителя — и действуй! Хотя одного, пожалуй, будет мало. Можешь за консультацией в Эрмитаж съездить, там тебе расскажут про организацию этого дела. Не только всякие картины надо сохранить для потомков, но и результаты технического творчества тоже.


Глава 7

Конец лета и осень тысяча восемьсот девяностого года выдались богатыми на события — гибель отца, уход Марины, потом вообще смерть Николая, отчего я имел все шансы просто-напросто забыть про грядущий голод. Но не забыл, ибо мне напомнили.

В канцелярии еще весной девяностого был посажен специальный мелкий чиновник, задачей которого было следить за погодой в европейской части России и в случае каких-либо аномалий, а особенно необычно раннего наступления зимы, тут же докладывать мне. Первый доклад я получил в начале октября, еще при жизни Николая. Второй — сразу после его смерти. Впрочем, даже в Питере было заметно, что с погодой творится что-то не то. С середины октября ударили морозы, но снега выпало очень мало. В общем, уже в ноябре мне стало ясно, что голод, точного времени наступления которого я не помнил, начнется осенью девяносто первого года и будет продолжаться весь девяносто второй. А это означало, что во главе комитета по борьбе с последствиями катаклизмов пора ставить Витте, к тому времени уже освоившегося на посту министра путей сообщения.

— Да, сказал он мне, — действительно, если такая погода будет продолжаться, то озимые вымерзнут. Но вы, ваше величество, похоже, знаете что-то еще, иначе не беспокоились бы.

— Не знаю, но имею основания подозревать. После такой зимы часто бывает засушливая весна, а это означает, что уже без разницы, какое потом настанет лето. Посаженное все равно успеет засохнуть. И, значит, может начаться голод, а вместе с ним и эпидемии. Но даже если ничего такого и не случится сейчас, то оно обязательно произойдет когда-нибудь  потом, к чему лучше быть готовыми заранее.

— Полностью согласен, ваше величество. И у меня сразу появились два вопроса. Первый — почему именно я? И второй — какими полномочиями будет обладать этот комитет под моим руководством.

— Наверное, в качестве ответа на первый вопрос вы ожидали услышать не дифирамбы вашим деловым качествам. Про них я давно знаю, вы знаете, что я знаю, и так далее. Просто мне кажется, что главной причиной голода станет не нехватка хлеба вообще, а его отсутствие в нужное время в нужных местах, и это при том, что в других он окажется в избытке. А вы — как раз министр путей сообщения и умеете решать подобные проблемы. Насчет же прав комитета — поначалу их не будет. Кроме одного, но оно у вас и так есть — права личного доклада императору. Правда, я собираюсь дополнить его уточнением «в любое время суток». В остальном же поначалу вы сможете только просить. Разумеется, фиксируя ответы или их отсутствие так, чтобы в нужный момент их было можно мгновенно обнародовать. Небольшой списочек лиц, которых обязательно надо о чем-нибудь  смиренно попросить, я вам подготовлю на днях.

— А вы не боитесь, что кто-нибудь ответит согласием? — рассмеялся Витте.

— Это вам-то? Вы же лучше меня знаете, как вас любят в высших чиновничьих кругах, а про высший свет я вообще молчу. Ну, а если кто-то окажется умнее, чем предполагалось, так это даже хорошо. С умными людьми проще договариваться.

В конце апреля девяносто первого многие уже начали подозревать, что урожая не будет, и комитет по предотвращению голода получил реальные и довольно широкие полномочия. А нам с Ритой следовало срочно короноваться — ну не устраивать же торжества в то время, когда народ голодает! Это может быть неправильно понято. В силу чего коронация была назначена на середину мая, причем я не поленился перед ней без всякой помпы съездить в Москву и лично предупредить великого князя Сергея Александровича о недопустимости каких либо беспорядков, а уж тем более жертв из-за плохой организации торжеств. Кроме того, такая же задача была поставлена и перед начальником московской охранки полковником Бердяевым.

— Мне кажется, что вам пора уже примерять генеральские погоны, — объяснил я ему. — И хорошая организация коронационных торжеств станет достаточным к тому поводом, плохая же… сами понимаете.

— Понимаю и не собираюсь отказываться, но это все же более дело обер-полицмейстера, нежели мое.

— С Власовским тоже побеседуют, но дело тут в том, что его-то я повышать не планирую. Кроме того, есть еще одна тонкость. Я опасаюсь не только беспорядков или случайных жертв из-за плохой организации и чьей-то безалаберности, но того, что кто-то захочет специально спровоцировать нечто подобное. Фактов у меня нет, но такое было бы вполне логично и для моих врагов из высшего света, и для революционеров, и для англичан с французами.

— А этим-то какой резон?

— Ну, во-первых, после поражения во франко-прусской войне их самостоятельность во внешней политике стала весьма урезанной. А во-вторых, чем хуже у меня пойдут дела, тем больше вероятность, что я приму их, условно говоря, искреннюю и бескорыстную помощь на приемлемых условиях. Нет уж, пусть они ее засунут куда поглубже. В общем, вот это как раз ваша работа, согласны?

— Безусловно, ваше величество.

— Мы же одни, поэтому можно короче — Александр.

— Знаете, это только молодежь вроде Зубатова может легко называть императора по имени. Они все в душе нигилисты, а людям старшего поколения такое очень уж непривычно, так что покорно прошу извинить. У меня пока просто язык не поворачивается.

— Ладно, надеюсь, что этот момент все же когда-нибудь  наступит. А пока давайте решим еще один вопрос. Мне правильно кажется, что деятельность Зубатова в качестве тайного агента себя уже исчерпала?

— Совершенно верно, про него уже многие знают, но у меня в штате просто нет подходящей должности. Не оформлять же его простым филером!

— Раз нет, надо создать, только и всего. Напишите прошение на имя генерал-губернатора о том, что вам необходима штатная единица пресс-секретаря. Имеется в виду ваш личный секретарь, который возьмет на себя взаимодействие с прессой и общественностью.

— Неплохо. А его высочество согласится?

— Вроде должен, он же считает Зубатова своей креатурой. Я пока не хочу вмешиваться именно для того, чтобы он и дальше продолжал так считать.

С Сергеем я побеседовал ближе к вечеру. Поначалу он не очень понял, чего потребует от него новая должность, но я объяснил:

— Того же самого, что вы с Бердяевым сделали и продолжаете делать в рабочем движении. То есть даете возможность тем, кто не хочет идти на обострение отношений с государством, отстаивать свои интересы легально и практически безопасно. Разумеется, смутьяны от этого никуда не делись, но они перестали быть для рабочих единственным светом в окошке. Так вот, мне кажется, что настала пора проделать нечто подобное и с прессой. Для начала — только в Москве и под твоим присмотром, а там видно будет. Все-таки пресса — большая сила, и с ней надо взаимодействовать так, чтобы это было выгодно обеим сторонам.

— Пока есть цензура в ее нынешнем виде, особого взаимодействия не получится, — усмехнулся Сергей.

— Совершенно верно, про нынешний вид ты упомянул очень кстати. Надеюсь, ты понимаешь, что предоставлять писакам полную свободу творчества можно и нужно, а вот свобода знакомить публику с его результатами должна иметь ограничения.

— Да, но как это оформить? Тут надо основательно подумать.

— Я уже слегка шевельнул извилинами. В общем, все надо делать по закону. Если чего-то строго по закону не получается, необходимы предложения, как лучше этот самый закон подкорректировать для должного торжества всего хорошего над всей… э… в общем, над всем плохим. Например, сейчас, если какая-нибудь  газетенка ляпнет об императоре что-то неуважительное, то цензура это просто не пропустит. До закрытия газеты дело может дойти только в том случае, когда подобные фокусы станут регулярными. Но ничего не помешает паршивому листку возродиться на следующий день под каким-нибудь новым названием. Не очень эффективная система, как мне кажется.

— И что делать?

— Первым делом понять, что на самом деле газета, журнал или любое другое издание — предметы неодушевленные. Идеи продвигают в жизнь не кусочки бумаги с напечатанными там буквами, а люди, написавшие эти буквы. И, значит, закрывать надо не газеты, а людей. Для чего следует иметь под рукой свору заранее прикормленных юристов, причем таких, для которых важна не законность сама по себе и уж тем более не какая-то абстрактная справедливость, а исключительно размер их вознаграждения. Плюс агентов, которые раскопают все грехи проштрафившихся мастеров пера, причем не только уголовные. Мало ли, может, он в детстве кошек мучил, а сейчас изменяет не только жене, но и официальной любовнице. Разумеется, если для опекаемого дороги родственники или друзья, то и про их жизнь следует поинтересоваться.

Для реализации подобных алгоритмов нужны издания, готовые печатать всю грязь, что раскопают агенты. Кроме того, я, как истинный христианин (Сергей хмыкнул), предпочитаю руководствоваться заветами святого писания. Где сказано — коей мерой меряете, такой и отмеряется вам. То есть на всех работников издания, замеченного в клевете, в печати вскоре должны появиться материалы, от которых требуется не столько правдивость, сколько убедительность. Ну и гнусность, разумеется, по возможности.

— А что помешает оклеветанным обратиться в суд?

— Ничего, но наших будут защищать лучшие адвокаты, на их гонорарах я экономить не собираюсь. Однако все это только одна сторона проблемы, назовем ее кнутом. Кроме него, должен быть и пряник. Это прямая финансовая помощь для самых низкопробных изданий и косвенная — для более приличных. В дальнейшем изданиям, в течение, скажем, года печатавшим только взвешенные материалы, можно в индивидуальном порядке давать освобождение от цензуры.

— Хотелось бы уточнить, что именно ты понимаешь под словом «взвешенные».

— Поясню на актуальном примере. За зиму во многих местах озимые померзли. Сейчас свежие посевы кое-где уже сохнут из-за отсутствия дождей. Если это продолжится, грядет неурожай, а за ним — голод. Так вот, его последствия можно описать по-разному, причем все варианты будут в какой-то мере правдивы. Например:

«В селе Косозадово от голода уже умерли десять человек, и то ли еще будет! Царю и его сатрапам плевать на страдания народа, они думают лишь о том, как его ограбить. Долой, блин, самодержавие!».

Или так:

«Наконец-то власть под мудрым руководством его величества и назначенных им кристально честных министров начала заботиться о народе! Благодаря ее неустанным трудам в селе Косозадово не было голодного мора, как в шестьдесят пятом году, когда от голода и болезней умерло более ста человек. Сейчас же — всего несколько умерших, да и то не факт, что именно от голода, ибо всякий человек смертен. В общем, боже царя храни!».

А можно вот так:

«Да, сейчас жертв заметно меньше, чем во время страшного голода шестьдесят пятого года. Но всякая жизнь бесценна, и родным все-таки погибших от голода наверняка не легче от того, что раньше было хуже. Так давайте вместе подумаем, все ли было сделано для того, чтобы предотвратить эти пусть и маленькие, но все равно трагедии. Причем и властью, и обществом в равной мере».

Я помолчал и продолжил:

— Не берусь сказать, первый или второй вариант нанесет государству больший вред, но что пользы в обоих случаях не будет, это точно. А вот третий — он и есть взвешенный.

— Хм. Это все, конечно, замечательно, но только кто в каждом отдельном случае будет решать, к какой группе отнести конкретную публикацию?

— Как то есть кто? Разумеется, ты. Поначалу, конечно, и я буду помогать в сомнительных случаях.

— А с нашими трудовыми союзами тогда как быть? Там до идеала еще далеко, и если на меня будет свалена еще и пресса, то нужен толковый заместитель по рабочему вопросу.

— Морозов тебя устроит? Тот самый, которого вы с Михаилом нашли в Петропавловке. Его теперь зовут Лев Александрович Корин, он разочаровался в народничестве и стал убежденным марксистом.

— Ты ему доверяешь?

— Так, слегка. Пригляд, конечно, понадобится.

— Ладно, только мне с марксистами до сих пор работать не приходилось.

— Вот те раз! А я, по-твоему, не марксист, что ли? И ничего, работаем же, вроде особых разногласий пока не видно.

Следующим утром я отбыл в Питер, а через три дня двинулся назад в Москву, уже с женой, сворой сопровождающих лиц и аж на двух поездах сразу. Правда, ехали они не спеша, хоть Николаевская дорога и поддерживалась в лучшем состоянии, нежели харьковская. Нам с Ритой предстояла коронация. Готовивший ее министр двора Воронцов-Дашков, коего Николай просто забыл выгнать, а я пока решил с этим обождать, заверял меня, что пожелания моего величества будут всемерно учтены и торжества окажутся настолько скромными, насколько это вообще возможно без урона престижа власти. Почему я так решил? У меня, во-первых, врожденное отвращение ко всяким официальным мероприятиям, во-вторых, траур сразу и по отцу, и по брату, а в-третьих — жена беременная. Если за время торжеств она мне хоть раз пожалуется, что устала, вылетит этот тип из министров двора как пробка. А если нет, то пусть пока еще немного там посидит. Ворует он вроде умеренно, а ставить вместо него Фредерикса неохота. Он, конечно, человек преданный, но больно уж недалекий.


Глава 8

Ну, даже не знаю, что тут сказать. Моя коронация, конечно, до отцовской по пышности не дотягивала, но вообще-то я представлял себе скромные торжества несколько иначе. Как-то более камерно, что ли. Однако они все-таки закончились, причем сравнительно благополучно. Рита, во всяком случае, не жаловалась. Как ни странно, давки на Ходынке, где теперь было организовано не только не единственное, но и не главное место раздачи подарков, избежать не удалось. Впрочем, с той, что произошла в другой истории, не было никакого сравнения. Полтора десятка в больнице, шестерых затоптали насмерть — вот такие скромные итоги. Плюс еще человек двадцать просто допились дармовой водки до летального исхода. А тех, кто всего лишь до белой горячки, вообще никто не считал.

Естественно, я поинтересовался у Бердяева, не заметил ли он каких-либо признаков того, что давка на Ходынке была каким-то образом спровоцирована.

— В самый момент события — нет, — ответил он, — а вот на следующий день вышла любопытная статейка в «Московском листке». Доложить мои соображения или вы сначала сами прочитаете? Тут немного, всего полстранички.

— Давайте. Хм… вот это место, я так думаю, у вас вызвало подозрение?

— Так точно, ваше величество. И еще вот это.

— Да уж, назвать гибель шести людей массовой — это как-то не очень логично. А другие номера вы смотрели?

— Да. Имеете в виду, много ли подобных ошибок в других номерах газеты? Их там вообще нет. Тем более столь неестественных.

— Согласен, предложение построено странно. «Гибель шесть человек тяжким грузом ляжет на»… это или писал не русский, или слово «шесть» было вставлено на пустое место уже после написания статьи. В принципе такое может быть — если статья писалась по горячим следам, и автор тогда просто не знал количества жертв. А потом кто-то другой уточнил и вставил. Но мне все же кажется, что данное произведение создавалось вдумчиво, в спокойной обстановке. То есть явно еще до события, и автор в силу каких-то соображений считал, что оно будет иметь существенно больший масштаб. Это означает, что вам придется поработать. Если что раскопаете — сообщайте мне сразу.

И Бердяев, и Зубатов имели независимые и неизвестные друг другу каналы экстренной связи с Гатчиной. Для полковника это был допуск к телеграфной линии императорской связи, а у Сергея в квартире просто стояла радиостанция, вместе с аккумуляторами занимавшая половину средних размеров кладовки.

После того, как мы вернулись в Питер и слегка отошли от празднеств, Рогачев сделал небольшой доклад о том, как в прессе освещалась коронация.

— Ничего особенного, — подвел в конце итог Михаил. — Некоторые издания выражают завуалированные надежды, что его величество Александр Четвертый вернется на курс деда, с которого столь резко свернул Александр Третий.

— Еще одну Аляску продать за копейки? Так нету ее у меня, поэтому лучше бы надеялись на что-нибудь другое. Помимо этого что-то заслуживающее внимания было?

— Ну… наверное, все-таки да. Несколько бульварных листов не упустили случая втихую нагадить. Как тебе такой пассаж — «митрополит возложил на голову его величества ворону»? Если бы подобное попалось в одном месте, я бы поверил в случайную опечатку, но ведь с вороной отметились два питерских издания и одно московское.

— Да уж, на случайность как-то не очень похоже. И, кстати, вполне возможно, что для автора этой хохмочки родной язык — английский.

— С чего ты так решил?

— Опечатка выглядит естественней в конце слова, нежели в начале. По-английски так оно и есть. Корона — кроун, ворона — кроу. А по-русски была бы более правдоподобной корова.

— Корову на твою царственную главу тоже возложили, — вздохнул Михаил. — В Одессе. Как-нибудь реагировать будем?

— Официально — нет. Зато ничто, по-моему, не помешает каким-нибудь темным личностям набить морду наиболее одиозному из остряков-редакторов. От души так, чтобы у юмориста появилось побольше времени на полежать и подумать. С последующим извинением в прессе от тех анонимных злодеев — мол, простите, господин редактор, мы не хотели. Шли рихтовать рыло совсем другому мерзавцу, а тут вы подвернулись, да еще с такой гнусной харей! Вот и обознались нечаянно в темноте. Ошибочка вышла, с кем не бывает.

Отпустив Михаила, я перешел к текучке. Ничего интересного меня не ждало, были только три бумаги из канцелярии. Так как у меня их на самом деле две, то уточняю — из той, которая без кавычек. Заведовал ей бывший помощник Петра Маркеловича, Прохоров, дослужившийся уже до коллежского секретаря. Две были обычными отчетами о произведенных за неделю строительных работах в Приорате, а третья — прошением Макарова об увеличении финансирования его Опытовой станции в связи с расширением задач.

Кстати, ее не очень привычное для моего уха название было весьма точным. Ведь если бы станция называлась «опытной», то это означало бы, что у нее есть большой опыт. То есть бывалая станция, что звучит как-то странно. А вот «опытовая» — это та, где проводятся опыты. В общем, я бы не сказал, что от реформы правописания в двадцатом веке получилась однозначная польза. Путаницы тоже прибавилось.

А на станцию к Макарову пора бы снова съездить. Я там был один раз, когда она только организовывалась, и будет интересно посмотреть, во что этот зародыш НИИ превратился теперь. Располагался он на Ладоге, на окраине деревни Синявино — во-первых, подальше от посторонних глаз, а во-вторых, поближе к воде. Правда, Макаров уже жаловался на не самую лучшую транспортную доступность места, и я решил подарить станции свой второй автомобиль. К тому времени, когда Рита не только родит, но и научится нормально ездить, я успею построить ей что-нибудь получше, а на этом пусть ученые катаются, заодно научатся крутить гайки в полевых условиях.

Станция имела огороженную территорию, одной стороной примыкающую к воде, и внутрь оба моих автомобиля пропустили сразу, без досмотра и проверки документов. С одной стороны, все правильно — кому же еще, кроме императора, разъезжать на машинах, если их все равно больше ни у кого нет? А с другой — непорядок, надо будет слегка попенять Макарову. Мало ли, а вдруг это приехал все-таки не я.

У самой воды обнаружился хорошо мне знакомый корпус подводной лодки Джевецкого третьей модификации. Теперь этот подводный велосипед мог с полным правом именоваться электровелосипедом, а Степан Карлович собирался улучшить свое творение до мопеда, то есть впихнуть туда еще и двигатель от дельтаплана. От своих странных мин он уже отказался, последняя модификация имела два решетчатых торпедных аппарата по бокам. Заряжать их можно было только на стоянке. Впрочем, с того экземпляра, что валялся у воды, их уже сняли. А по виду лодки можно было однозначно утверждать, что она служит точно так же, как и все ее сестры по конструкции, то есть мирно ржавеет на берегу, даже не помышляя о каком-то там спуске на воду.

— Хоть что-нибудь хорошее про нее можете сказать? — спросил я Макарова.

— Ничего, — скривился адмирал. — Для того, чтобы это недоразумение смогло поразить корабль противника, он должен войти в наш порт и встать там на якорь, причем не очень далеко от лодки. Недавно пытались ставить с нее мины, так чуть не утопили экипаж. После этого я вообще запретил спускать ее на воду. Говорить о какой-либо применимости подводных лодок можно будет только тогда, когда их скорость увеличится как минимум втрое, а дальность хода — в пять раз. Хотя, конечно, лучше в десять.

— Ну так в чем же дело? Ищите человека, который сможет спроектировать то, что вам нужно. Сразу закладывайте два двигателя — электрический для подводного хода и внутреннего сгорания для надводного и зарядки аккумуляторов. Такой движок я для вас сделаю. А теперь, если позволите, обращусь к вам с просьбой слегка рассеять мое невежество. Вы тут упоминали мины. Как они устроены?

Я действительно этого толком не знал. Помнил только, что морские мины бывают плавучие, якорные и донные. Ну, из названия понятно, что первые плавают, а последние лежат на дне. Якорные же — это нечто вроде воздушного шарика на ниточке, только большое и подводное.

Про донные мины Макаров мне вообще рассказывать не стал — скорее всего, они еще не появились. Про плавучие упомянул вскользь, а его рассказ про якорные меня, честно говоря, удивил.

— Постойте, — изумился я, — вы хотите сказать, что якорная мина — это просто железный шар с якорем на цепи? И глубина ее установки определяется длиной той самой цепочки, причем тут нужно точно знать реальный рельеф дна в нужном месте. Странно, мне такие мины представлялись несколько иначе.

— А как, ваше величество?

— Ну, как-то так. В момент сброса с корабля мина и якорь представляют собой одно целое. Они именно сбрасываются, хоть сразу все вместе. И спокойно лежат на дне, притворяясь простыми булыжниками. Даже если противник и обнаружит постановку, то начать тралить мины немедленно он не сможет. А там морская вода потихоньку растворяет сахарную пробку, и, когда совсем растворит, сработает механизм, отделяющий мину от якоря. Она начнет всплывать, разматывая трос с укрепленной в ее корпусе катушки. На определенном расстоянии до поверхности сработает датчик давления. Катушка стопорится, и мина встает на боевой взвод на заданной глубине. Причем тут рельеф дна можно знать весьма приблизительно — хватит полной длины троса или нет. И замедлители могут ставиться разные, со временем задержки от минут до недель.

— Такие мины еще никто не делает… но если получится, то это будет нечто гораздо более действенное, чем то, что у нас есть сейчас. Правда, и более дорогое. А самое главное — менее надежное. Даже теперешние простые мины не так уж редко отказывают, а что будет с такими, какие вы придумали, я даже не берусь предсказать.

— Зато я берусь. Сначала, конечно, будет хрен знает что и сплошные слезы. Катушки начнут заедать, это к гадалке не ходи. Но если не экономить на испытаниях и содержании проводящих эти испытания людей, все придет в норму. Сложные вещи тоже могут быть надежными, они просто требуют более тщательной проработки конструкции. Если же гнаться за простотой, то тогда лучше всего долбить днища вражеских кораблей ломами, они вообще никогда не отказывают. А насчет цены — самая дорогая мина все равно будет стоить в сотни и тысячи раз дешевле корабля противника, который на ней подорвется. Так что попробуйте сделать что-то подобное, но только, раз уж до такой конструкции пока никто не додумался, с соблюдением строжайшей секретности.

— Попробовать-то можно, но на какие деньги? Даже на запланированные исследования не хватает, я вам об этом писал.

— А я читал, поэтому дополнительные сто пятьдесят тысяч на вашем счету уже лежат. Однако у меня для вас есть еще одно задание.

— Слушаю, ваше величество.

— Выясните, насколько таранный форштевень снижает скорость оснащенных им кораблей. Сначала испытайте на моделях разного размера, потом привлеките Крылова. Он, получив модельные данные, скорее всего сможет рассчитать, что получится в реальном размере.

— Но таран необходим современному кораблю как оружие последнего шанса!

— Вот именно, что последнего. Если окажется, что он убирает меньше узла скорости, то и хрен с ним, пусть остается. Но если вдруг выяснится, что два, а то и три узла, то с ним эти самые последние шансы будут возникать гораздо чаще. Просто потому, что наши корабли из-за недостаточной скорости окажутся хуже вражеских. И будут биты.

Уже в начале сентября масштабы грядущего голода стали более или менее ясными, и где он будет наиболее сильным — тоже.

— Выкупные платежи в пострадавших районах следовало бы отменить как за этот, так и за следующий годы, — заявил мне Витте.

— Нет. Я просто издам негласное указание не требовать их, если платить нечем. Но они все равно останутся, просто у крестьян станет больше долгов.

— Но зачем, ваше величество? Этих денег вы в любом случае никогда не получите.

— Знаю. Но крестьянин, обремененный долгами, охотнее уйдет на заработки в город, а там не хватает рабочих. Кроме того, когда-то и, наверное, довольно скоро, выкупные платежи придется вообще отменить, а недоимки — простить. Так одно дело простить какую-нибудь  еле заметную мелочь, а другое — неподъемную по меркам среднего крестьянина сумму. Кстати, почему ваш комитет не предлагает ограничить экспорт ржи и пшеницы? Как-то странно продавать хлеб за границу, когда самим скоро жрать нечего будет.

— Потому что доля ржи в экспорте мала, а пшеница почти не используется в пораженных неурожаем районах. Если же мы попытаемся ограничить экспорт, надеясь на то, что это приведет к падению цен на внутреннем рынке, то получим обратный результат. Все понимают, что такая мера не может быть долговременной, и начнут придерживать и прятать зерно. Цены от этого только повысятся, и дефицит возникнет там, где его в обычных условиях быть никак не должно. Лучше просто самим перекупить часть зерна, предназначенного на экспорт, и раздать потом в виде безвозмездной помощи.

— Здесь я снова не согласен. Хрен с ними, пусть продают. Зерно же для безвозмездной помощи я лучше куплю в Штатах, заодно получится и завязать нужные знакомства. Кстати, прикиньте, сколько его надо и в какие порты направлять корабли. А с экспортерами будет так. В самый разгар голода массово пойдут публикации о том, что эти звери в человеческом облике специально морят русский народ, продавая зерно за границу. И все для того, чтобы обжираться ананасами и рябчиками с золотой посуды! И это в то время, когда сам государь, отказывая себе в жизненно необходимом, на свои средства десятками тысяч тонн покупает в Америке хлеб и везет его в Россию. Ясное дело, такое начнут писать не про всех экспортеров, а только про самых вредных.

Я знал, что говорил. В структуре официальных доходов Владимира Александровича и Михаила Николаевича экспорт зерна занимал далеко не последнее место.

— Ваше императорское величество, а можно задать вопрос, по сути своей весьма деликатный? — не унимался Витте.

— Валяйте.

— В чем именно жизненно необходимом вы собираетесь себе отказать, если не секрет?

— Распродам все гатчинские конюшни, оставив только пару лошадок для жены. Разгоню к чертям дворцовую кухню, все равно кормят невкусно. На их место посажу кашеваров из авиаотряда, они себе смену уже воспитали, а готовят — просто пальчики оближешь. И можете под большим секретом проболтаться — все императорские яхты будут проданы. Две уже ушли, остальные ждут покупателей.

— Э… ваше величество… а какие именно яхты продаются? И, главное, почем?

— Если лично вам, то, например, «Державу» я уступлю тысяч за триста, причем с пятилетней беспроцентной рассрочкой платежей. Будете брать?


Глава 9

К середине октября девяносто первого года давно заказанные пулеметы мне так и не пришли, несмотря на то, что заказ был частично авансирован. Флот свою порцию тоже не получил, так как Максим все никак не мог сделать нормальное оружие под патрон Роговцева. Ну сколько можно ждать? Рита — и то уже успела родить! Правда, девочку, которую мы назвали Татьяной, но я не расстраивался. В конце концов, девочка тоже человек, а что она не наследница, так у меня на то младший брат Мишка есть. Все заинтересованные лица уже знали, что он, во-первых, мой воспитанник, во-вторых, англофоб, а в-третьих, из всех дядей хоть сколько-то уважает только самого безвредного из них, Павла Александровича, который потихоньку командует себе Конным полком лейб-гвардии, в политику не лезет и мутными гешефтами не увлекается. Разумеется, они это узнали не без моей помощи, но я отдал команду распространять слухи только после того, как побеседовал с Мишкой и заручился его согласием. Узнав, что ему будет доверено своей, можно сказать, могучей грудью прикрывать старшего брата от происков недоброжелателей, Мишка преисполнился гордости и даже выучил слово «англофоб», которого раньше не знал. Все это прекрасно, но, блин, где же мои пулеметы?

С мыслями на тему «выкатывать Максиму претензии или все-таки дождаться поставки?» я подошел к окну и почувствовал в окружающем какую-то неправильность. Что-то было не так, но вот что именно?

Минут через пять я сообразил, что вызвало мое недоумение. И сразу возник второй вопрос — в кого же это я такой дурак? Вроде в той жизни родители были приличные люди, да и в этой тоже ничего. И где же я здесь, в Гатчине, увидел секторы обстрела именно для пулеметов? Двести, максимум двести пятьдесят метров. Ну хорошо, от центрального входа можно насчитать триста с небольшим, и все. А с противоположной стороны вообще озеро и лес, в смысле парк.

То есть для боевых действий в окрестностях дворца пулеметы не обязательны, прекрасно хватит и пистолетов — пулеметов. Их же сделать нетрудно, по конструкции они даже проще тех реплик пистолета Макарова, которых Роговцев наделал в Ораниенбауме уже штук десять и сейчас интенсивно испытывает на предмет выявления недоработок. Самый примитивный пистолет-пулемет вроде ППС будет, наверное, стоить примерно как трехлинейка, да и то за счет отъемного магазина. Хотя в ППС много штампованных деталей, лучше сделать трубчатую конструкцию наподобие английского «стена». Соорудить несколько десятков можно быстро, нет там ничего сложного. А как устроены оба прототипа, я себе в общих чертах представляю. Правда, патрон девять на восемнадцать слабоват, но в автомате же свободный затвор заметно тяжелее, чем в пистолете, так что можно заложить и боеприпас помощнее. Девять на двадцать, например. Или даже на двадцать один. Кстати, называть новое оружие лучше действительно автоматом, ибо про «пистолет-пулемет» всякий догадается, что это пулемет под пистолетный патрон. Автомат же — хрен его знает, что оно вообще такое. По документам, во всяком случае, никто точно ничего не поймет.

Именно тогда у меня родилась гипотеза, чем хороший инженер (а я, не побоюсь этого слова, именно хороший) отличается от хорошего руководителя (а вот им меня, увы, можно назвать только в порядке безудержной лести). Так вот, оба они постоянно решают многозадачные проблемы. Только у инженера практически всегда частные задачи связаны между собой, а у руководителя — наоборот. Если связи и есть, то они проходят на уровне, выходящем за компетенцию начальника или просто недоступны пониманию на текущем уровне развития науки.

В результате я мог постоянно держать в голове два-три дела, не больше. А остальные не то чтобы забывал — они казались мне не очень срочными и всегда находилась причина их отложить на недельку-другую. И так до тех пор, пока не становилось ясно, что поздняк метаться, я снова безнадежно опоздал.

Осознав это, я возложил на секретариат небольшую дополнительную функцию. Теперь при каждом утреннем докладе мне приносили еще и папку с карточками, на которых было написано мое напоминание самому себе. Первой появилась карточка с большими буквами «ПП» и маленькой пометкой «двадцать один» в уголке. Смысл букв знал только я, остальные могли думать что угодно. Мне-то понятно, что это напоминание о пистолете-пулемете, а те, кому не положено, пусть ломают голову — поношенный презерватив или полный песец имеется в виду. Цифры же означали периодичность, с которой мне надо показывать карточку. В данном случае — через двадцать один день, или раз в три недели.

Со временем карточек стало больше, на них появились не только буквы с цифрами, но и рисунки. И что самое удивительное — эта примитивная рационализация мне действительно помогала. Как говорится, о сколько нам открытий чудных… вот не помню я, что там дальше у Пушкина.

В первые дни после занятия императорского места мне казалось, что надо срочно заменить командира лейб-конвоя генерала Черевина на кого-нибудь не столь интенсивно пьющего. Чтобы он не каждый день закладывал за воротник, а хотя бы через два дня на третий! И желательно не по литру крепкого в день. Однако, как выяснилось, Черевин справлялся со своими обязанностями вполне терпимо. Если его заменить, то первое время, пока новый человек будет входить в курс дела, станет однозначно хуже. Да и потом еще бабушка надвое сказала, и вообще — к революциям следует прибегать только в исключительных случаях! А так эволюционный путь предпочтительнее. С моей точки зрения в данном конкретном случае он заключался в том, чтобы разделить функции, кои до сих пор лейб-конвой совмещал, то есть охрану и представительство.

В какой-то мере и даже при моем участии охрана отца превратилась в одну из самых эффективных служб в империи, но все познается в сравнении. Зная, как будут охраняться первые лица в двадцатом веке, я понимал, что сделать предстоит еще очень много. Но только, блин, кому? Если я сам начну командовать своей охраной, то тут возможны всего два варианта. Либо у меня вообще больше ни на что не останется времени, либо это будет не охрана, а сборище любителей. Более того, не исключен и гибридный вариант, в котором произойдет и то, и то.

В подчинении генерала Черевина находились четыре структуры. Первая — Собственный его императорского величества конвой, то есть казаки, стоящие в карауле перед покоями императора и сопровождающие его в поездках. Вторая — Сводный гвардейский батальон, состоящий из роты дворцовых гренадер, предназначенной исключительно для парадов, и еще двух рот с функциями, примерно соответствующими военизированной охране на режимном объекте советских времен. Третья — императорские железнодорожники. И, наконец, имелась дворцовая полиция, задачей которой являлось выявление попыток организации покушений агентурными методами. Про эту не очень многочисленную службу я знал довольно мало, но, похоже, наконец-то настала пора расширить кругозор. Итак, что мне известно? Во-первых, ей совершенно точно командует полковник Ширинкин, коего я несколько раз видел, но близкого знакомства с ним пока не свел. А во-вторых, отношения Ширинкина с непосредственным начальником, Черевиным, особой теплотой не отличаются. Может, снять с милейшего Петра Александровича эту головную боль? Ну не сможет он нормально командовать полицейскими, даже если вдруг незнамо с какого перепугу протрезвеет. Но сначала, разумеется, нужно составить более основательное впечатление о полковнике. Разузнав, где именно в Кухонном каре, расположенном симметрично Арсенальному, находится его кабинет, я как-то раз после обеда отправился туда, но сюрприз не получился — Ширинкин (кстати, в штатском, чем вообще-то обремененные чинами лица не часто баловали) уже встречал меня в коридоре. То есть пока неясно, что там с моей охраной, но собственное оповещение у них работает нормально, сделал вывод я и спросил:

— Евгений Никифорович, гостей принимаете? Тогда проводите в ваш кабинет, будьте добры. И расскажите о вашей службе. Историю, задачи, трудности в их исполнении — в общем, имейте в виду, что я почти ничего о вас не знаю и считаю это неправильным.

В следующие полчаса я убедился, что полковник мастерски владеет жанром всеподданнейшего доклада, то есть умеет говорить неограниченно долго, по сути не сообщая ничего, кроме того, что у него все прекрасно, а в дальнейшем при поддержке моего величества станет вовсе охренительно.

— Ну, Евгений Никифорович, — вздохнул я, — раз уж вы не хотите говорить со мной как с человеком, придется задавать вопросы. Итак, какова была численность вашей службы вначале и как она изменялась со временем?

— На момент организации нас было сорок человек. К моменту воцарения вашего отца — около шестидесяти, в восемьдесят первом году утверждены новые штаты на сто шестьдесят человек, и тогда же численность дошла до штатной. Сейчас она превышена на двенадцать единиц, то есть нас сто семьдесят два.

— Кратко опишите круг задач.

— Своевременно выявлять подозрительных лиц, имеющих или могущих иметь контакты с императорской фамилией, а так же лиц, злоумышляющих или могущих злоумышлять против нее.

Я расхохотался, а потом объяснил:

— Второй пункт бесподобен, особенно для группы из ста семидесяти человек. Тут нужна служба с численностью как минимум в тысячи сотрудников, а если по уму, то и больше. Кроме того, даже по первому пункту есть неясности. Как вы ухитрились допустить, что явно подозрительная личность сумела устроиться на работу в Приоратский дворец? Я имею в виду Михаила Рогачева, он ведь до этого успел посидеть, причем по политической статье.

— Никак нет, ваше величество, сидел он по дурости господ из третьего отделения. Ну, а как мы его пропустили… нас же тогда было совсем мало, а работы — много, и вся она была в Питере, а не в Гатчине. Тем более Приорат тогда вообще стоял почти пустой. В общем, виноват — просто не дошли руки. Ну, а потом, конечно, навели справки, однако Михаил уже находился под вашим покровительством. Я доложил государю, и он повелел оставить все как есть, не отменяя, разумеется, наблюдения за Рогачевым.

— Надо же, как интересно. И что вы уже успели пронаблюдать, если не секрет?

— Поначалу он выполнял для вас различные деликатные поручения, а сейчас является главой небольшой службы, занимающейся сбором сведений в высшем свете Санкт-Петербурга, а с недавних пор — еще и Варшавы, Берлина и Копенгагена.

Интересно, подумал я. Про Париж этот дядя специально не упомянул или просто не знает? Но спросить лучше про другое.

— Как часто вы делали личные доклады моему отцу?

— До середины восьмидесятых — каждый месяц, потом реже. В восемьдесят девятом году всего один короткий доклад, в девяностом — ни одного. С Николаем же Александровичем я вообще личной беседы не удостоился.

— Это понятно, но теперь ответьте мне, пожалуйста, вот на какой вопрос. Из каких соображений вы вместо того, чтобы сразу осветить то, что из вас пришлось вытягивать вопросами, начали с какой-то ерунды?

— Я не знал, что именно интересует ваше величество, а то, что вы изволили поименовать ерундой, есть принятая форма доклада на высочайшее имя.

— А, понятно. Вы обиделись, что я нашел время для беседы с вами только сейчас. По-моему, зря. Сначала в области собственной безопасности я сделал то, что мог и должен был сделать сам, и только потом руки дошли до прочего. В общем, почти как у вас с Рогачевым. Поэтому докладов по общепринятой форме мне больше представлять не надо. Согласны?

— Так точно, ваше императорское величество.

— В беседах наедине лучше короче — государь, например. И скажите мне, пожалуйста, каковы ваши отношения с непосредственным начальником, генералом Черевиным?

— Хорошие, государь.

— Уверены?

— Вполне. Я не лезу в его дела, он не лезет в мои, хотя мог бы — чего еще желать? Ну а что у него при виде меня лицо иногда кривится, так я же не юная гимназистка, чтобы он от лицезрения моей персоны испытывал возвышенные чувства. Причем это только утром, а сразу после обеденного стакана ему вообще все равно.

— Хм… возможно. Но, как мне кажется, дворцовую полицию из-под его подчинения, пусть и чисто номинального, лучше вывести.

— Было бы неплохо, но ведь вы, государь, кажется, не хотите его обижать.

— Да, не рвусь, он мне еще пригодится. Скажите, Евгений Никифорович, а вас не затруднит чем-нибудь  вызвать его недовольство? Так, слегка. Тогда мое величество явит ему милость — уберет вашу службу, а вместо нее предложит какую-нибудь  роту пластунов. Дворцовая же полиция сменит название, расширит штаты и будет продолжать заниматься своим делом, подчиняясь лично мне.

— Ее непосредственное подчинение лично вам может привлечь нездоровый интерес, а это помешает работе, — заметил Ширинкин.

— Ну так переходите в ведомство министерства двора, а документы об этом составьте сами, и так, чтобы никакой Воронцов в ваши дела лезть не мог. Кроме того, про увеличение штатов я сказал не просто так, а в связи с расширением круга задач. Казаки лейб-конвоя осуществляют явную охрану моей персоны. Настолько явную, что их за километр видно. Но, по-моему, нужна еще и тайная, которую вообще никто за охрану принимать не будет. Например, в тех случаях, когда мне потребуется казаться не императором, а кем-либо еще. В общем, жду от вас подробного доклада на эту тему. Вместе со сметой расходов, разумеется. Двух недель вам хватит?

Вскоре выяснилось, что в медлительности полковника упрекнуть нельзя. Как мне доложил Михаил Рогачев, Евгений Никифорович сразу после нашей беседы сообщил Черевину, что у него обнаружилась редкая болезнь, именуемая аллергией, причем исключительно на запах перегара. В силу каковых причин он нижайше просит его высокопревосходительство при беседах дышать в другую сторону. Естественно, что в тот же день Черевин явился ко мне с инициативой.

— Ваше величество, — заявил бравый генерал, — зачем мне, кроме солдат и казаков, командовать еще и какими-то филерами? Это дело департамента полиции, а для вашей охраны гораздо больше пользы принесет дополнительная рота пластунов.

— Согласен, Петр Александрович, готовьте документы, подпишу.

Итак, подвел итоги я, недостатком инициативы господин полковник не страдает. Осталось выяснить, не грешен ли он ее неприемлемым избытком, и в случае отсутствия такового начинать потихоньку расширять стоящий перед ним круг задач.

В общем, я имел основания считать, что программа — минимум по обеспечению безопасности моей персоны в основном выполнена. Великие князья не смогли объединиться против меня сразу, а после тайного брака и последующего отъезда Георгия среди них вообще начался раздрай. Я же теперь — полностью легитимный, то есть по всем правилам коронованный император Александр Четвертый. А это в числе прочего означает, что англичанам, ежели они задумают что-то этакое, придется опираться на самых отмороженных революционеров, а их не так много. Впрочем, бритты люди основательные, и сначала следует ждать чего-то вроде теста. То есть они по первому же подвернувшемуся поводу попробуют на меня надавить сначала по родственным, а если не получится — по дипломатическим каналам. И только после того, как я не поддамся их дипломатии, можно будет ожидать каких-то более радикальных шагов.

Кстати, а почему это вдруг я вот так сразу и не поддамся? Нет, родственников, конечно, надо не отходя от кассы посылать на всем известные буквы, такое мое поведение никого не удивит. Англичане же… надо подумать, как сделать так, чтобы они решили, будто я их боюсь.


Глава 10

Осенью девяносто первого года я сделал то, чем до меня российские императоры совершенно не увлекались, а именно — написал большую статью. В которой заявил, что семнадцать губерний центральной России и Поволжья поражены сильнейшим неурожаем, вследствие чего там уже начался голод. Да, продолжал я, именно он, а вовсе никакое не «недоедание», на каковое слово некоторые не в меру ретивые цензоры заменяли исходное понятие. Все они уже строго предупреждены, что в случае повторения подобного мгновенно вылетят с государственной службы, высочайший указ об этом готовится.

Далее я вспомнил, что в России с древних времен принято бороться со всякими напастями всем миром, именно это позволило ей выстоять в переломные моменты истории. И, значит, ныне я призываю все здоровые силы общества принять участие в борьбе с надвигающейся бедой. Ничья, даже самая малая, помощь не будет лишней!

Власти должны всемерно способствовать усилиям общественности по борьбе с голодом, и какое-либо противодействие здесь недопустимо. Если кто увидит, что начальство мешает организации благотворительных столовых или доставке продовольствия в голодающие районы, то его гражданский долг — немедленно написать письмо в Императорский комитет помощи голодающим, возглавляемый Сергеем Юльевичем Витте. Меры будут приняты немедленно и самые жесткие. В порыве творчества я даже сначала написал «донос», но потом заменил слишком уж откровенно выглядевшее слово.

Потом шла критика земств, которые в докладах наверх и в просьбах о помощи в разы занижали масштабы бедствия, и губернских властей, ухитряющиеся даже такие сведения скорректировать в сторону уменьшения.

В конце статьи содержался призыв к хлеботорговцам — на время поступиться прибылями и войти в положение голодающего русского народа, для чего хлеб, предназначенный на экспорт, лучше попридержать для внутреннего рынка, хоть он здесь и дешевле.

Для обсуждения дальнейших действия я собрал всю свою «канцелярскую» команду в Приорате.

— Хм, — почесал в затылке Михаил, — а почему тут подписано так странно?

Да, подпись на самом деле была не очень обычная для текущего времени. Просто «Александр Александрович Романов» без присовокупления титулов.

— Именно потому, что это не указ и не рескрипт.

— Насколько я понял, таким образом вы, Александр, хотите наладить диалог с обществом? — решил уточнить Петр Маркелович.

— Совершенно верно.

— Тогда обратный адрес для переписки указан не очень удачно. Я не против того, чтобы Витте писали насчет голода. Но про действия властей, особенно на уровне губернии или выше — это уже не совсем его компетенция. Кроме того, письма могут содержать сведения, знать которые Сергею Юльевичу не обязательно.

— Ваши предложения?

— Создать… ну, скажем, Особое почтовое присутствие. Задачей которого будет принимать письма, кои сможет отправить каждый подданный империи лично вам. И сортировать их, ибо читать все или даже хотя бы десятую часть корреспонденции вы физически не сможете. Со временем эту контору можно будет наделить правом как-то реагировать на письма, не поднимающие значительных проблем, коих среди присланного наверняка будет подавляющее большинство.

— Неплохая идея. Кто все это будет делать, вы уже догадались?

— Разумеется, Александр.

— Тогда к моменту выхода статьи, а это планируется дней через десять, ваше Особое присутствие уже должно иметь если не штат, то хотя бы директора, почтовый адрес и помещение.

— Слушаюсь.

— Так, двигаемся дальше. Сергей, твоя задача — организовать пару отрицательных отзывов в прессе. Один — тупой и злобный, такой, чтобы поверить написанному там мог только клинический идиот. Второй — достаточно серьезный, с прозрачными намеками о том, что таким образом автор статьи пытается отвлечь внимание от своего нежелания хоть как-то улучшить жизнь российского народа.

— А что в это время будет делать цензура?

— Радоваться получению взяток. Разумеется, не от меня и даже не от тебя, а от каких-нибудь  особо прогрессивных общественных деятелей. Найдешь таких?

— Их и искать не надо, есть на любой вкус.

— Цензура должна спохватиться дня через два, конфисковать то, что осталось от тиражей, наложить на кого-нибудь штрафы, газетенку, опубликовавшую первый вариант, вообще закрыть. Разумеется, к тому моменту издатель уже должен получить деньги на основание новой — точно такой же, если не гаже.

— Это так будет выглядеть свобода слова по-русски? — усмехнулся Михаил.

— Нет, только первые шаги к ней. А ты, значит, посмотришь, как на них прореагируют наши поднадзорные и прочая почтеннейшая публика.

— Штаты бы увеличить, — вздохнул Михаил.

— Школу организуй.

— Какую?

— Ну, наверное, благотворительную имени какого-нибудь святого. Это, кстати, задача для всех вас. Что, так и дальше будем подбирать кадры на улице? Нет, господа, собирательство — это первый, самый примитивный этап развития. Кадры надо готовить самим и заранее. В общем, через неделю жду докладную записку на эту тему, с тем, чтобы с девяносто второго года школа уже начала работать. Для начала — в режиме обычного благотворительного учреждения, и начинайте думать, как производить отбор кандидатов в нашу службу и чему их учить.

Как уже говорилось, в своей первой жизни я интересовался историей, но достаточно бессистемно. То есть что-то я знал довольно хорошо, что-то — так себе, а что-то, по каким-то причинам моего интереса не вызвавшее — и вовсе никак. К категории «хорошо» относились мои сведения относительно российской контрразведки в конце девятнадцатого века. Я точно знал, что в это время ее просто не существовало. Относительно же разведки — пожалуй, «так себе», или даже скорее «очень даже так себе». Я был в курсе, что в канцелярии Главного штаба существовал какой-то военно-ученый стол, он вопросами разведки и занимался. Именно «ученый», а не «учетный». Его штат был меньше десяти человек, и ни про какие успехи этой микро-конторы я ничего не слышал.

Уже став императором, я поручил секретариату доложить мне о военной разведке в империи. Вскоре Столыпин принес мне довольно толстый доклад некоего генерала Фельдмана, который, как оказалось, и был управляющим того самого военно-ученого — правда, не стола, а комитета.

Я глянул в угол последней страницы, полюбовался на закорючки «С/Б 99» и вопросил:

— Так что там в оставшемся проценте?

— Весьма неполный перечень наших военных агентов за последние пятнадцать лет, к отправке коих комитет вообще никакого отношения не имеет. Некоторые просто оставляли там свои отчеты, оттого и попали в доклад. А большинство — не оставляли и потому не попали.

— Надо же, не перевелись еще на Руси умные люди. Каково ваше мнение об этом генерале Фельдмане? И как его, кстати, зовут?

— Зовут его Федор Александрович, а сам он — пустое место с роскошной бородой.

— Хм… а во второй папке у вас что?

— Несколько номеров журнала «Разведчик». С моей точки зрения, к интересующей вас теме относится только его название, но я все же решил захватить это с собой. Кроме того, господин Ванновский на журнал смотрит весьма неодобрительно и даже собирается его закрыть.

— Спасибо, вот это уже интересно. Кто издает?

— Некто Березовский. В делах журнала деятельное участие принимает полковник Редигер.

— Что вы о нем можете сказать?

— Пока только то, что он делопроизводитель в канцелярии Военного министерства и профессор Николаевкой академии Генерального штаба.

— Без особой спешки соберите о нем более подробные сведения и в конце года доложите. Журналы оставьте, почитаю на досуге.

— Ясно, ваше величество. Разрешите идти?

Разумеется, ни про какие мои поручения в новом секретариате, в отличие от первого, приоратского, забыть не могли в принципе, и вскоре после беседы с соратниками про мою статью я получил достаточно полное жизнеописание Александра Федоровича Редигера.

Ну что же, подумал, прочитав принесенное. Пожалуй, этому бюрократу и канцеляристу можно поручить написать проект создания Главного разведывательного управления. Причем не забыть сразу сказать, что этот труд будет оплачен сверх служебного оклада. В прошлой жизни я не то чтобы читал, а скорее пролистывал его воспоминания, но запомнил только часто встречавшиеся там пассажи типа «такой-то год закончился с прибытком в пятьсот с чем-то рублей». А по результатам посмотрим, стоит ли его тянуть наверх или пусть себе дальше протирает штаны в канцелярии, считая копеечные прибытки.

Перед самым Рождеством Роговцев и Мосин принесли мне подарки — два опытных экземпляра автомата под патрон девять на двадцать один. Первый особого удивления не вызвал, он напоминал гибрид английского «стена» и немецкого «МП‑40», но с деревянным нескладывающимся прикладом, как у ППШ. Магазин на двадцать пять патронов был коробчатым и смотрел, естественно, вниз.

Зато второе изделие поначалу не вызывало никаких мыслей, кроме «ох и ни хрена же себе!». Впрочем, потом появилось подозрение, что такое я уже где-то видел. Через пару минут удалось вспомнить, где именно.

Не сказать, чтобы я в прошлой жизни так уж увлекался фэнтези, но иногда все же читал. Книги я запоминал не по содержанию (а вы их попробуйте по содержанию-то отличить одну от другой!), а по обложкам. Так вот, на одной из них был изображен ярко — зеленый эльф с блочным луком, а из-за его спины выглядывал гном с ручным пулеметом в лапах. Точно таким, какой мне принесли господа оружейники!

Пулемет «Максим» вы себе представляете? Если да, то попробуйте мысленно его ствол с кожухом присобачить к прикладу от трехлинейки, а снизу воткнуть небольшой дисковый магазин — получится как раз то, что я в некотором охренении рассматривал.

— Что это? — наконец спросил я.

— Второй вариант вашего заказа. В процессе испытаний первого выяснилось, что ствол быстро перегревается, — ответил Мосин. — Кроме того, данность уверенного поражения в двести метров мы сочли недостаточной. Этот экземпляр имеет длину ствола пятьсот пятьдесят миллиметров и водяное охлаждение, благодаря чему дальность возросла до трехсот метров, а за счет охлаждения ствола он способен отстрелять подряд десять пятидесятипатронных магазинов в режиме непрерывного огня, после чего можно долить воды и продолжать стрельбу.

— А весит оно сколько?

— Пять целых и семь десятых килограмма без воды и патронов, семь и девять в полностью снаряженном виде.

— Ого! Как же удалось достичь столь скромного веса?

— Так ведь в отличие от «Максима» у него неподвижный ствол, а это позволило сделать всю конструкцию охлаждающего кожуха более легкой.

В принципе, подумалось мне, и чего я придираюсь? Ни у кого в мире вообще никакого ручного пулемета нет, а меня — есть! Правда, ублюдочный, но для боев в окрестностях дворца сойдет и такой, а дальше видно будет.

— Господа, делайте по два десятка каждого вида, и проведем более серьезные испытания. В бухгалтерию я сейчас позвоню, так что деньги за эту работу и для начала новой можно будет получить уже сегодня. И, главное, про патроны не забудьте! Да и пригласить меня на стрельбы — тоже.

Голод тем временем захватывал все новые области, и в декабре девяносто первого года появились районы, где начался тиф. Медико-биологический институт тут же получил приказ заняться исследованием распространения этой болезни, но я, в отличие от Боткина и всех прочих врачей этого времени, точно знал, что его разносчиком является вошь. И в соответствии с заранее разработанным планом отправил одного парнишку набрать небольшую баночку вшей с тифозных больных — разумеется, не объясняя, зачем они мне понадобились.

Затем эту самую баночку я передал Юле Кшесинской, а она — одной своей подопечной. После чего та удостоилась внимания генерал-адмирала — я специально выбрал время, когда его официальная любовница Зинаида Богарне пребывала в кратковременном отъезде. Девица скрасила дяде Алексею всего одну ночь, но, чтобы напустить в его одежду вшей, этого вполне хватило.

Разумеется, и Юля, и ее подруга считали проделанное мелкой пакостью и никак не связали свои действия с тем, что через десять дней генерал-адмирал заболел, а еще через две недели мирно скончался от тифа. Увы, сказалось то, что его организм был серьезно ослаблен многолетними излишествами. Узнав об этом прискорбном событии, я привычно натянул на лицо траурное выражение и велел вызвать в Гатчину адмирала Макарова. Пора было начинать думать, кого ставить морским министром вместо Чихачева. И вообще о том, как дальше будет развиваться российский флот.


Глава 11

— Здравствуйте, Степан Осипович, проходите. Вам чаю, кофе или похмелиться? Судя по вашему виду, вы еще вчера отметили день глубокой скорби в связи с безвременной кончиной нашего незабвенного генерал-адмирала. Хорошо хоть погуляли-то?

— Э… ваше величество…

Макаров был явно растерян, что вообще-то случалось с ним нечасто. Но наверняка подобные речи ему приходилось слушать еще реже, а от столь высокопоставленного лица — и вовсе никогда.

— Ладно, адмирал, не смущайтесь, это я так шучу, хотя, конечно, в каждой шутке всегда найдется доля правды. И, значит, в связи с этим нам с вами предстоит обсудить два вопроса. Первый — как будет в дальнейшем развиваться российский флот. И второй — под чьим руководством, ибо Чихачева давно пора снимать. Начнем, пожалуй, с первого. Я тут просмотрел все наши кораблестроительные программы и впал в тягостное недоумение. Они составлены так, будто у русского флота есть выход в мировой океан.

— Ваше величество, но ведь наши корабли давно бороздят просторы…

Я с трудом удержался от того, чтобы продолжить — «Большого театра», но вместо этого подтвердил:

— Конечно, бороздят. Пока им это позволяют. Но даже в мирное время военные корабли из Черного моря в Средиземное пройти практически не могут. После начала войны с кем угодно такой проход будет полностью исключен. На Балтике чуть получше, но в случае войны хоть с Германией, хоть с Англией с выходом из моря тоже станет нехорошо. Во Владивосток поди еще доберись, да и нет там никакой промышленной базы. Но даже если мы на это наплюем и будем содержать там сильную эскадру, то у нее возникнут серьезные трудности в случае войны с одной только Японией. А если Японию поддержит Англия, что вполне вероятно, то наш флот будет заперт там не хуже, чем в Черном море. То есть сейчас российские корабли базируются в трех лужах. Первая закупорена наглухо, вторая почти наглухо, третья в ближайшем будущем может стать аналогом второй. Чтобы в таких условиях наш флот мог на равных сражаться с флотами вероятных противников, нам нужно поддерживать даже не двойной стандарт, как англичанам, а тройной. России такого не вытянуть при всем желании.

— Рад, что вы это понимаете, государь. И каков же, по-вашему, выход?

— А по-вашему?

— России нужен незамерзающий порт на севере. На Кольском полуострове есть места, свободные ото льда круглый год. Например, Екатерининская бухта.

— Знаю, — подтвердил я и разложил на столе карту. — Еще с детства.

Правда, я не стал уточнять, что это произошло еще в первом детстве, когда была прочитана книга «Два капитана». Городок Полярный, где во втором томе воевал Саня Григорьев — это как раз Екатерининская бухта.

— И вот что я по этому поводу думаю. Екатерининская бухта была выбрана поморами потому, что туда удобнее добираться с моря. Нам же надлежит заботиться и о доступе по суше. Вот здесь, по-моему, вода тоже не замерзает, но дотянуть железную дорогу будет проще.

Я потыкал карандашом в то место, где на картах моей прошлой жизни был Мурманск.

— Или вот здесь.

Теперь карандаш уперся в еще не существующий Североморск.

— Необходимо срочно послать экспедицию для тщательной разведки тех мест, и заниматься этим лучше всего вам. Возьметесь?

— С радостью, ваше величество! Я, честно говоря, боялся, что вас придется в этом долго убеждать.

— Как видите, убедиться в очевидном я могу и сам. Теперь далее. Порт будет нуждаться в большом количестве угля. Везти его туда с Урала или Юзовки — далеко. Но неподалеку находится остров Грумант, он же Шпицберген. То, что там есть уголь, местами аж выходящий на поверхность, знали еще в семнадцатом веке. Я сильно подозреваю, что скоро к нему протянут лапы англичане или американцы. А раз так, то первой должна начать разработки угольных месторождений Груманта Россия. То есть нужна еще одна экспедиция, и ее организацией тоже лучше заняться вам. Дипломаты же пока подумают, под каким соусом Россия объявит Грумант своим исконным владением. Но и это еще не все. Представим себе, что железная дорога на Кольский полуостров проложена, порт построен, уголь исправно везется с Груманта. Чем это может помочь освоению Дальнего Востока и Сибири?

— Нужно разведать Северный морской путь!

— Ну вот, только собрался начинать бояться, что вас в этом придется долго убеждать, а вы уже и сами справились. Да, именно Северный морской путь, причем проходимый за одну навигацию. Для этого нужен корабль особого типа — ледокольный, имеющий специальную форму носовой части и ломающий лед своим весом. Насколько я в курсе, такой четверть века назад построил какой-то купец, и этот кораблик зимой ходил от Ораниенбаума до Кронштадта.

— Совершенно верно, ваше величество. Пароход назывался «Пайлот», а переделал его из буксира судовладелец Бритнев. Потом в помощь «Пайлоту» были построены еще два подобных — «Бой» и «Буй».

— Представляю себе, как должен был называться третий пароход в этой серии, — усмехнулся я. — Но мы сразу начнем строить гораздо больший, примерно десяти тысяч тонн водоизмещением. Думаю, что постройку лучше всего поручить Титову, а вы будете его при необходимости консультировать. Я, наверное, тоже, во всяком случае по двигателям и электрике. И, наконец, примерно посередине северного пути нужен еще один порт с запасами угля. Наверное, он должен располагаться где-то в районе устья Енисея. Вот видите, Степан Осипович, сколько всякого на вас придется взвалить? Так что подумайте о помощниках.

— Это конечно, но где же вы на все это денег-то взять? Никакого золота с Аляски тут не хватит.

— На данный проект пойдут деньги, сэкономленные на кораблестроительной программе. Какие корабли сейчас самые дорогие?

— Разумеется, броненосцы.

— Вот их мы пока и не будем строить. Во-первых, потому, что пока еще не определился тип подобного корабля. Это богатые англичане могут сначала настроить казематных броненосцев, потом решить, что башенные будут лучше. Построят их и убедятся, что с башнями тоже не все в порядке, да и получается слишком дорого, и примутся за барбетные. Сейчас уже поговаривают о некой облегченной и удешевленной серии — наверняка в конце концов вообще получатся полные ублюдки. Не вижу никаких причин для России участвовать в этих метаниях. Это одна причина, но есть и другая. Я считаю, что на нынешнем этапе линейные корабли нам вообще не нужны. Точнее, не нужны за те деньги, которые они стоят.

— Не могу с вами согласиться, ваше величество.

— Хорошо, тогда давайте рассмотрим задачи броненосцев. В обозримом будущем мы не собираемся ни с кем устраивать эскадренных сражений в океане. Нам не больно-то нужно где-то там, вдалеке, демонстрировать флаг именно на этих громадинах, крейсера тоже сойдут. Наконец, у России нет жизненно важных морских торговых путей, для охраны которых нужны броненосцы. И что остается? Только борьба с подобными кораблями противника у наших берегов. Однако для этого можно применить и другие средства.

— Ваше величество, вы, кажется, исходите из того, что Россия всегда будет оставаться второстепенной морской державой.

— Нет. Но до решительных схваток с сильным противником в океанских просторах еще далеко. К тому времени все построенные сейчас линейные корабли успеют безнадежно устареть, а порты, береговые батареи, угольные станции, железные дороги и инфраструктура Севморпути останутся. Вот именно этим сейчас надо заниматься в первую очередь. Хотелось бы, конечно, всего и сразу, но так не бывает. Чтобы что-то получить, обычно приходится чем-то жертвовать.

— Жалко броненосцы, — вздохнул Макаров.

— Да, птичку жалко, — с ностальгией подтвердил я. Правда, без положенного по сценарию всхлипывания.

— Простите?

— Не обращайте внимания, это я так, вспомнил один эпизод, к делу не относящиеся. И не волнуйтесь, будут вам еще броненосцы! С восемью, а то и десятью двенадцатидюймовыми орудиями, вовсе без вспомогательного калибра, но зато вместо противоминного — универсальный миллиметров сто двадцать. С хорошей броней, водоизмещением двадцать тысяч тонн и скоростью двадцать два узла. Хоть и не завтра, но вы такие корабли точно увидите — если, конечно, будете соблюдать хоть самый минимум необходимой осторожности.

— И вы тоже, ваше величество.

— В каком смысле?

— Если вы вдруг позволите кому-то организовать вашу безвременную гибель, то сомневаюсь я, что мне доведется увидеть подобные корабли.

— Постараюсь не позволить, — вздохнул я. — Но давайте вернемся к теме сегодняшней встречи. Кто, по-вашему, сможет наилучшим образом управлять морским министерством в свете только что мной изложенного?

— М-м… пожалуй, контр — адмирал Тыртов Павел Петрович.

Имя мне было совершенно незнакомо — я его не слышал ни в той, ни в этой жизни. Поэтому пришлось признаться:

— Что-то я такого не помню. Где он служит?

— На Дальнем Востоке, начальник эскадры Тихого океана.

— Ну, раз вы считаете, что человек справится, то я тоже возражать не буду. Как скоро он сможет прибыть в Петербург?

— Если без дикой спешки, то в середине лета.

— Сойдет, за такое время Чихачев много наворотить не успеет.

— Вообще-то сам по себе он почти ничего не решает. Он слушал, что ему с одной стороны говорил ныне покойный генерал-адмирал, а с другой — что продолжает говорить его секретарь, полковник по адмиралтейству Обручев.

— Ничего страшного, а теперь до прибытия Тыртова пусть послушает, что ему буду говорить я с вашей подачи. Кстати, этот Обручев не родственник начальнику Главного штаба?

— Да, младший брат.

— Спасибо, буду иметь в виду. И последний на сегодня вопрос — довольно деликатный. Вы не обижаетесь, что я не предложил пост морского министра вам?

— Помилуйте, ваше величество, да вы на меня уже столько возложили, что теперь и спать-то придется через день! Нет, такой пост не для меня, особенно сейчас. Ведь морской министр в море не выходит? Ну так я там помру с тоски, в кабинетах-то, а пожить еще хочется. И, возвращаясь к нашим баранам, вы собираетесь в ближайшее время сделать основной упор на минное дело?

Мое ответное «да» было абсолютно правдивым, ибо торпеды сейчас назывались самодвижущимися минами Уайтхеда. И против броненосцев противника будут отличным средством вооруженные ими подводные лодки и самолеты — торпедоносцы. Да и торпедные катера для начала тоже сойдут, ибо нынешние орудия просто не способны переносить прицел с такой скоростью, с какой смогут маневрировать эти малявки.

Разумеется, и все остальное, сказанное Макарову, было правдой. Я действительно собирался разворачивать программу основания Мурманска и освоения Севморпути на деньги, сэкономленные на морской программе. Правда, тут была одна тонкость, на которой я не стал заострять внимание.

В этом году должны быть заложены броненосцы «Сисой Великий» с «Полтавой» на Балтике и «Три святителя» на Черном море. Деньги на них требовались уже сейчас, а на программу освоения севера в этом году понадобится существенно меньше — всего лишь профинансировать две экспедиции Макарова и начало проектных работ по железной дороге Петербург — Петрозаводск. Такой сдвиг по времени будет очень кстати, потому как в результате голода бюджет уже начал потихоньку трещать по швам. Не так давно Вышнеградский даже поинтересовался, не собирается ли мое величество слегка заморозить расходы на строительство Транссиба, начавшееся почти два года назад, еще при Александре Третьем. А то ведь иначе могут и не сойтись концы с концами. Я пообещал, что у нас все сойдется, и вот теперь потихоньку выполнял обещанное.

Чем больше времени я уделял государственным делам, тем сильнее разрастался мой секретариат, и к концу девяносто первого года там работали сорок семь штатных и десятка два внештатных сотрудников. В середине года в нем начали образовываться отделы — в частности, появился небольшой оформительский отдел. Но сидели там отнюдь не художники, как можно было решить, исходя из названия. Задачей отдела было так оформлять вызовы в Петербург вообще и в Гатчину в частности понадобившихся мне людей, чтобы об интересе императора к их персонам знали только они сами. А все остальные считали, что вызов пришел от кого угодно, но только не от меня. Зачем это нужно? Ну, например, возьмем грядущую замену морских министров. Чихачев, узнав, что через его голову в Питер вызван Тыртов, наверняка забеспокоился бы. А так вызов придет из недр его же родной конторы, и беспокоиться нынешний министр начнет только тогда, когда возьмет в руки приказ о своей отставке. Зачем заранее трепать нервы пожилому человеку? Мало чего он сможет натворить, пребывая на посту министра в расстроенных чувствах.

После Тыртова отделу предстояло без привлечения особого внимания вызвать в столицу старшего адъютанта штаба Виленского военного округа подполковника Кондратенко Романа Исидоровича. Раз уж я вынужден заняться флотом, то необходимо обратить внимание и на армию. Но так как сам я человек не военный, причем так было в обеих жизнях, то пусть профессионал сначала создаст небольшое подразделение вроде батальона, которое отработает все те новшества, что потом будут внедряться в армии. И в вооружении, и в тактике, и во всем прочем. Назовем это батальоном особого назначения, сокращенно осназ. Заодно у меня появится поначалу небольшое, но все-таки полностью мое личное войско. Потому как лейб-конвой Черевина — он, конечно, тоже мой, но все-таки не совсем. А уж про лейб-гвардию и говорить не хочется. Она сама никак решить не может, кому служит — мне, России или дяде Володе.

Само собой разумеется, про воздушный флот я тоже забыть никак не мог, и теперь раздумывал, где будут находиться две его базы. Почему две? Да потому что, как правильно в свое время подметил Ники, авиация и аэронавтика — направления довольно-таки разные. И Залесье, где сейчас базировались и авиа, и аэро отряды, в качестве любой главной базы не годилось — в первую очередь из соображений трудности поддержания должной секретности. В этом смысле хуже было бы только в случае базирования отряда на Дворцовой площади. Почти каждый мог подойти к ограде летного поля и сколько угодно пялиться на происходящее там. Нет уж, пусть здесь так и остаются четыре дельтаплана, два учебных летающих паровоза Можайского и тепловой дирижабль, капитальный ремонт которого уже почти закончен.

Следующие дирижабли будут базироваться где-то в другом месте, а в качестве газа станут использовать водородно — гелиевую смесь в соотношении пятнадцать к восьмидесяти пяти. И главным секретом будет не их конструкция или летно — технические данные, а то, что внутри у них не чистый водород. А в основном гелий, который мы уже научились добывать из монацитового песка.

Насчет авиации — ну не вечно же моим орлам летать на небесных паровозах! Луцкой уже впрягся в разработку пятицилиндрового звездообразного движка по мотивам М-11 другой истории, и я надеялся, что максимум через год такие моторы пойдут мелкой серией. Так вот, даже их звук будет секретным, не говоря уж о внешнем виде, а это значит, что новый аэродром нужно строить там, где чужие по определению не ходят.

К счастью, никаких кадровых перестановок для развития воздушного флота не требовалось — Можайский вполне справлялся со своими обязанностями и помирать совершенно не собирался.


Глава 12

Как я уже неоднократно подчеркивал, мой отец в здешней жизни, император Александр Третий, был довольно бережливым, даже прижимистым человеком. Он часто ходил в штопанных штанах, сапоги снашивал до такого состояния, что к моменту выброса на них уже живого места не было, по парку гулял в каком-то древнем пальто — по-моему, оно помнило еще времена Николая Первого. А уж как он возмущался, обнаружив воровство примерно двухсот рублей при покупке метелок для дворцовых нужд! Такое свойство его характера проявлялось почти во всем, кроме одного пункта, в котором оно превращалось в полную свою противоположность. Отец был страстным коллекционером и тратил на всякие картины, статуи и прочие сервизы прорву денег — сначала я думал, что сотни тысяч рублей, а потом решил, что тут счет идет уже на миллионы. Не только Гатчинский, но и все остальные императорские дворцы были завалены произведениями искусства так, что новые было уже просто некуда вешать и ставить. Причем лично у меня были большие сомнения в художественной ценности всего этого.

Например, как-то раз мне попалась на глаза картина, именуемая «Донна Нуда» и, по словам отца, имеющая большую художественную ценность. Ну, блин, даже не знаю…

Вы себе «Мону Лизу» хорошо представляете? Так вот, это было практически то же самое, но только не с таинственной, а с дебильной улыбкой на жирной морде — и топлесс. Я до этого считал, что мода уродовать Джоконду пошла только в двадцатом веке, а оказалось — гораздо раньше. Так вот, с моей точки зрения большинство висящих в Гатчине картин были даже хуже.

Став императором, я вспомнил, что в другой истории Николай Второй собрал все эти… ну ладно, будем считать, что произведения искусства. Все-таки ни художественного образования, ни такого же вкуса у меня нет, так что, может быть, я зря называю большинство из этих картинок мазней. В общем, тот Николай собрал все это в кучу, купил какой-то дворец и организовал там Русский музей в память о незабвенном родителе.

Я собирался сделать то же самое. Ну не спотыкаться же в потемках о расставленные тут и там шедевры! Единственное, чего я не собирался делать — покупать под это дело дворец. Тут со своими-то не знаешь, что делать, ибо Воронцов-Дашков клятвенно заверял, что продавать их будет в высшей степени неприлично. А покупать, значит, можно? Фигушки, решил я и отвел под Русский музей императорский Таврический дворец. Все равно он то стоял пустой, то служил временным пристанищем для великих князей помельче, еще не обзаведшихся собственными дворцами. Причем, что меня особенно возмутило, они там проживали на халяву! Нет уж, пусть во дворце висят картины, а публика платит денежку за их лицезрение. Кроме великих праздников, когда туда будут пускать бесплатно.

Вот так, и не надо подозревать меня в совсем уж вопиющей дремучести. Я, во-первых, не только знаю много умных слов типа барокко, импрессионизм, меццо-сопрано и па-де-труа, но даже умею их более или менее к месту употреблять. Зря, что ли, бедного Алика чуть ли не четверть его прекрасного детства заставляли все это зазубривать? А кроме того, у меня жена культурная, она разбирается в живописи и очень интересуется русским балетом. Настолько, что при ней даже ожил до того пустующий театр Гатчинского дворца.

Да, не удивляйтесь — тут был зрительный зал, причем на том самом третьем этаже Арсенального каре, где теперь жили мы с Ритой. Небольшой такой, примерно на три десятка зрителей, но нам больше и не требовалось. И теперь труппа Мариинского театра иногда устраивала там выездные мини-гастроли. Полноразмерных спектаклей пока не показывалось — так, сценки из чего-нибудь или просто сольные танцы балерин. Потому как не ездить же Рите в Питер для личной встречи с каждой из девушек, получающих от нее весомую прибавку к жалованию и, главное, вдохновляющие перспективы дальнейшей карьеры! Нет уж, пусть они к нам катаются, а после спектакля обсуждают с ней, а иногда и с нами обоими гораздо более важные вопросы, чем мелкие частности всяких плясок под музыку.

— Знаешь, Алик, — как-то раз заметила мне Рита, — я бы тебе советовала обратить пристальное внимание на младшую сестру Юли, Матильду.

— В каком смысле? — решил на всякий случай уточнить я.

— Да уж не в том, в каком могут подумать окружающие! — рассмеялась Рита. — Я же знаю, что она не в твоем вкусе, мне Юля сказала. Кстати, а кто в твоем, если не секрет?

— Сейчас — разумеется, ты.

Я нисколько не кривил душой — раз Марина для меня навсегда потеряна, то тогда уж лучше Рита, чем кто угодно другой.

— Спасибо, — чуть зарделась жена, но быстро вернулась к деловому тону.

— Матильда безумно талантлива, в отличие от своей сестры, которая просто способная девочка. Кроме того, она очень упорна, целеустремленна, готова на все ради достижения высокого положения в обществе и полностью лишена каких-либо предрассудков. Она может очень много для нас сделать, если мы сумеем как-то обеспечить ее верность. Одного, как ты говоришь, пряника тут будет мало, хоть мы и можем предложить не простой, а очень сладкий пряник. Нужен еще и кнут, причем весьма серьезный. Я даже не представляю себе, какой именно.

— Зато я, кажется, представляю. А что ты хочешь предложить Мале для начала?

— Пусть сойдется с кем-нибудь  из младшего поколения не нравящихся тебе великокняжеских семей. С Сандро ей пока связываться рано, это тип не хуже нее, но старше и опытней. А вот его младший брат, Сергей, вполне подходит.

— Ладно, пусть Маля на нем потренируется, попробую пригласить их с Сандро на какой-нибудь  спектакль у нас. Одного Сергея — это будет слишком подозрительно.

Кстати, подумал я, выходя от жены, ее идея даже несколько лучше, чем она думает. В другой истории Сергей Михайлович на пару с Матильдой Феликсовной проворачивали такие дела, малой толики которых хватило бы на расстрел для обоих. Сергей пошел по стопам отца, то есть заведовал всей российской артиллерией, а Матильда обеспечивала связь с Францией. В результате русская армия оказалась вооружена не самыми лучшими пушками Шнейдера, да к тому же одного калибра — три дюйма. И с единственным снарядом — шрапнелью! Каких жертв это стоило русской армии, никто не считал даже приблизительно, но Малечка с Сереженькой положили в карманы более десяти миллионов рублей.

И я подумал — а почему бы эту историю не повторить в несколько подкорректированном виде? Пусть Матильда наобещает французам с три короба и получит аванс, половину которого отдаст мне, а половину — хрен с ней! — тратит на себя. Сергей даже попытается что-то сделать, под что ему, если все организовать правильно, еще подкинут немного деньжат. А потом Матильда скажет что-нибудь вроде «пардон, месье, неужели вы до сих пор не поняли, что вас банально кинули? Мон ами, ну нельзя же быть такими доверчивыми!». Или даже лучше «Мы очень старались, но пока, увы, у нас с Сережей ничего не выходит». Может, тогда еще немного дадут.

Но для того, чтобы у Матильды не возникло соблазна в процессе выполнения задания поработать и на другую сторону, я решил показать ей небольшой любительский спектакль.

Давно, еще в конце двадцатого века, я прочитал первые творения небезызвестного Резуна-Суворова. И даже поначалу кое-чему поверил, но в некоторых вещах усомнился сразу. К таковым относилась сцена сожжения заживо какого-то предателя. Вряд ли в ГРУ действительно практиковалась подобная экзотика, но вот распустить слухи или даже разыграть спектакль там вполне могли. А я чем хуже? У меня и топка подходящая есть. Она уже готова, а саму электростанцию в Приорате пока только монтируют, так что можно будет внести в конструкцию небольшие временные изменения. Правда, они снизят тепловую мощность топки на порядок, если не больше, но я же потом все верну в первоначальный вид, так что на сроках ввода электростанции в строй это не отразится.

На подготовку спектакля ушло две с небольшим недели, после чего я сообщил жене, что она может раскрывать перед Матильдой суть ее задания и сияющие перспективы, кои последуют за его успешным выполнением. А сам съездил в Приорат, где в последний раз проверил работу механизмов, убедился, что группа подхвата готова, исполнитель главной роли тоже, и, сев в авто, за пару минут домчался до Большого Гатчинского дворца и быстро поднялся на третий этаж, в театр, где Рита уже заканчивала беседу с балериной.

— О, вот и Александр пришел! — обрадовалась моя благоверная. — Маля, сейчас он покажет тебе кое-что интересное, а потом мы закончим нашу беседу.

Если Матильда и удивилась, то не подала виду. Она мило улыбнулась мне, и мы с ней быстро спустились к ждущему у подъезда автомобилю с работающим мотором.

Помещение котельной выглядело впечатляюще. Стены из красного неоштукатуренного кирпича, маленькие окна, да еще специально запачканные сажей, из-за чего внутри царил полумрак, гул пламени за неплотно закрытой дверцей печи и звероватого вида казак в кожаном фартуке поверх мундира перед ней.

Матильда растерянно обернулась ко мне, но спросить ничего не успела. В котельную зашел подхорунжий при полном параде, а за ним четверо здоровых казаков, несущих носилки с крепко примотанным к ним человеком.

— Ваше императорское величество, — бодро отрапортовал подхорунжий, — осужденный номер семьдесят два дробь двенадцать доставлен.

— Приступайте к приведению приговора в исполнение, — кивнул я.

Привязанный задергался, но зря, веревки были затянуты на совесть. Стоящий у дверцы казак распахнул ее, и помещение озарилось мерцающим светом бушующего в топке пламени.

С моей точки зрения, бушевало оно так себе и только по углам топки, но Матильда наверняка была не в курсе подобных тонкостей.

Осужденный рвался изо всех сил, на его запястьях из-под веревок уже тоненькой струйкой текла кровь. Молодой казак из лейб-конвоя играл свою роль самозабвенно, не обращая внимания на всякие мелкие неприятности. Весь вспотел, мимоходом пожалел его я, надо будет увеличить доплату за вредность. Естественно, на нем же поверх белья одежда из асбестовой ткани, а сапоги вообще такие, в каких, наверное, можно гулять даже по лаве. Тут еще и не так вспотеешь.

Ногами вперед носилки с осужденным засунули в печь. Его отчаянный крик, в котором уже не было ничего человеческого, прервал зловещий лязг захлопнутой дверцы. Все было кончено.

На самом деле, конечно, это только казалось. Кроме лязга дверцы, при желании можно было расслышать и шум, с которым поддон центра печи, на котором ничего не горело, свалился вниз, в подвал, где с блеском исполнившего свою роль артиста облили холодной водой и сейчас отвязывали от носилок. То, что дело обстоит именно так и ничего нештатного не случилось, мне подтвердила загоревшаяся на пульте управления генератором лампа.

Матильда не упала в обморок — она в нем стояла, полностью отрешившись от внешних раздражителей. Я с гордостью почувствовал себя прямо какой-то натуральной помесью Бондарчука и Стивена Кинга.

Достав из кармана склянку с нашатырным спиртом, я смочил в нем носовой платок и поднес его к носу девушки, успев самокритично подумать, что мне еще есть куда расти в нелегком искусстве режиссуры. В частности, платок можно было взять и почище.

Матильда вроде пришла в себя, попыталась что-то сказать, но только икнула. Я подхватил ее под локоть и, буквально вытащив на улицу, сгрузил на сиденье припаркованного рядом с входом в котельную автомобиля. Минуты через три девушка оклемалась настолько, чтобы заплетающимся языком попытаться спросить:

— Ввв… ваше велиии… чество… что это б-было?

— Это был предатель, и его приговор привели в исполнение. В случае предательства никакие смягчающие обстоятельства во внимание не принимаются, результат может быть только таким и никаким иным. Бежать бесполезно. Этот попробовал, поймали аж в Стокгольме, поэтому его, если ты обратила внимание, запихивали в топку медленно. Если бы не бегал, отмучился бы быстрее. Надеюсь, ты понимаешь, зачем тебе продемонстрировали такое не самое приятное зрелище? Мне бы не хотелось смотреть, как столь симпатичную девушку, как ты, живьем засовывают в печь, и слушать истошный предсмертный визг. Но в случае необходимости я на это пойду без колебаний, ибо империя превыше всего. Однако тут, как и почти везде, есть другая сторона медали. Я не прощаю предателей, но не наказываю за непреднамеренные ошибки и никогда не бросаю своих. Пока ты мне верна, можешь быть уверена — если тебе понадобится помощь, то я сделаю все, что в моих силах, дабы ее своевременно оказать.

— Верна — это как? — кокетливо осведомилась наконец-то пришедшая в себя Матильда.

— Именно так, как ты это прекрасно понимаешь, Маля. Ты же умная девочка. И, значит, соберись с силами, мобилизуй всю свою обаятельность и что там у тебя есть еще — твой бенефис, на котором ты познакомишься с Сергеем Михайловичем, будет сразу после Рождества.

Отвезя Матильду назад к жене, я вернулся в котельную, чтобы побеседовать с исполнителем главной роли в только что сыгранной постановке. Выглядел он нормально, только обгорели брови и левая рука была слегка обожжена затлевшей веревкой.

— Намочить их надо было, — вздохнул я. — Но не сообразили.

— А, ваше величество, да чего мне с такой малости будет, — махнул рукой казак.

Я достал три «катеньки» и вручил их парню.

— Двести — как договаривались, а еще сотня — за великолепный артистизм. От твоего вопля у меня аж волосы дыбом встали, честно говорю.

— Премного благодарен, ваше величество! Я всегда готовый, ежели что. А позвольте спросить — когда меня в следующий раз сжигать будут?

— Понравилось, что ли?

— Так ведь дело-то нетрудное, а у меня в родной станице урожай хоть и был, но совсем малый. Вот, значит, чтобы родичи да соседи не голодали, я им и хочу денег послать. Мне-то здесь они ни к чему, разве что выпить иногда за ваше здоровье, так я по младости лет почти не употребляю.

— М-да… слово «аванс» тебе знакомо?

— Так точно, государь.

— Ну так вот тебе еще две «кати», это будет аванс за следующее сожжение. Когда оно понадобится, я не пока не знаю, а деньги твоим односельчанам нужны уже сейчас.


Глава 13

Будь я по натуре беспросветным оптимистом, то, наверное, решил бы, что за первые полтора года царствования мне удалось добиться выдающихся успехов, главный из которых — я до сих пор не только жив, но и продолжаю восседать на престоле. Однако, имея в характере еще и черты пессимиста, я мог возразить себе, что за всю историю Российской империи всего двое ухитрились показать худшие результаты — это Петр Третий и малолетний Иван Антонович. То есть никаких оснований для гордости нет, ибо я император уже целых полтора года, а на самом деле ничего еще толком не сделано. Наконец, здоровый пофигизм подсказывал мне — да и хрен с ним, со всем этим! Нашел чем заморачиваться, пойди лучше с дочкой поиграй или в шахматы с Ритой, коли совсем уж заняться нечем. И как назвать человека, объединяющего в себе все три вышеперечисленных типа характера? Наверное, оптипофигиссемистом.

На этом утренний сеанс мозгоблудия — ну то есть чего-то вроде зарядки для мозгов — был закончен. Я отодвинул в сторону пустую чашку из-под кофе и задумался уже над более или менее серьезной проблемой.

В этой жизни я слышал, а в прошлой читал о том, что примерно к середине девятнадцатого века Российская империя попала в замкнутый круг, из которого так и не смогла выбраться до самой своей кончины. Выглядело это так.

Промышленность не могла развиваться из-за того, что население было слишком бедным для покупки даже самого необходимого. То есть ему было банально нечем платить, а это означало недостаток оборотного капитала для предприятий и, как следствие, их деградацию. А откуда тогда взяться богатому-то населению при полумертвой промышленности?

Однако в конце двадцатых — начале тридцатых годов двадцатого века ситуация стала еще хуже. Население как было нищим, так и им оставалось, но промышленность уже давно прошла полумертвую стадию и пребывала в состоянии клинической смерти. И Сталин смог всего за десять лет поднять страну до такого уровня, что она не просто выдержала, а победно завершила войну чуть ли не со всей Европой, лежащей под Гитлером. Как это ему удалось? Ответ прост. Если товар нельзя продать внутри страны, его надо продавать вне ее. Не берут по политическим соображениям? Значит, цены надо уронить до такого уровня, чтобы у капиталистов в предвкушении грядущей прибыли из голов вылетела вся политика. Правда, это требует сохранения достаточно низкого жизненного уровня населения. Так без индустриализации он все равно таким навсегда и останется! А с ней в конце концов поднимется.

Можно сказать, что впереди просматривались два универсальных пути и один чисто европейский. Первый — каким-то чудесным образом сделать население богатым, тогда промышленность разовьется сама собой. Вариант «отнять и поделить» лучше не рассматривать — многие пробовали, и ни у кого не получилось ничего хорошего.

Второй путь — сохраняя низкий жизненный уровень населения, создать условия для его перетекания из сельского хозяйства в промышленность. Тогда из-за чрезвычайно малых расходов на оплату труда цены на продукцию можно будет сильно опустить, что сделает ее вполне конкурентоспособной даже при весьма умеренном качестве.

И, наконец, европейский путь — надо кого-нибудь ограбить, это даст средства для развития промышленности. Южную Америку там, Индию, Африку, Индонезию, Китай — у кого до чего руки дотянулись, тот то и хапнул.

Так вот, России в данный момент грабить было некого, а лично мне, кроме того, еще и не хотелось, то есть европейский путь развития можно было отмести сразу. Первый из универсальных — тоже, в силу его совершенной фантастичности. Значит, остается второй, на который, кроме Советского Союза, в конце двадцатого века свернул Китай. И, кстати, добился на нем впечатляющих успехов. К концу моей первой жизни никто уже не говорил, что все сделанное в Китае есть дерьмо. Просто потому, что товаров, произведенных где-то еще, для широких кругов населения практически не осталось.

И тут уже начала просматриваться еще одна проблема, которую я подметил довольно давно и сразу после карточки с буквами «ПП» нарисовал еще одну. На ней красовалась перечеркнутая красной чертой надпись «ЭМ» а под ней зеленые буквы «ГУ», и недавно мне ее в очередной раз показали.

Карточка напоминала, что мне не нужны эффективные менеджеры. У меня пока просто нет авиационной промышленности, чтобы они ее с блеском развалили. И тем более космической. Из полимеров одна резина, и больше ничего, да и той мало! Так что даже прос…ть полимеры — и то не получится. Нет, мне нужны не эффективные менеджеры, а грамотные управленцы. В чем разница? Ну, например, Путилов был выдающимся руководителем, но при этом и блестящим инженером. Форд тоже. И даже Билл Гейтс хоть и с оговорками, но укладывается в этот ряд!

А с другой стороны — Джордж Сорос. Или наш рыжий приватизатор, добившийся выдающихся успехов в деле ограбления народа. Думаю, разница понятна.

Эффективный менеджер в лучшем случае умеет только руководить, да и то, мягко говоря, своеобразно. Ничему другому он никогда не учился и даже не пробовал заняться хотя бы ради интереса. Мол, руководство — это отдельная наука, а уж чем командовать — дело десятое. Можно цирком — шапито, а можно космической промышленностью. Второе предпочтительнее, ибо там ходят куда большие деньги.

Грамотный же руководитель просто обязан иметь немалый опыт работы именно в той отрасли, которой он будет командовать. Причем практический, ибо еще Руссо сказал — час работы научит большему, чем день объяснений. И вот с такими людьми сейчас в России было совсем плохо. Существенно хуже, чем с просто грамотными инженерами, хотя и тех не хватало. Причем, главное, из опыта прошлой жизни я не мог припомнить почти никого подходящего. Два — три имени, да и то не бесспорных — и все.

Одно из таких имен — Владимир Григорьевич Шухов. Причем я вовсе не был уверен в том, что он такой уж замечательный командир производства. Однако помнил, что почти до самой революции он работал именно у такого, будучи главным инженером в его фирме. Или даже, пожалуй, небольшом концерне. Правда, фамилией этого его друга-начальника я в прошлой жизни не интересовался, однако ее удалось без труда выяснить в нынешней. Шухов трудился в инжиниринговой фирме «Строительная контора А. В. Бари».

Александр Вениаминович Бари был гражданином САСШ, но русским, родившимся в Петербурге. В середине века его семья эмигрировала в Америку, где он вырос и получил техническое образование. А в конце семидесятых годов Бари вернулся в Россию, где сразу организовал проектную контору и переманил туда Шухова, с которым за пару лет до того познакомился на выставке в Париже. К началу девяносто второго года Бари, кроме проектной конторы, владел котельным заводом под Москвой. То есть это только сейчас «под» — завод располагался там, где несколько позже в другой истории появится советский гигант «ЗИЛ». Помимо того, у Бари были верфи в Саратове и Царицыне, где строились нефтеналивные баржи.

Я бы, наверное, все-таки вспомнил о нем несколько позже весны девяносто второго года, но Александр Вениаминович сам вышел на связь, прислав письмо в Императорский научно-технический комитет. В коем он интересовался возможностью приобретения лицензии на производство велосипедов моей конструкции, а также двигателей для мопедов на их основе.

Прочитав послание, я немного удивился сразу двум вещам. Первая — надо же, на ловца и зверь бежит! Почаще бы так, а то ведь бывает и наоборот. И вторая — каким боком велосипеды относятся к проектированию цехов, строительству барж и производству котлов конструкции Шухова?

Впрочем, тут как раз все более или менее понятно. Мои велосипеды были, разумеется, совершеннее тех, что уже вовсю производились в Риге на заводе Лейтнера, но и более чем в десять раз дороже. Мастерские в Приорате производили их поштучно и только на заказ, причем по предоплате — и, похоже, Бари почуял, что на этой поляне можно неплохо развернуться.

В тот же день я лично написал ответное письмо, в котором приглашал Бари и Шухова в гости для обсуждения поднятой проблемы. Хотел даже уточнить, что проживание и кормежка в Гатчинском дворце бесплатные, а дорогу по предъявлении билетов я оплачу, но, подумав, решил обойтись без этого. Люди они вроде не бедные, а сейчас такое время, что на подобное могут и обидеться.

Я бы не сказал, что гости торопились — они приехали только через две недели, хотя письмо из Питера в Москву шло дня три. Впрочем, так получилось даже лучше — я успел дополнительно навести справки.

Оказалось, что Александра Бари хорошо знает Менделеев, и вообще Дмитрий Иванович отозвался о нем весьма комплиментарно. Но, как оказалось, это было еще не все. Зубатов в ответ на распоряжение собрать сведения о котельном заводе и его владельце тут же прислал доклад на двух страницах, в коем сообщал — условия труда и взаимоотношения рабочих с администрацией на данном предприятии таковы, что для патронируемых им трудовых союзов там почти нет работы. Однако, несмотря на это, дирекция не чинила никаких препон организации таковых.

Далее шло описание, выражаясь более поздним языком, действующего на заводе социального пакета. А ничего так, прикинул я, не очень плохо даже по меркам двадцать первого века.

И вот как-то раз после обеда, когда я посчитал государственные дела на этот день завершенными и сел играть в шахматы с женой, снизу мне позвонил секретарь — кошатник и сообщил, что пришли два каких-то важных господина. Говорят, что их фамилии Бари и Шухов. И, значит, спрашивают, когда императорское величество изволит их принять.

Да, весь старый секретариат Приоратского замка, все трое, ныне трудились в Большом Гатчинском дворце. Их в свое время подобрал Николай, и, пока он был еще жив, я не раз порывался разогнать этих неумех к чертовой матери, но теперь они в моих глазах стали кем-то вроде живой памяти о брате, и пришлось найти им занятие по силам. Ныне эта троица заведовала приемной на первом этаже. Чтоб, значит, там всегда было чисто, цветы на подоконниках политы, журналы и газеты на столиках были свежими как по дате, так и по состоянию. Кроме того, в обязанности младшего входили присмотр за дворцовыми кошками и приготовление кофе лично мне. Чай я обычно заваривал сам.

— Ну, милая, мне все равно осталось только сдаться, — вздохнул я, кладя трубку и окидывая взглядом шахматную доску.

— Что за пораженческие настроения? — удивилась Рита. — Иди, раз к тебе люди приехали, а вечером доиграем.

Так как мы с женой играли в шахматы примерно на одном уровне, то нам это было интересно. Ну не в карты же резаться по примеру Ники и Аликс в другой истории!

Я спустился в нижний кабинет, смежный с приемной. Их, то есть кабинетов, у меня теперь было два. Верхний, он же рабочий, располагался на третьем этаже напротив театра. Там я в одиночестве корпел над документами и принимал тех, кого считал доверенными лицами. И нижний, присутственный, с приемной. Туда запускали всех прочих, допущенных к личной встрече с моим величеством. Причем сортировали их вовсе не обитающие в приемной бездельники.

На территорию дворцового комплекса вход был по пропускам, однако в принципе при большом желании туда можно было попасть и без них из-за отсутствия по границам бетонной стены с колючей проволокой поверх нее. Но пройти в Большой Гатчинский дворец посетители могли только через Кухонное каре, где их пропуск еще раз тщательно проверялся. Затем дежурный секретарь от Столыпина сверял данные визитера с журналом разрешенных посещений и в случае совпадения передавал гостя сотруднику Ширинкина, который и провожал его до приемной. Проходить через главный вход и передвигаться по дворцу без сопровождающих могли только члены императорской фамилии (я бы большинство из них с удовольствием лишил такого права, но пока было рановато учинять столь резкие телодвижения), и лица с особым допуском. Их было немного. Через черный ход Арсенального каре вообще могли шастать только мы с Ритой, люди, проходящие вместе с нами, и цесаревич Михаил. Он пока не имел права проводить никого. Пусть подрастет, тогда, возможно, оно у него и появится.

Шухова я узнал сразу — все-таки в прошлой жизни не раз видел его портреты. И чисто логически сделал вывод, что второй, который не Шухов, тот наверняка Бари.

— Проходите, господа, присаживайтесь. Чай, кофе, лимонад на столе, выбирайте сами. И давайте сразу перейдем к делу. Лицензию на велосипеды я вам, разумеется, продам, причем за те деньги, что вы сами назначите. Это если мы с вами сейчас не договоримся о более широком сотрудничестве. А если договоримся, то забирайте ее даром, причем если покажется мало, добавлю еще что-нибудь.

— Хотелось бы узнать, какого сотрудничества от нас ожидает ваше императорское величество, — заметил Бари, отхлебывая кофе.

— Взаимовыгодного. Вы смогли очень неплохо организовать несколько промышленных предприятий. Я тоже хочу, и у меня есть продукты, которые необходимо производить, но пока производство только опытное, то есть малосерийное или вовсе штучное. Деньги есть, а хочу я заводы, выпускающие, во-первых, двигатели. От велосипедных и до судовых, как паровые, так и внутреннего сгорания. Во-вторых, предприятия, выпускающие аэропланы и дирижабли. В-третьих, автомобили. И, наконец, большой оружейный завод. В идеале не меньше, чем тульский. Причем в моторном и самолетном проектах у меня должен быть контрольный пакет акций, а в остальных хватит и сорока девяти процентов. Хотя, если вам это покажется более привлекательным, могу вложиться и основательней.

— Вы не забыли про оружейный завод? Как-то странно выглядит ваше предложение нам иметь там контрольный пакет.

— Не вижу ничего странного, контроль там будет со стороны сбыта. Все равно продукцию вы сможете продавать только в казну. В значительных количествах, я имею в виду, обеспечивающих не только окупаемость, но и прибыль. Кстати, как вариант можно рассматривать не строительство нового, а серьезную модернизацию Ижевского завода, но вот тогда контрольный пакет останется у государства. Разумеется, я понимаю, что заиметь все и сразу не получится, хотя и хочется. Вот папка с теми предложениями, что я уже озвучил, но в более развернутом виде. Если вы в принципе согласны, то забирайте ееи, скажем, дня через три мы сможем встретиться снова, чтобы уточнить последовательность работ и их сроки.

— Ваше императорское величество, — не очень уверенно заявил Бари, — эти предложения очень интересны, но тут есть одно «но». Я не считаю ни этичной, ни даже оправданной сверхэксплуатацию рабочих и, прошу меня извинить, не стану участвовать в тех проектах, где она предполагается. Возможно, вы в курсе, каковы отношения между рабочими и администрацией на моих предприятиях. Я могу работать только так, пусть это и не обеспечивает максимум прибыли.

— Вполне с вами согласен, — улыбнулся я. — Дорогой Александр Вениаминович, вас ведь и выбрали именно из-за этого! Более того, я считаю необходимым расширить те социальные гарантии, которые вы сейчас даете своим рабочим. Например, на время контракта предоставлять им съемное жилье приемлемого качества и по себестоимости. С возможностью выкупа в собственность при выполнении каких-то условий.

— Тогда мы в принципе согласны. И, если вы не против, хотели бы обсудить еще один вопрос. Судя по всему, вы собираетесь расширять производство как дельтапланов, так и наземных самодвижущихся механизмов, а их моторы работают на спирту. У Владимира Григорьевича есть соображения, как получать спирт более дешевым способом, нежели из зерна. Наверняка это окажется востребованным, но вы почему-то упомянули только моторы, не удостоив вниманием топливо для них.

— Хотите попробовать гидролиз? Можно, но только полученный таким способом спирт нельзя пить, а ведь наверняка будут. И водку паленую из него начнут бодяжить, так что подобное производство лучше разворачивать не у нас. А в Канаде, например, там тоже опилок много, а лесорубы не дураки выпить. Но чем вам тот же бензин, называемый еще газолином, в качестве топлива не нравится?

— Тем же, чем и вам. При достаточно высокой степени сжатия он не горит, а взрывается в цилиндре двигателя, быстро выводя его из строя. При малой же двигатели с калильным зажиганием не работают вовсе, а с искровым — очень плохо. Владимир Григорьевич уже проделал необходимые опыты, отчего мы и задумались о производстве спирта.

— Совершенно верно. Бензин — это смесь углеводородов с разной устойчивостью к детонации, я уже слегка изучил этот вопрос (не будем уточнять, что весьма неглубоко и еще в двадцатом веке). Так вот, если в нем будет достаточное количество компонента с высокой детонационной стойкостью, такое топливо окажется пригодным для двигателей с искровым зажиганием. Я даже решил ввести число для обозначения этого параметра, назвав его этиловым.

Вообще-то у меня поначалу был соблазн назвать его как положено, то есть октановым, но я вовремя сообразил, что не знаю про тот самый октан почти ничего. Даже название — и то не точно. Просто он октан, изооктан или какой-нибудь  дизоксиоктан — совершенно не в курсе. И чего там восемь — атомов углерода, бензольных групп или чего-нибудь, тоже без понятия. Но зато я помнил, что октановое число спирта примерно сотня. То есть если сравнивать бензин с этанолом, а не с неизвестным мне октаном, получится почти то же самое. Не стоит демонстрировать свои «глубокие» знания нефтехимии перед людьми, разбирающимися в ней уж всяко лучше меня. И, значит, я продолжил:

— Господин Шухов в прошлом году создал и запатентовал установку для термического крекинга нефти. Мне кажется, что с ее помощью можно будет получать бензин с более высоким этиловым числом, нежели у прямогонного. Особенно если вести процесс в присутствии катализаторов. Наверняка такое топливо окажется дешевле спирта, пусть даже и гидролизного. Вот если вы займетесь еще и этим, будет совсем хорошо, спрос на высокоэтиловый бензин со временем будет только расти, это я вам гарантирую. Сам буду покупать, даже если поначалу высокоэтиловый бензин окажется дороже спирта.

— Но почему, ваше величество?

— Попробуйте завести калильный движок зимой, вопрос отпадет сам собой. Да и с искровым тоже придется помучиться, а на бензине это будет выражено не столь ярко.


Глава 14

С германским императором Вильгельмом мы в последний раз встречались на похоронах Николая, то есть почти два года назад. Официальная переписка тоже не поражала интенсивностью — так, слали друг другу письма по таким датам, проигнорировать которые было бы просто неприлично. Не знаю, как Вилли, а я свои не то что не писал лично, но даже не читал, сильно подозревая, что адресат их тоже читать не станет, а в лучшем случае краем уха выслушает, что ему скажет ответственный за переписку секретарь. Я, во всяком случае, поступал именно так. Потому как неофициальный канал переписки действовал еще с тех времен, когда Рита только — только начала собираться стать невестой Ники, и по нему обмен корреспонденцией шел довольно интенсивно.

И вот, значит, весной девяносто второго года мы с Вильгельмом пришли к выводу, что мораторий на личные встречи пора прекращать. Так как он бывал в России неоднократно, а я в Германии — всего один раз, да и то даже не цесаревичем, то было решено, что я поеду в Берлин. Ну то есть еду до Берлина из Штеттина, а туда приплываю на крейсере «Память Азова». Или прихожу, потому как моряки считают, что корабли не плавают, а ходят.

Поначалу я собирался плыть на «Адмирале Нахимове», который был мне уже знаком и чисто внешне нравился больше. Но этот крейсер, в мае выйдя из ремонта (между прочим, в Кронштадт с Дальнего Востока он прибыл без особых происшествий), начал течь, как решето, причем настолько основательно, что ни о каком походе на нем не могло быть и речи. То есть вместо ремонта корабль был испорчен, о чем в МТК прислал гневный рапорт его командир капитан первого ранга Федотов. Это оказалось очень кстати, ибо адмирал Тыртов уже прибыл в Санкт-Петербург, и я прикидывал, под каким бы соусом убрать Чихачева, а тут сам собой образовался такой замечательный повод. В общем, «Нахимов» вернулся в док, где ему не только ликвидируют течи, но и уберут все парусное вооружение вместе с рангоутом, Чихачев получил отставку, а мне был забронирован на июль рейс «Памяти Азова». Я собирался в Германию один, Маргарита оставалась в Питере с дочкой, которая была еще слишком мала для подобных путешествий.

В процессе уточнения деталей визита я написал Вильгельму, что в числе прочего хотел бы, не привлекая особого внимания, встретиться с японским послом в Германии Сайондзи Киммоти. Михаил сумел разузнать, что это достаточно влиятельная фигура — аристократ, маркиз (так его агенты перевели титул «косяку») и вообще чуть ли не отец японской демократии и особа, приближенная к императору. Посланник же при дворе моего величества Ниси Токудзира даже не барон и, скорее всего, вообще какая-то мелкая пешка. Кроме того, мне, как ни странно, встретиться с японским послом, не вызывая излишнего интереса, было проще в Берлине, чем в Петербурге.

В Штеттине меня встретил Каприви — новый канцлер Германии, назначенный на пост после отставки Бисмарка. Надо сказать, что этот тип не больно-то и скрывал своего не самого дружелюбного отношения ко мне, но моему величеству на подобные мелочи было глубоко начхать. Так как среди свиты канцлера оказался хорошо мне знакомый Тирпиц, то мы с ним сразу после отправления поезда сели пить пиво под баварские сосиски, каковому занятию и предавались до самого Берлина, благо ехать было всего-то три с небольшим часа.

Особых торжеств по поводу моего приезда не было, и уже после обеда мы смогли приступить к повестке дня. Первым пунктом в нем стояло согласование геополитических вопросов. Так как я был морально готов к тому, что оно начнется с как минимум часовой речи кайзера, то был приятно удивлен, когда он уложился всего в сорок пять минут.

Вилли вообще любил произносить речи по всякому поводу, особенно перед столь благодарной аудиторией, как я. А что? Мне натянуть на физиономию выражение заинтересованного внимания нетрудно, научился еще в начале первой жизни. И тогда же постиг нелегкое умение зевать, почти не открывая рта, то есть практически незаметно для окружающих. И на часы я давно умел смотреть так, чтобы это не бросалось в глаза.

Кстати, у меня теперь были изготовленные по спецзаказу наручные часы — возможно, первые в мире. Во всяком случае, часовщик, исполнивший мой заказ, про такое не слышал.

В общем, Вилли довольно быстро закончил свою вступительную речь, сопровождаемую метаниями по кабинету и размахиванием руками. Причем в этом была задействована не только здоровая правая, но и наполовину парализованная левая рука.

— Итак, — завершил свою речь кайзер, — я уверен, что союз России и Германии сможет добиться выполнения всех исторических задач, стоящих перед нашими странами, причем невзирая на противодействие кого угодно. А ты, Алекс, как на это смотришь?

Вилли в приватных беседах теперь называл меня так, а не Аликом, как в детстве.

— С интересом, — подтвердил я. — И хотелось бы первым делом уточнить вот что. Как по-твоему, в обсуждаемом блоке хватит только наших стран или надо обязательно привлечь кого-то еще? Как младший по возрасту, выскажу свое мнение первым. Оно в том, что никакого категорического императива я здесь не вижу.

— Это ты про Австрию или про Японию? — ухмыльнулся Вилли.

— Про Тройственный союз. Япония же мне нужна в плане воздействия на Китай для проведения транссибирской магистрали по кратчайшему направлению до Владивостока, то есть через Маньчжурию.

— Хм… ну ты же понимаешь, что когда мне предложили продлить договор до девятьсот второго года, у меня не было весомых причин для отказа.

— Когда мне примерно в то же время предложили договор с Францией, у меня тоже особых причин отказываться не было. Однако я ничего не заключил, несмотря на обещание кредитов на довольно льготных условиях.

На самом деле, конечно, условия были хоть и льготными, но все же не настолько, как мне хотелось. И, кроме того, я помнил, что обещать — это еще не значит жениться, отчего твердо придерживался принципа «утром деньги — вечером стулья». Причем не обязательно именно текущим вечером.

— К тому же мы еще не прояснили, собираются ли Россия и Германия заключать договор, — продолжал Вильгельм. — И если да, то какой.

— Предлагаю очень простой по сути. Если любая из наших держав оказывается в состоянии войны с более чем одной страной, то вторая обязуется вступить в эту войну на стороне первой.

— Значит, если Германия… э-э… подвергнется нападению Франции…

— То сможет разбить ее без чьей-либо непосредственной помощи, всего лишь при доброжелательном нейтралитете России. Причем лично мне неважно, кто там от кого чему подвергнется. Но в случае вступления в эту войну Англии островитянам придется воевать еще и Россией, — подтвердил я. — Однако тут есть и другая сторона медали.

— Понимаю, — кивнул Вильгельм, — Австро-Венгрия. Я, честно говоря, совершенно не одобряю позицию Франца-Иосифа в несчастливой для твоей страны Восточной войне. Она сильно походила на предательство. Что же, твое предложение очень щедрое, и я подумаю, как его принять, не вызывая особого скандала.

— Ну, насколько мне известно, Германия обязуется не вступать ни в какие союзы, направленные против остальных членов альянса, — уточнил я. — Это всего лишь означает, что наше взаимодействие не следует называть союзом, а документ о его образовании — договором. Пусть это будет какой-нибудь  меморандум за все хорошее. Ну типа за коллективную безопасность и против угрозы европейской войны.

— Алекс, прости, но если это не будет договором, то что любого из нас удержит от его нарушения, если это вдруг кому-то станет выгодно?

— Если очень выгодно, то никакой договор не поможет. По-моему, лучшая гарантия — это здравый смысл. Но, разумеется, документы об образовании Тройственного союза надо внимательно изучить, поручи это своим специалистам. Мало ли, вдруг там найдутся какие-нибудь  двусмысленности.

— Обязательно. Я рад, что русский император проявляет столь выдающееся понимание обстановки, и уверен, что вместе мы…

Вилли снова понесло, однако на сей раз он ораторствовал совсем недолго, неполные десять минут, я даже не успел снова применить свои навыки скрытого зевания.

Вечером мы обсудили сотрудничество в области летательных аппаратов. Причем Вилли интересовали и дельтапланы, и дирижабли, и даже учебные самолеты Можайского, которые он не видел, но что-то про них слышал. Я в ответ продемонстрировал полную готовность поделиться всеми секретами Гатчинского авиаотряда, ибо и дирижабль, и дельтапланы, и учебные небесные паровозы были изначально спроектированы для показа достаточно широкому кругу лиц. Более же серьезной техники в Гатчине нет ив ближайшее время не будет, для этого есть другие места.

На следующий день Вильгельм вытащил меня в Потсдам, якобы осмотреть достопримечательности. На самом деле они меня не очень интересовали, но туда же прибыл косяку, то есть маркиз Сайондзи Киммоти, в компании с которым мы около часа гуляли по парку Сан-Суси. Нужды в переводчике не было, оба свободно говорили по-английски и почти свободно — по-немецки, беседа шла тет-а–тет.

— Господин Киммоти, — начал я, — анализ обстановки на Дальнем Востоке привел меня сразу к трем выводам. Первый — война между Японией и Китаем неизбежна, причем в ближайшее время. По моим прикидкам, до нее самое большее три года, но, скорее всего, она начнется даже немного раньше. Второй вывод — меньше чем за год Япония одержит убедительную победу и на суше, и на море, полностью разгромив Китай. И, наконец, третий вывод, из-за которого я и стал искать встречи с вами. Он состоит в том, что полностью пожать плоды победы Японии не дадут европейские державы. Это будет касаться как размера репараций, так и территориальных приобретений.

— Ваш третий вывод интересен, но подразумевает некое продолжение, — вежливо улыбнулся японец.

— Совершенно верно. Россия не против признать Корею сферой влияния Японии в ответ на признание Маньчжурии сферой влияния России. Кроме того, Россия готова по дипломатическим каналам помочь Японии отстоять свои завоевания, но в ответ ожидает, что Япония надавит на китайское руководство для того, чтобы оно без волокиты и взяток предоставило концессию на постройки железной дороги от Читы через Маньчжурию до Владивостока.

— По моим сведениям, в Китае без взяток не делается ничего.

— Да, вы правы, но их размер можно сильно уменьшить.

— Мне кажется, тут нет ничего невозможного, особенно если Россия выкупит право на получение части репараций от Китая. В этом случае стимул помочь вам появится и у нас, и у китайцев.

Вот те раз, в некоторой растерянности подумал я. Как там по-японски называется маркиз? Вот именно, натуральный косяк, причем с моей стороны. Мне предлагают заплатить за маньчжурскую ветку Транссиба не Китаю и его чиновникам, а Японии. Причем если китайцы спокойно положат в карман взятки и мирно разворуют официально выплаченные деньги, то японцы наверняка значительную часть полученных от России средств истратят на подготовку к войне с ней же. Как-то оно получается не очень кошерно. Впрочем…

— Вполне понятная и оправданная позиция, но только в том случае, если сумма, на которую Россия выкупит китайские обязательства по репарациям, будет несколько меньше, чем сейчас просят китайцы за концессию.

— Надеюсь, ваше величество имеет в виду вместе со взятками?

— Увы, вынужден вас огорчить. Нет, без них. Потому как есть и иной способ воздействовать на руководство Поднебесной.

— Пообещать им помощь против нас, — задумчиво сказал маркиз. — Что же, ваша позиция понятна. В ближайшее время я возвращаюсь на родину, где смогу доложить про нашу беседу премьер-министру и, возможно, самому императору. Ведь вы пошли на встречу со мной именно из-за этого?

— Отчасти. Помимо вашего скорого возвращения в Токио, я принял во внимание и ваш существенно больший политический вес, нежели у господина Токудзира.

— Если я вас правильно понял, Россия готова принять облеченную достаточными полномочиями японскую делегацию для обсуждения высказанных вами идей?

— Совершенно верно.

— Возможно ли еще и обсуждение вопросов технического сотрудничества? Мою страну очень интересуют ваши летательные аппараты, именуемые дирижаблями.

— Не вижу тут ничего невозможного, — заверил японца я. Действительно, пусть себе строят дирижабли и наполняют их водородом, нам будет нетрудно изобрести зажигательные пули.

Готовясь к этой беседе, я ставил перед собой две задачи. Первая — уменьшить траты на маньчжурский участок Транссиба. И вторая — по возможности отодвинуть дату начала русско-японской войны. Интересно, удастся ли решить хоть одну из них?


Глава 15

К августу девяносто второго года ситуация с продовольствием прояснилась сразу по двум пунктам. Первое — голод явно пошел на спад, хотя и не прекратился. Теперь уже можно было называть происходящее недоеданием, не впадая в безудержную лакировку действительности. И второе — новый урожай будет больше прошлогоднего, но до среднего все равно не дотянет. Это означало, что меры по оказанию помощи голодающим губерниям придется продолжать как минимум до лета девяносто третьего года. Конкретно для меня это означало минус четыреста двадцать четыре тысячи рублей. Разумеется, никто мне не подсчитал потребные средства с такой точностью. Точнее, считали их многие, и у всех получались разные цифры — от двухсот до семисот тысяч. Поэтому я просто взял сверхплановую прибыль Русско-Американской геолого-технической компании, полученную от спекуляций золотоносными участками на реке Танана, составившую, согласно отчету вице-директора, триста двадцать шесть тысяч долларов, и самостоятельно перевел ее в рубли по текущему курсу.

В иной истории на том месте в двадцатом веке возник город Фербенкс, но сейчас золото нашли другие люди, и ныне быстро растущий поселок золотоискателей именовался Редстоуном.

Бывший мичман Евгений Колбасьев оказался не только способным инженером-электриком, но и неплохим администратором, причем с финансовым уклоном. Вице-директором он был чисто номинально, ибо официального директора, некоего Алана Арчибальда Маурера, правильнее было бы назвать зицпредседателем. Собственно, этого алкоголика с внушительным стажем Колбасьев сам подобрал именно из таких соображений. И приставил к нему двоих сотрудников, следящих, чтобы уважаемый Алан Арчибальд не испытывал нужды ни в горячительных напитках, ни в достойных собутыльниках. Потому как у компании, действующей на территории Штатов, во избежание кривотолков должен быть американский глава. А то, что всем заправляет вице-директор, уже не так важно.

Так вот, всю сверхплановую прибыль я приказал направить на закупку зерна для отправки в Россию. Разумеется, уйдя на этом в небольшой минус, так как премии-то за получение этой прибыли выплатить все равно пришлось, но на них ушло всего-то чуть больше сорока тысяч долларов. Ничего страшного — во-первых, по моим нынешним меркам сумма небольшая. А во-вторых, должен же я был хоть чем-то пожертвовать для помощи голодающим! Совесть — ладно, хоть она у меня и есть, однако с ней как-то можно договориться. Но ведь жена, будучи в курсе моих финансовых дел, просто не поймет такого жлобства, а это уже заметно хуже, ибо в ее глазах я старался выглядеть рыцарем без страха и упрека. Тем более что общественность развернулась вовсю — не только бухарский эмир выдел на помощь голодающим сто тысяч рублей, но и некие супруги Семецкие из Франции прислали тридцать тысяч. Мало того, даже в Штатах нашлись свои энтузиасты, решившие подкинуть денег на закупку зерна для нуждающейся России! Святые люди, иначе не скажешь. Еще узнать бы, кто там и как наваривается на благотворительности настолько заметно, что не жалеет сил и средств на ее организацию, и станет совсем хорошо.

В общем, голод явно шел на спад, и можно было начинать подводить итоги. Оно, конечно, всегда полезно, но плохо то, что почти отсутствовала база для сравнения. Из прошлой жизни про итоги голода я помнил всего три факта.

Первый — по его результатам резко упали курсы государственных ценных бумаг, размещенных за рубежом. Сколько это самое «резко» было в процентах, я, естественно, не знал. Так вот, сейчас курсы сначала упали процента на четыре, но к лету девяносто второго года поднялись на четыре с половиной процента, то есть в итоге образовался даже небольшой плюс. Впрочем, это во многом было связано с тем, что сейчас Россия размещала займы в основном в Германии.

Второй — голод не оказал хоть сколько-нибудь  заметного влияния на экономику России. В следующие после него два года урожаи были очень большими, что позволило быстро компенсировать уменьшение хлебного экспорта в девяносто первом — девяносто втором годах. И в здешней истории было то же самое, с тем отличием, что о грядущих урожаях знал только я, а остальные могли лишь не очень уверенно догадываться.

И, наконец, третий факт из тех, что я помнил — самый серьезный. Этот голод стал поводом для первого сражения информационной войны между властью и той частью общественности, что именовала себя прогрессивной. И власть с треском проиграла как этот, так и все последующие раунды.

Сейчас же дело обстояло несколько не так. Я из опыта прошлой жизни знал — недовольные властью найдутся всегда, что бы она ни делала, и заранее принял меры, дабы усилия моих оппонентов были направлены в нужную сторону. Ибо критиковать, конечно, нужно, но, во-первых, за дело. А во-вторых, не меня, который не только тратил весьма немалые личные средства и вообще даже питаться начал из армейского котла, причем не гвардейского, ибо готовили в авиаотряде лучше, чем в гвардии, я сравнивал. Для критики есть столь хорошо подставившиеся персоны, как дядя Володя и отец Сандро, великий князь Михаил Николаевич. Жалко, что сам Сандро быстро сориентировался и пожертвовал тридцать пять тысяч, а к хлебному экспорту его вообще родитель не подпускает. Ну ничего, у дорогого кузена еще все впереди.

Разумеется, моя благотворительная деятельность не помешала воплям некоторых газет и даже пары журналов о том, что самодержавие, как всегда, осталось глухим к народным нуждам. Несколько самых глупых опусов были даже пропущены по «недосмотру» цензуры, но тут в дело вступили заранее прикормленные репортеры. Прошли публикации о том, что ругать власть нужно аргументировано, а просто орать о том, что она плохая, может любой олигофрен типа господ такого-то и такого-то. Разумеется, это вызвало свару в среде журналистов, и они, временно позабыв про какое-то там самодержавие, принялись поливать дерьмом друг друга. Мои юристы были наготове, и в судах разбиралось уже три иска про клевету, а в процессе подготовки находилось еще семь.

Само собой, в качестве клеветы указывались не высказывания в мой адрес — я их благородно игнорировал — а нападки на своих же собратьев по перу. Умные люди, глядишь, догадаются, за что прессуют их коллег, а дураки пусть думают что хотят.

И, наконец, в сентябре девяносто второго года в дело вступила тяжелая артиллерия. Гиляровский, которому для этого были созданы все условия, разразился серией статей. В основном он, конечно, описывал деятельность комитета, возглавляемого Витте, тем более что там действительно было что красочно описать. Сергей Юльевич творчески развил мою идею о поездах — госпиталях, пустив по Волге три парохода — госпиталя. Кроме поездов, естественно, а не вместо них. Так как грузоподъемность судов позволяла, то на каждой стоянке развертывалась большая благотворительная столовая. Вот на такой пароход Гиляровский и устроился разнорабочим на полтора месяца, проделав путь от Нижнего Новгорода до Астрахани и обратно.

Когда ему предложили совершить это путешествие, он поставил два условия. Первое — плыть в качестве не репортера, а любого рабочего, ему знакомы профессии и грузчика, и речного матроса, и кочегара. Второе — специально лакировать действительность в угоду властям он не будет. Что увидит, то и опишет, причем без прикрас.

— Владимир Алексеевич, — вздохнул предложивший ему поездку Зубатов, — вы, главное, эту самую действительность наоборот не выворачивайте. А то вон недавно несколько жуликов начали собирать пожертвования на прокорм голодающим, да и сбежали с деньгами, а виноваты в этом, как считает «Русская мысль», московские власти. Причем о том, что злоумышленники уже пойманы, почти половина украденных денег возвращена, а остальные из них сейчас вы… в смысле, вытаскивают — ни слова. Вот такой «правды» писать не нужно, а объективную — на здоровье.

— Понятно, — кивнул Гиляровский. — Но позвольте все-таки уточнить. Вот вы тут слегка запнулись, говоря о жуликах и их деньгах. Так что там на самом деле означает ваше «вы…»?

— Выбивают из них деньги, это вы правильно догадались. Резиновыми дубинками. Причем если бы сразу все отдали, никто бы их и пальцем не тронул. Возмущаться будете?

— Да пожалуй, что и нет. Ладно бы со стройки какого-нибудь дворца тащили, а то ведь, прости господи, последний кусок у умирающих с голоду попятить норовят. По заслугам им и крест. Писать про это вы мне, конечно, не позволите, а жалко. Глядишь, кто из еще не решившихся на подобное злодейство и задумается.

— Ну почему же? Пишите на здоровье, но только правду. А она состоит в том, что сами вы ничего не видели, только слышали от лиц, в чьей правдивости вроде нет особых причин сомневаться. Но, с другой стороны, вы их не настолько хорошо знаете, чтобы утверждать это наверняка. Это я про меня и моего шефа, Николая Сергеевича.

Статьи Гиляровского произвели сильный эффект, и я посчитал, что в силу этого в желании императора познакомиться с автором ничего такого уж выходящего за рамки допустимого не будет. Причем, что интересно, наша встреча дала ему материал для новых публикаций.

Разумеется, Владимир Алексеевич Гиляровский был не единственным репортером, привлеченным моими «канцеляристами» к описанию различных аспектов борьбы с голодом. Просто, с моей точки зрения, самым дотошным и талантливым. Но прочие, несколько менее способные, уже успели познакомить общественность с участием некоторых великих князей в хлебном экспорте. Причем именно сейчас, когда народ голодает! Делали они это с таким напором и энтузиазмом, что я временами аж диву давался. Например, известный писатель — народник Глеб Успенский разразился серией гневных статей, где досталось не только властям, но и его коллегам по прогрессивным убеждениям, после чего неожиданно загремел в психушку. Я даже послал телеграмму Бердяеву с вопросом — а зачем его вообще туда засунули? Вроде ничего такого никто не приказывал. Что за неуместная инициатива?

В ответ Николай Сергеевич с курьером прислал письмо, в коем утверждалось, что он тут ни при чем. Успенский рехнулся сам, не выдержав накала эмоций, и к его помещению в клинику московская охранка никакого отношения не имеет. Но вообще сама идея о том, что участие в революционной деятельности есть разновидность психического расстройства, из соображений гуманизма подлежащая принудительному лечению, ему кажется своевременной, и он просит разрешения на ее детальную проработку.

Вскоре генерал получил краткую депешу из Гатчины: «СОГЛАСЕН ТЧК АЛЕКСАНДР».

Великий князь Михаил Николаевич проигнорировал нападки писак, а вот дядя Володя возбудился настолько, что решил открыть мне глаза на неприемлемое поношение императорской фамилии. И явился в Гатчину, причем без доклада и без предупреждения.

Естественно, что во дворце он меня не застал, уж служба-то оповещения о нежелательных визитах была давно отлажена. Ему сказали, что мое императорское величество изволит удить рыбу в Серебряном озере. И доложить ему о приходе высокопоставленного визитера никак нельзя, ибо нарушать уединенный отдых императора допустимо только в случае начала войны или стихийного бедствия.

В общем, пометавшись по берегу озера и, разумеется, не обнаружив там меня, Владимир Александрович вынужден был записаться на прием. Ему было назначено непосредственно перед Гиляровским, и Владимир Алексеевич своими глазами видел, сколь возмущенным от меня вышел дядя. Дело в том, что на его призывы принять меры к злокозненным типам, дискредитирующим императорскую фамилию, я с грустью в голосе ответил, что не могу. Потому как сам дядя Володя ее и дискредитирует тем, что продолжает наживаться в тяжелое для народа время, но никаких оргвыводов сделать нельзя, ибо он все-таки великий князь и член той самой фамилии.

Пусть злится, подумал я, провожая дорогого гостя до дверей, авось в запале и сотворит что-нибудь не очень хорошо продуманное.

— Извините за то, что вам пришлось ждать, перед вами у меня был тяжелый разговор, — сказал я Гиляровскому, когда того запустили в кабинет. — Не все еще понимают, сколь серьезное бедствие постигло нашу страну. И, кстати, у меня к вам есть предложение. Дело в том, что комитет по преодолению последствий неурожая, возглавляемый Сергеем Юльевичем Витте, показал свою дееспособность. Отчего мне кажется, что его рано распускать. В конце концов, всякие бедствия случаются более или менее регулярно, и не помешает иметь какую-то структуру, занимающуюся уменьшением негативных последствий оных. И, значит, я решил преобразовать комитет в Министерство по чрезвычайным ситуациям, а вас приглашаю работать в пресс-центре этого министерства. Вот только, извините, руководящей должности там не предлагаю. Как я понял, по призванию вы репортер, а не чиновник.

— Совершенно верно, ваше величество. А чем я там буду заниматься?

— Вместе с оперативными сотрудниками министерства первым прибывать туда, где люди нуждаются в помощи. Принимать участие в ее оказании, а потом честно описывать, как оно все происходило.

— Это как, я смогу писать что угодно?

— Не совсем. Во-первых, нельзя будет разглашать сведения, составляющие государственную тайну. Например, подробно описывать некоторые образцы применяемой техники. И, во-вторых, я надеюсь, что вы не будете публиковать заведомую ложь. Предварительная цензура написанных вами материалов будет направлена на недопущение только этого. Все остальное — на ваше усмотрение.

Точно сказать, сколько народу погибло именно от голода, мне сказать не смогли, но все сходились в том, что такие случаи были единичными. От болезней официально скончались триста пятьдесят тысяч, но превышение над, например, позапрошлым годом было тысяч на восемьдесят. Правда, считали только тех, кому оказывалась хоть какая-то медицинская помощь. Всего количество смертей в девяносто первом году практически не превышало среднестатистического, а в девяносто первом было выше такового тысяч на полтораста. Мне казалось, что это вполне приличные итоги, но сравнивать было не с чем. В прошлой жизни я про количество жертв от этого голода не знал вообще ничего. Единственный намек — удалось смутно припомнить содержание ленинской статьи, которая, кажется, называлась «К деревенской бедноте». Так вот, Ильич там утверждал, что количество жертв голода было гигантским. Выходит, коли он тогда не приврал, то мне было чем гордиться. Ну, а если все-таки в угоду конъюнктуре вождь мирового пролетариата слегка отклонился от истины, то пусть это останется на его совести, а я все равно гордиться не перестану. Хотя бы потому, что больше особенно-то и нечем, а хочется.


Глава 16

— Проходи, сестричка, садись, лимонад пить будем, — приветствовал я неожиданно появившуюся в Гатчинском дворце Ксению. — Или немного подождем, пока нам кофе заварят?

Само собой, меня о ее визите предупредили заранее, но для нее я нашел время, поэтому не стал делать вид, что меня нет во дворце. Интересно, ей самой чего-нибудь понадобилось или это инициатива матери?

— Кажется, мы с тобой месяца два не виделись, — продолжал я. — Как себя чувствует маман, и что там у вас хорошего в Аничковом? Сандро тебя не забывает?

Поразмыслив, я еще года два назад решил не препятствовать ухаживаниям этого типа за сестрой. Во-первых, потому, что она упрямая, начнешь давить — получишь обратный результат. А во-вторых, грядущий брак станет палкой о двух концах. Да, у Сандро появится теоретическая возможность как-то воздействовать на меня через сестру. Но, скажем прямо, слабенькая, еле заметная. А вот мое влияние на Ксению все-таки выше, чем ее на меня, так что пусть себе женятся, ежели им неймется.

— Маман чувствует себя хорошо, только очень расстраивается из-за вашей размолвки, — затараторила сестра. — Я не знаю, наверное, она чем перед тобой и провинилась, но ведь и ей досталось! Может, вы помиритесь, а?

Да, конечно, мрачно подумал я. Еще как провинилась! Это из-за нее я сейчас сижу в императорах и до сих пор толком не разобрался, что делать на этом в общем-то не моем месте. А ведь без этой аварии и отец, и Ники были бы еще живехоньки! Брат прекрасно мог со своим скрытым туберкулезом дожить до того момента, когда в моем комитете наконец-то получили бы антибиотики. Эх, да что теперь сокрушаться-то! Лучше подумать, как проверить — мать действительно хочет мириться или просто задумала очередную пакость.

— Я с ней вроде не ссорился и от дома ей не отказывал. Если хочет, пусть приезжает в гости — естественно, предупредив заранее, чтобы я на это время ничего не планировал. Сам же я ездить в Аничков дворец времени не имею, мне его и так не хватает.

— Жестокий ты, Алик, — покачала головой Ксения. Впрочем, без особого осуждения. — Меня-то хоть не прогонишь?

— Нет, не прогоню. И следующий вопрос прошу не интерпретировать как «дорогие гости, не надоели ли вам хозяева». Короче, ты сюда приехала только для того, чтобы попытаться затащить меня к вам в гости, или у тебя есть еще какие-то дела ко мне?

— Ну нет в тебе ни грана деликатности, вот ей-богу, другая бы обиделась. Да, у меня к тебе целых два дела. Одно как к брату, а другое как к императору. С какого начать?

— Пожалуй, с братского.

— Хорошо. Ты несколько лет назад сделал маман велосипед с мотором, но сейчас она на нем ездить не может и подарила его мне. Научишь кататься?

— С удовольствием, но учиться лучше на обычном, без всякого движка. Вот когда его хоть немного освоишь, можно будет пересесть на мопед.

— Но у меня нет обычного велосипеда!

— Зато у меня они есть. Тебе как хочется — приезжать сюда на уроки или просто жить здесь, пока продолжается обучение?

— Неужели жить тут тоже можно?

— Разумеется, ты же мне не чужая. Правда, гостей придется принимать по предварительной записи, это все-таки императорская резиденция, а не проходной двор.

— А долго придется учиться?

— Если как следует, то месяца два.

— Ничего, столько времени я и без гостей обойдусь, буду сама наносить визиты. Можно переходить ко второму вопросу?

— Мне переодеться в парадный мундир или тебе император и в таком виде сойдет?

— Алик, ну вечно ты надо всем смеешься, а вопрос-то серьезный. Сандро недавно вернулся из плавания в Индию, привез мне много подарков, признался в любви и сказал, что не может без меня жить. Вот.

Разумеется, соврал, мрачно подумал я. Хорошо хоть какую-нибудь  гонорею не привез, а то ведь из Индии запросто мог. И кивком предложил сестре продолжать.

— Ты его не прогонишь, когда он придет просить у тебя моей руки?

— Пусть просит, я против вашего брака ничего не имею.

— Спасибо, Алик, я всегда знала, что ты меня любишь! Что я могу для тебя сделать?

— Спросить у Ольги, не желает ли она тоже научиться ездить на мопеде. И если у нее такое желание появится, уговорить маман, чтобы та ее отпустила на время учебы.

— Но она же совсем маленькая, ей всего десять лет!

— Спасибо, я помню, но чем раньше начнешь учиться ездить, тем лучше будет результат.

Дело было в том, что Ольга казалась мне довольно умной и решительной девочкой, и у нас Ритой уже появились планы, к какому делу ее со временем можно будет пристроить.

Тут раздался осторожный стук в дверь, и после моего «да, войдите» в кабинет зашел младший секретарь с двумя чашками со свежезаваренным кофе, блюдцем с булочками и в сопровождении здоровенного серо — полосатого кота.

— Ой, какая киса красивая! — восхитилась Ксения.

Я тоже был в какой-то мере доволен, что кот не черный. Потому как секретарь — кошатник ухитрился добиться того, что по соответствующей команде любой из двух приближенных к его персоне хвостатых начинал ходить за ним, как собачка. И если у меня сидел посетитель, а у Петра Маркеловича появлялось ко мне какое-то дело, то масть секретарского сопровождающего являлась этаким маркером.

Серо — полосатый кот означал, что дело не безумно срочное и может потерпеть, но тем не менее оно довольно важное. Черный — что аудиенцию лучше не откладывать более чем на полчаса. Ну, а в случае появления по-настоящему срочных новостей звонил телефон.

— Поставь сюда, — указал я секретарю место на краю стола. — И не подскажешь, где сейчас господин Рыбаков?

— На кухне, ваше величество, знакомит шеф-повара с новой формой отчетности. Он сказал, что это примерно минут на тридцать.

— Спасибо, можешь идти.

Беседа с сестрой продолжалась еще те самые полчаса, а потом я поднялся на третий этаж, где в небольшой гостевой комнате рядом со зрительным залом меня уже ждал канцелярист. Мы прошли в кабинет, и я предложил:

— Рассказывайте, Петр Маркелович.

— Александр, вы, конечно, помните, как три года назад я с вашего, так сказать, благословения позволил себе немного лишнего в финансовом плане.

— Разумеется. И что, возникла нужда повторить?

— Это вам решать. Дело в том, что ко мне обратился с предложением младший Поляков. Суть проста — он тоже хочет поучаствовать в подобном, причем обещает, что суммы, коими я смогу оперировать при его поддержке, станут значительно больше той, что вы мне в свое время санкционировали. В противном случае последует донос одновременно в министерство финансов и лично министру двора. Разумеется, он считает все произошедшее тогда моей личной инициативой.

— Очень интересно, но я про этого вашего Полякова совсем ничего не знаю. Как его зовут, по отношению к кому он младший и вообще кто это такой?

— Зовут его Лазарь Соломонович, он делец, причем не очень удачливый. Их три брата. Старший, Яков Соломонович, банкир не из последних. Средний был железнодорожным магнатом и скончался в восемьдесят восьмом году.

Ага, прикинул я, как раз тогда, когда Витте инициировал встречу со мной. Интересно, что здесь причина, а что следствие? Надо бы разузнать, а пока…

— Довольно своеобразные имена для Поляковых, вы не находите? Как их настоящая фамилия?

— Самое интересное, что Поляковы. По крайней мере на протяжении трех поколений. Впрочем, это не мешает младшему быть главой еврейской общины Москвы.

— М-да… у него что, возникли серьезные трудности, раз он решился на такой не самый безопасный шантаж? Вы же все-таки не какой-то там мелкий воришка, а глава канцелярии Императорского научно-технического комитета.

— Совершенно верно. Одно из его самых крупных вложений кончилось крахом — спичечный завод в Тегеране не выдержал конкуренции с австрийцами и прогорел. А принадлежащее ему «Московское товарищество резиновой мануфактуры» дышит на ладан из-за отвратительной организации работ. Поляков пытается добрать свое за счет усиления эксплуатации рабочих, но это вызвало резкую реакцию трудовых союзов, курируемых Сергеем. Неделю назад в канцелярию генерал-губернатора была подана жалоба о нарушении трудового законодательства, и, если она будет удовлетворена, что вполне вероятно, то Полякова ждет крупный штраф. Какую-то прибыль господину Полякову приносит только Русский торгово-промышленный банк, но ее едва хватает на покрытие убытков от прочих предприятий.

— Вот прямо так? Русский, значит, банк у него. Хорошо, отвечайте согласием на предложение уважаемого Лазаря Соломоновича. И поточнее разузнайте о причинах его деловых неудач. Они только в его личной некомпетентности или кто-то приложил к этому руку? Каковы его взаимоотношения с братьями, да и со всей прочей диаспорой? В общем, может с него быть какая-нибудь  польза, или его проще ограбить, а потом посадить за воровство моих личных денег. Или наоборот, это неважно.

Да, подумалось мне, это, пожалуй, типичный эффективный менеджер. В производстве не смыслит ни уха, ни рыла и способен его только развалить. Надо же, ухитрился прогореть на спичках и сесть в калошу с резиновым заводом! Зато умеет делать деньги из воздуха, что само по себе есть грабеж. Причем наверняка методами, далеко не бесспорными с точки зрения закона. Да и национальность у него…

Нет, не подумайте ничего такого, я совершенно не антисемит. Как в свое время в прямом эфире сказал на первом съезде Советов какой-то передовик из Еревана — «Я на свой автобус всэх вожу одынаково. Будь ты армян, будь ты азербайджан, да будь ты хоть даже эврей!». Моим первым начальником в прошлой жизни был некий Исаак Самуилович Гаспарян, и мы с ним прекрасно сработались. Но дело в том, что это только в Советском Союзе еврей мог быть сам по себе, а в Российской империи конца девятнадцатого века он обязательно член диаспоры. А это уже если и не организованная преступная группировка, то нечто к ней чрезвычайно близкое. Что означает — пора, пожалуй, принимать соответствующие меры.

— Петр Маркелович, в восемь вечера сегодня будьте здесь с Михаилом, в связи с вашим сообщением надо кое-что обсудить.

— Слушаюсь, Александр.

— Значит, господа, пригласил я вас вот зачем, — так я встретил явившихся ко мне вечером Рогачева и Рыбакова. — Наша «канцелярия» уже неоднократно проводила силовые акции, в том числе и радикальные. Однако исполнители всякий раз вербовались на стороне. С одной стороны, это неплохо тем, что в случае провала они не смогли бы толком рассказать, кто именно их нанял. С другой — говорить о сколько-нибудь  заметном профессионализме не приходится. Грубо работают, причем все — и народники, и социалисты, и просто уголовники. Поэтому я решил, не прекращая практику привлечения разовых исполнителей, создать подразделение, занимающееся подобными делами профессионально.

— Согласен, давно пора, — кивнул Михаил.

— Значит, раз ты так говоришь, то у тебя уже есть конкретные предложения?

— Да. Надо тщательно проверить дела осужденных жандармов, полицейских и офицеров пограничной стражи. Причем особое внимание обратить на случаи, где можно подозревать, что осуждение было несправедливым. Разумеется, здесь без Петра Маркеловича не обойтись, да и Сергея тоже надо будет озадачить.

— Правильно, Миша, — согласился Рыбаков, — но почему вы хотите ограничиться только осужденными? Не думаю, что их окажется много. Неугодных в основном просто увольняют со службы, дабы не выносить сор из избы.

— Хорошо, — кивнул я, — радует, что по данному вопросу нет никакого недопонимания. Петр Маркелович, недели через две жду от вас доклада, как идет работа по поиску сотрудников для нового подразделения.

Я, разумеется, помнил, что эффективные менеджеры мне не нужны, потребность только в грамотных управленцах. Но, во-первых, народная мудрость гласит «с паршивой овцы хоть шерсти клок». А во-вторых, они мне не нужны в соратниках. В исполнителях же — чем черт не шутит, вдруг да и сгодятся на что. Помните — «всякий необходимо причиняет пользу, будучи употреблен на своем месте». Если, конечно, он будет в деталях представлять, что с ним произойдет в случае малейшей нелояльности. То есть как именно его употребят в качестве, например, биотоплива. А это значит, что надо срочно возводить специальную котельную. Ибо электростанция уже запущена, а всякий раз, как понадобится кого-нибудь впечатлить, останавливать ее, причем как минимум на сутки… нет, это не годится.

И вообще нужно, так сказать, собрать душевные силы в кулак, ведь вполне возможно, что мне придется лично встретиться с этим самым Поляковым. Вы только представьте себе — увидеть на расстоянии вытянутой руки самого настоящего, живого эффективного менеджера — и сдержаться, не дать ему в рыло! С моей точки зрения, это сродни эпическому подвигу, и остается только надеяться, что у меня на это хватит самообладания и силы воли.

Впрочем, до встречи с Поляковым было еще довольно далеко, но через три дня после беседы с Рыбаковым в Гатчину приехал человек, общаться с которым было просто приятно, ибо он был никаким не менеджером, а инженером и управленцем. Да еще с весомым подарком.

Владимир Григорьевич Шухов лично привез мне первую бочку высокоокта…то есть тьфу, высокоэтилового бензина выработки нефтеперегонного завода А. В. Бари.


Глава 17

То, что в императорские обязанности входит выдача разрешений на брак не только родственникам, но и некоторым другим категориям подданных, никого в Российской империи не удивляло, и меня в том числе, поэтому я был готов к тому, что скоро ко мне явится Сандро с рассказом о своей великой, светлой и неземной любви. Однако по вышеупомянутому поводу первым к моему величеству обратился другой человек. Я, честно говоря, был основательно удивлен и даже начал подыскивать исторические аналогии. Наиболее близкой мне показалась ситуация из третьего рейха, или, точнее, из кинофильма «Семнадцать мгновений весны». Наверное, примерно то же самое почувствовал бы Гитлер, приди к нему Мюллер просить руку и сердце Шелленберга.

Михаил Михайлович Рогачев воспылал чувствами и, убедившись в их взаимности, вознамерился вступить брак, за разрешением на оный, естественно, обратившись ко мне. Его избранницу звали Юлия Феликсовна Кшесинская.

— Миша, — ласково сказал я, слегка отойдя от изумления, — а что это вообще за тайны мадридского двора? У вас там что, прямо несколько минут назад возникла сильнейшая любовь с первого взгляда? А если все-таки нет и вы чувствуете подкрепленную действием взаимную симпатию уже некоторое время, то почему я об этом ничего не знаю?

— Ну так раньше мы просто встречались, — не понял причин моего удивления Михаил, — и об этом ты без всяких докладов знал. А недавно… э-э–э… так сказать, тесно пообщались, вот я и пришел за разрешением.

— Понятно. То есть теперь ты, как честный человек, просто обязан на ней жениться. Значит, вы, «тесно пообщавшись», встали, оделись и побежали просить разрешения на брак — ты ко мне, Юля к императрице?

— Ну да, решили, что раз мы друг друга хорошо знаем… и вообще… то от добра добра не ищут.

— Я вам, конечно, жениться разрешу, но тут возникнет определенная тонкость. Догадываешься, какая?

— В общем-то да.

— Это хорошо, но на всякий случай уточняю. Разумеется, по мелочи стучать на жену не обязательно, этим и без тебя есть кому заняться. Но в случае чего — либо серьезного отсутствие своевременного доклада будет расцениваться как предательство — естественно, со всеми вытекающими последствиями.

— Понятно. Наверное, нечто похожее ее величество скажет Юле?

— Совершенно верно.

— Мы так и думали. Нас устраивают такие условия.

— Тогда совет вам да любовь. По поводу свадебных подарков какие-нибудь  пожелания будут или лучше просто деньгами?

Самое пикантное, что молодые влюбленные вряд ли точно представляли себе действительные роли друг друга. Юлия считала — по крайней мере, до недавнего времени — что Михаил служит при мне порученцем по всяким приватным делам наподобие того, по которому когда-то она сама была привлечена им изображать мою официальную любовницу. Ну то есть нечто вроде этакого Фигаро при моей особе. Михаил же был уверен, что Юлия собирает для Риты великосветские сплетни — ну типа кто с кем спит. Это, разумеется, тоже было ее обязанностью, но далеко не главной. И вот теперь нас с женой всерьез заинтересовало — сколь долго продержится такое положение дел? Рита утверждала, что не больше месяца, я же считал, что уж полгода-то они как-нибудь проживут в незнании. Интересно, кто из нас в конце концов окажется прав?

Чуть забегая вперед, могу сказать — никто.

Где-то через неделю ко мне с подобной просьбой пришел и Сандро.

— Уважаю ваши чувства и не считаю нужным им препятствовать, — сдержанно зевнул я, выслушав этого «влюбленного». — Но, надеюсь, ты понимаешь, что такой брак накладывает определенные обязательства?

— Да, конечно. Уверен, что мне удастся сделать Ксению счастливой.

А вот тут он, что самое интересное, не так уж сильно врал. В другой истории этот тип проворачивал свои амурные шалости столь аккуратно, что не только Ксения ничего не знала, но даже Николай был не в курсе. Впрочем, я ни с какого бока не Николай, поэтому посмотрим, что у него сейчас получится.

Сандро же тем временем продолжал:

— И я готов служить России на любом посту, где смогу принести пользу. Например, мне, скажу без ложной скромности, наверняка окажутся по силам достаточно серьезные дела во флоте.

Да уж, подумал я, ни ложной, ни какой-либо другой скромностью ты отродясь не маялся. И теперь, значит, метишь в генерал-адмиралы, коли место освободилось? А вот хрен тебе по всей великокняжеской морде. Перебьешься.

— Во флоте сейчас все более или менее в порядке, — начал я, тем самым впав в безудержную лакировку действительности. Разумеется, ни Тыртову, ни Макарову я бы ничего подобного говорить не стал, однако этому слушателю можно.

— Но есть еще одно направление, для обороны России очень важное, где настоятельно необходимо привлечение свежих сил. Я имею в виду военно-воздушный флот.

Сандро поскучнел, хоть и постарался этого не показывать слишком явно. Ну да, если сравнить объемы финансирования морского и воздушного флотов, то тут не только поскучнеешь, впору вообще начинать биться башкой об стену. Пора, пожалуй, добавить информации для повышения энтузиазма.

— Я уверен, что будущее империи связано именно с воздушным флотом. Ибо все места базирования морского у нее расположены так, что они по сути изолированные. И лишь пятый океан един, путь в небо не сможет закрыть никакой противник, поэтому туда я и собираюсь направить силы и основные средства.

На последнем слове физиономия собеседника начала выражать энтузиазм — возможно, против воли ее владельца. Еще бы, ведь он наверняка давно пытается придумать, где взять денег на покупку поместья в Крыму! Причем площадью отнюдь не шесть и даже не двенадцать соток. Дело, конечно, стоящее, но пора его вновь слегка приспустить с небес поближе к земле.

— По моему глубокому убеждению, руководитель обязан досконально знать то, что ему подчиняется, причем практически, а не из книжек и рапортов. Покойный генерал-адмирал, царствие ему небесное, начал морскую карьеру с юнги и прошел почти все ступени до высшей должности. Ники в авиаотряде тоже начинал с ученика. Тебе я подобного не предлагаю — все-таки ты уже не мальчик — но начинать карьеру все равно придется с низов. Если согласен, рад буду рассматривать тебя как кандидата в командующие, ведь Можайский уже пожилой человек, и скоро во весь рост встанет вопрос о его замене.

Моя несколько неожиданная щедрость объяснялась сразу двумя причинами. Первая состояла в том, что я собирался иметь два воздушных флота — во всяком случае, поначалу. Один для публики, другой для дела. И на самом деле предлагал дорогому Сандро со временем стать командующим именно публичным флотом. Вторая же причина — я все-таки бывший авиационный инженер, причем с немалым опытом, а главнокомандующий просто обязан время от времени подниматься в воздух. И уж мне-то при необходимости сначала организовать катастрофу, а потом провести ее расследование так, что во всем окажется виноват сам погибший, будет совсем нетрудно. Не факт, что это обязательно понадобится, но мало ли. А вообще, конечно, тут все зависит от самого Сандро. Сможет удержать свои хватательные инстинкты на таком уровне, чтобы польза от его руководства перевешивала вред от его же воровства — станет героем-авиатором. Символом, так сказать, пришествия новых времен, парень он энергичный и способный. Ну, а если нет, тогда память о безвременно погибшем отважном покорителе неба навеки останется в наших сердцах. Ксения мне все-таки сестра и, коли уж до такого дойдет, должна стать вдовой героического летчика, а не какой-то там банальной жертвы тифа или бешенства.

Сандро сказал, что готов служить императору и России на любом посту, где сможет принести пользу, и пообещал сразу после свадьбы подать прошение о переводе в Военно-воздушный флот. Кстати, свадьбу они с Ксенией собирались играть скромную — мол, в стране все еще ощущаются последствия голода, и тратить деньги на роскошь им не позволяет совесть. Хотя, конечно, про нее ему лучше бы выступать перед Ксенией, на меня подобные пассажи как-то не очень действуют, тем более в таком исполнении. Просто Сандро отнюдь не дурак и быстро сообразил, какой ушат помоев на него (и на мою сестру, между прочим, тоже) вывалит пресса, если они вздумают шиковать. Примеры с его отцом и дядей Володей оказались весьма наглядными.

Публичный воздушный флот, как я ранее упоминал, располагался рядом с Гатчиной, в Залесье. А места для двух настоящих баз я уже выбрал. Требования к ним предъявлялись следующие.

Во-первых, это должны быть какие-то небольшие городки, в настоящее время практически никому, кроме местных жителей, не интересные. Но все-же — и это во-вторых — расположенные вблизи от железной дороги. Причем базу для дирижаблей лучше обустраивать под Москвой, и желательно с юга от нее — так будет удобнее возить приличные количества монацитового песка, сырья для производства гелия. А для самолетов — где-то между Питером и Москвой, но в стороне от Николаевской железной дороги, а то на ней все-таки довольно людно.

Так вот, местом базирования аэроотряда был выбран Подольск, авиаотряда — Бежецк. А в Твери, от которой к нему шла железнодорожная ветка, предполагалось построить моторный и самолетостроительный заводы.

В Подольске, а если точнее, то рядом с ним планировалось организовать водородное и гелиевое производство, а также возвести причальную мачту и построить три ангара. Так как принцип построения геодезических конструкций я знал неплохо, то за пару вечеров начертил эскизы быстровозводимого ангара и передал Шухову. С мачтой он справится и сам — построил же в иной истории башню на Шаболовке.

— Это вы сами придумали, ваше величество? — не поверил инженер.

— Да, я еще в детстве, когда начал изучать геометрию, полюбил рисовать треугольники. А со временем помаленьку начали появляться мысли, как их можно использовать на практике. Берите, патентуйте, готовьте рабочие чертежи. Пусть это станет моим вкладом — кроме денег, разумеется — в… как бы его назвать-то… а, ладно, пусть будет без затей. Например, «Русское воздухоплавательное товарищество Шухова и Бари».

— Э-э–э…

— Мое имя там упоминать не надо, если вы именно это хотели уточнить.

Вернувшийся в Россию Луцкой сейчас вел разработку сразу трех двигателей внутреннего сгорания. Первым была пятицилиндровая звезда по мотивам во всех смыслах прекрасно себя зарекомендовавшего М-11. Такой мотор я лично перебирал, когда в начале нулевых годов двадцать первого века принимал участие в восстановлении одного из немногих сохранившихся экземпляров самолета ПО‑2, отчего неплохо помнил, как он устроен. А уж сам-то легендарный поликарповский биплан я вообще мог во всех проекциях начертить чуть ли не с закрытыми глазами, так что именно с него и начнется серийное производство самолетов. Ни к чему снова изобретать велосипед, хоть мне в этом мире такое делать уже приходилось.

Так вот, первые два экземпляра авиационного мотора были почти готовы, скоро начнутся стендовые испытания.

Вторым типом двигателя стал четырехцилиндровый четырехтактный движок водяного охлаждения для автомобилей. А то ведь пока они у меня ездили на двухтактниках, а это, скажем прямо, для машины весом в тонну, а то и больше не фонтан из-за слишком узкого диапазона оборотов, при которых обеспечивается хоть какой-то крутящий момент. В качестве основы конструкции был принят двигатель четырехсотого «Москвича», с которым мне в свое время тоже довелось немало пое… в смысле, повозиться. Правда, все размеры пришлось увеличить на треть, и сейчас от двигателя объемом два с половиной литра ожидалась мощность порядка сорока сил. Луцкой обещал, что эти моторы выйдут на испытания весной девяносто третьего года.

Наконец, третий двигатель был двухтактным дизелем большого объема. Таких движков я живьем не видел и руками не раскручивал, просто знал, как они должны быть устроены. Про сроки их готовности говорить было пока рано.

Естественно, что эти моторы придется чем-то питать. До недавних пор почти все мои творения потребляли смесь спирта с касторкой, кроме дирижабля, летающего на керосине. Но Шухов таки наладил свой крекинг, и теперь нефтеперегонный завод Бари выпускал бензин аж двух марок — стандарт и премиум. С окта… то есть тьфу, этиловыми числами шестьдесят и восемьдесят соответственно. Первый предназначался для автомототранспорта, а второй — для авиации. Если учесть, что ни того, ни другого в хоть сколько-нибудь  приличных количествах у нас пока еще не имелось, бензина вполне хватало. Хотя автомобилей, между прочим, по дорогам России ездило уже целых шесть штук, причем пять из них были произведены в Приорате, а один — в Германии, на фирме Даймлера. Сандро заказал его, по-моему, специально для того, чтобы произвести впечатление на Ксению. И ему это вполне удалось! Вот только не совсем в том смысле, каком хотелось. Немецкое творение, больше всего походящее на два скрепленных параллельно велосипеда со скамейкой между ними, на фоне даже моего первого автомобиля смотрелось бледно, а уж с остальными не выдерживало никакого сравнения. Ксения хихикала, Сандро злился. Так что мне, пожалуй, придется подарить сестре на свадьбу лимузин. Например, номер четыре, который был задуман как бронированный, но практика показала, что даже без всякой брони он тяжеловат для своего двухтактного мотора. А номер пять, его немного облегченный и укороченный близнец, пусть достанется в качестве свадебного подарка Михаилу с Юлей, хотя они меня ни о чем таком и не просили. Нехай им все завидуют, это поможет в работе, да и вообще они молодцы, заслужили. Мы же с Ритой будем ездить на авто номер три, пока не появятся нормальные движки — ждать, похоже, осталось уже недолго.


Глава 18

Как сказал Станиславский, театр начинается с вешалки. Правда, я в прошлой жизни считал, что это не совсем так. С буфета он начинается! И заканчивается там же. Впрочем, к завзятым театралам меня было отнести затруднительно. За всю свою первую жизнь я бывал всего в трех театрах.

Во-первых, в ТЮЗе, меня туда водили в детстве, и я до сих пор помню, какие божественные пирожные мне там довелось отведать. Во-вторых, в том, что носил имя уже упомянутого Станиславского и плюс еще кого-то с длинной двойной фамилией, туда уже в юности я однажды привел свою первую любовь. Вот только что мы там смотрели, сказать не могу, ибо, естественно, таращился не столько на сцену, столько на соседку. Однако театр не понравился ни мне, ни ей. В кино на последнем ряду целоваться было куда удобнее. И, наконец, уже в более или менее зрелом возрасте я несколько раз водил сына в театр кукол Образцова.

К чему я все это вспомнил? Да к тому, что в театре, расположенном на третьем этаже Арсенального каре Гатчинского дворца, не было не только вешалки, но и буфета. Зато имелась гримерка, которую я довольно часто посещал. Там было несколько удобнее беседовать с работающими на Риту балеринами и певицами, чем в кабинете. Как-то оно более естественно выглядело, что ли, но иногда мне приходилось использовать гримерную и по прямому назначению.

Как можно обеспечить безопасность охраняемого лица от террористов? Отчасти этот вопрос решается количеством и качеством охранников, но не радикально. Близкая к ста процентам гарантия может быть только в том случае, если исполнители теракта не имеют ни малейшего понятия, где находится сейчас и куда направится в ближайшем будущем объект их интереса. То есть нужна полная непредсказуемость поездок императора, это раз. Несколько маршрутов в одно и то же место, это два. Например, в столицу я мог попасть на выбор по двум шоссе, одному проселку и по железной дороге, а в крайнем случае — по воздуху. И, наконец, желательно, чтобы и самого императора было не так легко опознать среди толпы сопровождающих. Или хотя бы догадаться, что это именно он, а не какой-либо мелкий чиновник, а то и вообще курьер — это в случае, если по каким — либо причинам толпы рядом нет.

У меня уже были отработаны четыре стандартные личины, причем две из них имели даже документы.

Первая, наиболее часто используемая — старший механик гаража его императорского величества Михаил Рольфович Шумахер — именно так было написано в бумагах упомянутой виртуальной личности. Это был сутулый мужчина средних лет, часто с испачканными маслом руками, а иногда и потеками копоти на лице. От его мятого комбинезона постоянно несло горелой касторкой. Выезжать из Гатчины на автомобиле я, как правило, предпочитал именно в этом облике. Вторая — бравый гвардейский поручик Дмитрий Александрович Ржевский. Когда я впервые глянул в зеркало после завершения работы гримера, то был поражен — как это из вполне приличного на вид меня всего за сорок минут удалось сделать такого отъявленного пропойцу?

Кроме того, при желании я мог стать мелким чиновником преклонных годов, обладателем роскошных бледно — рыжих бакенбард. Впрочем, иногда он становился не таким уж мелким, примерно уровня титулярного советника. И, наконец, небогатым студентом. Эти образы пока не имели не только документов, но даже устоявшихся имен.

Весь вышеописанный цирк сильно упрощался тем, что в конце девятнадцатого века было не так уж много людей, хорошо знающих императора в лицо. Фотографии в газетах выходили такого качества, что на многих я и сам себя не всегда узнавал, а официальные портреты тоже не больно-то годились для уверенного опознания, ибо столь возвышенно — значительного, а частенько еще и одухотворенного выражения лица, как изображенное там, на моей физиономии отродясь не бывало. Все-таки в отсутствии кино, телевидения, а уж тем более интернета есть немало положительных сторон. Правда, кино скоро появится, но я постараюсь как-нибудь пореже светиться на первом плане, лавры Сильвестра Сталлоне и Брюса Уиллиса меня не привлекают, да и фотогеничность не та.

Двадцать первого октября девяносто второго года, за неделю до свадьбы Михаила с Юлией и за два месяца до свадьбы сестры и Сандро, мы с женой вдвоем второй раз отмечали грустную дату — годовщину смерти Николая. Ну, с Ритой все понятно — она его любила. А мне вроде бы и не с чего впадать в минор, так?

Ну, во-первых, это все-таки мой брат, с которым мы практически всю здешнюю жизнь были неразлучны, и я к нему привязался. А во-вторых и в главных, из-за его смерти я сейчас сижу в императорах, к чему до сих пор так до конца и не привык. В результате, несмотря на значительное улучшение финансового положения, мои технические проекты слегка замедлились. Ну не могу я сейчас тратить на них по двенадцать часов в сутки, как в бытность простым великим князем! И даже по восемь не получается, максимум по шесть, да и то не каждый день. Ладно, с этим я еще как-нибудь смирился бы, но дело было в другом. До сих пор не появилось ясности в вопросе — удастся мне предотвратить крах Российской империи или нет?

Казалось бы, а в чем дело? Останься я братом императора, и ясности было бы ровно столько же, если не меньше. Все правильно, но тут есть тонкость. Будучи даже цесаревичем, а в случае рождения сына у Ники я бы им быть перестал, в крайней ситуации можно было бы и слинять в Новую Зеландию. Но в России корона снимается только с головой, это я уже понял. А голову жалко, она у меня одна! Значит, придется вертеться, иначе, как показывает другая история, и мне, и моей семье придет толстый полярный лис. Жену с дочкой, кстати, тоже жалко не меньше головы. Так, а почему Рита не пьет, отставила свою рюмку?

— Кажется, у Тани скоро будет братик или сестричка, — ответила она на мой вопросительный взгляд. — Ты сам говорил, что…

— Конечно, конечно. Вот видишь, жизнь все-таки продолжается. Дай я тебя поцелую, дорогая. Спасибо, что тогда сразу согласилась выйти за меня замуж.

Рита от полноты чувств всхлипнула, а я про себя подумал — пожалуй, надо форсировать организацию спецкоманды для силовых операций. Скоро у меня будет двое детей, а со временем, глядишь, и больше, и нельзя допустить, чтобы их жизнь кончилась расстрелом в каком-то подвале. Лучше пусть мои люди заранее ликвидирует всех, кто со временем сможет учинить нечто подобное. В таких вопросах, как обеспечение безопасности семьи, совесть меня точно мучить не будет.

И вот, значит, одним пасмурным вечером в начале ноября я в очередной раз перевоплотился в чиновника с бакенбардами и на пролетке отправился в Приорат. Сейчас этот образ уже имел имя, но, правда, документами еще обзавестись не успел. Его, то есть меня в таком облике, звали Юрий Владимирович Андропов.

Почему я выбирал такие известные с прошлой жизни имена? Да чтобы самому в них не запутаться, а то может получиться неудобно, если очередной персонаж вдруг забудет, как же его, бедолагу, зовут. Ну, а студент из тех же соображений тогда пусть станет Александром Сергеевичем Демьяненко. «Учись, студент» — такое забыть невозможно.

Поиск осужденных или просто несправедливо выгнанных со службы офицеров, теоретически пригодных для будущей специальной службы, выявил около двух десятков, которые подходили по формальным признакам. Однако тех, кому все-таки было решено сделать соответствующее предложение, набралось всего четверо. Остальные по тем или иным причинам отсеялись.

Со многими кандидатами я беседовал лично, причем в образе, недавно получившем имя знаменитого председателя КГБ. И сейчас я тоже ехал на собеседование, но не с кандидатом в ликвидаторы, а всего лишь с подающим надежды молодым медиком по фамилии Балакирев.

Если кто продумал, что я решил поручить ему разработку новых ядов и прогрессивных методов их применения, то его постигнет разочарование. Как оно постигло меня еще на стадии знакомства с документами, описывающими биографию Балакирева. Нет, разочаровано подумал я, Петр Маркелович прав, этот тоже не годится. Для такого дела нужен человек, во-первых, с весьма покладистой совестью, примерно как у меня. Но, с другой стороны, полное ее отсутствие тоже нежелательно. Во-вторых, управляемый, а то мало ли что ему со временем может прийти в голову. В-третьих, его убеждения не должны быть хоть сколь-то революционными. И, наконец, кандидат обязан что-то представлять собой в профессиональном плане. В принципе, подумал я, подъезжая к Приорату, искать можно не только не только среди врачей, но и среди химиков. Впрочем, этих совсем мало, заметно меньше, чем эскулапов. Однако искать все равно надо, ибо не царское это дело — бегать с баночкой тифозных вшей в кармане. Хрен с ней, с эстетикой, но ведь и результат никогда не будет гарантирован. То, что генерал-адмирал склеил ласты — это случайность. Мог ведь и выздороветь.

Балакиреву же я хотел поручить заняться пластической хирургией.

Как ни странно, мои знания в этой области были хоть и весьма далеки от всеобъемлющих, но все же заметно отличались от нуля. Дело в том, что моя, если можно так выразиться, последняя в первой жизни любовь, Валя, была именно пластически хирургом. В силу чего я не только знал такие слова, как липосакция и фасциально-мышечный слой, но даже в самых общих чертах представлял, что они означают.

Я, разумеется, не собирался предлагать сделать пластику Рите, ибо давно, еще при жизни Николая, перестал считать ее страшненькой. Сейчас она мне нравилась без всяких оговорок. Но другим-то можно! Разумеется, когда накопится должный опыт. Деньги тут светят очень приличные, ибо желающих хотя бы внешне омолодиться богатых дам всегда было более чем достаточно. Однако все равно сначала лучше потренироваться на личности, которая не станет обижаться, даже если после операции на роже останутся шрамы. И такая личность на примете имелась — один из четырех уже практически принятых кандидатов, коему Зубатов устроил побег из Владимирской тюрьмы. Да, той самой, про которую в будущем пел Михаил Круг, она пока еще не называлась централом. И, значит, дабы избежать ненужного узнавания, человеку не помешает сменить не только имя с фамилией, но и внешность.

Все это прекрасно, думал я, уже почти ночью возвращаясь домой. Доктор оценил перспективы и согласился работать в предложенном направлении, несмотря на то, что его никак нельзя было напрямую отнести к исцелению страждущих. Но с ликвидаторами-то как быть? Те четверо, что прошли отбор, годятся только на роль исполнителей, поручать командование подразделением никому из них нельзя. Может, расширить критерии поиска? Ведь начальнику не обязательно уметь виртуозно сворачивать шеи или даже просто метко стрелять. Хотя, с другой стороны, он должен иметь не только теоретические, но и практические познания о предмете, иначе это будет хоть и своеобразный, но все-таки менеджер. Причем не обязательно эффективный, разве что в кавычках.

Ладно, решил я, остались еще те двое, которых нашел Рогачев. Вот если никто из них не подойдет в командиры, тогда и начну думать, где такового искать.

А жизнь тем временем текла своим чередом, и в конце ноября произошло почти историческое событие. Ее величество вдовствующая императрица Мария Федоровна, то есть маман, изволила посетить царствующего сына (или ей была оказана честь приема — я не интересовался, как правильно). Естественно, в сопровождении приличной свиты. Правда, в ее составе не было дяди Володи — девочки уже доложили Рите, что неделю назад они крупно поругались.

Столь же естественным, как наличие свиты, было и то, что по-человечески я с матерью в присутствии посторонних разговаривать не стал. Сделал морду кирпичом и обходился самыми общими фразами, причем не особенно заботясь о том, чтобы они соответствовали теме разговора. Который вроде как шел о грядущей свадьбе Ксении и Сандро, но мгновенно свернул с нее, как только мы остались одни. Маман все прекрасно поняла и отослала даже казака из лейб-конвоя, который толкал ее инвалидное кресло.

— Алик, давай наконец погорим серьезно, — начала родительница. — Я понимаю, что была виновата перед тобой тогда, весной девяностого, и приношу свои извинения.

Я даже не сразу вспомнил, что произошло весной, потому как главное, чего ей до сих пор не мог простить, то есть крушение царского поезда, случилось в конце лета. Хотя… может, я зря на нее качу бочку? Ну типа бабы-дуры, а сам-то отец о чем думал, когда не стал вмешиваться в ее распоряжения относительно скорейшего прибытия в Питер? Я, например, с большим вниманием отношусь к тому, что говорит Рита, но подобной ситуации слушать ее точно не стал бы. И другим бы не дал.

— Это дело прошлое, и я готов все забыть, но для этого необходим ваш шаг навстречу.

— Но я же его сделала…

— Еще нет, вы только обозначили свое желание. Возможно, вы это уже поняли, но все-таки давайте расставим точки над соответствующими буквами. Сейчас по отношению ко мне люди могут быть врагами, нейтралами и соратниками. Вы чуть было не оказались в стане врагов, но, кажется, вовремя спохватились. Есть такая пока еще не закономерность, а всего лишь тенденция, но уже довольно ясная. Она такова — быть моим врагом вредно для здоровья.

— Я с самого начала подозревала, что со смертью Алексея Александровича что-то не так, — вздохнула маман. — Хотя он и не считал себя твоим врагом.

— Однако по факту был им. И, возвращаясь к вашим подозрениям — они вам ничем не грозят, пока вы ими ни с кем не делитесь. Надеюсь, я выразился достаточно ясно?

— Да, сын. Эх, если бы я заранее знала, что из тебя вырастет…

— Придушили бы в младенчестве? — с интересом спросил я.

— Может быть, но скорее постаралась бы подружиться.

— Что мешает начать сейчас, раз уж первый вариант не прошел?

— Насколько я понимаю, только твое предубеждение.

— Вы правильно понимаете. Основано же оно на двух обстоятельствах. Первое — сколько я себя помню, для вас по поводу любой проблемы всегда было только два мнения — ваше и неправильное. То, что кроме этих двух, есть еще и мое, вы почему-то не учитывали. А зря. И второе, я только что про это говорил. Пока вы нейтрал, о каком улучшении отношений можно говорить? Такой вопрос актуален только с соратниками.

— И что же, ты предлагаешь мне копаться в этих твоих моторах или прямо сразу доверишь резать тех, кто тебе не нравится?

— Рад бы, но у вас не получится, — пожал плечами я. — И с моторами, и со вторым пунктом. А предложить я вам могу много, вопрос только в том, что именно вы согласитесь принять.

— Надо же, я даже не надеялась. Внимательно тебя слушаю, сын.

— Начать придется с приема в ближний круг нескольких девушек и одного — двух юношей. Они, к сожалению, не дворяне, но это не должно помешать вам хорошо к ним относиться. Возможно, кто-то из девушек со временем удостоится возведения в дворянское достоинство, тогда их не помешает сделать фрейлинами.

— Понятно, ты хочешь достоверно знать, что происходит в Аничковом дворце. Не вижу в этом ничего ни оскорбительного, ни невозможного, так что продолжай.

— После этого можно будет двигаться дальше. Как вы наверняка заметили, ко всем великосветским мероприятиям я с детства испытываю глубокое отвращение. Рита со мной в этом полностью солидарна, так что ни балов, ни приемов в Гатчинском дворце не бывает. Два раза в год в Зимнем, и все. По поводу того, что от этого Воронцов с Фредериксом сильно сокрушаются, нам как бы и хрен с ними, но подобное состояние дел, буде оно продолжится, может повредить имиджу державы. Поэтому я хотел бы, чтобы хоть у кого-то из императорской семьи был блестящий двор. Мне кажется, что вы сможете организовать его лучше, нежели Ксения и Сандро. Жаль, если мне все-таки придется обращаться к ним.

— Не придется. И? Мне кажется, что ты еще не все сказал.

— Разумеется. На содержание вашего двора в девяносто третьем году я выделю триста тысяч рублей, а потом, когда будут преодолены последствия голода, сумма увеличится до четырехсот. Это, разумеется, кроме тех выплат, что вы уже получаете.

— Решил быть чуть скупее деда, но чуть щедрее отца? Не ожидала, честно скажу, не ожидала. Про твою жа… э-э–э… бережливость ходят легенды.

— Пусть себе ходят. Так вот, необходимым условием для реализации всех моих предложений является ваша лояльность по отношению ко мне. Не нужно плести интриг, а если вас кто-то попытается втянуть во что-то серьезное, станет неплохо, если вы в принципе согласитесь, но незамедлительно поставите в известность меня. Кстати, маман, прошу учесть, что я ведь не только злопамятный. Добро тоже никогда не забываю, многие в этом уже убедились. Надеюсь, что вы со временем окажетесь в их числе.

Осталось только одно понять, подумал я, выкатывая кресло с маман из кабинета в коридор. Она действительно решила перейти в мой лагерь, поняв наконец, что ни первой, ни второй фигурой в России ей ни при каком раскладе не стать, а от меня она сможет получить больше, чем от кого угодно другого. Или это часть какого-то далеко идущего коварного замысла? Пожалуй, быстро тут не разберешься. Но кое-что надо прояснить, не откладывая в долгий ящик. Она на самом деле поругалась с дядей Володей или это спектакль наподобие того, что мы с Вильгельмом устроили в конце девяностого года?


Глава 19

Репортер казанской газеты «Телеграф» Викентий Ефимов с отвращением смотрел на лежащий у мутного окна грязной комнаты и уже слегка пованивающий труп вроде как сравнительно молодой женщины. Господи, думал он, и кого только не… не вожделеют! Даже на такую лахудру — и то нашлось сразу двое желающих. Один уже дает показания о том, как он, будучи пьян, из ревности убил свою сожительницу, а второй, давший для оной ревности повод, скрылся. Как раз сейчас полиция в лице станового пристава чесала в затылке — арестовать, что ли, второго, тем более что почти наверняка известно, где он решил отсидеться. Или пусть гуляет. Он, конечно, тоже не ангел, но эту бабу вроде не убивал. А ему, бывшему поручику пограничной стражи Ефимову, придется все это описывать, причем так, чтобы читателю было интересно, но при этом никаких выпадов в адрес властей допускать нельзя. Например, придется писать, что полицейские прибыли на место преступления почти мгновенно, а не на следующий день, и при этом все поголовно были абсолютно трезвыми. Тьфу! Но что поделать, «Телеграф» позиционирует себя как респектабельное издание. Правда, в этом есть и положительные стороны — платят неплохо. Сейчас бывший поручик получал раза в полтора больше, чем на службе. Но и риск был, пожалуй, тоже немного повыше. Может, где-нибудь  в Москве или Питере иначе, а здесь, в Казани, профессия репортера криминальной хроники довольно опасна. Хотя, скорее всего, везде одно и то же.

Так, подвел итог Ефимов, вроде все необходимое записано, можно идти в редакцию. А по дороге заскочить к Лееру — может, ему уже подвезли обещанное.

«Оружейный магазин Г. М. Леера» находился в самом конце Большой Проломной улицы, и бывший поручик, а ныне репортер направил стопы туда. Его потертый «смит-вессон» давно пора было менять, а Генрих Маркович обещал, что вот — вот придет новая партия товара, в которой ожидаются бельгийские револьверы господина Нагана.

Они действительно были, но особого впечатления на Ефимова не произвели. Калибр маловат, спуск слишком тугой, да и вообще нет особого смысла менять шило на мыло. Стоили бы они рублей десять, можно было бы и взять, авось пригодится, но четвертной за такую игрушку — нет, спасибо. Лучше просто приобрести новый «смит» на замену этому, с разболтанной рамкой и основательно расстрелянным стволом. Или присмотреться к «бульдогу», сочетающему в себе компактность и приличный калибр.

— Сильного восторга не вызывает? — спросил еще один зашедший в магазин посетитель. — Да, мне эти наганы как-то тоже не приглянулись. Уважаемый (это уже хозяину магазина), а где тут у вас можно посмотреть ножи?

И, кстати, да, подумал репортер, хороший нож тоже не помешает приобрести, а то револьвер не всегда удобен.

Так уж получилось, что в процессе выбора ножа репортер познакомился с господином, которому тоже не понравились бельгийские револьверы — между прочим, оказавшимся, несмотря на сравнительную молодость, надворным советником. Господин Михаил Михайлович Рогачев прибыл из столицы, как он сказал, по секретному делу, не подлежащему разглашению, из-за чего у Ефимова сразу появилось подозрение, что его новый знакомый служит в жандармском корпусе. Впрочем, отметить знакомство в «Пале де Кристаль» оно не помешало.

— Вы к нам надолго? — спросил Ефимов, когда ужин уже подходил к концу. Не без задней мысли — а вдруг тут обломится интересный материал? Просто так чиновники, которые вполне могут отказаться ротмистрами, а то и подполковниками, из Питера в Казань не ездят.

— Пожалуй, что и нет, ибо данное мне поручение уже почти выполнено. Вы правильно сделали, что не стали сразу интересоваться, в чем оно состояло, но теперь уже можно рассказать.

— Буду вам весьма признателен.

— Оно заключалось в том, что я должен был познакомиться с одним бывшим поручиком Таврического отряда пограничной стражи, ныне репортером. Составить о нем мнение и, если оно окажется положительным, передать приглашение к личной встрече от Петра Маркеловича Рыбакова, начальника канцелярии его императорского величества Научно — технического комитета. Разумеется, дорога и проживание вам будут оплачены, плюс триста рублей в качестве компенсации за беспокойство. Вот приглашение в письменном виде, извольте ознакомиться.

Ого, подумал бывший поручик, однако спросил другое:

— Все это очень интересно, но какое отношение моя скромная персона имеет к науке и технике?

— Самое непосредственное, дорогой Викентий Андреевич. Вы просто не очень себе представляете, насколько это широкое понятие — техника. А уж про науку я вообще молчу, чем ей только не приходится заниматься.

— Ну, если итак… насколько срочно мне надлежит прибыть на встречу? И какие вопросы там будут затронуты, не могли бы вы прояснить хотя вкратце.

— Вопрос всего один — о вашем поступлении на службу в упомянутый комитет. Но должен заметить, что тут все зависит не только и даже не столько от вашего желания, сколько от впечатления, кое вы произведете на господина Рыбакова и, главное, на его начальника. Предложение поступить на службу последует только в том случае, если оно будет положительным. Зато и возможности на новом месте предполагаются впечатляющие. Причем не только в смысле карьеры, но пользы, которую вы сможете принести России — извините за высокий стиль, но это так. Неужели вас прельщает перспектива всю жизнь описывать, кто кого прибил или ограбил в Казани, а закончить ее с ножом какого-нибудь мелкого уголовника в печени? Хотя, конечно, божья искра в вас есть. Например, репортаж о деле братьев Смородиновых лично у меня вызвал искреннее восхищение. В Англии, знаете ли, пользуется растущей популярность ваш в какой-то мере коллега, некто Артур Конан — Дойль, он пишет рассказы о сыщике Шерлоке Холмсе. Так вот, с моей точки зрения, ваши творения ничуть не хуже.

— Хм… спасибо за комплимент, надо будет почитать. И вообще, я согласен, готов выехать дня через три-четыре. Сдам репортаж, и в путь.

— Ну что же, тогда держите, в этом конверте деньги на дорогу и пропуск в Приорат, без него попасть туда будет несколько затруднительно. И на этом позвольте откланяться, я, пожалуй, еще успею на вечерний поезд.

На шестой день после этой беседы Викентий Ефимов прибыл в Приоратский дворец.

Беседа с Петром Маркеловичем Рыбаковым продолжалась часа четыре и сильно утомила Ефимова. Начальник канцелярии, говорите? Может быть, но техникой допроса он владеет вполне прилично, репортер уже сталкивался с подобным в Казани. Не все в полиции дубы, встречаются и профессионалы. А главное, в чем будут заключаться его обязанности, если все же Ефимов согласится перейти на службу в Приорат, сказал только парой намеков, да и то в самом конце. Впрочем, Викентию этого хватило.

— Давайте расставим точки над «и», господин Рыбаков, — предложил бывший поручик. — Подобные, как вы изволили выразиться, «силовые воздействия» иногда действительно могут быть необходимы и даже благотворны, тут я с вами согласен. Но только в одном случае — если приказ о них отдает лично его величество. А все прочие — вы, например — в принципе могут под видом государственных проворачивать и собственные делишки, участие в которых меня не прельщает. Извините, но вы сами рекомендовали быть откровенным, невзирая на то, понравится вам сказанное или нет. И, значит, так как высочайшая аудиенция, скорее всего, проходит по разряду сказок, я хотел бы видеть письменное распоряжение государя по данному поводу. С его личной подписью.

— Сказок, говорите? Его величество иногда, будучи в хорошем расположении духа, говорит: «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», — усмехнулся Рыбаков, снимая трубку с самого маленького из трех телефонных аппаратов, стоящих на столе. Ефимов подобные уже видел, и его удивило, что чиновник не стал крутить никакую ручку, а три раза подряд нажал небольшую кнопку и примерно через полминуты сказал в трубку:

— Александр? Рыбаков беспокоит. Знаете, тут кандидат от Михаила демонстрирует норов. Говорит, что я для него недостаточно весомая фигура, круг задач подразумевает получение распоряжений исключительно от самого императора. Что? Да, я думаю, что Юрий Владимирович Андропов его тоже не устроит. Чином мелковат будет-с. Согласен, весьма нахальный молодой человек, но вы же вроде такого и хотели? Да… так точно… слушаюсь.

— Его величество примет вас завтра в десять часов утра, — пояснил канцелярист, кладя трубку. — До того времени Приорат покидать нежелательно. Тут есть неплохая гостевая квартира. Правда, она в подвале, но на недостаток комфорта никто вроде не жаловался. Там приличная библиотека, так что скучать не придется. Бар тоже есть, но увлекаться дегустацией не советую. Ужин подадут в полдевятого вечера.

— Извините, — растерялся Ефимов, — это вы что, сейчас так свободно говорили с его императорским величеством?

— Да, наш государь, как вы правильно заметили, весьма прост в обращении. Особенно с теми, кто этого заслуживает. Не смею вас более задерживать, Викентий Андреевич. Увидимся завтра утром.

После чего нажал кнопку на краю стола, и тут же в комнату зашел молодой человек.

— Федор, проводи господина Ефимова в гостевые комнаты и покажи, что там где и как.

Гостевая квартира имела не совсем обычную планировку — три проходных комнаты, расположенных последовательно. Из первой — прихожей — можно было пройти во вторую, которую бывший поручик посчитал библиотекой из-за обилия книжных полок. А из нее — в третью, то есть спальню. В ее дальней стене тоже имелась дверь еще куда-то, причем весьма массивная, но сейчас она была заперта. Ефимов почесал в затылке и, убедившись, что дверь открывается наружу, то есть из спальни в следующее за ней неизвестное помещение, просунул свою дубовую трость в дверную ручку. Теперь внезапное появление кого-либо из этой двери становилось маловероятным, но на всякий случай репортер решил спать в библиотеке. Да, вроде бы такие меры предосторожности в императорском дворце выглядели глупо, но подобные «глупости» уже пару раз спасали Ефимову жизнь. Один раз в бытность пограничником, и один — уже репортером криминальной хроники.

Потом бывший поручик снял пиджак, переложил купленный на замену старому «смит-вессону» небольшой «бульдог» в карман брюк и, чтобы скоротать время перед ужином, прошел в библиотеку, где занялся осмотром книжных полок. К его немалому изумлению, там нашелся даже «Капитал» Карла Маркса — правда, на английском языке, которым Ефимов владел довольно слабо.

В полдевятого утра Ефимову принесли легкий завтрак, а в девять появился господин Рыбаков.

— Готовы? — поинтересовался он. — Тогда выходите, бричка за вами уже приехала. Вот только тросточку свою и револьверчик будьте добры оставить здесь. И если есть еще что-либо подобное, то и его тоже. С оружием во дворец нельзя, если найдут, будут серьезные неприятности, а тут с ним ничего не случится. Коли сомневаетесь, могу написать расписку — мол, принял на ответственное хранение то-то и то-то. В случае утери или порчи обязуюсь возместить стоимость в трехкратном размере.

— Благодарствую, Петр Маркелович, это лишнее. Я готов, куда идти?

Во дворец Ефимова запустили через левое крыло, где улыбчивый молодой человек внимательно изучил его документы, сверил с имеющимися у него списками и передал другому, средних лет, неулыбчивому и с кобурой на поясе. Тот провел бывшего поручика по коридорам, потом они поднялись по лестнице и в конце пути оказались перед ничем не примечательной дверью. Как понял Викентий, его проводили на третий этаж правого крыла.

Впрочем, выяснилось, что дверь все-таки немного отличается от всех прочих. Не очень заметной кнопкой, на которую на которую каким-то особым образом нажал провожатый. В ответ над дверью что-то коротко прожужжало, провожатый открыл ее и предложил:

— Заходите, его величество готов вас принять.

Ефимов, хоть и понимал, что император вряд ли всегда ходит по своему дворцу в парадном мундире и при всех регалиях, все же был несколько разочарован видом его величества. В комнате с весьма скромной обстановкой за столом сидел молодой парень в серой рубашке, явно не выспавшийся, да еще с левой рукой на перевязи. Ни малейших признаков величия, державности или еще чего-нибудь подобного на его лице не наблюдалось.

— Проходите, садитесь, — улыбнулся император. — Если вас разочаровывает мой вид, то вон на тот стул. С него хорошо видно портрет, на котором все в порядке — и мундир, и ордена, и соответствующее выражение физиономии. Чай, кофе? В общем, прекратите, пожалуйста, есть меня глазами и расскажите, по каким на самом деле причинам вам пришлось покинуть службу в пограничной страже.

— Из-за конфликта с начальником штаба отряда ротмистром Михайловским.

— По поводу чего? Про его жену мне рассказывать не надо, но вряд ли ее улыбки в вашу сторону стали настоящей причиной.

— Я случайно узнал, что он берет от контрабандистов, причем по-крупному. Но доказать свои подозрения не смог. Он сумел обвинить меня раньше. Тоже без доказательств, но для увольнения со службы хватило и подозрений.

— В какой мере они были обоснованы? Отвечайте честно или просто скажите, что не хотите об этом говорить.

— Ну… я, конечно, не ангел. Кое-что из задержанной контрабанды мы придерживали для собственного употребления. Табак, например, или спиртное.

— Насколько моим людям удалось узнать, вы не курите и почти не пьете.

— Так то я, но у меня в подчинении было сорок два человека.

— Мы так и предполагали. А теперь расскажите, пожалуйста, что вы думаете о предлагаемой вам службе. Прямо про нее пока не говорилось, но намеков было сделано достаточно. Выражений можете не выбирать, я не обидчивый.

— Как я понял, ваше величество хочет иметь личный отряд наемных убийц.

— Вынужден вас разочаровать, вы ошиблись сразу по двум пунктам. Первый — вам предлагается не найм, а служба. И второй — смысл ее будет не в убийствах. Кстати, отвыкайте от такой не самой благозвучной терминологии. В упомянутых вами случаях используется слово «ликвидация». Так вот, не они будут главной задачей и смыслом вашей службы, а защита интересов России. Как у солдат, но они воют только тогда, когда война, а вам это придется делать и в мирное время. Что, в числе прочего, подразумевает повышенные должностные оклады. Похоже, у вас еще есть сомнения, поэтому давайте попробуем осветить вопрос более основательно. Итак, утверждение первое — я самодержавный монарх. Против этого у вас какие-нибудь  возражения есть?

— Никак нет, ваше императорское величество.

— Хорошо. Тогда как вам кажется, зачем такой нужен — именно самодержавный?

— Э… — немного растерялся Ефимов, — на Руси так издревле заведено. Православие, самодержавие…

— Народность, — кивнул император, — а еще, наверное, лепота и духовные скрепы. Нет, исторические корни в качестве оправдания не годятся. Наши предки голые с дубинами по лесам бегали, так что, может и нам вернуться, так сказать, к истокам? Или давайте все-таки попробуем разобраться?

— Рад был бы, ваше величество.

— Тогда переходим ко второму утверждению. Оно таково — Россия должна жить по закону, а не по произволу чиновников, вплоть до самых мелких. Причем по справедливому закону.

— Согласен, ваше величество, но как этого достичь?

— Без фигуры самодержавного монарха — никак. То есть невозможно. И не только потому, что чиновники в массе своей ворье и сволочи. Будь они даже лучшими людьми империи, все равно ничего не получилось бы. Просто потому, что даже самый лучший и справедливый закон всегда опирается на уже случавшееся ранее. Но жизнь постоянно меняется, и законы за этими изменениями элементарно не успевают. Кроме того, далеко не все из них лучшие. Как сказал Николай Первый, «кроме закона, должна быть еще и справедливость». А как ее творить? Если каждый сам начнет выбирать, когда действовать по закону, а когда по велению души, получится полное безобразие. То есть произвол всех, имеющих власть или деньги. И раз уж совсем без него обойтись нельзя, то пусть это будет произвол одного человека, интересы которого в идеале неотделимы от интересов державы, а не произвол ненасытной толпы местных царьков.

Разумеется, это право самодержца должно быть жестко регламентировано, и со временем так оно и будет. В том-то и дело, что самодержавие вовсе не является антагонистом конституционного строя. В основном законе просто должно быть записано, что никакое установление никогда не может быть идеальным. И компенсация отдельных неидеальностей в режиме ручного управления возлагается на императора. А ему для этого нужен инструмент, то есть отряд специального назначения, про который мы ведем речь. В таком виде понятнее?

— Так точно, ваше императорское величество. Прошу принять меня на службу в этот отряд.

— Вы приняты. Двух недель на увольнение из газеты, устройство личных дел и переезд вам хватит? Тогда на обратном пути зайдите в бухгалтерию, сопровождающий покажет, где она, и получите аванс. И, значит, десятого ноября я жду вас здесь в десять утра.

— Слушаюсь, ваше им…

— Ох, да что же вы так орете-то? У нас тут порядки почти как во флоте, там в повседневном общении офицеры обращаются к друг другу по имени-отчеству. И не повышая голоса.

— Слушаюсь, Александр Александрович.


Глава 20

Могу вам определенно сказать, причем на основании собственного опыта, что мечтать за рулем вредно для здоровья. Я это знал еще в прошлой жизни, но чисто теоретически, проверять мне и в голову не приходило. Ну, а в этой — сподобился. Решил, что раз уж в радиусе как минимум сотни километров вокруг нет ни одного движущегося механического транспортного средства, то можно позволить себе слегка расслабиться и подумать о чем — либо возвышенном. И я таки подумал, но, что самое обидное, уже не помню, о чем именно. Ибо не успела моя мысль толком воспарить, как мотоцикл занесло на брусчатке, и я разложился, не доезжая пятидесяти метров до черного хода в Арсенальное каре. Причем закон подлости сработал безукоризненно. Из защиты на мне был только шлем, и голова оказалась чуть ли не единственной частью организма, не вошедшей в соприкосновение с булыжниками мостовой. Всему же остальному досталось неплохо. Я встал, матюкнулся про себя от боли в боку и похромал к мотоциклу с целью его поднять, но после нескольких шагов понял, что лучше пусть он немного полежит, а то как бы мне не лечь рядом с ним. Впрочем, меньше чем через минуту к месту происшествия подоспели казаки из лейб-конвоя. Они подняли почти не пострадавший мотоцикл и укатили его в гараж, а меня вообще порывались на руках отнести к Боткину, который в данный момент был в Приорате. Пришлось сказать, что прямо сейчас я помирать не собираюсь, достаточно всего лишь помочь мне подняться на третий этаж, а уж позвонить доктору я смогу и сам.

Уже на лестнице я довольно точно представлял себе ущерб, понесенный организмом при встрече с земной твердью. С ногой все в порядке, там явно просто ушиб. С ребром, пожалуй, тоже, хотя хрен его знает, может, это перелом такой аккуратный. А вот с левой рукой как-то не очень хорошо. Вроде не так уж сильно болит, пока не пробуешь ее ни согнуть, ни разогнуть в локте. А как попробуешь, так сразу дергает, и здорово. Опять же то место, где кисть крепится к руке — кажется, оно называется запястье — начало опухать, а ведь с момента падения и пяти минут не прошло. Эх, блин, жалко, что Рентген еще свои лучи не открыл! Хотя вроде скоро должен. Ладно, сначала позвоним Боткину, теперешние врачи и без рентгена как-то обходятся. А вообще-то, конечно, как-то я поздновато с мотоцикла навернулся. Сделал бы это в бытность великим князем, так у нас в Приорате небось уже давно стояла бы рентгеновская установка. Устройство самих ламп я знаю неплохо, приходилось держать их в руках. Вот с источником питания для них будет не так просто, но наверняка тоже решаемо. Раз уж Рентген справился, то я‑то чем хуже?

Тем, что немец открыл лучи имени себя в порядке научного поиска, а ты и ухом не вел, пока не приложился о брусчатку, без всякого уважения к титулу заявил мне внутренний голос. И посоветовал прямо сейчас на всякий случай в дополнение к падению с мотоцикла еще и свалиться с лестницы — а вдруг опять вспомнится что-нибудь полезное? Однако эту мысль я отмел как экстремистскую, а потом стало вообще не до мыслей, потому как в коридор выскочила Рита и раскудахталась.

Вообще-то я считал, что с женой мне повезло, ибо я никогда не любил истеричек, а Рита была очень спокойной женщиной. Но вот конкретно сейчас все спокойствие куда-то делось. При казаках я ей говорить ничего не стал, но, как только мы остались одни, попытался урезонить:

— Родная, да что же ты так волнуешься-то? Со мной все в порядке, вон даже до третьего этажа своим ходом добрался. Немного ушибся, но это ерунда.

Вот тут Рита заревела уже в голос, и только минут через пять мне удалось понять, в чем тут дело. Оказывается, точно так ей ответил Николай, когда она спросила его о последствиях крушения поезда.

— Тоже говорил, что ерунда, он здоров, только спина слегка побаливает! — рыдала молодая жена. — Вот так она у него все два месяца и побаливала, пока он не умер! И у тебя тоже спина! Алик, дорогой, ты-то не умирай, умоляю!

— Да не переживай ты, бок у меня ушибленный, а не спина. И вообще я тебя люблю и одну бросать не собираюсь.

Наверное, это на нее беременность так действует, думал я, вытирая слезы Рите. Чистым, между прочим, платком.

В общем, более или менее успокоить супругу мне удалось только минут через двадцать, как раз к приходу Боткина.


Доктор в результате тщательного осмотра и ощупывания практически подтвердил мой первоначальный диагноз. Колено — просто ушиб, ребро скорее всего тоже, возможна небольшая трещина. Левый локоть — перелом без смещения, запястье — растяжение связок. Через месяц я, при условии соблюдения рекомендаций доктора, буду снова как огурчик. Хотя, конечно, не помешало бы проверить меня на туберкулез, а то как бы чего не вышло.

Ага, подумал я, много вы тут напроверяете без флюорографии. Ладно, с рентгеном — это моя забота, а Боткин пусть займется тем, что ему ближе.

— Евгений Сергеевич, — заявил я, — мне тут как-то краем уха довелось услышать, что изучением туберкулеза занимается какой-то доктор Кох. И он вроде уже открыл возбудителя — это бактерии, имеющие форму палочек.

Разумеется, сам я их ни разу не видел даже на фотографиях, но помог метод дедукции. Раз они называются палочками Коха, то, наверное, этот самый Кох имеет какое-то отношение к их открытию. И вряд ли квадратных или треугольных микробов назвали бы палочками. Вот, например, спирохета — она точно спиральная, я видел картинку. Хотя, конечно, название «спирохера» подошло бы ей больше.

Я еще напряг память и дополнил:

— Кажется, доктор Кох — немец. В общем, разузнайте, пожалуйста, поподробнее. И если дело обстоит так, как мне кажется, пригласите этого Коха к нам в медико-биологический институт.


Косвенным последствием аварии явилось то, что в эту ночь выспаться мне не удалось. Вроде бы успокоившаяся Рита к вечеру снова расклеилась, и пришлось приводить ее в себя наиболее действенным способом. Несмотря на ребро, ногу и руку, процесс удалось успешно провести два раза, но потом все разболелось, и уснул я уже под утро. Причем даже поваляться в постели подольше (больной же!) было нельзя, ибо именно этим утром мне предстояла встреча с кандидатом на пост командира спецотряда.

Она прошла неплохо. Во-первых, кандидат устроил меня. Во-вторых, я, кажется, его тоже устроил. И, наконец, прекратила ныть рука, а все остальное и до того не очень болело.

В конце девяносто второго года не только я потерпел некоторый ущерб в здоровье. Министра финансов Вышнеградского хватил инсульт. Или, как его сейчас называли, удар. Правда, Иван Алексеевич довольно быстро оправился и пытался делать вид, что он здоров, но даже я видел, что это не так. Пора было принимать решение о новом министре финансов.

Вообще-то на эту тему я задумывался уже давно. И пришел к выводу, что лучше Витте, пожалуй, мне сейчас никого не найти. Разумеется, я помнил, как он начал чудить при Николае Втором в другой истории, но сейчас ситуация заметно отличалась.

Во-первых, там министр финансов был практически вторым лицом после императора, никому более не подчиняясь. Сейчас же он входил в кабинет министров, возглавляемый Бунге.

Во-вторых, тот Николай предоставил ему слишком много воли.

И, наконец, я ему не тот Николай и даже не безвременно почивший этот, и Сергей Юльевич в курсе. Ведь в другой истории при Александре Третьем он вел себя вполне прилично, пустившись во все тяжкие только при Николае. Оставалось надеяться, что сейчас инстинкт самосохранения ему не изменит. А вообще можно было приглашать его на беседу, что я и сделал.

Разумеется, отказываться от министерского кресла Витте не стал (еще бы!), но тут же начал капать мне на мозг относительно денежной реформы.

— Золото для предлагаемого вами где возьмем? — поинтересовался я.

— Извините, ваше величество, но я просто не понимаю вашего предвзятого отношения к Франции. Ее банки предлагают вполне приемлемые условия кредитов. Уж всяко не хуже, чем немецкие.

— А с моей точки зрения — хуже. Немцы поставляют оборудование, и отдавать придется его продукцией. Плюс услугами, то есть льготными тарифами на перевозки по Транссибу. Французы же предлагают нам золото. Чтобы мы, значит, наштамповали обеспеченных денег и отдали им в качестве процентов. Лично мне это напоминает анекдот, когда мужик за рубль купил десяток яиц, сварил их и продавал по гривеннику. Ему же остался навар. Нет уж, вводить золотой стандарт, как мне кажется, следует только тогда, когда для этого хватает собственных запасов драгоценных металлов. А до того с ним лучше не связываться. Кроме того, французы увязывают предложения займов с политическими условиями.

— Но ведь и немцы тоже!

— Да, но сами условия принципиально разные. Французы хотят, чтобы мы вмешались в их грядущий конфликт с Германией из-за Эльзаса с Лотарингией. Естественно, на их стороне. А немцы — чтобы мы в этот самый конфликт вообще не вмешивались! Как по-вашему, за что лучше получать одни и те же деньги — за трудную и опасную работу или за то, что вы сидите и ничего не делаете?

— М-да… позвольте мне все же остаться при своем мнении.

— Да на здоровье, только в жизнь его проводить не надо, особенно без моего согласия, и тогда все будет хорошо. В отличие от противоположного варианта. Более того, я могу предоставить вам шанс меня переубедить. Скажем, второго числа каждого месяца вы будете с нами обедать, а заодно и выкладывать мне свои аргументы. Может, в конце концов они окажутся достаточно убедительными.

Предлагая подобное, я ничем не рисковал. У меня еще в прошлой жизни образовалась не самая лучшая привычка — во время еды включать какой-нибудь  шум. Причем без разницы, какой — хоть музыку от классики до тяжелого рока, хоть отчетный доклад Леонида Ильича, хоть радиопостановку по роману «Унесенные ветром». Будем надеяться, что зудение Сергея Юльевича в этом смысле окажется не хуже.

— А вот ваши планы по поводу упорядочения торговли водкой у меня такого отторжения не вызывают, — продолжил я. — Подготовьте, пожалуйста, развернутый доклад на эту тему, недели через три мы с вами его обсудим.

Витте воззрился на меня с довольно-таки ошалелым видом. Так он, выходит, до сих пор ни с кем не делился своими соображениями относительно введения винной монополии? Как-то оно не очень удобно получилось. Хотя, с другой стороны, император что, не имеет права читать мысли своих министров? Да он их просто обязан насквозь видеть! Причем без всякого рентгена. В общем, ничего страшного, Сергею Юльевичу подозрения о моих экстрасенсорных способностях пойдут только на пользу.

В самом конце года, когда на мне без следов зажили все болячки от падения с мотоцикла (а туберкулеза и вовсе не нашлось), пришло письмо из Штатов, от Колбасьева. В нем вице-директор Русско-американской геолого-технической компании жаловался на жизнь и просился на волю, то есть домой, в Россию. И намекал, что он тут уже в свободное от добывания денег время изобрел кое-что интересное, но описывать это в письме не хочет, мало ли кто его прочитает.

Вообще-то я и сам об этом подумывал, ибо то, ради чего Колбасьев отправился в Америку, было в общих чертах завершено. Организационный период, когда надо было принимать нестандартные решения, искать наиболее выгодные пути вложения полученных средств, да еще и отбиваться от конкурентов, причем далеко не всегда законными способами — он закончился. Сейчас начиналась рутина. Тоже очень важная, но требующая от руководства несколько иных талантов.

Компания мало вкладывалась в саму добычу золота. Только в Номе ей разрабатывались несколько участков, причем не самых богатых, а в Редстоуне и на Клондайке — ни одного. Стратегия добывания денег строилась несколько иначе.

Сначала — разведка и покупка максимального количества участков. Разумеется, по бросовым ценам, а то и вовсе бесплатно, местное законодательство в определенных условиях такое позволяло. Правда, для этого приходилось содержать штат подставных лиц, но расходы на них окупались быстро и многократно.

Затем следовала мощная рекламная кампания в прессе. К моменту освоения Клондайка Колбасьев уже набрался опыта, так что золотая лихорадка там получилась куда более впечатляющей, чем в знакомой мне по прошлой жизни истории. Золотоискатели хлынули потоком, а компания благородно взяла на себя снабжение их всем необходимым. Правда, по ценам, которые язык не поворачивался назвать иначе, чем грабительскими, но зато в кредит. Под двадцать пять процентов годовых и под залог купленного должником участка.

В результате как минимум половина участков за первый год сменила как минимум трех хозяев, каждый из которых приносил немалую прибыль компании. А потом приходили серьезные игроки и начинали промышленную добычу, но непременным условием их появление было согласие с тем, что снабжение приисков продолжает осуществлять компания Маурера-то есть, если немного точнее, то Жени Колбасьева, а совсем уж точно — моя. На этом тоже можно было делать неплохие деньги, но такой сравнительно спокойный способ их добычи быстро наскучил бывшему мичману.

Ну что же, подумал я, Евгений прав. Отправлю к нему на стажировку человека четыре и дам полгода на решение, кого из них оставить вместо себя. А потом — ждем-с! Действительно, сейчас в России хватает дел для толкового инженера.

Кстати, интересно — а что он такое придумал? Наверное, что-то в области радио. Хотя парень он с довольно нестандартным мышлением, так что вполне мог отметиться в какой-нибудь  и вовсе неожиданной области. Ладно, пусть готовит смену и едет домой, а я пока проведу указ о его награждении. Владимир второй степени, пожалуй, будет в самый раз. Причем с мечами — вот уж пострелять в процессе обеспечения правильного порядка на приисках Евгению пришлось как бы не больше, чем иным офицерам за всю турецкую войну.


Глава 21

Тысяча восемьсот девяносто третий год начался для меня с известия о том, что супружеская пара Семецких перебирается из Франции в Германию. Сведения об этом я получил сначала от Рогачева, который данный переезд инициировал, потому как во Франции толклось больно уж много русских, причем принадлежащих к высшему свету, что ставило под вопрос дальнейшее сохранение инкогнито молодых супругов. А потом — от кайзера, ибо разведка у него работала не так уж плохо и он знал, что на самом деле господина Юрия Михайловича Семецкого зовут Георгий Александрович Романов. Правда, кто такая его жена, он был не в курсе, но ему знать подобное и не обязательно. Имеющихся у Вилли сведений было достаточно для того, чтобы обеспечить молодым супругам негласную охрану, а больше в этом вопросе я от кайзера ничего не хотел.

И, наконец, пришло письмо от самого Георгия. В нем брат довольно тактично, чего я от него совсем не ожидал, извинялся за то, что пошел на поводу своих чувств и не смог противостоять обаянию Марины. Потом сообщал, что у них все хорошо, но он не может позволить себе быть приживалкой при жене, ибо отлично понимает, кому на самом деле неофициально платится великокняжеское содержание. Поэтому он решил сначала обучиться полетам у герра Отто Лилиенталя, а потом организовать свою летную школу с мастерскими при ней. И, значит, просит со вниманием отнестись к просьбе Лилиенталя о поставке нескольких русских моторов.

Отто в свое время не зря полгода проторчал в Залесье. Он не только научился летать, но и полностью прочувствовал аэродинамику дельтаплана. Настолько, что по возвращении в Германию смог модернизировать мой образец. Причем, что интересно, в сторону упрощения.

Так как моторы тогда производились только у меня, и я их никому не продавал, ибо самому не хватало, Лилиенталь додумался до канонической конструкции дельтаплана. Такого, у которого нет ни двигателя, ни тележки, а пилот висит на ремнях, держась за планку трапеции. Построил несколько штук таких, набрал учеников и летал с холмов около Потсдама.

Потом немцы все же как-то освоили производство двигателей по моей лицензии, и Лилиенталь, которому покровительствовал лично кайзер, получил первые моторы. Но в этом-то и крылась засада.

На моем производстве нормальным получался каждый третий двигатель. То есть в среднем из трех один почти наверняка имел явный брак, а один — скрытый. И если явный обнаруживался сразу, то со скрытым так легко не получалось. Его идентификация была процессом на грани шаманства.

Попробуйте-ка сквозь рев выхлопа движка и звон поршневых колец расслышать еле заметное «вж-вж» слегка перекошенных коренных подшипников! Причем это можно сделать только в самом начале обкатки, а потом вжиканье пропадет. И движок пройдет все сдаточные испытания, вот только ресурс его будет не тридцать часов, как записано в документации, а от силы десять. И, главное, никак нельзя сказать заранее, в какой именно из этих десяти он встанет. Ладно, если бы скрытые неисправности были только в коренных подшипниках… но увы. В моторе, при всей его примитивности, было вполне достаточно мест, где что-то могло работать почти штатно, но все-таки не совсем.

Я смог подготовить двух инженеров-испытателей, которые были способны находить скрытые дефекты, а немцы — пока нет. У них практически отсутствовал явный брак, но скрытого было, пожалуй, уж всяко не меньше, чем у меня, вот только определять его никто не мог. И, значит, у Лилиенталя на три новых дельтаплана — с тележкой, мотором и вертикальным хвостовым оперением — случилось уже четыре аварийных посадки и одна катастрофа, после которой пилот на всю жизнь остался инвалидом.

А теперь Георгий хотел учиться летать, но просил у меня русские двигатели для немецких дельтапланов. И в самом конце письма сообщил, что его жена просит о том же.

Вот ведь зараза, подумал я. Не «Марина», а «моя дорогая жена»! Даже тут не упустил случая поддеть. И почему она ничего не написала своей рукой, доверив пересказ своей просьбы Георгию?

Но сердиться на Марину я просто не мог. Против воли я вдруг ясно представил ее такой, какой она была на одном из последних свиданий, и аж зажмурился. Потом открыл глаза, и тут…

И тут в кабинет зашла Рита. Кажется, она хотела что-то срочно выяснить или сообщить, но, увидев меня, только широко раскрыла глаза и пискнула:

— Алик, что с тобой?

Я попытался было придумать, что бы такое получше соврать, но махнул рукой. Во-первых, врать жене у меня пока получается плохо. А во-вторых — зачем? Все уже прошло, вот только иногда это прошлое о себе напоминает.

Рита прочитала письмо очень внимательно, даже чуть ли не обнюхала его. После чего спросила:

— Его жена — это та самая, единственная, которую ты любил?

— Вообще-то я сейчас тебя люблю.

— Знаю. Но не так, как ее. Наверное, это к счастью, что я тебе не заслоняю весь мир, как когда-то она. Я про нее что-то слышала, что-то разузнала сама, но только сейчас поняла, кто это. Та черноволосая сероглазая девушка, что в самый первый раз помогала Людмиле меня причесывать. Так?

— Да, только у нее глаза не совсем серые, а скорее зеленые. И как ты догадалась?

— Зеленые? Да, возможно. А догадалась я очень просто — это письмо пахнет ее духами. Не знаю, какими именно, но теми самыми, какие она использовала тогда. Похоже, и ты их вспомнил, только не смог этого понять, поэтому на тебя и произвело такое впечатление письмо брата.

А ведь она права, подумал я, именно поэтому мне Марина и померещилась.

— Мне кажется, — заметила супруга, — что ты пока разбираешься в моторах все-таки лучше своих инженеров. И, наверное, именно тебе следует отобрать те несколько штук, которые ты отошлешь Лилиенталю.

Я об этом тоже успел подумать, но, честно говоря, сначала в несколько противоположном ключе. То есть уже начал было прикидывать, что бы такое привнести в движки, чтобы они казались абсолютно исправными, но при эксплуатации быстро вышли из строя, причем резко и в самый неподходящий момент, однако вовремя опомнился. Да мне же сейчас с Георгия надо пылинки сдувать! Потому как случись что с ним, и куда денется Марина? В Россию, больше ей некуда. Что явно не принесет пользы ни ей, ни мне. Так что действительно придется самому все проверять не менее тщательно, чем в свое время перед полетами Николая. Потом мне пришло в голову, что Марина ведь тоже может начать летать, а это значит, что движки придется проверять не как перед полетами брата, а еще дотошней.

— Я тебя ни за что не упрекаю и не испытываю к Марине никакой неприязни, — вздохнула Рита, — но все же ей, как мне кажется, лучше быть счастливой в Германии, нежели несчастной в России. Ведь тут, как только прознают, кто она такая, все твои родственники к ней слетятся, как мухи на… на мед! И во что-нибудь обязательно втянут, а она хорошая девушка и ничего такого не заслужила. Хочешь, я напишу Вилли, чтобы он повнимательнее отнесся к их охране? Тебе, наверное, про это писать не стоит, брат просто не поймет, с чего это ты так озаботился безопасностью Георгия, а мне можно, причем и Марину упомянуть будет к месту.

— Да, дорогая, конечно. И не волнуйся — что было, то прошло, я тебя ни на кого уже не променяю. И как ты себя чувствуешь, беременность нормально проходит?

— Хорошо. Если ты имеешь в виду, будут ли еще истерики вроде той, что случилась после твоего падения с мотоцикла, то постараюсь не допустить. Сама не понимаю, что на меня тогда нашло, ты уж извини. Но Боткину все равно почаще показывайся, а то мало ли.

— Да на здоровье, — сделал широкий жест я, — и к доктору буду регулярно ходить, и ты, если понадобится, можешь устраивать такое хоть каждый день. Переживу, коли тебе так легче. А если по расписанию, так оно будет и вовсе замечательно. Можно прямо в распорядке дня записать — с двадцати трех до двадцати трех пятнадцати плановая истерика ее императорского величества.

— А потом что?

— Потом я тебя утешаю.

— Каждый вечер? Ой, Алик, а вдруг надорвешься, мне же хуже будет, я ведь не знаю, где императрицы любовников ищут. Как-то не до того до сих пор было. И, кстати, пришла я к тебе вот зачем. Помнишь, ты просил уточнить, всерьез Мария Федоровна поссорилась с Владимиром Александровичем или они только делают вид? Так вот, по моим сведениям — всерьез, но это еще не все. Девочки вчера зафиксировали уже вторую встречу дяди Володи с начальником питерской охранки Секеринским, причем обе были не просто не афишируемыми, а прямо-таки тайными. Согласна, Владимир Александрович давно имеет репутацию театрала, хотя ранее он в большой любви к Михайловскому театру замечен не был, но чтобы этот полковник туда просто так пошел — такое даже представить трудно.

— Вот гады! — совершенно искренне констатировал я. — Тебе для продолжения наблюдения помощь нужна? Причем не только текущего, но и вообще.

— Да, назначь меня попечителем Смольного института благородных девиц. Сейчас этот пост занимает Мария Федоровна, но ее отставку с него можно прекрасно объяснить твоей сыновней заботой о больной матери. Ей ведь действительно теперь трудно туда приезжать.

— Ага, кто б еще поверил в эту самую сыновнюю заботу. Маман такое уж точно в голову не придет, но, разумеется, указ я напишу. И, пожалуй, перед этим съежу в Аничков и попрошу мать, чтобы она мне пожаловалась на здоровье, дабы все смотрелось прилично. С этим понятно, а денег тебе хватает?

— Пока да, но скоро, пожалуй, перестанет. Все-таки у императрицы в России не такое уж большое содержание.

— Так ты что, свои деньги тратишь?

— Дорогой, а ты чьи?

— Э-э–э…

— Вот именно. Я же не наемный работник, чтобы требовать возмещения каждого потраченного на дело рубля. В общем, я поручу рассчитать, сколько надо добавить для обеспечения нормальной работы моих девочек и их мальчиков.

— Давай, не задерживай. И ты не знаешь, кто из сотрудников охранки обеспечивает встречи дяди Володи с полковником? Не сами же они договариваются, где, когда и как.

— Пока удалось выяснить только одного — некоего Ивана Манасевича-Мануйлова. Он совсем молодой, ему всего двадцать три (тут мы с Ритой синхронно улыбнулись, ибо ей-то вообще двадцать), но уже считается перспективным агентом.

Я почесал в затылке. Разумеется, в прошлой жизни роман Пикуля «Нечистая сила» мимо моего внимания никак пройти не мог, а там этот самый Манасевич был описан весьма красочно. Правда, Валентин Саввич частенько позволял себе разбавлять скучные исторические факты художественным домыслом, причем так, что история в его описаниях иногда присутствовала в гомеопатических дозах, поэтому я тогда не поленился прояснить биографию Маначевича-Мануйлова из других источников. И убедился, что Пикуль описывал своего героя довольно близко к истинному положению дел. Даже, пожалуй, немного недолил черной краски — в частности, сэкономил на описании внешности. А зря, столь противную морду еще поискать надо! Это каким же талантом надо обладать, чтобы с подобным рылом еще и ухитряться втереться к кому-то в доверие? И, между прочим, внешне он здорово похож на небезызвестного Евно Азефа — у того табло тоже настоятельно просит кирпича. Интересно, а этот уже работает в охранке или его пока еще не привлекли? В общем, дело, похоже, серьезное, и пора, не отстраняя от наблюдения Ритины кадры, привлекать канцелярию, причем всю, включая Зубатова.

Однако с Михаилом и Петром Маркеловичем насчет внезапно вспыхнувшей у начальника питерской охранки любви к искусству я побеседовал в тот же день.

— Вот такие дела, дорогие мои, — так было закончено мое краткое выступление. — Миша, тебе, пожалуй, придется съездить в Москву, пусть Сергей с Бердяевым тоже подключаются. И проверьте, не проходил ли по каким-то документам некто Евно Фишевич Азеф. Ему должно быть около двадцати лет, точно не знаю.

— Он как-то замешан в этом деле? — поинтересовался Петр Маркелович.

— Не знаю, но может быть, ибо личность довольно подозрительная.

— Ясно, — кивнул Михаил, хотя ему явно хотелось спросить, откуда у меня сведения о подозрительности какого-то никому не известного Азефа.

Рогачев выехал в Москву на следующий день после разговора с императором, и меньше чем через сутки уже пил чай в квартире Зубатовых.

— Что же ты без молодой жены приехал, — попенял коллеге и приятелю Сергей, — я Юлю давно не видел, успел уже соскучиться.

— Ишь, по моей жене он соскучился… тебе за такую скуку Александра Николаевна ничего не оторвет?

— Вроде не должна, она ведь знает, кто такая Юлия.

— Надо же, я ей с недавних пор муж, и все равно этого толком не знаю. Спросить, что ли, у твоей супруги? Ладно, хватит болтать, давай перейдем к делу.

— Давай. Скорее всего, события, если они будут, начнут разворачиваться в Питере, — предположил Сергей.

— Не факт, совсем не факт. Даже если готовится покушение на Алика, то Питер — явно не самое удобное для этого место. Хуже только Гатчина. Но если целью является кто-то другой?

— Императрица?

— Какая именно?

— Вдовствующая, естественно. Ее смерть имеет смысл в том случае, если в причастности к ней удастся обвинить Алика.

— Вообще-то я имел в виду Николая Сергеевича, — усмехнулся Рогачев. — Представь себе, что в Москве убили какую-то достаточно высокопоставленную персону. Кто будет виноват? Ясное дело, генерал Бердяев, да и его пресс-секретарю Зубатову рикошетом может достаться. Хотя, конечно, риск для Марии Федоровны тоже есть.

— И что ты предлагаешь?

— В Питере поработаю я, а вам с генералом надо как можно тщательнее отслеживать появление в Москве людей, имеющих хоть какую-то связь с питерской охранкой. Вот, возьми — это ориентировки на возможных агентов.

Рогачев передал Зубатову краткое жизнеописание Манасевича-Мануйлова. Документ про Азефа был значительно короче — там красовались только фамилия, имя, отчество и предполагаемый год рождения.

— Интересно, откуда у Алика эти сведения? — задумчиво протянул Зубатов.

— Мне поначалу тоже было интересно, а потом перестало. Думаешь, мы у него единственные? Ага, держи карман шире. Мне кажется, что даже не первые. Иначе откуда бы он узнал о тебе? Или об этом бывшем сидельце, Морозове-Корине.

— Я считал, что от Петра Маркеловича.

— Не факт, ой как не факт, но обсуждать это я не считаю возможным. Если хочешь, можешь как-нибудь выбрать время и сам спросить у Алика. Мне даже интересно, что он тебе ответит.

— Зато мне — нет. Думаю, что ничего приятного для меня ответ содержать не будет, поэтому давай прикидывать, с чего начинать работу. За какие годы, как ты считаешь, следует поднимать архивы московской охранки?


Глава 22

Я, хоть и не электронщик по своей основной специальности, но разбираюсь в данном предмете не так уж плохо. В частности, ясно себе представляю, как работают обратные связи.

Они бывают двух типов. Положительные — эти во многих случаях случаев вредные, то есть им лучше бы называться как-нибудь иначе. И отрицательные, которые на самом деле скорее положительные, ибо полезные. Так вот, эти самые полезные отрицательные обратные связи можно встретить везде — от простейшего транзисторного приемника и до алгоритма отношений с тещей. Суть отрицательной обратной связи такова. При появлении рассогласования в системе (то есть когда что-то пошло не так) сигнал этого рассогласования усиливается, инвертируется (то есть переворачивается) и подается на вход системы, что способствует ее возвращению в исходное состояние.

Для того чтобы система с такой обратной связью работала устойчиво, необходимо соблюдение двух условий (вообще-то их может быть больше, но эти присутствуют всегда).

Первое — время прохождения сигнала по цепи обратной связи должно быть либо много меньше постоянной времени самой системы (то есть того времени, за которое ее состояние может заметно измениться), либо, если это по каким — либо невозможно, то намного больше. Делать эти времена соизмеримыми нельзя, ибо тогда при каких-то условиях отрицательная связь начнет работать как положительная. Вариант с медленной связью плох тем, система с ним перестает быть устойчивой к быстрым внешним изменениям. Впрочем, если их не предвидится, то и медленная связь сойдет.

Второе условие — искажения сигнала в цепи обратной связи должны быть минимальными.

И, значит, при несоблюдении любого из этих двух условий система может самовозбудиться, то есть пойти вразнос.

Империя — это тоже система, просто большая, достаточно сложная и очень инертная. И, разумеется, без обратных связей она функционировать никак не могла, так что я озаботился их поиском с целью сначала изучения, а потом и модернизации. Однако, что удивительно, поначалу не находил вообще ничего, и только сравнительно недавно понял, что обратные связи в империи, разумеется, есть. Просто они, мягко говоря, устроены достаточно своеобразно — во всяком случае, с точки зрения технического специалиста.

Информация с мест приходила к императору по той же самой цепочке, по которой шли вниз его распоряжения. Вы уже поняли, в чем дело? Скорость передачи управляющего воздействия на самый низ была в точности равна скорости прохождения сигнала рассогласования обратно! Ясное дело, что такую систему довольно часто начинало лихорадить. Кроме того, цепочка передачи была достаточно длинной, что приводило к серьезным искажениям передаваемых как вверх, так и вниз сигналов, а это тоже не добавляло империи устойчивости. Чтобы она не пошла вразнос, власть организовала то, что я для себя определил как систему местных обратных связей, к тому же временных. То есть как только наверху замечали, что где-то что-то идет не так, то туда либо отправлялся чиновник с особыми полномочиями, либо создавалась комиссия по преодолению и дальнейшему недопущению. Что удивительно, эта система даже как-то работала!

Но, как только я стал императором и более или менее освоился на новом месте, «как-то» меня устраивать перестало. Я считал, что на жизненно важных направления все должно работать не «как-то», то есть кое-как, а как положено. И, значит, во исполнение своих далеко идущих планов в середине января девяносто третьего года вдумчиво побеседовал со Столыпиным.

К этому времени Петр Аркадьевич уже знал, что я рассматриваю его в качестве кандидата на пост председателя кабинета министров, когда Бунге вынужден будет покинуть это место по старости, болезни или смерти. Все-таки ему уже без полугода семьдесят, возраст для теперешних времен довольно приличный. Да и для прочих тоже — я, например, в прошлой жизни до его лет хоть и немного, но все-таки не дотянул. Николай Христианович, разумеется, тоже был в курсе, кто станет его преемником, и нормальным рабочим отношениям между ним и Столыпиным это не мешало. Скорее даже наоборот, он старался по возможности держать главу моего секретариата в курсе всех дел кабинета.

Витте я в качестве премьер-министра не рассматривал. Он, конечно, человек талантливый, но твердо уверен, что движущей силой общества является крупный капитал, а, значит, ему вполне логично стать и направляющей силой того самого общества. Нет уж, министра финансов с такими убеждениями терпеть еще можно, а вот премьера — никак нельзя.

— Вы не в курсе, Петр Аркадьевич, сколько у нас в России уездов? — спросил я, когда обсуждение текущих вопросов подошло к концу.

— Чуть больше семисот семидесяти. Если угодно, могу позвонить в секретариат, и мне скажут точно.

— Не нужно, так достаточно. Про губернии я и сам знаю — их семьдесят семь, плюс двадцать одна область и два самостоятельных округа. То есть нужно всего-то около тысячи человек для того, чтобы центральная власть всегда точно знала, что происходит на местах.

— Вообще-то и сейчас есть люди, задачей которых является именно своевременное информирование властей.

— Правильно, но тут даже мне видно тонкости. Первая — это у них не единственная обязанность, а часто даже и не главная. Вторая — они информируют свое непосредственное начальство. Максимум — доклад идет через одну ступень. А нам с вами надо, чтобы сигналы с самого низа проходили на самый верх максимально быстро и без искажений. Разумеется, я не собираюсь лично читать каждый месяц по тысяче отчетов. Для этого должно быть создано какое-то специальное учреждение, причем создавать его придется вам, а подчиняться оно будет непосредственно мне.

— Наверное, это окажется полезное начинание, но хотелось бы более детально уточнить, как ваше императорское величество его себе представляет.

— Петр Аркадьевич, учтите, что я подобное как-то согласен терпеть только от главы секретариата, но в качестве премьер-министра вам придется выражаться более кратко и менее обтекаемо. Например, «государь, жду конкретных указаний». Или «Александр, я вас внимательно слушаю». А со временем, глядишь, дойдем и до чего-то вроде «Алик, продолжай».

— Даже так? Государь, я вас внимательно слушаю.

— Хорошо. Итак, создается некое… ну, скажем, статистическое управление моего величества. Я знаю, что в Министерстве внутренних дел есть какой-то Центральный статистический комитет, но он, во-первых, работает на МВД, а во-вторых, своих представителей на местах у него нет, так что он меня не устраивает. И, значит, штаты нового управления я представляю себе примерно так. В каждом уезде — по одному наблюдателю. В каждой губернии и приравненных к ним субъектах — уполномоченный с помощниками числом от трех до пяти. И, наконец, центральный аппарат во главе с директором. Численность — для начала человек двадцать. Директор будет подчиняться непосредственно мне, но один из его заместителей пусть отвечает за связь с кабинетом министров.

Далее. Наблюдатели отправляют свои донесения сразу в центр, а губернским уполномоченным шлют только копии, причем надо закрепить право наблюдателя в исключительных случаях этого не делать. Об их безопасности пусть заботится местная полиция. Причем всерьез. Например, если с наблюдателем случится что-нибудь нехорошее, то полицейский чин, в чьей зоне ответственности это произошло, автоматически вылетает со службы без выходного пособия и с волчьим билетом.

— Даже если наблюдатель, например, умрет от болезни или просто от старости?

— Да, именно так. Правда, потом по результатам тщательного расследования этот полицейский чин может быть восстановлен на службе моим специальным указом. Кроме того, больных или совсем старых среди наблюдателей быть не должно.

— А зачем тогда в этой системе нужны губернские уполномоченные?

— Для отслеживания того, что происходит в губернских центрах — раз. Для обобщения и систематизации докладов с мест независимо от центрального аппарата — два. И, наконец, три — в их обязанности будет входить надзор за безопасностью уездных наблюдателей. Для этого уполномоченным надо предоставить какие-то закрепленные специальным указом права. Какие именно — сами придумайте, вы же лучше меня представляете себе специфику работы на местах.

— Государь, я, честно говоря, не очень понимаю, где взять столько народу для выполнения поставленной вами задачи.

— Я тоже, но это не повод опустить руки и ничего не делать. Людей надо искать, находить и обучать. Сначала на каких-то кратковременных курсах, а со временем, наверное, организовать и что-то вроде специального учебного заведения. Что я могу сразу сказать — никаких сословных ограничений при наборе кадров быть не должно. Только деловые качества, и все. Более того, женщин можно привлекать наравне с мужчинами. В наблюдательности они им, как правило, не уступают.

— По-моему, не все смогут принять подобные новации.

— Ничего страшного, пусть засунут свое неприятие себе же в задницу, а мы давайте обсудим еще один вопрос. Как мне кажется, организовывать такую довольно многочисленную контору, которая будет служить только для удовлетворения любопытства одного человека, пусть он и император, это слишком жирно. Ее материалы должны регулярно поступать в кабинет министров и губернаторам на местах.

— Ну, насчет кабинета я более или менее спокоен, — хмыкнул Столыпин, — однако предполагать, что поголовно все губернаторы начнут внимательно изучать представленные им материалы, мне не хватает оптимизма.

— Зато мне его на двоих хватит. Как миленькие будут изучать! Те, которые усидят на своих местах, а не окажутся с треском вышвырнутыми за пренебрежение служебными обязанностями. Заодно и нетрудно будет найти повод, чтобы выгнать кого-нибудь совсем неуместного на губернаторском посту. И, кстати, предлагаю ненадолго вернуться к кадровому вопросу. Я ведь не надеюсь, что новое управление начнет работать прямо аж с завтрашнего дня. Года через три если выйдет на уровень обсуждаемых сейчас задач, и то хорошо. Но как раз через три года у школы святого Пантелеймона, что в Приорате, будет первый выпуск, и я не вижу, почему бы некоторым выпускникам не поработать наблюдателями. Поэтому вопросами предварительного отбора можно озаботиться уже сейчас, а заодно и подумать, не ввести ли в образовательную программу какой-нибудь  специальный курс по статистике.

Вообще-то эта школа задумывалась как кузница кадров для спецслужб, но не каждому же ученику становиться секретным агентом! Мы рассчитывали примерно на каждого десятого, так вот, пусть и у остальных появится перспектива. Кстати, и с Ритой можно будет побеседовать на эту тему, раз она собирается попечительствовать над Смольным. Из тамошних благородных девиц вполне могут получиться вполне приличные наблюдательницы, а то ведь сейчас, насколько я в курсе, выпускницы вообще никакой востребованной профессии не имеют. И даже невостребованной, кажется, тоже.

Тем временем до Столыпина, похоже, дошло самое слабое место моего проекта, и он поинтересовался:

— Вот только как, государь, быть с теми, кто со временем станет вашим наблюдателям… э… так сказать, заносить? Местные власти ведь быстро разберутся, что тут к чему, и начнут обращаться с просьбами послать наверх благоприятный для них отчет.

— А вот тут, дорогой Петр Аркадьевич, нам с вами придется думать, думать и снова думать, потому что однозначного ответа на ваш вопрос у меня нет. Но, кстати, есть небольшая иллюстрация. Вот лично вам неужели ни разу не пытались, выражаясь вашими словами, занести? Но ведь вы пока вроде ни у кого не взяли. И почему так получилось, не подскажете?

— Потому что мне есть что терять. Я у вас служу не только и не столько из-за денег, но в основном потому, что вижу — вы радеете об интересах державы более, чем о своих собственных. К тому же мне еще ни разу не предлагали суммы, хотя бы в теории могущей компенсировать потерю вашего доверия. А если вдруг предложат — у меня имеется честь русского дворянина. И, наконец, за время службы я узнал вас настолько, что меня теперь совершенно не прельщает перспектива иметь вас во врагах.

— Ну что же, давайте подумаем, что из перечисленного вами можно будет использовать для предотвращения взяточничества среди наблюдателей. Начнем, пожалуй, с перспектив, которые жалко потерять. Они должны быть у и у наблюдателей, и у уполномоченных. Пусть наблюдатель — это будет служба на какой-то срок, после которого — при условии, разумеется, отсутствия нареканий — государство предоставит им что-то весомое. Пенсию, например, карьерные перспективы, еще что-то подобное, это уж вы сами подумайте. Более того, самым успешным можно предлагать пойти на второй срок, после которого предлагаемые блага многократно увеличатся. Экономить тут не стоит, ибо своевременную и достоверную информацию, по-моему, переоценить невозможно. Но, как мне кажется, у данной медали должна быть и оборотная сторона. К сожалению, мне пока приходит в голову только самое простое решение. Оно, конечно, будет работать, но я не уверен, что со стопроцентной эффективностью.

— И что же это за решение?

— Перед отправкой на места будущие наблюдатели и уполномоченные принесут присягу, в которой в числе прочего будут примерно такие слова — «если же я обману оказанное мне высокое доверие, то пусть меня постигнет самая суровая кара».

— Думаете, это сильно поможет?

— Отчего бы и нет? Ведь кара действительно постигнет. Причем довольно суровая — пуля в затылок. Кому надо, неофициально объяснят, почему и за что так получилось. Ну, а для всех прочих это будет трагическая случайность — человек пал жертвой злодеев. Разумеется, их начнут искать, но никогда не найдут.

— Да… государь… я вообще-то что-то подобное подозревал, но не думал, что вы о таком скажете столь прямо. И, раз уж это так, то, наверное, и люди для реализации упомянутых вами приговоров уже есть?

Они у меня были — правда, появились совсем недавно. Но их глава, поручик Ефимов, уже преисполнился энтузиазма. Ибо он был не только восстановлен по службе, хоть и уже гражданской, но и получил серьезное повышение. Раньше он был пограничным поручиком, а теперь стал надворным советником, да к тому же еще и начальником специального курьерского отряда при моем величестве. Правда, в том отряде вместе с ним пока было двенадцать человек, да ничего, лиха беда начало. Но Столыпину, само собой, хватит самого общего подтверждения.

— Разумеется, но в подробности я вас посвящать не буду, достаточно и того, что вы уже знаете. Не обижаетесь?

— Нет, что вы, государь. Но все-таки мне кажется, что наказание не обязательно должно быть столь жестоким. Наверное, это только для каких-то особых случаев, а для всех прочих лучше, я так думаю, обойтись и увольнением с невозможностью в дальнейшем куда-то устроиться.

— Да, вы правы, причем тут можно ввести очень простой критерий. До какого возраста у нас сейчас примерно живут люди, в среднем лет до семидесяти? Вот, значит, если взятое подношение превысит сумму, необходимую для скромной жизни до семидесяти лет, то тогда только пуля, никаких альтернатив в таком случае быть не может. Потому как получив, скажем, в сорокалетнем возрасте двадцать тысяч, все оставшееся время можно вообще не работать. То есть увольнение с волчьим билетом тут не подействует. Ну, а если какой-то дурак согрешит по мелочи, то, действительно, гнать его к чертям, и все. Но, разумеется, я не считаю все мной сейчас высказанное истиной в последней инстанции. Если у вас получится придумать что-то получше, буду только рад.

— Я постараюсь, ваше… э-э–э… Александр Александрович.


Глава 23

Примерно с февраля девяносто третьего года меня, если можно так выразиться, стала слегка беспокоить Япония (а внутренний голос уточнил — хорошо хоть не Гондурас). Дело было в том, что до японо-китайской войны, если основываться на информации из моей прошлой жизни, оставалось всего полтора года, а страна восходящего солнца так до сих пор и не чешется. Неужели там решили отложить войну? Или просто не верят в то, что Россия может как-то вмешаться в конфликт, но это довольно странно, тем более что в начале марта в Питер с неофициальным визитом прибыл аж сам Ли Хунчжан — очень влиятельная фигура при дворе императрицы Цыси и самый загребущий взяточник в Китае. А может, и во всем мире, но этого мне министр иностранных дел Гирс, представивший доклад о прибывшем косоглазом хапуге, гарантировать не мог.

Этот самый Ли, только прибыв в северную столицу, сразу нашел родственную душу и зачастил к Витте. Вот уж не знаю, с какими именно словами он тряс перед моим министром финансов своей жиденькой бороденкой, но догадаться об их общем направлении было нетрудно. На очередном докладе Витте начал меня убеждать, что господин Хунчжан, конечно, порядочная мразь, но, если все тщательно подсчитать, то просит он не так уж много. Даже с учетом взяток путь во Владивосток через Манчжурию окажется почти в два раза дешевле и сможет быть построен заметно быстрее, чем по левому берегу Амура. Вот только Сергей Юльевич забыл упомянуть, что во втором варианте дорога у нас всяко останется как минимум на ближайшие сто лет, а насчет трассы через Манчжурию этого определенно сказать нельзя. Может, конечно, тоже остаться, но может и уплыть. Причем взятки всяким ху… в смысле, Хунчжанам, вероятность такого исхода только повышают.

Я так и не понял, то ли японцев простимулировали встречи сребролюбивого китайца с Витте, то ли оно просто так совпало, но вскоре японский посланник напросился на прием к Бунге, где сообщил, что господин Хиробуми Ито, во главе делегации направляющийся в Лондон для подписания какого-то договора, испытывает желание по дороге посетить Санкт-Петербург. В ответ Бунге заверил, что всегда будет рад видеть своего японского коллегу и гарантирует, что при необходимости сможет организовать аудиенцию у его величества, то есть меня. Еще бы ему не гарантировать, если я ему об этом говорил прямо, причем не один раз. Ну, а что Ито заедет в Питер проездом, так это ничего. Тем более что наша столица ему не очень-то и по пути. Ну то есть это примерно как по дороге из Гатчины в Сестрорецк заехать в Тосно. Или, чтобы москвичам было понятней, проездом из Бутово в Щербинку посетить Новогиреево. Все это, конечно, хорошо, но какой договор он там собирается подписывать? Что-то мне память прошлой жизни ничего такого не подсказывает. Договор между Японией и Англией, давший японцам карт-бланш на войну с Россией, был, насколько я помнил, подписан в самом начале двадцатого века. А сейчас о чем они с англами собираются договариваться? Как бы не о противодействии мне, ибо та история от этой только наличием меня на троне и отличается.

И вот, значит, в конце мая японский пароход зашел в Одессу, где с него сошли восемь человек во главе с Ито, сели на поезд и через двое суток прибыли в Питер. Там дорогих гостей встретил Бунге, после двухчасовой беседы познакомил со Столыпиным, который пообещал, что в течение двух — трех дней император примет господина Хиробуми Ито.

Я вообще-то собирался пригласить его в Гатчину сразу, но Столыпин с Бунге хором заверили меня, что так нельзя. Гостя надо сначала помариновать общением с равным по должности, то есть русским премьером, и лишь потом допускать до личной встречи со священной особой императора. Я, честно говоря, в священность своей особы не больно-то верил и подозревал, что Ито в нее верит еще меньше, но согласился с мнением премьера и главы секретариата. В общем, личная встреча состоялась на третий день после прибытия делегации в столицу. И она меня не то что бы сильно разочаровала, но после нее осталось какое-то странное чувство. Я про него не раз слышал от знакомых в прошлой жизни, когда они, подписав все необходимые документы, наконец-то получали вожделенный кредит. Вроде все закончилось именно так, как сами и хотели. Вот они, деньги, можно бежать за «Логаном» или даже, чем черт не шутит, за «Икс — трейлом», но все равно в глубине души шевелится чувство, будто тебя каким-то образом ухитрились цинично нае… ну, выражаясь цензурно, обмануть. Именно такое чувство после трех бесед с японским премьером я и испытывал.

Вроде бы по основным пунктам была достигнута договоренность, причем именно такая, как планировалось. К тому же Ито был любезен, предупредителен и не уставал повторять, что лично он всеми конечностями за добрососедские отношения с Россией. Вот только договор об этом лучше подписывать после завершения войны с Китаем. Ибо тогда обстановка может сильно измениться, и лучше, чтобы эти изменения учитывались при подписании столь важного документа. Зато мне Ито предлагал письменно подтвердить, что я признаю Корею именно японской зоной влияния.

— Не вопрос, — пожал плечами я, — могу написать прямо сейчас. То есть сразу после того, как вы поставите последнюю точку в документе, признающем исключительные права России в Манчжурии. Вы же это предложили, вам и начинать.

Однако такая инициатива почему-то не вызвала у собеседника ни малейшего энтузиазма. И, значит, всего двумя ощутимыми результатами встречи стало, во-первых, то, что три человека из свиты японского премьера остались в Гатчине с целью подготовки соглашения о сотрудничестве в области воздухоплавания — это официально. На самом же деле они наверняка собирались просто немного пошпионить, но тут, как говорится, и флаг им в руки. Собственно говоря, особый воздухоплавательный отряд в Залесье для того и существует.

Ну, а во-вторых — обещание Ито лично доложить императору мои предложения по поводу железной дороги через Манчжурию и присовокупить к ним свои слова поддержки.

И все. Неужели только ради этого японский премьер сделал такой крюк?


Раньше развитие отношений между Японией и Россией представлялось мне довольно просто. Ну типа с шестидесятых годов девятнадцатого века и до тысяча восемьсот девяностого года они были прекрасными. Потом в процессе визита в страну Восходящего солнца будущий Николай Второй получил по голове саблей (в другой истории, естественно), и отношения, по крайней мере со стороны России, несколько охладели. Ну, а затем, когда европейские державы (с подачи России, между прочим) заставили Японию отказаться от заметной части завоеванного в процессе войны с Китаем, да еще и умерить аппетиты в части контрибуции, Япония обиделась. И начала интенсивное строительство мощного современного флота, что ясно намекает — воевать с Россией было решено уже тогда. Ибо против побежденного Китая такой флот не нужен, против Англии все равно не поможет, а остальные державы сами на Дальний Восток воевать не полезут. Корейская же история с Безобразовым и компанией была, с мой точки зрения, всего лишь поводом.

Да, но все это случилось в другой истории, а в той, в которой я теперь жил, ничего из перечисленного вообще не было! Однако меня все равно явно хотят надуть, причем, что особенно обидно, я пока толком не понимаю, в чем и как именно. Хотя, с другой стороны, я и сам не считаю японцев такими уж исконными и бескорыстными друзьями России, так что, наверное, мы квиты. В общем, все хорошо, только надо обратить особое внимание на совершенствование торпед — они, говорят, неплохо помогают против броненосных крейсеров. Естественно, просто так, на всякий случай, не надо подозревать меня в каких-то агрессивных намерениях.

А вообще-то, конечно, кроме министра иностранных дел, в качестве которого меня вполне устраивал Николай Карлович Гирс, сидевший на своем месте еще с начала царствования отца, нужен еще и какой-то квалифицированный консультант по внешнеполитическим вопросам. Или даже группа консультантов. Ладно, с Вилли я сам как-нибудь разберусь, и куда послать французов с их предложениями оплатить участие России в войне за возвращение Эльзаса и Лотарингии кредитами, причем вовсе даже не беспроцентными, тоже знаю без подсказок. А с остальными как быть? С теми же японцами, например. Вот что мне сейчас делать — радоваться, как оно все удачно получилось или, наоборот, впасть в печаль и начать готовиться к скорой войне на Дальнем Востоке? Или, может, не делать ни того, ни другого, а просто пойти пожаловаться Рите, какой у нее муж тупой. Так ведь не поверит! В общем, без консультанта действительно плохо, причем сам Гирс на эту роль совершенно не годится. Долгая работа с отцом намертво отбила у него все, даже самые малейшие, признаки инициативы. Он отличный исполнитель, но скажет мне только то, что я хочу услышать. Спорить с императором Николай Карлович категорически не способен, у него за время работы под руководством Александра Третьего даже вид стал какой-то слегка пришибленный. А жаль, вот ей — богу жаль.

Столыпин? Внешнеполитическими проблемами он отродясь не занимался, но, пожалуй, следует поручить ему изучить вопрос, имея в виду его будущее премьерство. То есть посоветоваться с ним, наверное, будет можно, но не сейчас.

Витте? Чур меня, чур. Его мнение еще можно выслушать, если уже есть вполне сложившееся свое, но не раньше. К тому же, судя по другой истории, у него на Дальнем Востоке очень быстро образовались собственные гешефты, и не факт, что их еще нет в этой.

Маман? Женщина она, конечно, умная и образованная, к тому же хочет, если не врет, приобрести мое доверие. Но только вот больно уж она подвержена каким-то иррациональным фобиям. Подумаешь, немцы ее родную Данию обидели. Англичане вон вообще даже без объявления войны той Дании ее Копенгаген сожгли дотла — правда, давно, почти девяносто лет назад. Но бандитами их маман почему-то не считает. А вдруг у нее не только на пруссаков, но и на японцев тоже зуб или, что ничуть не лучше, какая-нибудь  к ним необъяснимая врожденная симпатия? В общем, между делом спросить ее мнение можно, а вот рассчитывать на регулярные и, главное, квалифицированные советы — увы.

Пожалуй, первая пришедшая в голову мысль была самой правильной. Надо обратиться к Рите, но, разумеется, не с целью поплакаться, а просто попросить ее обдумать дальневосточную проблему. Вот уж она-то свои выводы под мои настроения подгонять точно не станет. Глядишь, в две головы со временем придет мысли на полторы больше, чем в одну мою.

Но вообще, конечно, заниматься не своим делом трудно — примерно такой вывод был сделан после всех этих раздумий. Я же инженер, а не управленец! И уж тем более не дипломат, даже говорить на их языке толком не умею. Просто послать в задницу или еще немного подальше могу, а сделать то же самое, но с соблюдением протокола, мне уже затруднительно, ибо меня этому специально никогда не учили. Да и вообще не только этому, но и почти ничему, что может пригодиться в управлении государством!

Тут я постарался вспомнить — а кого учили? И вывод получился, мягко говоря, слегка парадоксальным. Итак, давайте пройдемся по российским императорам.

Петра Первого в детстве не учили ничему, и, как бы не относиться к его методам, результаты царствования впечатляют.

Всяких проходных личностей типа Екатерины Первой и Петра Второго мы опустим, никакого влияния ни на что они не оказывали. А потом на трон села Анна Иоанновна, которая, несмотря на общую дремучесть, правила десять лет без особых провалов.

Затем пришла Елизавета, которую учили только французскому языку и танцам, ибо готовили ее не в русские императрицы, а в жены Людовику Пятнадцатому. Жена из нее не получилась, а вот императрица вышла вполне себе ничего.

Ее преемник — Петр Третий — вроде бы получил неплохое профильное образование. Во всяком случае, его десять лет подряд готовили именно на роль императора. Результат? Слетел с трона после полугода царствования.

Скинувшая его Екатерина, впоследствии именуемая Великой, была самоучкой, и это нисколько не помешало ей вполне успешно править более тридцати лет. И к образованию своего сына она относилась со всей серьезностью, но что из этого получилось? Не помогли Павлу приобретенные знания против апоплексического удара табакеркой в висок. Про сменившего его Александра я вообще ничего сказать не могу — скользкая личность, даже умереть и то ухитрился так, что об этом до сих пор спорят. Но повышенной образованностью он вроде не отличался.

Его младший брат Николай до последнего не предполагал, что станет императором, а по образованию он был инженером. Царствовал довольно успешно, ну кроме разве что самого конца. Однако причиной поражения в Крымской войне стали уж всяко не пробелы в образовании самодержца, а банальное возлежание на лаврах прошлых побед и избыточное доверие ко всякой сволочи типа австрийского императора Франца — Иосифа. Он, кстати, правит и сейчас, вот только доверять ему я не собираюсь даже в самой мелочи.

И, наконец, можно перейти к тому, что я видел своими глазами, то есть к правлению Александра Второго. Это же просто хрен знает что! Аляску продали за неприлично мизерные деньги, крестьян освободили так, что это до сих пор аукается бунтами, промышленное развитие почти встало, зато революционеров развелась великая прорва. А ведь он с детства знал, что станет императором, и получил соответствующее образование.

Которого был практически лишен мой отец, и ничего хоть сколько-нибудь  катастрофического в его царствовании лично я не заметил.

Наконец, моего брата Николая что в другой истории, что в этой долго готовили именно на императора. В этой он ничего не успел сделать по не зависящей от него причине, зато в другой развернулся во всей красе.

Так что же это, в некотором смятении подумал я. Получается, что профильное образование для императоров вредно и приводит к приходу полного песца — хорошо если к одному самодержцу, но может ведь и ко всей России. Парадокс, однако история утверждает именно это. Но тогда, выходит, я сижу вовсе не на чужом месте, а очень даже на своем! Потому что меня практически ничему, что может сейчас понадобиться, не учили ни в одной из жизней.

Вывод? Да очевидный, я его и раньше знал. Если тебе нужно образование, то получай его сам, причем, так сказать, без отрыва от производства. По крайней мере, не будет повода никого винить в том, что учили не тому и не так.


Глава 24

Летом девяносто третьего года в Россию вернулся Евгений Колбасьев, бывший вице-директор Русско-американской геолого-технической компании. Понятно, что на следующее же утро он был приглашен на аудиенцию, причем, естественно, она происходила в верхнем кабинете.

Поначалу он хотел было представить подробный отчет о делах компании, но я его перебил:

— Евгений Викторович, ваши письма были достаточно подробными, и я их все читал. Вы сейчас собираетесь донести до меня что-то важное, в те письма не вошедшее, или?..

— Или, Александр Александрович, — улыбнулся Колбасьев. — Так вроде принято — раз вернулся из дальних краев, то первым делом идет отчет начальству.

— Так я же и не спорю, но зачем мне еще один отчет про компанию? Лучше расскажите, что такое интересное вы в той Америке изобрели.

— А показать сначала можно?

— Оно у вас что, в портфеле? Так доставайте, я уже достаточно заинтригован.

Колбасьев вытащил на свет божий нечто небольшое, завернутое в тряпочку, развернул ее и положил на мой стол то, что я узнал практически с первого взгляда. Лампу-триод! Причем правильной, то есть коаксиальной, конструкции. Нитка накала, совмещенного с катодом, вдоль лампы, поверх нее спиралька сетки, и вторым слоем — трубочка анода.

Я рассматривал лампу довольно внимательно, потому как в прошлом году сам озаботился этой проблемой. Правда, мои лампы были существенно больше, но это не мешало им работать, прямо скажем, отвратно. Интересно, а у Евгения что получилось? Но прямо так спрашивать, пожалуй, рановато. Сначала надо якобы узнать, что это вообще такое.

— По-моему, государь, вы уже догадались, — пожал плечами Колбасьев. — Это лампа по образцу вакуумного диода, лет пятнадцать назад запатентованного Эдисоном, но с управляющей спиралью. Я решил, что такую лампу логично будет назвать триодом. Принцип его работы вам рассказать?

— Да в общем не надо, я сам пытался что-то такое сделать. Какая у вас получилась крутизна характеристики?

— Простите?

— Ну, на сколько изменяется анодный ток при изменении напряжения на сет… то есть на спиральке, на один вольт?

— На два миллиампера.

— Хм, у меня на три с половиной. А срок службы какой?

— Часов десять — двенадцать.

Кажется, мое удивленное «ох и ни фига же себе» Колбасьев понял несколько превратно, потому как начал оправдываться — мол, это же пробные экземпляры, их конструкцию еще надо доводить до ума, и вообще…

— Евгений Викторович, не волнуйтесь, пожалуйста. Я так удивился потому, что из трех моих изделий только одно проработало полтора часа, а два других сдохли раньше.

— Если позволите, я могу предположить, почему. Этот параметр, который вы назвали крутизной, а я — усилительным коэффициентом, он ведь сильно зависит от температуры накаливаемой проволоки. Но если ее нагреть сильнее какого-то порога, то вакуум в лампе начинает быстро портиться. Кстати, вам какого значения удалось достичь?

— Порядка половины миллиметра ртутного столба.

— И это тоже сказалось, у меня было меньше одной сотой.

— Чем же вы мерили и, главное, чем откачивали?

— Откачивал ртутным насосом Вестингауза, я его привез с собой. Ну, а с манометрами, действительно, пришлось самому повозиться. Но, боюсь, серьезно увеличить срок службы подобных приборов не удастся — даже если мы полностью откачаем воздух из колбы, вакуум все равно деградирует из-за испарения накаливаемой нити.

Я в который раз попытался напрячь память, но, раз уж это в первые разы не получилось, то и сейчас тоже. А ведь вроде помнил же когда-то, чем покрывали в двадцатом веке внутреннюю поверхность баллонов ламп! Сейчас же мог сказать только то, что это покрытие называется геттером и, кажется, в его состав входят магний, барий и цирконий. Но все вместе или по отдельности — этого я вспомнить не мог. Курс электровакуумной техники в институте был непрофильным, а в качестве радиолюбителя я использовал лампы, но сам их, естественно, не делал. Ничего, теперь есть кому этим заняться!

— Ну, Евгений Викторович, на десерт расскажите, насколько повысилась чувствительность приемника после замены кристаллического детектора на вашу лампу.

— На две лампы, Александр Александрович, включенные каскадом. Как минимум на порядок! Связь с Номом из Сан — Франциско стала почти регулярной. Правда, я еще и антенны слегка доработал. На очереди — реализовать двухполупериодное выпрямление, тогда станет еще лучше.

— Замечательно! Насколько я понял, вы не против продолжить исследования по данной тематике?

— Разумеется, ваше величество.

В общем, Колбасьев покинул мой кабинет надворным советником, что соответствовало армейскому подполковнику или флотскому капитану второго ранга, да к тому же директором института связи при моем комитете. Правда, этот институт ему еще предстояло создать, но я был уверен, что Евгений справится, причем сравнительно быстро. Герца ему в замы по науке, а Попова… даже не знаю. Он с момента первого сеанса связи возился с каким-то устройством на металлическом порошке, пытаясь заменить капризный кристаллический детектор. Ладно, пусть становится завлабом и продолжает исследования. Может, в конце концов и выйдет что-нибудь дельное.

Уходя, Колбасьев не забыл поздравить меня с недавним рождением второй дочери. Я поблагодарил, причем искренне. С одной стороны, дочь — это не наследник, но этот пункт ныне уже не столь актуален. Мишка, по-моему, даже немного перестарался показывать всем, каким экстремистом он вырос, и теперь, к примеру, великий князь Михаил Николаевич считает, что даже я на троне все-таки лучше, чем если там окажется мой младший брат. И, с другой стороны, дочь хороша тем, что никакой гемофилии у нее в принципе быть не может, а этот вопрос меня все-таки беспокоил. Мне, кажется, удалось скрыть свое беспокойство от жены, но самому от него никуда не деться. Так что и всю ее следующую беременность придется чувствовать себя как на иголках — а вдруг, не приведи господь…

После вторых родов Рита восстановилась даже быстрее, чем после первых, и на ее фигуре (кстати, без всяких оговорок отличной) они никак не сказались. Правда, произошел небольшой такой, вполне терпимый сдвиг в психике. Он вбила себе в голову, что я могу переутомиться, и поэтому мне необходимо отдохнуть. Например, в Крыму. Или еще где-нибудь , но только не в Беловежской Пуще, потому что там зубры, они с рогами и могут затоптать, если на них охотиться. Поэтому мне лучше все-таки съездить в Крым.

— Нам, — уточнил я.

— Милый, ну куда же мне сейчас ехать-то, Свете всего два месяца! Нет, в ближайший год я из Гатчины никуда, так что езжай пока один.

— А в Черном море водятся акулы, — попытался отбрехаться я.

— Знаю. Они называются катраны, и отдельные экземпляры могут достигать метра в длину, но большинстве своем примерно сантиметров по шестьдесят. Кусаются только в том случае, если их схватить за хвост, но это очень непросто, они пугливые. В общем, не волнуйся, не съедят тебя эти морские хищницы.

— Тяжело иметь образованную жену, — вздохнул я. — Трудно вешать ей лапшу на уши. Но ведь если я уеду, ты тут вообще про распорядок дня забудешь? Вон, стоило мне задержаться на встрече с Победоносцевым, так ты с Юлей что-то до часу ночи обсуждала, а еще на меня киваешь, что я, мол, перерабатываю. Тебе тоже отдыхать надо.

— Так мы же не о делах беседовали! Точнее, о делах, но о наших. Юля, между прочим, в положении.

— И что, беседы на такие темы можно приравнять к отдыху? Учту.

Рита прыснула — наверное, представила, как мы с обер-прокурором Святейшего Синода глубокой ночью взволнованно беседуем о протекании беременности. Ну а я, раз уж с акулами у меня не прокатило, перешел к более весомой причине своего нежелания уезжать от семьи и работы.

— Вообще-то я не против смотаться в Ливадию на пару недель. Море там, солнце, пальмы…

— В Крыму они не растут, но ты продолжай.

— А вот и растут! Две штуки у второго подъезда Ливадийского дворца. Они в бочках, их на зиму внутрь убирают. Но все же ехать туда сейчас было бы не очень разумно — не нравится мне поведение дяди Володи. Они с полковником Секеринским явно что-то замышляют, ты оказалась права.

Вот такой аргумент сразу подействовал на мою благоверную, и наша беседа свернула в конструктивное русло.

— Тебе про них Ширинкин что-нибудь докладывал? — поинтересовалась Рита.

— Нет, но это еще ни о чем не говорит.

— Зато может на что-нибудь намекать. И вообще, раз уж такое дело, ты веди себя поосторожней. На следующей неделе вроде твою новую яхту на воду будут спускать — неужели присутствие императора там строго обязательно? Место же для покушения практически идеальное — толпа народу, большая и захламленная территория, беспорядок. Или ты считаешь, что его там не будет?

— Разумеется, дорогая! Мы же в России, откуда тут какие-то беспорядки? Они в Европе бывают, а у нас, если что — минуя все промежуточные стадии, сразу выдающийся бардак. Вот его я там не исключаю.

— Тем более. Может, эту яхту как-нибудь без тебя в воду столкнут?

— Увы, это будет неприлично. Но император там может появиться внезапно и неизвестно откуда, вот только… да, пожалуй, личина Андропова тут не годится. Старший механик тоже не подойдет, про этих типов Ширинкин знает. Остаются Шурик и Ржевский. Пожалуй, церемонию спуска украсит своим присутствием его нетрезвое благородие.

— Да уж, как это ты ухитряешься столь сильно благоухать перегаром, не выпив ни капли?

— Не скажу. Должны же у меня быть хоть какие-то маленькие секреты? Тем более что тебе их на практике применять точно не понадобится.

— Как знать, — вздохнула Рита.

— Если возникнет нужда, научу. И, кстати, твои девочки агентов Ширинкина знают?

Мы по инерции, да и из соображений конспирации продолжали называть служащих в Ритиной конторе девочками, хотя сейчас мужчин среди них стало даже немного больше, чем женщин.

— Не всех, но за теми, кто уже известен, я распоряжусь усилить наблюдение. Может, еще кто-нибудь засветится. Но все-таки, милый, может, про запах расскажешь? А маленькие тайны у тебя все равно останутся. Я, так уж и быть, могу разрешить тебе про первую любовницу мне не рассказывать, когда ты ее заведешь, а только начиная со второй. Ну, давай, меня же любопытство совсем замучит!

— Да ничего тут особенного нет! Один менделеевский студент проходил практику в Приорате, вот ему и поручили разработать рецептуру нового одеколона. Называется «Гвардейский» и дает стойкий аромат суточного перегара пополам с запахом лошадиного навоза. Когда личина Ржевского себя исчерпает, можно будет пустить продукт в свободную продажу.

— Мне тоже пузырек не помешает, причем еще при действующем Ржевском.

Моя будущая яхта «Штандарт», а самом деле пилотный экземпляр броненосного крейсера для действий на Дальнем Востоке, а со временем — и в Атлантике, все-таки получилась не совсем такой, как я ее заказывал. Произведя расчеты, Титов сообщил мне, что озвученное мной бронирование не позволит достичь ни требуемой скорости, ни дальности хода. Так что теперь двухсотмиллиметровый броневой пояс прикрывал только цитадель, а в оконечностях сужался и утончался до ста миллиметров. И бронепалуба имела восемьдесят миллиметров брони только в центре, но все остальное вроде должно было получиться как я и хотел.

Разумеется, до полной готовности кораблю было еще далеко, его предстояло довольно долго достраивать на воде. На мой прямой вопрос о сроках, то есть вступит ли «Штандарт» в строй летом следующего года, Титов ответил:

— К концу августа должны успеть, так что, скорее всего, будет он тебе именно летом. Ну или в самом крайнем случае в начале осени.

— И это самое, дядя Петя, — счел нужным добавить я, — ты все-таки выдели недельку на полное обследование в Александровском институте, могу даже специальный приказ написать. Все лица, представляющие хоть какую-то ценность для государства, обязаны это делать.

— Упрямый ты, Алик, всегда как клещ вцепляешься. Дней через десять после спуска пойду сдаваться твоим коновалам. Вот что ты только делать будешь, коли они меня там, здорового, как бык, насмерть залечат?

— Не волнуйся, дядя Петя, если пациент по-настоящему хочет жить, то медицина бессильна.

На самом деле, конечно, углубленное медицинское обследование прошли пока очень немногие. Если быть точным, то один Можайский. В другой истории он умер еще в девяностом году, но в этой продолжал жить, и мне хотелось, чтобы такое положение дел сохранялось как можно дольше. Бунге пока успешно отбрыкивался, ссылаясь на занятость, но в случае с Титовым я не собирался уступать. Просто потому, что помнил из прошлой жизни — он умер довольно рано, но вот когда именно и, главное, что тому было причиной — вот тут память мне ничего не говорила.

Ну, а Бунге, коли он так настаивает, пусть сначала завершит реорганизацию комитета министров, а потом, если успеет, ложится лечиться. Это его выбор.

Комитету министров я сдал в аренду Зимний дворец. Все равно он ни мне, ни Рите не нравился, и жить мы там не собирались. Почему не просто передал — а с какой стати я из личных средств вдруг кинусь оплачивать место работы правительства? Нет уж, на это должны идти бюджетные деньги. Мне же арендная плата лишней точно не будет, а то с финансированием Института связи уже предвидятся определенные трудности, да и жене тоже надо немного подкинуть в связи с появлением новых задач. И вообще, сообразил я, не помешает создать что-то вроде Четвертого главного управления минздрава СССР, то есть структуру, обеспечивающую поддержание здоровья первых лиц государства. И других, хоть и не первых, но очень важных. А то спохватываться, когда они уже того и гляди помрут, как-то не очень хорошо, существующая же сейчас некая «Инспекция врачебной части» при министерстве двора никуда не годится, а один Боткин от всех болезней даже меня не вылечит, не говоря уж о всех прочих. Блин, да у нас ведь даже никакого минздрава нет! Есть какая-то комиссия в МВД и довольно много всяких общественных и полуобщественных контор.

Да уж, вынужден был признаться самому себе я, император из меня пока получился тот еще. Мягко говоря, еще очень даже есть куда расти. Если, разумеется, на это хватит времени. Хотя, впрочем, всегда можно сказать, что отсутствие минздрава — это так, семечки. Вот если в преддверии войны под рукой вдруг не окажется министерства обороны, будет хуже. Значит, что? Бунге уже пожилой, так что мне придется самому быстренько составить список того, чего, с моей точки зрения, не хватает в комитете министров, и поручить Юрию Владимировичу Андропову лично отвезти бумаги в Зимний дворец.


Глава 25

Когда я весной девяносто второго года поручил полковнику Редигеру составить проект организации главного управления разведки и контрразведки, то, разумеется, не предполагал, что быстро получу желаемое. Все-таки это не такая простая задача. И, кроме того, в прошлой жизни я читал мемуары Редигера, из которых уяснил то, что автор — редкий педант и зануда. Но, как выяснилось, я его все-таки несколько недооценил. Он ухитрился провозиться с проектом год и три месяца, представив его только в июле девяносто третьего года. Причем мне было в общем-то не в чем себя упрекнуть — оплату я ему назначил не повременную, а сдельную. То есть он получил триста рублей аванса, а окончательный расчет предполагался после завершения работы. Две тысячи рублей, если мое величество сочтет написанное им приемлемым. И, в общем, я по прочтении этого документа именно к такому и склонялся.

Полковник показал себя умным человеком и не стал раздувать свой труд не только до размеров «Войны и мира», но даже до «Графа Монте-Кристо». Его доклад был примерно с роман Достоевского «Игрок», то есть довольно тонким. Правда, Федор Михайлович потратил на свое творение меньше месяца, а не год с лишним, но оправданием Редигеру могло служить то, что он писал сам, а Достоевский диктовал стенографистке, на которой сразу по завершении работы женился.

Неожиданности в документе начались сразу, еще во вступлении. Там Редигер, которого, кстати, звали как Можайского, то есть Александр Федорович, утверждал, что имеется настоятельная необходимость в специальном государственном органе, координирующем работу всех военных ведомств России, то есть армии, флота морского и флота воздушного. Он предлагал назвать эту контору «Комитетом государственной обороны» и подчинить ее непосредственно императору, который в случае войны автоматически становится верховным главнокомандующим. А само управление разведки и контрразведки должно стать подразделением вышеупомянутого комитета, ибо его деятельность не может быть ограничена только рамками армии либо любого из флотов. Ну, а дальше шел довольно подробный проект создания того самого управления. Правда, в нем иногда попадались незнакомые мне слова, но, с моей точки зрения, они документ не портили, а лишь добавляли ему академичности. В общем, я вызвал полковника на беседу, где почти сразу спросил:

— Как лично вы себе представляете персональный состав предлагаемого вами комитета?

Александр Федорович ответил без малейшей задержки:

— Драгомиров, Куропаткин, Милютин, Макаров, Можайский.

— И Редигер, — дополнил я. — Вы же понимаете, что организовывать главное разведывательное управление придется вам, и руководить им тоже?

— Да, ваше императорское величество.

— Еще один вопрос. Какой именно из Милютиных имеется в виду? Их много.

— Разумеется, Дмитрий Алексеевич.

— А ничего, что ему уже хорошо за семьдесят?

— Несмотря на возраст, Дмитрий Алексеевич сохраняет ясный ум и отменное здоровье.

Я кивнул, потому что помнил из прошлой жизни — Милютин дожил почти до ста лет, причем под конец ухитрился не впасть в маразм, то есть еще лет десять он точно проработает. А может, и все пятнадцать.

— Ну что же, мне остается надеяться, что проект организации Комитета обороны получится у вас несколько быстрее, чем этот.

— Да, ваше величество, я справлюсь за два месяца, ведь многое уже обдумано.

— Хорошо, за вознаграждением зайдите в бухгалтерию, сопровождающий покажет, где она. До свидания, причем, как я надеюсь, оно произойдет не позже названного вами срока.

Все правильно, подумал я после того, как Редигер ушел. В России сейчас действительно какая-то странная ситуация с высшим военным руководством. Военный министр морскому флоту не начальник. Воздушному тоже, так оно само собой получилось. Генштаба нет, есть только его академия. Хотя она скорее не его, а имени него. Верховный главнокомандующий отсутствует. Нет, я хоть и человек по натуре и образованию мирный, но даже мне ясно — тут что-то не так.

Правда, Редигер предлагает становиться верховным главнокомандующим мне. Ну и что? При необходимости я всегда смогу назначить первого заместителя и свалить на него ту часть своих обязанностей, в которой ничего не понимаю. Вон, в двадцать первом веке почти все президенты являются по совместительству еще и главнокомандующими, даже те, кто в армии отродясь не служили, а то и вообще женщины, и ничего. А император — он, по-моему, все-таки круче президента. Интересно, положена ли мне доплата за еще одну должность? С одной стороны, вроде как нет, а с другой — да что же это будет за верховный, на общественных-то началах? В общем, тут надо вдумчиво чесать в затылке.

Сразу после того, как началось какое-то движение по пути к военной реформе, немного прояснилось и в другой области, а именно — в земельном вопросе.

Тут, говоря образно, но нисколько при этом не преувеличивая, была полная задница. Суть ее состояла в том, что после реформы Александра Второго (чтоб ему на том свете икнулось, вредителю) у крестьян осталось даже меньше земли, чем было до нее. И за эти жалкие огрызки надо было еще и платить, причем непрерывно! А самих крестьян стало заметно больше, так что с каждым годом земельный вопрос только обострялся.

А это, между прочим, чревато. Среди причин практически всех революций одной из главных почти везде был нерешенный земельный вопрос. И не только в России, но у нас он имел особую остроту. Просто потому, что крестьян было много. И в процентном выражении, и в абсолютном тоже. Поэтому я, естественно, давно начал думать, что тут можно сделать.

Первый из путей, который сам собой приходит в голову — это организовать переселение крестьян куда-то. В Сибирь, например, или в Казахстан. Там тоже можно хозяйствовать, если не пытаться поднять всю целину разом, а делать все постепенно и по уму.

Так как это довольно очевидный выход из положения, то додумался до него не один я. Например, еще и Столыпин — правда, в другой истории. Так вот, его ошибок тоже лучше избежать. Главное — никакой кампанейщины! Иначе получим то, что что я изучал на уроках истории в двадцатом веке, а потом самостоятельно, просто ради интереса. То есть большинство столыпинских переселенцев из просто бедняков стали люмпенами. Нет уж, мне здесь такого не надо.

Я это понимал с детства второй жизни, и подготовку к будущей переселенческой программе начал еще в восемьдесят девятом году, во исполнение чего познакомился со студентом медицинской академии Прокудиным — Горским, который уже тогда увлекался фотографией. Правда, делать цветных снимков он, естественно, еще не умел, но я познакомил его с методикой последовательной съемки через три светофильтра. И предложил отправиться в хорошо оплачиваемую экспедицию через всю Россию аж до Сахалина в качестве фотографа.

Потом в Приорат был приглашен хоть и молодой, но уже достаточно известный писатель Антон Павлович Чехов. Он и без меня собирался как раз туда, именно на Сахалин, но я напел ему о своей огромной заинтересованности, предложил финансирование и фотографа в сопровождающие. С удовольствие бы отправил вместе с ним и стенографистку, но тогда у меня под руками подходящих кандидатур не было. Зато они есть сейчас — у Риты, так что посмотрим, может, что и получится. Чехов с Прокудиным скоро должны вернуться, вот тогда и появятся красочные буклеты о прекрасных пейзажах Сибири и Дальнего востока, тамошних плодородных землях и обо всем прочем.

То есть, как и любой порядочный проект, заселение Сибири и Дальнего Востока должно было начинаться с рекламы, причем поначалу неявной и неназойливой. Но даже если с ней у меня ничего не получится, то все равно я молодец.

Во-первых, Прокудин — Горский научился делать цветные снимки значительно раньше, чем в моем прошлом. И, значит, он успеет наделать их больше, за что история наверняка скажет ему спасибо. Ну и мне за компанию тоже.

А во-вторых, Чехов не простудился по дороге. Сказалось, наверное, то, что финансовых трудностей путешественники не испытывали. Глядишь, он и не умрет от туберкулеза так рано, тем более что Боткин ухитрился переманить в Александровский институт не только Роберта Коха, но и какого-то Пауля Эрлиха, который, по словам моего лейб-медика, тоже занимался изучением возбудителя туберкулеза.


Ясное дело, многие понимали, что земельный вопрос надо как-то решать, само собой тут ничего не рассосется. Иногда среди землевладельцев даже возникали разговоры на тему «лучше самим отдать часть, чем в конце концов потерять все». Впрочем, среди тех, кому действительно было чего отдавать, подобная точка зрения особой популярностью не пользовалась. У меня она тоже энтузиазма не вызывала, и вот почему.

Реквизиции — это вещь такая, их стоит только начать, а потом и пискнуть не успеешь, как у самого все реквизируют, и хорошо еще, если этот процесс пройдет мирно, но надежды на такую благодать немного. Нет уж, лучше пусть люди делятся землей или добровольно, или не совсем, но в рамках существующего законодательства. Да, но в последнем случае у них может остаться весьма сильное недовольство властью, этот самый финт с землей провернувшее, и его лучше или вовсе избежать, или, если так не получится, то перенаправить.

И тут очень ко времени был схвачен за загребущие ручонки Поляков, про которого мне докладывал Петр Маркелович. Взяли его с поличным, материалы были готовы заранее, так что банкиру завернули руки за спину и без особой вежливости препроводили в Петропавловку, где он просидел неделю. Я же все это время тренировался.

Рита мобилизовала троих театральных деятелей, и я под их руководством, напялив парадный мундир с орденами, до упора тренировал особое выражение лица и соответствующую ему манеру держаться. То есть мурло мое должно было являть собой смесь державности (я сам точно не знал, что это такое, но настаивал — она обязана быть) со спесью, а вообще у собеседника должно было складываться впечатление, что он передо мной насекомое. Которое совершенно не жалко раздавить без малейших угрызений совести.

Наконец наблюдавшая за тренировками Рита сказала, что у меня начало неплохо получаться.

После этого Поляков был наскоро помыт, чтоб не вонял камерными ароматами, слегка причесан и доставлен в Большой Гатчинский дворец. Побрить, правда, его забыли, так что он предстал перед моим величеством, словно какой-то Абрамович.

Разумеется, встреча произошла не в любом из кабинетов, а в полуподвальной комнате, которую я оформил в стиле своих представлений о соответствующих помещениях НКВД. Массивный стол казенного вида, привинченная к полу табуретка для допрашиваемого, решетки на маленьких оконцах под потолком, сейф в углу и телефон на столе. Поляков, кажется, впечатлился.

То, что ему теперь предстояло делать, причем на постоянной основе, особой сложностью не отличалось. Заметная часть помещичьих землевладений была не просто заложена, а перезаложена, и Полякову предстояло по дешевке скупать закладные, после чего проводить (через суд, естественно) конфискацию земли и втихую, не привлекая особого внимания, передавать ее мне. Кроме того, его банк должен был развернуть обширную программу льготного кредитования землевладельцев, причем в основном тех, которые этот самый кредит отдать не смогут ни при каких условиях.

Разумеется, в конце концов эти махинации вскроются, но мое честнейшее величество будет совершенно ни при чем. Русских землевладельцев грабили бессовестные Поляковы с характерной национальностью, вот и все. А император, только узнав об этом, естественно, тут же примет меры по дальнейшему недопущению.

Ясное дело, Поляков это тоже понял, поэтому начал вякать что-то насчет не таких уж бесспорных доказательств против него.

— Лазарь Соломонович, — брезгливо скривился я, — да с чего вы взяли, будто вас кто-то собирается судить? Удар с вами в тюрьме приключится, вот и все, что напишет в заключении тюремный врач. Правда, наверное, не один удар, а много. Проще говоря, забьют вас там ногами насмерть. Или вы думаете, что я позволю потом произвести хоть сколько-нибудь  объективное расследование этого прискорбного события? Тогда вынужден разочаровать — его не будет.

— Неужели вы, ваше величество, пойдете на такое? — попытался изумиться Поляков, но как-то не очень убедительно. Он ведь наверняка неплохо разбирался в людях и ясно видел, что я не играю и действительно готов прибить его хоть прямо сейчас. Правда, не вышеописанным способом, а просто пристрелить, но вовсе не из-за гуманизма, а от лени. Ну не люблю я банкиров, тем более таких!

— Разумеется, а вот не надо воровать у меня. Тащили бы у своего брата, я бы вам и слова худого не сказал. Правда, за него поручиться не могу.

На лице собеседника что-то такое слегка промелькнуло — похоже, как мне и докладывали, его отношения с братом были далеки от сердечных.

— И вообще непонятно, чего вы кочевряжитесь, — продолжил я. — Вам тут светит уж всяко больше, чем вы собирались у меня попятить, неужели непонятно? Правда, придется поработать, так ведь это в вашей среде, насколько я в курсе, не зазорно.

— Ваше величество, но моя репутация!

— По-моему, вы ее сильно переоцениваете. Тут же дело не одним миллионом пахнет, кто вам за вашу, извиняюсь, репутацию хоть десятую долю таких денег даст? А вообще, конечно, я вас ни к чему не принуждаю. Перед вами абсолютно свободный выбор между работой на меня и возвращением в Петропавловку, где сегодняшним же вечером произойдет то, что я вам несколько минут назад описал. Могу предоставить четверть часа на раздумья.

Лазарь Соломонович согласился через полторы минуты, после чего в комнату зашел мужчина средних лет, одеждой похожий на преуспевающего стряпчего, а лицом на еще не родившегося Есенина. Это был один из подчиненных господина Ефимова.

— Познакомьтесь, пожалуйста, — предложил я, — с вашим новым личным секретарем, камердинером или еще кем-нибудь , пребывающим при вас неотлучно. Его задача состоит в том, чтобы убить вас, если появятся хоть малейшие признаки вашей ко мне нелояльности. Да, вам теперь, разумеется, будет запрещено покидать пределы Российской империи. В Польшу и Финляндию тоже нельзя. Если ваш сопровождающий исчезнет или, не приведи господь, умрет, то вы самое большее через несколько часов последуете за ним. Причем исполнителям будет приказано оформить это процесс по возможности более мучительно.

— А если он вдруг умрет от болезни?

— Будет именно то, что я сказал. Ведь господин Никольский с этого момента становится вашим служащим, а забота о работниках есть святой долг каждого предпринимателя, коим нельзя пренебрегать. Во всяком случае, вам. В общем, надеюсь, что вы сработаетесь. Да, кстати, у меня к вам есть еще одно предложение. Ведь ваш московский резиновый завод, мягко говоря, не радует особой прибылью? Так вот, я готов войти в долю и назначить своего управляющего, который наверняка сможет сильно повысить рентабельность производства. Причем в договоре можно будет прямо написать, что я начну получать свою долю прибыли только после того, как ваша вырастет вдвое. Зачем мне это понадобилось? Да уж не из-за дивидендов, хотя, наверное, и они лишними не будут. Просто меня перестало устраивать сотрудничество с «Треугольником». Качество у них хромает, а повлиять на руководство не так просто, завод-то американский.

Что меня удивило, тут Поляков согласился сразу, и я закончил беседу на оптимистической ноте:

— До свидания, Лазарь Соломонович. Жду от вас впечатляющих результатов.

Разумеется, я не надеялся, что этот тип вот так прямо возьмет и всю оставшуюся жизнь будет честно пахать на меня. Нет, он осмотрится и наверняка попытается как-то соскочить с крючка. Но ведь не сразу же! Наверняка успеет сделать немало, прежде чем получит свою заслуженную пулю в затылок за нелояльность. А уж после этого резиновый завод будет нетрудно прибрать в полную мою собственность.


Глава 26

Как я уже упоминал, с орденами у меня было неплохо, хотя, конечно, до Брежнева, например, еще было куда расти. Однако большинство из них я надевал только два раза в год, появляясь на публике при полном параде, а в остальных случаях обходился одним Владимиром четвертой степени. Просто потому, что он, во-первых, был действительно мой, а не всученный месячному Сашеньке Романову еще до моего появления в этом мире. А во-вторых — единственный, полученный за дело, а не просто так.

Однако летом девяносто третьего года возник риск заполучить еще экземпляр, предназначенный лично мне, причем, в отличие от Владимира, один из высших. Правда, не наш, а английский.

Королева Виктория захотела принять меня в орден Подвязки и лично вручить знак его отличия, как это было положено по статусу. Но так как она не была до конца уверена, что я его приму (все заинтересованные лица уже знали, что Александр Четвертый личность довольно своеобразная), то предварительно организовала утечку о намерениях через жену своего сына, сестру вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Ну, а маман, ясное дело, тут же поставила в известность меня.

Для беседы с ней мне пришлось ехать в Питер, в Аничков дворец.

— Как вы считаете, принимать мне орден-то? — на всякий случай поинтересовался я у маман после дежурных вопросов о ее, Ксении и Ольги здоровье.

Императрица аж задохнулась от возмущения.

— Алик, ты часто бываешь совершено несносен, — сообщила она мне.

— Знаю. Так что, не брать?

— Ты сошел с ума? Кавалерами этого ордена были все русские императоры, начиная с Александра Первого! Отказываться от такой чести невозможно.

— Рад за них, но это еще не причина и мне тоже следовать их путем. А насчет невозможности — не сказал бы. Мало ли, вдруг он по цветовой гамме с моим «Владимиром» плохо сочетается? Приглашу художников, они мне мигом и не такое обоснуют, особенно если на гонорар не поскупиться. Или попрошу духовника запретить мне брать в руки басурманскую цацку, ибо на ней наверняка нарисовано что-нибудь не очень православное. Должна же от него, долгогривого, быть хоть такая польза, в конце-то концов.

— Алик, ну ты можешь хоть иногда говорить серьезно?

— Да я в общем-то и сейчас почти серьезен. Короче говоря, меня интересует — дает ли этот орден какие-нибудь  преимущества и не накладывает ли он на меня дополнительных обязанностей? А уж потом можно будет решить, брать или не брать этот самый знак имени детали женского туалета. Как его там — орден Прокладки?

— Подвязки, дорогой сын, — тяжело вздохнула вдовствующая императрица. — Я даже сама начала сомневаться, стоит ли тебе его принимать. А вдруг ты и перед Викторией что-нибудь похожее ляпнешь? Обязанностей же особых членство в этом ордене на тебя не накладывает. Привилегий тоже не дает, просто так принято. И, кстати, чтобы ты больше с названием не путался, вот тебе история его возникновения.

Далее маман поведала, что очень давно, в середине четырнадцатого века, король Эдуард Третий танцевал на балу с графиней Солсбери. И у нее, значит, в процессе танца отвалилась та самая подвязка. Толпящийся вокруг народ заржал, но король поднял подвязку и со словами «пусть стыдится плохо подумавший об этом» привязал поднятое себе на ногу. Его слова и стали девизом нового ордена.

— Очень познавательно, — кивнул я, а сам подумал, что теперь, пожалуй, вероятность запутаться в названии только повысилась. Ибо подвязка, насколько я в курсе — это такая хреновина, при помощи которой чулки крепятся к поясу. Чтобы она упала, ее надо специально оторвать, ведь у нее же две точки крепления — сверху и снизу. А вот прокладка выпасть может только так, особенно если на даме нет трусов.

В общем, маман меня почти убедила, и по дороге домой я пришел к выводу, что, пожалуй, ненадолго смотаться в Лондон действительно не помешает сразу по нескольким причинам.

Во-первых, хамить следует только тогда, когда это принесет заметную пользу. В отказе же от ордена таковой вроде не просматривается, зато он точно покажется всей Европе откровенным хамством.

Во-вторых, королева Виктория — личность исторического масштаба. В отличие от, скажем, меня, про которого еще ничего толком не известно, в ее честь точно назовут целую эпоху. А бабушка уже старая, сравнительно скоро помрет. И что же тогда, я в свое время не смогу похвастаться перед внуками, что имел счастье лобызать ручку самой королеве Виктории? Нет, такого шанса упускать нельзя, ибо всего через семь лет на английском троне окажется ее сын Эдуард. Ну не его же потную лапу целовать, в самом деле!

И, в-третьих, поездку можно будет использовать для проведения небольшой рекламной кампании. Взять с собой недавно прошедший испытания новый автомобиль, который, в отличие от собранных на коленке предшественников, уже можно производить серийно. Мотоцикл с дельтапланом тоже не помешают. Велосипед ее величеству, пожалуй, уже поздно, возраст не тот. Хотя, если какое-нибудь  местное медицинское светило заявит о его пользе для здоровья… в общем, надо узнать, сколько сейчас берут их медицинские светила, а потом решать. Если удастся всучить королеве хоть что-нибудь, это может спровоцировать в высшем свете Англии повышенный спрос на мою продукцию.

Наконец, в Лондоне я не бывал ни в одной из жизней, а город, говорят, все-таки довольно интересный. Там даже метро есть.

Первым, кто узнал о моих планах посетить Англию, была, естественно, Рита.

— Ну, раз уж в Крым не хочешь, то немного отдохни в Лондоне, — вздохнула жена. — Только, может, не будешь брать с собой мотоцикл?

Почему-то супруга из всей моей техники самыми опасными считала мотоциклы. Когда я летал на дельтапланах, она почти не волновалась.

— Нет, взять надо обязательно, но я обещаю тебе не садиться за руль без полного комплекта защиты. Если бы тогда она на мне была, то максимум, что мне грозило бы при падении — это пара синяков.

— Ладно, что с тобой сделаешь, но только учти. Если опять там разобьешься, в тот же день возьму кувалду и лично все оставшиеся мотоциклы уничтожу. Хотя… она же, наверное, тяжелая… тогда сожгу их, вот. Разведу прямо во дворе большой костер и сожгу. Кстати, тебе там ничего не угрожает? А то мало ли, сумасшедшие везде есть.

Я на эту тему уже думал и пришел выводу, что англичанам совершенно не нужно, чтобы меня прибили прямо сейчас, да еще у них. Учитывая, что после моей смерти править будет Рита в качестве регентши при Мишке, это чревато войной, причем не только с Россией, но заодно еще и с Германией, а к такому англичане пока не готовы. Принимая же во внимание, что всякие революционеры, обитающие в Лондоне, известно кем финансируются, то они тоже не станут проявлять излишней активности. Но, правда, остаются наши. Однако тут надо распустить слухи, что ежели со мной в Англии хоть что-нибудь случится, то оба английских клуба, в Москве и в Питере, будут немедленно разграблены и сожжены разъяренной толпой. Собрать ее труда не составит, здания эти отнюдь не бедные, там наверняка найдется чем поживиться. А потом толпа займется членами тех самых клубов, ибо они тоже далеко не нищие.

Все это я и рассказал жене, уточнив, что часть работы по распространению слухов ложится и на нее.

— Слухи — это понятно, — кивнула Рита, — но ты там, пожалуйста, веди себя поосторожнее. И не только в смысле покушений. Тебе там вполне могут попытаться кого-нибудь подложить.

— Пусть пытаются, все равно у них ничего не выйдет, у меня ты есть. Потерплю как-нибудь пару недель. К тому же англичанки почти все страшные.

— Ничего, ради тебя могут найти кого поприличнее, да потом еще причесать и подкрасить. Причем вовсе не обязательно, чтобы эти мерзавки с тобой спали. Для компрометации хватит и какой-нибудь  двусмысленной сценки, а ее при желании не так трудно подстроить. В общем, будь внимателен.

Тут ее, видимо, осенило, и она с заговорщическим видом предложила:

— Знаешь что? А возьми-ка ты с собой Малю! Могу дать ей в сопровождающие еще одну, а то и двух девушек, чтобы ситуация выглядела не столь вызывающей.

С моей точки зрения, уехать от законной супруги сразу с тремя девицами выглядело более вызывающе, чем с одной, но возражать я не стал. В конце концов, Рите виднее. Но только зачем все это?

Так я жену и спросил.

— Твоему кузену Сергею надо немного поревновать, — объяснила мне благоверная. — Потом, когда точно выяснится, что никаких поводов для ревности не было, его чувства к Мале только окрепнут. Кроме того, Матильде не помешают знакомства в Великобритании. А в том, что они там у нее появятся, причем при минимальных с ее стороны усилиях, я не сомневаюсь. Ну и опять же девочка она опытная, наблюдательная, и если тебе там попробуют устроить какую-нибудь  сомнительную ситуацию, сможет заметить ее признаки заранее.

Ясно, подумал я. Жена, хоть и верит мне, но все же ничего со своим волнением сделать не может. А вдруг меня вдали от родины все-таки потянет налево? И вот, значит, девочки нужны в том числе и для наблюдения за моим «облико морале». Причем именно три, для надежности, вдруг одна Маля чего-нибудь не заметит или не пожелает заметить. Да ладно, пусть наблюдают, от меня не убудет.

Сразу после жены о моем предстоящем путешествии узнали Рогачев и Ширинкин, а потом настала очередь министров иностранных дел и двора. А как вы хотите — чтобы император ездил по заграницам свободно, подобно какому-нибудь  народовольцу? Так не бывает, по крайней мере в девятнадцатом веке в России. Мне, например, уже через день представили на утверждение примерный план поездки, их коего я с изумлением узнал, что еду в Лондон через Вену. Потом Берлин, из него в Париж, и наконец через Кале в Англию.

— Господа, — удивился я, — у вас как с географией? Что за странные зигзаги вы мне предлагаете выписывать? По-моему, кратчайший маршрут — это Питер — Берлин — Гамбург — Лондон. Ну или на корабле от нашей столицы до английской. При чем тут какая-то Вена, а уж тем более Париж?

— Ваше величество, — начал было Воронцов — Дашков, — традиции европейской дипломатии требуют…

— Не припоминаю я, чтобы они от меня что-то этакое требовали. Поэтому перед вами, господа, стоит задача обосновать именно тот маршрут, который я вам только что обозначил. Про Париж могу немного помочь — дело в том, что реорганизация охраны моей персоны еще не завершена, и до окончания этого процесса посещать такие опасные места, как Париж, мне не позволяет осознание своего долга перед Россией. Если меня там убьют, что будет делать безутешная страна? А с того дня, когда там стреляли в моего незабвенной памяти деда и не попали только чудом, количество русских экстремистов в Париже существенно возросло. Они там, похоже, специально разводятся. Если лягушатники возмутятся, передайте им список наших революционеров, в данный момент обитающих во Франции, он есть в канцелярии моего комитета. А с Австрией решайте сами. Можете даже написать правду — я не собираюсь встречаться со столь неблагодарной скотиной, коей является Франц-Иосиф. Имеется в виду его поведение во время Крымской войны. Вот когда на трон в Австро — Венгрии сядет кто-нибудь не столь себя запятнавший, тогда и съезжу в Вену. Пока же и обычной дипломатической переписки более чем достаточно.

По выражению лица Гирса было отлично видно, что он сказал бы, имей в характере хоть немного больше решительности. Оно, это выражение, не просто говорило, а прямо-таки верещало «ваше величество, ну так же нельзя!!!».

— Можно, Николай Карлович, можно, — попытался я успокоить трепетную душу министра иностранных дел. — Вы, главное, на объеме обоснования не экономьте, и на возвышенности слога тоже. Чтоб, значит, в Вене разобрались, чего вы им понаписали, как раз к моему возвращению из вояжа.

Я пустился в путь первого августа. В Берлине ненадолго задержался, где побеседовал с Вильгельмом, передал ему приглашение погостить и личное письмо от Риты, где моя благоверная просила обратить особое внимание на охрану Георгия и его жены.

— Ты, значит, еще не имел счастья лично встречаться с бабушкой Маргариты? — усмехнулся Вилли. — Непорядок, при ее дворе уже успели отметиться все монархи Европы, включая болгарского князя.

— Ну так я‑то ей не какой-то там болгарский князь.

— Это понятно. Кстати, мне кажется, что с тобой будет искать встречи моя мать, она сейчас в Лондоне. Предупреждаю в порядке соболезнования — заболтать она может кого угодно, у нее к этому талант, в этом со мной многие согласны.

— А я могу послать. Тоже, судя по отзывам, неплохо получается.

— Куда? — не понял кайзер.

Так как он в общих чертах знал русский язык, то мне не составило труда объяснить, какой именно адрес имеется в виду.

— Пожалуй, сначала послушай, — заржал Вильгельм. — Чтобы не было повода подозревать тебя в невоспитанности. И, как мне тут недавно шепнули, ты наконец-то помирился со своей матерью?

Сказано это было хоть и с тщательно скрытым, но все же заметным беспокойством. Ибо германофобство вдовствующей императрицы для него тайной не являлось, и то, что она успешно капала на мозг Александру Третьему о невозможности иметь дело с пруссаками — тоже.

— Не волнуйся, Вилли, — улыбнулся я, — она не могла меня ни в чем убедить даже тогда, когда я был всего лишь несовершеннолетним великим князем, тем более не сможет и сейчас. А польза от нее может быть, так зачем ее упускать?

— Хм… возможно. Ну ладно, счастливого пути! После Рождества, пожалуй, приеду к тебе полетать на дельтаплане, Лилиенталю я пока не очень доверяю в смысле надежности. Да, чуть не забыл. Ты не против, если я возьму с собой одного отставного генерал-лейтенанта? Его зовут Фердинанд фон Цеппелин, и он летал на аэростатах еще во время гражданской войны в Америке, а сейчас заинтересовался дирижаблями.

Я, конечно, ответил согласием, а то ведь уже начинал потихоньку беспокоиться — куда же пропал знаменитый граф Цеппелин? Пора ведь ему уже прорезаться, пора.

За четверо суток, проведенных в Англии, она сама и ее лорды пополам с сэрами и ледями надоели мне хуже горькой редьки, а Лондона я так практически и не видел. Зато королева Виктория неожиданно оказалась очень интересной собеседницей, и я подумал, что, пока она жива, любые телодвижения, могущие быть как-то связанными с Англией, надо делать очень осторожно. А вот когда на трон взгромоздится ее престарелый сынок, другое дело. То, что на гиганта мысли он не тянет, было видно даже мне, а Маля дополнила мои наблюдения тем, что Эдуард еще и неисправимый бабник.

— Ты что, уже успела? — удивился я.

— Нет, что вы. Но Тамаре явно светит, и надо подумать, под каким предлогом она сможет часто посещать Англию.

Мой автомобиль Виктории очень понравился, и я ей его подарил, причем с небольшим велосипедом в багажнике. А мотоцикл и дельтаплан продал, причем за цену, в полтора раза превышающую себестоимость всего привезенного в Англию набора техники. Кроме того, остающийся в Англии представитель Бари еще до моего отъезда успел набрать неплохой портфель заказов.

С матерью Вильгельма Викторией мы тоже встретились. Я выразил сожаление, что Маргарита из-за необходимости заботиться о малолетних дочках и прочих государственных обязанностях не может в ближайшее время приехать ни в Германию, ни в Англию, и пригласил даму в Россию. Виктория обещала непременно воспользоваться моим приглашением, но по ее кислой физиономии было видно, что спешить она совершенно не намерена.

Ну, а я сразу после этой беседы в последний раз сел за руль бывшего своего автомобиля и потихоньку, чтобы не отстал конный эскорт, доехал до порта, где меня ждал крейсер «Память Азова».


Глава 27

Первое, что мне сообщили по возвращении из Лондона в малом секретариате (то есть, по сути дела, в бюро пропусков Гатчинского дворца) — полковник Кондратенко подал прошение о высочайшем приеме. Да, подумал я, пора бы ему и доложить, что получилось с батальоном особого назначения, который уже полгода как доведен до штатной численности и сейчас базируется в Ропше.

— О срочности он ничего не говорил? Тогда запишите его на послезавтра, двенадцать часов. И подготовьте для него документы на желтую карточку.

Постоянные пропуска во дворец были трех видов. По красному можно было пройти только в Кухонное каре. По желтому — везде, но в особые зоны, то есть гараж и Арсенальное каре — с сопровождающим. И, наконец, обладатели зеленых карт могли перемещаться по дворцу без ограничений. Никаких исключений не предусматривалось — даже у нас с Ритой были зеленые карты. Правда, с золотым тиснением по краям, что отличало их от всех прочих.

Это были не книжечки, а именно карты-то есть прямоугольники из цветного картона с текстом и фотографией, запаянные в целлулоид. Такого бардака, как при моих предшественниках, когда во дворец можно было пройти, не предъявляя вообще никаких документов, я допускать не собирался. И вообще, работы по ограждению периметра Гатчинского дворцового комплекса, то есть включая Приорат, нормальным забором уже начались.


Его императорского величества отдельный батальон особого назначения получился довольно необычным по нынешним временам. Он состоял из пяти рот — обеспечения, пулеметной, роты автоматчиков и двух стрелковых, вооруженных укороченными винтовками Мосина, то есть карабинами. Вооружение пулеметной роты состояло из четырех «Максимов» под патрон Роговцева и двух десятков пулеметов МРВ, то есть Мосина и Роговского с водяным охлаждением — тех самых изделий под пистолетный патрон, первый экземпляр которых вызвал у меня немалое изумление. Однако полковнику оружие понравилось, пулемет же с газоотводной автоматикой пока еще не дошел даже до опытной партии.

Правда, большое количество рот компенсировалось их невысокой численностью. Пулеметная рота имела численность восемьдесят человек, остальные — по девяносто пять.

— Ну и чем вы меня порадуете? — поинтересовался я у Романа Исидоровича, когда он зашел в мой кабинет на третьем этаже.

— Батальон в первом приближении боеспособен, ваше величество, — заявил полковник. — Результаты учений позволяют утверждать, что в обороне он может успешно сражаться против обычного полка. Вот в наступлении — пока нет. Не хватает выучки, и нужна хоть какая-то артиллерийская поддержка.

— Пушки Барановского вас не устраивают?

— Нет, с ними недопустимо снижается подвижность, особенно в сложных условиях.

— Так ведь хозвзвод роты обеспечения у вас тоже на повозках.

— В случае экстренного марша он может и отстать, ничего страшного. Но если к началу боя не подойдут пушки, то зачем они тогда вообще нужны?

— Логично. Значит, вам не помешают переносные орудия, не снижающие мобильности пешего подразделения. Ладно, над этим я подумаю. Как у вас со стрелковой подготовкой?

— По сравнению со всей остальной армией — отлично.

— А по сравнению с идеалом? Под ним я подразумеваю офицеров Роговцева, испытывавших новые образцы вооружения.

— Так себе, — вынужден был признать Кондратенко. — Выделяемые на батальон патроны позволяют произвести в неделю пятнадцать выстрелов на человека. Как выяснилось, для подготовки хорошего стрелка этого недостаточно. В силу чего я приказал усиленно готовить тех, кто смог достичь приемлемых результатов на первых стрельбах, их примерно треть от общего числа, а остальные — кроме пулеметчиков, естественно — делают пять выстрелов месяц. В среднем.

Вот тут я решил, что надо показать, будто я слегка разозлился, хотя, конечно, это было не так.

— Роман Исидорович, предположим, что вы на завтрак ели капусту. Я — мясную котлету, а в среднем мы с вами кушали голубцы. Пять выстрелов месяц — это вместе с автоматчиками? Чему они смогут научиться, позвольте спросить? Ведь у автомата нет режима одиночного огня, а отсекать очереди по три патрона, небось, не все еще и умеют?

Я это ляпнул не просто так, а на основании собственного опыта. У меня в прошлом году на приобретение и закрепление соответствующего навыка ушло два рожка, то есть десятимесячная норма по меркам батальона, существующего всего полгода.

— Никак нет, ваше величество, все! Правда, многие не очень хорошо.

— Вот именно. И, значит, отныне вы обязаны при возникновении любых сложностей с организацией боевой подготовки немедленно подать письменный рапорт на мое имя. Например, сейчас настоятельно необходим документ о реальной потребности в патронах. Вот, возьмите.

Я достал из ящика стола небольшой штампик и передал его собеседнику.

— Что это?

— Печать, которую вы будете ставить на конверты с вашими рапортами. С ней они дойдут до меня с минимальной задержкой. И, пожалуй, раз в месяц не помешают личные отчеты о текущем положении дел. Сегодня у нас вроде двенадцатое августа?

Я глянул на лежащий под стеклом моего стола календарь.

— Значит, начиная с сентября, жду вас пятнадцатого числа каждого месяца в десять утра с докладом. Если какие-либо обстоятельства не позволят мне провести очередную встречу, я вас извещу заранее. Вы тоже, если у вас будет аналогичная ситуация. К сентябрьскому докладу прошу подготовить ваши соображения относительно формы одежды. Что в ней хорошо, что не очень, а что срочно требует изменений. Кроме того, к ноябрю продумайте, как будете развертывать свою часть во что-нибудь более крупное. Например, в бригаду, состоящую из трех батальонов, аналогичных вашему, артиллерийского дивизиона и отдельной роты связи. Для нее уже начинает делаться техника, но, чтобы узнать ее характеристики, нужно сначала подписать вот это — обязательство о неразглашении государственной тайны. И на пути от меня зайти в канцелярию Приората, где вам оформят допуск первого уровня. Выше него только нулевой, но пока он вам для выполнения поставленных задач не нужен.

Кондратенко подставил подпись за галочкой в документе и спросил:

— Ваше величество имеет в виду телефонные аппараты, могущие быть развернутыми прямо в поле?

— Да, но не только. Думаете, вы зря расписывались? Слушайте тайну. Недавно в России разработана аппаратура для беспроводной телеграфной связи. То, что предлагается для бригады, располагается на пароконной повозке и обеспечивает гарантированную дальность связи до ста пятидесяти километров. Ночью и без стопроцентной гарантии — до пятисот. Кроме того, скоро начнут производиться переносные станции с возможностью работы в телефонном режиме. Расчет — три человека, дальность — километров тридцать.

— Неужели это возможно?

— Еще как. После оформления допуска можете зайти в Институт связи, это такой длинный сарай рядом с Приоратским замком. Там командует Евгений Викторович Колбасьев, он вам объяснит и покажет все необходимое. Далее. Возможно, бригаде не помешают два — три дельтаплана, сейчас как раз подходит к концу разработка быстросборной облегченной модели, ее в разобранном виде смогут переносить четыре пехотинца. Правда, на небольшие расстояния, общий вес около восьмидесяти килограммов. И, наконец, вот что.

Я выложил на стол последний результат творчества Роговцева — увеличенную модель его пистолета по мотивам Макарова. Получилось что-то вроде АПС, только труба пониже и дым пожиже. Режима автоматического огня нет, в магазине двенадцать патронов, но зато сравнительно длинный ствол и деревянная кобура — приклад.

— Подумайте, кому оставить старую модель, а кого перевооружить этой. Патроны те же самые. Забирайте, это вам.

Когда Кондратенко ушел, я подумал, что все тайное когда-нибудь  становится явным. И сейчас, похоже, подходит время для радиосвязи. Уже в конце текущего года, но в другой истории, Тесла запатентует свой передатчик, а Маркони заинтересуется беспроводной связью и через полтора года получит первые результаты. Правда, там Маркони занялся радиосвязью под влиянием статьи, посвященной памяти безвременно почившего Герца, а у нас он живехонек и плодотворно трудится в Институте связи, но мало ли. Вдруг на Маркони еще что-нибудь повлияет, итальянцы — они люди впечатлительные. Так что государственной тайной пусть остаются электрические схемы, а общие принципы пора уже патентовать. Причем вместе с рентгеновской лампой, прототип которой уже почти готов. Вот только как бы все это назвать? Пожалуй, самым естественным образом — икс-лучи, икс-лампа. Правда, согласно действующей русской орфографии этот самый «икс» будет читаться как «хер», ну да и хрен с ним.

А вообще, конечно, пора уже задуматься не только об опережающих патентах, но и том, что может ждать Россию в ближайшем будущем.

С японо-китайской войной все более или менее ясно — она, похоже, здесь начнется тогда же, когда началась в моей прошлой жизни, и будет протекать так же. Правда, последствия скорее всего будут другие, об этом я постараюсь позаботиться. А что у нас предвидится потом?

На востоке — боксерское восстание в Китае. Начнется оно в конце девятнадцатого века, а вовсю развернется в тысяча девятисотом году. Сейчас Россия тоже будет принимать участие в его подавлении, но я планировал слегка сместить акценты и основной упор сделать на обеспечение безопасности железной дороги. Ну зачем, скажите, русским войскам участвовать в штурме Пекина? Там и без них справятся. А вот сделать так, чтобы в районе прохождения железки остались только те китайцы, что работают на ее строительстве, а остальные разбежались — не помешает. То есть году в девяносто шестом надо потихоньку начинать вводить войска в Манчжурию. Заодно бригада Кондратенко приобретет там хоть какой-то опыт, который в дальнейшем поможет ей в войне с японцами. Ну, а в качестве переносной артиллерии придется, пожалуй, изобрести миномет. Самому, что ли, этим заняться, а то все приличные инженеры у меня наперечет и завалены срочными делами по уши. Хотя, пожалуй, именно по этой причине разработку миномета все-таки придется после кратких разъяснений, что я хочу получить, кому-нибудь  спихнуть. Должны же у Роговцева с Мосиным быть хоть какие-то ученики или просто знакомые, способные потянуть такую задачу! А специально для меня есть проблема и поважнее. Какая? Расскажу чуть позже, когда займусь ей вплотную.

И почти одновременно с боксерским восстанием начнется кризис. Кажется, мировой, но в России его последствия будут усугублены еще и неурожаем. В борьбе с которым уже появился какой-то опыт, но теперь бороться придется еще и с экономическим спадом.

Я еще в прошлой жизни не больно-то верил, что кризисы происходят по каким-то объективным причинам — если, конечно, не считать таковой человеческую жадность. Ведь что такое экономический либо финансовый кризис? Это время, когда бедные становятся нищими, а богатые — сверхбогатыми. Назовите мне хоть какое-нибудь  стихийное бедствие с таким избирательным воздействием, и тогда я, может, поверю в объективный характер экономических потрясений. Во время прошлой жизни я неоднократно наблюдал подобное своими глазами и твердо уверился, что принцип «кто с этого поимел, тот это и провернул» работает безукоризненно. Ради интереса можете почитать описание Великой депрессии конца двадцатых годов двадцатого века. Наверняка там вам встретятся слова типа «тысячи предприятий разорялись, и их акции продавались по цене бумаги». Ага, они все-таки продавались! Это означает, что их кто-то покупал, предварительно обрушив цену. В другие времена обрушению подвергалось что-нибудь иное — например, курс национальной валюты. То есть любой кризис, по-моему, начинается с того, что собирается группа достаточно богатых и влиятельных людей, и один из них вопрошает:

— Господа, не кажется ли вам, что эти, которые считают себя народом, последнее время слишком уж зажирели?

— Вы нам всякими прелюдиями мозги не полощите, — следует ответ, — здесь не дурней вас люди сидят и сами способны понять очевидное.

После чего начинается вдумчивое обсуждение последовательности действий. Причем одно из первоочередных — не скупясь, нанять экономистов, которые правдоподобно обоснуют, что кризисы происходят по объективным и не зависящим от конкретных личностей причинам.

Жаль, но я пока не знаю, кто именно получит наибольшую прибыль от скорого кризиса в Российской империи, но пора уже начинать думать о том, как это узнать. И о том, как свести к минимуму негативные последствия для моих предприятий. А в идеальном случае — получить какую-то пользу, ибо афоризм «если некое явление нельзя предотвратить, его надо возглавить» есть не абстрактная философия, а руководство к действию. Как, например, действовал Сталин во время упомянутой депрессии — она серьезно помогла ему в проведении индустриализации. Что означает — мне нужны собственные экономисты. А я пока знаю только одного — Судейкина, причем только по фамилии, без имени, отчества и сведений о квалификации. Да и то потому, что он не то родственник, не то однофамилец жандармского полковника Судейкина, убитого народовольцами в восемьдесят третьем году. Значит, надо искать еще, одного в любом случае будет мало.

Вздохнув, я взял лист бумаги, авторучку и приступил к раздумьям — с чего начать распоряжение о поиске квалифицированных экономистов. И куда его после написания отправить. Вообще в секретариат или сразу Столыпину, а копию — Бунге?


Глава 28

Пожалуй, теперь можно пояснить, чем же таким, более важным, чем миномет, я был занят во второй половине лета девяносто третьего года. Так вот, это самое важное шло под кодовым названием «ММ». Нет, я не начал строить усеченную финансовую пирамиду, хотя, пожалуй, и над этим не помешает подумать. Имелся в виду механический молоток. Или, другими словами, отбойный. Его, по-моему, в будущем году вроде должен изобрести какой-то американец, но у меня нет времени ждать. К тому же мой вариант явно будет лучше, потому как в двадцатом веке, в стройотряде, мне довелось таковым не только поработать, но и позаниматься ремонтом вышедших из строя в неумелых руках студентов молотков.

Дело в том, будущая транссибирская магистраль дотянулась уже до Красноярска, и началось строительство железнодорожного моста через Енисей. Это означало, что года через два, максимум через три дойдет очередь и до участка вокруг южного берега Байкала. Или немного в стороне от самого сложного участка, как Транссиб прошел во второй половине двадцатого века. Что так, что этак без тоннелей не обойдешься, а кто их будет пробивать? С рабочей силой в тех краях, мягко говоря, есть определенные трудности. И, значит, тех рабочих, которые все-таки есть, надо заранее снабдить хоть какой-то механизацией, а иначе раньше, чем через десять лет байкальский участок в строй не войдет, а вдруг война с Японией начнется до этого срока? Выиграть же ее без железной дороги будет гораздо труднее, чем без минометов.

Первым делом я попытался понять, какой отбойный молоток надо делать — электрический или пневматический. В двадцать первом веке большая их часть была с электроприводом, но зато в двадцатом, особенно ближе началу и середине — наоборот. Несложные подсчеты показали мне, что замахиваться на технические решения из двадцать первого века рановато. Мало того, что электрический отбойный молоток получался несколько тяжелее, так еще и существенно дороже! Нет уж, не будем забегать вперед прогресса, тем более что и денег у меня далеко не бездонный источник.

Второй вопрос, встающий сразу после того, как выбран тип молотка — это каким двигателем крутить компрессор. Поначалу я склонялся к паровому, причем не с прямоточным котлом, а с самым примитивным, в виде железной бочки с проходящими внутри нее трубами подогрева воды. Насколько я в курсе, такие котлы называются огнетрубными. Так как давление больше пяти атмосфер в таком изделии получить вряд ли удастся, хотя в паровозных котлах оно уже дошло до десяти, то размеры и вес компрессорной установки будут потрясать воображение. В две тонны точно не уложиться. Хорошо, если в три получится, но твердо рассчитывать можно на четыре — четыре с половиной. В принципе, ничего особо страшного в этом нет, строится-то железная дорога, так что пусть компрессор передвигается по рельсам. Зато с топливом не будет никаких проблем — дров на трассе достаточно, она там идет через тайгу.

Правда, есть еще один тип двигателя, подходящий для заданных условий. Это так называемый нефтяной калильный, в начале двадцатого века его часто ставили на трактора. По принципу работы он ближайший родственник тех моих движков, что стояли на первых дельтапланах, но конкретное исполнение сильно отличается.

Я старался получить приемлемую для летательного аппарата удельную мощность, для чего пришлось пожертвовать диапазоном рабочих оборотов, легкостью запуска и, самое главное, ресурсом. Если же не идти на подобные крайности, то получится тяжеленный мотор — почти тонна веса на пятнадцать — двадцать сил мощности. Зато он будет настолько примитивным, что обойдется даже дешевле аналогичного паровика. Просто потому, что ему не нужен котел. И работать он сможет на любой жидкости, которая горит. Наиболее дешевая из них — сырая нефть, но вообще-то в бак такому монстру можно заливать хоть подсолнечное масло.

Пожалуй, с таким силовым агрегатом компрессорная установка получится чуть тяжелее тонны, а это значит, что рельсы ей будут уже не обязательны. Тонну можно и вручную до строящегося тоннеля дотащить, особенно если снабдить ее колесами.

Правда, при всей его всеядности на дровах такой двигатель работать все же не может. Ну так мы железную дорогу строим, которая давно пересекла Волгу. И, значит, нефть с Волги по железке быстро попадет на строительство. Ну, а в самом крайнем случае прямо на месте из дров можно гнать скипидар, он тоже сойдет.

В ноябре при моем участии было проведено совещание, на котором следовало решить — по какому же именно маршруту магистраль пройдет от Иркутска до Култука. Вариантов к тому времени осталось три. Первый-то, что потом будет названо Кругобайкальской железной дорогой, то есть от Иркутска по берегу Ангары до станции Байкал, а потом по берегу Байкала до Култука. Второй — через Олхинское плато. Третий — вдоль берега реки Иркут.

По поводу этих маршрутов у меня давно сложилось мнение, что второй вариант наиболее предпочтительный. Просто потому, что я помнил — в конце концов Транссиб именно так и прошел. И зачем тогда, спрашивается, строить сверхдорогую Кругобайкальскую дорогу? Ведь когда в сорок седьмом году потребовался ее капитальный ремонт, вдруг выяснилось, что дешевле будет построить новый отрезок по второму варианту. Ясное дело, что именно поэтому он мне нравился больше двух других.

Кроме того, я помнил, что путь вдоль берега озера обойдется намного дороже, чем планировалось, и будет требовать постоянных ремонтов. Но только как убедить в этом участников совещания?

Разумеется, у меня имелся крайний вариант, заключающийся в том, что я грохну кулаком по столу и грозно вопрошу:

— Господа, я вам самодур или кто?! Трасса пройдет через Олхинское плато, и точка.

Но все же мне хотелось хотя бы попытаться обойтись без подобных излишеств, во исполнение чего за неделю до совещания в Гатчину прибыл инженер — путеец Савримович, проводивший разведу маршрутов всех трех предлагаемых трасс. Правда, сам он склонялся к варианту вдоль берега Байкала, но я надеялся его как-то переубедить.

— Ваше величество, — попытался он урезонить меня, — вариант через Олхинское плато обойдется дороже из-за на треть большей потребной протяженности тоннелей.

— Ничего, прокопаем. Я тут на досуге отбойный молоток изобрел, он должен заметно ускорить подобные работы. Хотите, покажу? Он рядом, в Приорате, это полторы минуты езды на автомобиле. А потом там же и пообедаем, в моем комитете неплохо кормят.

Отбойный молоток я проектировал сам, к компрессору тоже приложил руки, так что они получились быстро. А нефтяной двигатель делали выпускники из Императорского высшего технического училища, в двадцатом и двадцать первом веках известного как МВТУ имени Баумана. Я им нарисовал эскизы и объяснил принцип действия, а дальше они работали сами, при необходимости консультируясь у Луцкого, так что нефтяной мотор еще не вышел из опытной мастерской. Поэтому я приспособил к делу движки, снятые с дельтапланов по причине выработки ресурса. Почти все они были работоспособны — правда, могли в любой момент встать, но для компрессорной установки это не очень страшно. Когда очередной движок издыхал, его за пятнадцать минут меняли на следующий, и испытания отбойного молотка продолжались.

— Да, с таким механизмом долбить скальные породы выйдет и быстрее, и, возможно, дешевле, — согласился Савримович, лично опробовав новинку на кирпичной стене, по-быстрому возведенной специально для испытаний. — Возможно, вы правы, и путь через плато потребует меньших расходов.

— Даже если и нет, то в любом случае он будет готов быстрее, а это важнее потенциальной экономии. Тем более — интуиция мне подсказывает, что ее не будет.

— Ваше величество, вы серьезно?

— Болеслав Устинович, ну разумеется!

— Тогда, пожалуй, и я изменю свое мнение и с сего момента начну считать наиболее предпочтительным вариант через Олхинское плато.

— А с чего так, если не секрет? Вроде вы до сих пор в подхалимаже замечены не были.

— Но вы же сами сказали, что вам помогла интуиция! А как она у вас работает, я уже знаю на примере золотых россыпей Аляски. Горный инженер Извольский, работавший там первые полтора года, мой хороший знакомый. Да и вообще про это многие знают.

Кроме меня, мрачно подумал я. Чем в вообще в моей канцелярии занимаются, если до сих пор не смогли отследить подобные слухи? Пожалуй, надо будет еще раз повторить Петру Маркеловичу, что мелочей в его работе быть не может. Если ему не хватает людей или денег, помогу, но ситуация, когда я не знаю, что про меня, оказывается, рассказывают такие интересные вещи, никуда не годится.

После обеда мы вернулись в Гатчинский дворец, где я взял карту второго варианта трассы и поинтересовался:

— Болеслав Устинович, а почему перед самым Култуком предполагается сделать такой зигзаг? Вон, тут нарисована обычная дорога, и она идет почти прямо.

— Так получится слишком большой угол подъема, допустимый для шоссе, но недопустимый для железной дороги.

Я, разумеется, не помнил наизусть весь Транссиб другой истории, но все же пару раз ездил по нему, возвращаясь домой из Комсомольска — на Амуре, когда нелетная погода не давала воспользоваться услугами Аэрофлота. И что-то мне припоминалось, что первый после Байкала поворот идет вправо, а не влево, да и сам зигзаг совсем небольшой, а не такой, как тут нарисовано, поэтому заметил:

— Прикиньте, пожалуйста, объем земляных работ, потребных для того, чтобы железная дорога прошла более прямо. А я посмотрю, где можно быстро и не очень дорого заказать несколько экскаваторов, они в любом случае пригодятся.

— Они бы и на предыдущих участках пригодились, — счел нужным уточнить инженер.

— Знаю. Но там можно было обойтись и без них, что, собственно, уже и произошло. А приобретение не очень нужного скорее всего обернулось бы недостатком необходимого. Знаете, мне тоже иногда хочется всего и сразу, но я стараюсь сдерживать такие душевные порывы. И давайте подведем предварительный итог нашей встречи. Мне удалось убедить вас в перспективности прокладки трассы через Олхинское плато?

— Да, ваше величество.

После ухода инженера я впал в легкую грусть. Дело в том, что в прошлой жизни мне так и не удалось побывать на сохранившемся отрезке Кругобайкальской железной дороги, хотя хотелось. Сначала не давала работа. Потом, уже после выхода на пенсию, я стал немного посвободнее и совсем было собрался, но ехать помешал инфаркт. Только-только восстановился после него, прикинул стоимость поездки и убедился, что она мне вполне по карману и даже не придется обращаться за помощью к сыну, как на тебе — одним прекрасным утром на прогулке встретился Шахерезад.

Уже в этой жизни я тоже поначалу собирался съездить на Кругобайкалку, когда ее построят, и своими глазами поглядеть на этот уникальный комплекс инженерных сооружений, но я считал, что к тому времени буду максимум цесаревичем, да и то и не факт. Может, у Николая свой наследник появится. А оно вон как обернулась! Мало того, что я теперь император, так еще и вынужден был лично похоронить этот проект. Теперь Кругобайкальскую железную дорогу не смогу увидеть не только я, но и никто другой тоже. Прямо как в пьесе — «Не доставайся же ты никому!». Правда, я не помню, кто вложил эту фразу в уста своего героя — Шекспир или Островский. Но напрягать память лучше не по этому поводу, а попытаться вспомнить, в чьих проспектах я уже читал про экскаваторы. Кажется, упоминание о них мне попадалось, когда я выбирал поставщика для механизмов строящейся приоратской электростанции.

Через неделю в Америку, на завод «Бьюсайрус», был отправлен заказ на три паровых железнодорожных экскаватора, а я задумался о том, что моя осведомленность, мягко говоря, далеко не беспредельна. Я не имел ни малейшего понятия о том, что, оказывается, о моей роли в освоении аляскинских золотых месторождений известно остаточно широко. И о том, в чем именно она заключалась — тоже. Ладно, это еще не такой уж важный вопрос. Но чего я еще не знаю о том, что люди знают про меня? Вот это лучше выяснить побыстрее, а то как бы не пришлось услышать что-то вроде «Сан Саныч, а как такая-то проблема решалась в двадцать первом веке?».

После недолгих раздумий я сообразил, в чем тут дело — насторожившую меня тенденцию заметить было просто некому.

Рогачев собирал сведения в среде творческой интеллигенции и среди дипломатов, а по возможности — и за границей. Рита окучивала высший свет и, частично пересекаясь с Михаилом, часть интеллигенции тоже. Зубатов держал под контролем умонастроения рабочих и мелких предпринимателей. Крупных курировал Рыбаков, и он же недавно начал создавать группу, занимающуюся крестьянским вопросом. А тем, что происходит среди инженеров и ученых, по долгу службы не интересовался никто! И виноват в этом был, естественно, его величество Александр Четвертый. А кто еще? Это мое дело — сообщить подчиненным, что я желаю знать. Они, конечно, и сами могли бы проявить инициативу, но в данном случае не смогли. Может, создать еще какую-нибудь  службу?

Дурак ты, Алик, с прискорбием вынужден был сообщить я самому себе. Старый дурак, хоть твоему организму и всего двадцать четыре года. Она у тебя уже давно есть. Называется — Императорский научно-технический комитет. Именно сам комитет, а не его канцелярия. В его задачи входит отслеживание наиболее перспективных научных и технических направлений, в том числе и путем промышленного шпионажа, подбор кадров и вопросы материального обеспечения направлений, признанных приоритетными. И как, скажите, это можно делать, не зная, о чем говорят и думают инженеры и ученые? Правильно, в лучшем случае так себе. Но председатель комитета, коего я лично глубоко уважаю и снимать совершенно не собираюсь, то есть Дмитрий Иванович Менделеев, к подобной деятельности органически не способен. Он даже простых жандармов, и то не любит. Значит, ему нужен толковый заместитель, а то ведь он уже жаловался мне на перегруженность делами комитета, мешающую его собственной научной деятельности.

И, похоже, тут всплыл еще один вопрос, а именно — отношение в обществе к жандармам. Мягко говоря, их не очень любят, а это, наверное, не есть хорошо. Но вполне объяснимо — созданием положительного имиджа жандарма никто не занимался, а вот в противоположном направлении давно и плодотворно работают всякие пострадавшие от них прогрессивные личности и примкнувшие к ним фрондирующие недоумки. И вопрос состоит вот в чем. Что лучше предпринять — попытаться изменить отношение к жандармам или создать какую-то новую организацию? К которой постепенно перетекут и функции, и лучшие кадры жандармского управления, а вот все прочие и дурная слава пусть лучше останется там, где были изначально.

Пожалуй, у меня даже есть кандидатура человека, способного все это провернуть. Правая рука генерала Бердяева и коллега Сергея Зубатова, Евстратий Павлович Медников. Созданная им московская школа филеров, как мне докладывал Сергей, была вне конкуренции не только в Москве, но и в России. А возможно, и во всем мире. Вот только, если его просто так взять и забрать в свое распоряжение, Бердяев может обидеться, да и Сергей вряд ли будет так уж доволен. Пожалуй, лучше вызвать в Гатчину всех троих, и пусть сами решают, кто из них станет председателем Комитета государственной безопасности.


Глава 29

Новшества бывают разные. Некоторые вводятся без всяких усилий, я в этом уже успел убедиться. Например, в преддверии прошлого нового года я поинтересовался на кухне, умеет ли тут кто-то готовить салат оливье. Я бы и сам его сделал, но меня останавливало отсутствие в продаже консервов с зеленым горошком, да и с майонезом в Российской империи конца девятнадцатого века обстояло не очень. Вместо него был какой-то майонский соус, но он даже на вид отличался от того, что я помнил с первого детства.

Так вот, мне ответили, что конкретно такой салат им неизвестен, но имя господина Люсьена Оливье, разумеется, знает любой уважающий себя повар. И хотя этот Оливье скончался десять лет назад, основанный им московский ресторан «Эрмитаж» по-прежнему процветает. Поэтому что прикажет мое величество — заказать упомянутый салат там, благо зимой его в принципе возможно привести из Москвы, или узнать рецепт и приготовить самим?

Я велел разузнать рецепт, но с готовкой не спешить, а то мало что тут у них получится с незнакомым блюдом. На все святки засесть в сортире — не самая лучшая идея. Пусть этот салат подается на каждый Новый год, начиная со следующего. За год его точно успеют довести до идеала, даже если поначалу что-то и пойдет не так.

И вот, значит, наступление нового, тысяча восемьсот девяносто четвертого года было отмечено появлением на нашем с Ритой столе легендарного советского салата. Правда, я почти не пью, так что уснуть мордой в нем для меня проблематично. Для Риты тоже. Кроме того, мы с женой не курим, отчего и тушить в салате бычки тоже не получится. Но зато этот оливье на вкус оказался ничуть не хуже того. Даже, пожалуй, немного лучше, несмотря на то, что вместо докторской колбасы там были раковые шейки и мясо рябчиков.

Но, к сожалению, далеко не все потребные реформы можно провести с такой легкостью. Например, если император изволит повелеть, чтобы к следующему Рождеству все земельные проблемы Российской империи были решены, то результат получится несколько отличный от желаемого. Проблемы где были, там и останутся, и хорошо еще, если к ним не добавится новых, но зато подданные убедятся, что ими правит дурак.

Летом девяносто третьего года я поручил Столыпину обдумать и представить мне соображения по поводу того, как можно хотя бы частично ослабить остроту земельного вопроса. И в конце января девяносто четвертого года Петр Аркадьевич принес мне довольно пухлую брошюру с изложением своей позиции по данному поводу.

Мда… а я‑то, наивный, думал, что только в оставленной мной России «бешеный принтер» может выплевывать законы, для введения в жизнь которых не готово абсолютно ничего. Нет ни подзаконных актов, ни мыслей, что в них должно быть отображено, ни людей, которые обязаны всем этим заниматься, ни даже денег. Зато закон входит в силу с такого-то числа, и точка!

Прямо-таки хрестоматийным примером подобного была эпопея с введением водительской категории «М», то есть прав на мопеды. Даже через три года после того, как они стали обязательными, получить их было все равно невозможно. Что дальше — не знаю, меня там уже не было, я начал новую жизнь здесь. Но помню, что на неоднократные вопросы граждан о пресловутых правах «М» власти, не моргнув глазом, отвечали — а вы получайте любую другую категорию! Вот спасибо, а то мы бы без них не догадались. Правда, вопрос, а зачем вообще нужна была возня со специальными правами на мопеды, так и остался открытым. Неужели даже на такой хрени можно получить откат или что-то распилить? Скорее всего да, ибо за головотяпство никого не наказали.

Так вот, оказалось, что и в России конца девятнадцатого века может быть то же самое. Реформы Столыпина и в той истории отличались некоторой поспешностью, здесь же он вообще предлагал ликвидировать общины в течение всего трех лет. Возможно, потому, что был на одиннадцать лет моложе. Или сказалось то, что сейчас не было ни особых крестьянских волнений, ни Думы, с оглядкой на которую ему пришлось работать в другой истории.

Я вздохнул и рассказал Столыпину, как происходит процесс проектирования летательного аппарата. О том, что сначала я лично клею небольшую модель из бумаги для получения самого общего представления о том, как будущий самолет или дельтаплан поведет себя в воздухе. Если все в порядке, то заказываю в мастерских Приората модель в масштабе примерно один к десяти, но уже с почти всеми элементами конструкции будущего изделия. Продуваю ее в небольшой аэродинамической трубе (потому что большой еще нет), затем смотрю, как модель летает, и только после этого приступаю к детальному проектированию будущего изделия. Если эту последовательность нарушить, то результат может быть самый печальный. После чего вернулся к предмету разговора.

— У вас, Петр Аркадьевич, с мой точки зрения довольно интересный проект, но вот способ его реализации нуждается в небольшой корректировке. Зачем сразу принимать закон на государственном уровне? Я бы сначала посмотрел, что получится в масштабах одной деревни. Даже, пожалуй, не одной, а трех-четырех разных. Например, чтобы одна располагалась на государственной или лично моей земле. Вторая — на землях помещика, искренне сочувствующего идеям предлагаемой аграрной реформы. Вы же, вроде, землевладелец не из мелких? Ну или еще кого-нибудь найдите, если сочтете это необходимым. Третья — на земле человека, коему глубоко плевать и на реформу, и на вас лично, да и на меня тоже. И, наконец, существуют еще и монастырские земли, там тоже наверняка будут свои особенности. Потом, при необходимости внеся коррективы по результатам первого этапа, можно будет переходить к следующему, уже в масштабах нескольких уездов. Кстати, на первых двух этапах надо будет твердо пообещать участникам эксперимента — все, что они приобретут в процессе него, так в их собственности и останется, даже если сам эксперимент будет признан неудачным. А вот если кто что потеряет, то потом ему это надо будет компенсировать, но сразу об этом ни в коем случае не объявлять.

— Почему?

— Если объявить заранее, то потерять могут решить многие и сразу всё — во всяком случае, так будет заявлено. Крестьяне в этом отношении не дураки, недавний неурожай это показал во всей красе. Например, на бесплатные обеды ломились даже те, у кого брюхо за столом не помещалось. А вот на уровне губерний компенсацию уже придется отменить, потому как казна не бездонная. Ну или оставить в сильно урезанном виде. Кстати, в губерниях реформу, по-моему, тоже лучше проводить не одновременно во всех. Тогда, если что-то вдруг пойдет совсем не так, как задумывалось, масштаб бедствия будет значительно меньше.

— В предлагаемом вами варианте сроки могут оказаться сильно затянутыми.

— Вот и составьте план-график, учитывая, что в европейской части России аграрная реформа должна начаться где-то весной девятьсот второго года, а закончиться в девятьсот седьмом. И желательно параллельно с ней запустить переселенческую программу, Транссиб к тому времени наверняка уже будет введен в строй на всем протяжении.

— В принципе начинать можно уже сейчас, предлагая к переселению места, где дорога уже есть.

— Нет, нельзя. Откуда крестьяне возьмут деньги на дорогу и обзаведение хозяйством на новом месте? Поземельный банк им на это ссуду не даст — нет положения, регламентирующего такие выдачи. Посадите кого-нибудь, дабы он прикинул, что тут можно сделать.

— Хорошо. Кстати, вы вроде искали толковых экономистов? У нас на примете есть один такой, Бунге его хорошо знает. Евгений Эпафродитович Картавцев.

Ну и ни хрена же себе отчество, подумал я. Кто это над его папой так поиздевался? Оказывается, не только в советские времена детям давали дикие погоняла (ну не именами же их назвать!) наподобие пресловутого «Даздраперма», то есть «да здравствует первое мая», но и раньше народ тоже неплохо отрывался.

— Кто он?

— Бывший управляющий Северо-западными дорогами, бывший директор Крестьянского поземельного банка, недавно отошел от дел. Писатель, правда не очень известный.

— Ох ты господи… ладно, запишите его ко мне на прием в ближайшее окно.


Когда Столыпин ушел, я позволил себе впасть в легкое разочарование. Ведь надеялся же, что он сможет придумать что-то пригодное к немедленному воплощению в жизнь! Но — увы. Такого, похоже, вообще не существует. Любое решение земельной проблемы будет иметь серьезные отрицательные последствия. Положительные, наверное, тоже, но так прямо сразу не скажешь, которые поначалу перевесят. А это важно, потому как до того момента, когда начнут работать те самые положительные, можно просто не дожить.

Для примера рассмотрим самый простой вариант типа «отнять и поделить». То есть забрать землю у помещиков и раздать ее крестьянам. Во время революции это, наверное, возможно, но в любое другое время помещики, коих притеснили всех разом, мигом объединятся и постараются урыть инициаторов столь, с их точки зрения, грабительских новаций. Причем это будет сразу, тогда как все положительные стороны подобной реформы если и проявятся, то сильно потом.

Предположим, что недовольство землевладельцев удастся как-то погасить. Террором, подкупом, сладкими обещаниями огромных дивидендов в светлом будущем — неважно. Итак, они молчат в тряпочку, хоть это и ненаучная фантастика. Что, все сразу станет хорошо?

Да вот ни хрена. Сейчас помещики, получая плату за аренду крестьянами своей земли, участвуют в товарно — денежном обороте. То есть что-то на полученные деньги покупают. Если крестьяне им не платят, а просто обрабатывают еще и их землю, то помещик продает выращенное там зерно и все равно потом тратит деньги. А что будет делать крестьянин, у которого надел вдруг увеличится почти в два раза — тоже продавать излишки? Ничего подобного, он их съест. Исполнит свою вековую и, кстати, вполне оправданную мечту — пожить не впроголодь, а хотя бы в минимальном достатке. А покупать он почти ничего не станет, ибо привык жить натуральным хозяйством. То есть товарность сельского хозяйства, и без того низкая, еще упадет, в чем нет ничего хорошего.

Ладно, предположим, что у нас море времени и мы можем подождать, пока на смену теперешним крестьянам придут их дети и внуки, выросшие в относительной сытости. Весьма относительной, кстати, то есть близкой к недоеданию. Может, они станут не столь консервативными? Очень даже может быть. Вот только их будет много, а земли сколько было, столько и останется. При сохранении теперешних темпов прироста населения самое большее через четверть века ситуация с недостатком пахотных земель повторится, только уже не будет помещиков, у которых можно что-то отобрать. К тому же не факт, что Россия сможет ждать так долго без революций и потрясений. А даже если она вдруг каким-нибудь чудом и сможет, то столько ждать не могу я.

И ведь это только один аспект, а их тут много. Вот, например, Столыпин вроде бы правильно подметил, что крестьянин по натуре своей собственник и желает именно сам обрабатывать свою землю, а не работать в коллективе на общей, как предлагают народники. И сделал из этого вывод, что никто не станет особенно радеть об общине, ибо она реализует именно коллективную форму использования земли. То есть общину, которую Петр Аркадьевич справедливо считал тормозом на пути развития сельского хозяйства России, якобы будет не очень трудно уничтожить.

Но это он явно зря. Крестьянин к ней привык, в ней жили его отцы и деды, это немаловажно. Несмотря на всю свою экономическую уродливость, она выполняет роль этакого местного собеса, то есть содержит больных и старых, если этого почему-то не могут делать их дети. А если община по факту исчезнет, то ее функции придется брать на себя государству. Или не брать, что чревато ростом социальной напряженности.

Более того, эта, блин, община дает своим членам иллюзию хоть и маленького, ублюдочного, но все же социального лифта. Мол, сейчас у какого-то мужика надел очень маленький, да половина его нарезана по неудобьям, это да. Но ведь не вечно же так будет! Надо как следует постараться, чтобы жена поскорее родила сына, а лучше сразу двух, и тогда при следующем переделе ему нарежут побольше.

Так-то оно так, но среднестатистический мужик обычно не принимает в расчет две вещи.

Во-первых, он не один такой умный, и жена есть не только у него. Трудиться будут все, и, соответственно, многие добьются результата.

А во-вторых, нельзя забывать о том, что внутри общины работает демократия. Не удивляйтесь — самая настоящая, со всеми присущими ей особенностями. Для России конца девятнадцатого века они выглядят так.

В любой деревне есть разгильдяи, которых хлебом не корми, а только дай выпить да хорошенько подраться после выпивки. Причем, что интересно, их все-таки кто-то кормит! Точнее, подкармливает и подпаивает. Кто же это там такой сердобольный? Да кулак, которого иначе еще зовут мироедом. И если на общем сходе по поводу очередного передела земли кто-то вздумает слишком уж активно качать права, да еще пытаться ущемить уважаемых людей, то в лучших традициях истинной демократии он сначала подавится своими зубами, потом будет долго залечивать переломанные вырванной из его же собственного забора жердиной ребра, а выздоровев, наконец-то поймет, куда он может засунуть свое неквалифицированное мнение, идущее вразрез с мнением большинства, которое уже все поняло. Если кулак умный, то в его деревне почти все понятливые, и демократия при переделе земли работает безукоризненно. Почти как в двадцать первом веке.

Однако если какой-то объект нельзя или очень трудно разрушить извне, можно попытаться изменить его изнутри, чтобы община со временем эволюционировала во что-то, напоминающее колхоз. Там у каждого крестьянина есть своя земля, которую никто не отнимает при переделах — это приусадебный участок. И есть общая, на которой он в режиме батрака работает за палочки трудодней. Вот на этой самой общей уже можно будет использовать и более прогрессивные агрономические приемы, и технику, а то ведь на личных участках не то что трактор — плуг многим не по карману! Сохой землю ковыряют и собираются так делать вечно.

Разумеется, далеко не все из вышеперечисленного я помнил из прошлой жизни. Просто уже потихоньку начала работать программа наблюдателей на местах. Мне же и в голову не приходило пытаться одновременно ввести ее по всей России! Серьезные новшества следует вводить постепенно. И одним из первых наблюдателями обзавелся Бежецкий уезд Тверской губернии. А что вы хотите — у меня же там аэродром, и я должен знать, что вокруг него происходит. Тем более что аэродром, в отличие от того, что в Залесье, настоящий, то есть на нем базируются настоящие самолеты. Их там уже целых две штуки, а летом девяносто четвертого года станет шесть. Это машины, в тридцатых годах двадцатого века известные как У-2, а в сорок четвертом году переименованные в ПО‑2. У меня они пока идут под первым названием, то есть «учебный двухместный». Учебный-то он учебный, однако из него при необходимости получится неплохой бомбардировщик. Истребитель — вряд ли, некого пока истреблять из-за отсутствия авиации у всех вероятных противников. Впрочем, дельтапланы скоро появятся, а с ними, пожалуй, «У-2» справится без проблем. Вот только песню «мы выпьем раз, мы выпьем два за наши славные У-два» я сочинять не буду — ни к чему поощрять пьянство в авиации. Лучше нанять какого-нибудь поэта, свести его с композитором, материально простимулировать, и пусть пишут со всех сторон правильные песни. Так, где мой блокнот? Это задача для Рогачева, он знаком со всей питерской богемой.

Ну, а возвращаясь к земельному вопросу… на самом деле не все так уж мрачно. Дело в том, что демократия — это палка о двух концах. Она так устроена, что управление ей вполне может перехватить тот, у кого больше денег (а для деревенских масштабов много и не надо), кто лучше организован и более решителен. То есть надо не только писать проекты законов о расширении возможностей выхода из общины, но и готовить летучие отряды, которые будут последовательно посещать деревню за деревней. Связавшись с местными наблюдателями, командир отряда прикинет план и начнет действовать. И вскоре задешево перекупленные шестерки переломают все кости своему бывшему хозяину. Потом бойцы отряда кого-то из них по-быстрому лишат здоровья, а оставшихся спровадят на каторгу за нарушения общественного порядка, после чего воспрянувший духом и, главное, материально простимулированный электорат на общем сходе проголосует именно так, как надо. И на землях, ранее принадлежащих мироеду, начнет помаленьку расцветать его императорского величества колхоз имени какого-нибудь святого. Или просто страстотерпца, а то ведь, небось, святых-то на всех не напасешься. И вот уже этому колхозу можно будет передать земли, которые гнусный иноверец и космополит Поляков подлым обманом выцыганил у исконно русского, а потому несколько наивного дворянства. Кстати, именно в Бежецком уезде два кандидата на отъем земли уже есть, об этом в канцелярии позаботились сразу после принятия решения о строительстве там аэродрома.

Вот только эту часть реформы поручать Столыпину никак нельзя, тут нужен человек с несколько иным складом характера. И не из землевладельцев, чтобы в нем некстати классовая солидарность не пробудилась.


Глава 30

Жизнь, к сожалению, не всегда похожа на зебру. Да, после светлой полосы обычно следует темная, но что после нее снова пойдет светлая — это, увы, не факт, я про это уже говорил. Иногда наступает полоса беспросветно черная. И в августе девяносто четвертого года убедился, что такие случаи не единичны.

Сначала, как это и положено, полоса была светлой — дядя Володя надолго свалил в Париж, а отец Сандро, великий князь Михаил Николаевич, там вообще давно сидел и возвращаться в Россию в ближайшее время не планировал, то есть путаться под моими ногами в Питере они перестали.

Дальше — больше. Достройка якобы моей личной яхты, а на самом деле броненосного крейсера «Штандарт», была закончена, и начались сдаточные испытания. Поначалу они шли без каких-либо неожиданностей, но потом понемногу пошло.

Через неделю начался подозрительный стук в одной из машин, сделанных на Путиловском заводе. То, что в нем виноват вкладыш шатуна, удалось понять далеко не сразу. Потом пошли неприятности с котлами, хоть они были и импортные, аж из самого Парижа. Чтоб я еще что-нибудь у этого Никлосса заказывал? Да ни в жизнь.

Пришлось спешно вызывать Шухова, и с его помощью удалось как-то минимизировать постоянно появляющиеся утечки пара. Но Владимир Григорьевич сказал мне, что по-хорошему котлы надо бы менять на что — либо не столь прогрессивное, ибо горбатого могила исправит.

Титов спал с лица, он дневал и ночевал на «Штандарте», и, только-только все вроде начало налаживаться, как одним далеко не прекрасным утром у меня зазвонил телефон.

— Алик, что случилось? — обеспокоенно спросила Рита — мы с ней в это время завтракали. Да уж, догадаться, что новость не из хороших, по моему лицу было нетрудно.

— Титов умер, — буркнул я, отворачиваясь.

— Дядя Петя? — ахнула жена. — Да как же так, он ведь такой большой, сильный, здоровый…

— Вот так — вечером лег спать, а утром не проснулся. Наверное, сердце. Извини, дорогая, мне нужно позвонить в несколько мест.

— Конечно, Алик, я понимаю…

Рита отодвинула тарелку с недоеденной овсянкой. Похоже, у нее, как и у меня, аппетит пропал полностью. Титова она знала хорошо и очень уважала.

Первым делом я позвонил Столыпину и озадачил его организацией похорон, предупредив, что сам на них обязательно буду.

— Да, и еще свяжитесь с министерством двора — «Штандарт» ведь по их ведомству проходит? — и передайте, что его надлежит переименовать в «Петр Титов». Если кто вздумает возражать или даже просто решит выразить свое неудовольствие — немедленно доложить мне. Вылетят уроды из министерства впереди собственного визга, можете их заранее об этом предупредить.

Следующий звонок был Ширинкину, про организацию охраны на похоронах. Потом Черевину, про то же самое.

— Алик, я тоже приду попрощаться с дядей Петей, — сочла нужным уточнить жена.

— Согласен.

Затем последовал звонок Макарову. Его в кабинете на Опытовой станции не оказалось, но секретарь там был, и я велел передать, что жду Степана Осиповича в Гатчине. Следовало обсудить, кто теперь будет достраивать ледокол, полгода назад заложенный на Адмиралтейской верфи.

Вообще-то с ним теперь явно начнутся трудности, мрачно подумал я. Идеологами такого совершенно нового типа корабля были Менделеев и Макаров. Но, к сожалению, каждый по-своему представлял себе его особенности, из-за чего уважаемый академик и не менее уважаемый адмирал уже вплотную приблизились к тому, чтобы вдрызг разругаться. Пока за постройкой ледокола надзирал дядя Петя, это было еще терпимо, потому что он слушал обоих одинаково внимательно, но делал все по-своему. Однако теперь может получиться так, что корабль к моменту спуска на воду будет представлять собой гибрид ужа с ежом, а Менделеев с Макаровым к тому же времени от вежливой ругани дойдут до таскания друг друга за бороды.

Но я всегда считал, что безвыходных ситуаций в природе не бывает, поэтому снова снял трубку телефона прямой связи с секретариатом.

— Петр Аркадьевич? Извините, сразу не сообразил, поэтому дополняю. Вызовите ко мне Крылова, это заместитель Макарова по науке на Опытовой станции. Но неофициально и так, чтобы они с адмиралом не встретились в приемной. Скажем, завтра, в три часа дня.

Возможно, Крылов сможет заменить Титова хотя бы частично. Во всяком случае, он, пожалуй, даже меньше дяди Пети склонен прислушиваться к непрошеным советчикам, но отделять в их речах зерна от плевел умеет не хуже. И посылает тоже хорошо, причем не оглядываясь на чины, я сам слышал. Ну, а что он вчерашний студент и многим покажется слишком молодым для руководителя проекта… ничего, для этого есть я. Помогу. Кстати, а почему ледокол должен быть один? Логичнее было бы иметь их три — на Балтике, на Дальнем Востоке и на севере. Но три мне сейчас не потянуть по деньгам, так что Балтика пока обойдется. Вот только второй ледокол лучше заказать за границей — например, на верфях Амстронга или Крампа. А надзор за его постройкой возложить на Макарова. Менделеев же пока пусть занимается организацией производства пироколлодия, там еще конь не валялся. А потом, когда он разберется с промышленной химией, можно будет подумать и о третьем ледоколе, который будет построен уже по идеям Дмитрия Ивановича.

Только под вечер я освободился настолько, что появилось время задуматься на личные темы. Если не считать родственников, то в России было три человека, с полным правом общавшихся со мной на «ты». Кроме Юли с Матильдой, которые делали это, так сказать, в силу особых обстоятельств и сразу перешли к общепринятому обращению, когда обстоятельства изменились. Теперь таких людей осталось двое. Учитывая, что и Рогачев, и Зубатов старше меня, то не исключено — под конец жизни на «ты» меня будет называть только Рита. Вот ведь блин, и угораздило же залететь на такую должность, на которой и поговорить-то по-человечески почти не с кем!

Следующая полоса получилась какая-то неопределенная — я так и не смог решить, к добру или наоборот то, что стало происходить в Корее, Китае и Японии.

Первое время все шло примерно так, как я помнил из прошлой жизни. В июне в Корее началось восстание — не помню уж, кого против кого. Так как Корея официально считалась вассалом Китая, он ввел туда войска. Но так как эта же самая Корея ухитрилась каким-то образом оказаться связанной с Японией договором о взаимопомощи, японцы в порядке той самой помощи тоже ввели в нее свои войска, причем раза в три больше, чем китайцы. В Корее стало тесно и напряженно.

Китай попытался возмутиться по дипломатическим каналам — мол, договор-то договором, но где просьба правительства Кореи о военной помощи? Без нее же это просто агрессия, и ничего более.

«Просьбу вам?» — отозвались японцы. — «Не вопрос, сейчас будет». И по-быстрому устроили в Корее военный переворот. Новое правительство, естественно, в первую же минуту своей работы обратилось к Японии за помощью в изгнании из страны китайских агрессоров.

Все это прошло практически одинаково что у нас, что в другой истории — во всяком случае, насколько я ее помнил.

Но потом начались отличия.

Согласно моим сведениям из прошлой жизни, в конце июля китайцы должны были направить в Корею зафрахтованный английский пароход с войсками, а японцы — простенько и без затей его утопить. Затем расстрелять пытавшихся спастись вплавь китайцев, немного подождать, пока Англия объявит виноватым в инциденте Китай, и первого августа объявить ему войну.

Так вот, у нас ничего такого не было. Ни парохода, ни войск, ни расстрела, ни объявления войны. Вместо этого японцы в двадцатых числах августа объявили, что у них пропало какое-то неназванное плавсредство. Наверняка его захватили злые китайцы. Несмотря на то, что этот полумифический корабль фигурировал только в дипломатических нотах, а живьем его, по-моему, никто вообще не видел, англичане тут же подтвердили, что это есть вопиющее нарушение международного морского права. То есть стало ясно, что они гораздо более успешно, чем я, заранее договорились с японцами о том, кто какие куски Китая приберет к рукам по результатам войны. В общем, война была объявлена только первого сентября.

Я решил, что если задержка с этой войной означает также и задержку с русско-японской, то это хорошо. А если наоборот, то плохо. И назначил совещание по поводу того, что происходит на Дальнем Востоке, на одиннадцатое сентября.

Совещание началось с совместного доклада адмирала Макарова и морского министра Тыртова, смысл которого сводился к тому, что завоевание Кореи Японией представляет серьезную угрозу российским интересам на Дальнем Востоке. И, значит, оному надо по возможности воспрепятствовать. Как по дипломатическим каналам, имею в виду поддержку Германии, так, в самом крайнем случае, и чисто военной силой.

— Отдать японцам Манчжурию, по-вашему, будет лучше? — поинтересовался я у Тыртова, зачитывавшего доклад.

Вместо морского министра мне ответил его соавтор Макаров:

— А зачем им вообще что-то отдавать?

— Затем, — вздохнул я, — что они имеют силу, достаточную для того, чтобы забрать то, что им необходимо. Без колоний дальнейшее развитие Японии невозможно — во всяком случае, так там считают. И драться будут насмерть, до последнего солдата, они это умеют. А мы готовы защищать наши интересы в Корее или Манчжурии? Во сколько раз наша дальневосточная эскадра уступает японскому флоту?

— Его силы будут подорваны войной с Китаем, а нам поможет Германия, — не очень уверенно предположил Тыртов.

— Она нам что, даром будет помогать? Да и не верю я, что китайский флот нанесет хоть сколько-нибудь  заметный урон японскому.

— Ваше величество, китайский флот и по общему водоизмещению, и по числу орудий, и по весу полного залпа значительно превосходит японский.

— Войско ацтеков превосходило по численности отряд Кортеса в сотни раз, но это не помешало ему завоевать Мексику, причем с весьма умеренными потерями. Как позже численное преимущество турок никогда не помогало им в боях против Суворова. Боюсь, что и здесь будет то же самое. А так как надо быть готовым к самому пессимистичному варианту, то предлагаю принять, что японцы утопят половину китайского флота, вторую половину возьмут в качестве трофеев, приобретут боевой опыт, но хоть сколько-нибудь  значительных потерь не понесут. В таком случае наши морские силы там ничего сделать не смогут.

— Но нас поддержит Германия, — это уже Бунге. Он, кстати, за последние полгода сильно сдал. Похоже, Столыпину недолго оставаться главой секретариата. Скоро придется стать главой комитета министров.

— Просто так? Сомневаюсь. Что-нибудь  да потребует за поддержку. Как говорил мой отец — у России всего два союзника. Ее армия и ее флот. С флотом более или менее ясно. Что может армия?

Мне ответил военный министр Ванновский.

— Пока не вошла в строй железная дорога хотя бы до Читы — только оборонять свои земли.

— На которые никто, кроме китайских бандитов, именуемых хунгузами, нападать не собирается. Понятно. Сколько времени потребуется для проведения мобилизации в Сибири и Забайкалье?

— Порядка полугода.

— За то время японцы не только разгромят Китай, но и успеют содрать с него внушительную контрибуцию. Даже не знаю, стоит ли эту мобилизацию вообще объявлять.

— Не стоит, — подтвердил мои сомнения Витте, — это не такое уж дешевое дело. В современных условиях интересы России можно обеспечивать чисто экономическими методами, без бряцания оружием. Самое большее через два месяца я буду готов представить вашему величеству детальный план. Такой срок мне нужен потому, что надо посмотреть, как станут развиваться военные действия в Корее.

У меня, честно говоря, по этому поводу сразу возникли серьезные сомнения. В другой истории Витте тоже обещал нечто похожее — мол, мы торговлей через порт Дальний за десять лет настолько разорим японцев, что им станет не до войны. В Токио, наверное, пришли к аналогичным выводам, после чего на всякий случай отобрали у России и Дальний, и Порт — Артур, и южную ветку КВЖД до кучи. Чтоб, значит, исчез соблазн кого-нибудь разорять.

На второй день совещания стало понятно, что все присутствующие (кроме меня) так или иначе склоняются к одному из двух мнений.

Первое — под предлогом защиты территориальной целостности и государственной независимости Кореи, а потом, чем черт не шутит, и Китая — вмешаться в конфликт, имея в виду, что захват японцами западного побережья Корейского пролива закроет российскому флоту выход из Японского моря. Ну и проход туда, ясное дело. Это крайне нежелательно, и такого надо не допустить.

Ага, я тоже в курсе, что лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным. Но, блин, как добиться такого результата?

И Ванновский, и Куропаткин с разной степенью убежденности утверждали, что российская армия ляжет костьми, но выполнит любую поставленную моим величеством задачу, однако по выражению их физиономий было видно, что особо сложных задач лучше не ставить. Немного пострелять, где это не приведет к серьезным последствиям — можно. Но воевать по-настоящему — упаси господь, только лечь костьми и получится. Эти люди почему-то считали, что японцам хватит демонстрации намерений, подкрепленных несколькими выстрелами в сторону потенциального противника.

Зато и Бунге, и Витте в кой-то веки раз вдруг к собственному изумлению оказавшиеся единомышленниками, считали, что, пока идет война, делать не надо ничего. А после нее поступить как все, то есть намекнуть китайскому руководству, что условия мира могут быть и не такими грабительскими. Если, разумеется, об этом по дипломатическим каналам позаботится Россия. После того, как ей сдадут в льготную аренду что-нибудь привлекательное наподобие Ляодунского полуострова. Англия, во всяком случае, явно собирается поступить именно так.

Так, да не совсем, мысленно продолжил я. Англичане уже помогли японцам, и будут помогать на протяжении всей войны. И у них две возможности — требовать плату от китайцев за то, что они перестанут помогать Японии, или, наоборот, от японцев за продолжение помощи. Высший же пилотаж — стрясти помаленьку и с тех, и с этих, причем я сильно подозреваю, что у Виктории это получится. Мы же пока никому не помогали и не собираемся, но напакостить китайцам хуже, чем они это сделают сами себе, Россия не в состоянии. Зато может испортить игру японцам, и, значит, договариваться надо именно с ними! Во всяком случае, попытаться. Но почему же так думаю только я? В чем дело — его величество Александр Четвертый все-таки дебил или его генералы, адмиралы и министры не владеют обстановкой?

В общем, совещание закончилось почти безрезультатно. Почти — это потому, что маленький плюс от него все же остался. Я еще раз убедился, что истина, конечно, при каких-то условиях может родиться в споре, но с ничуть не меньшей вероятностью может там слегка потрепыхаться в агонии, а потом тяжко вздохнуть и отбросить копыта.


Глава 31

Часто бывает так, что пользу от какого-то события удается рассмотреть не сразу, но она тем не менее есть. Как суслик, которого не видно. Например, расширенное совещание по вопросам обстановки на Дальнем Востоке поначалу казалось мне совершенно провальным, но вскоре начали проявляться его результаты.

Руководимое Редигером свежеобразованное ГРУ, пока состоящее только из небольшого аналитического отдела, выдало свой первый доклад. Из него следовало, что англичане узнали о совещании и том, что и как на нем обсуждалось, через две недели после завершения оного. А японцы — через три, то есть скорее всего с ними поделился сведениями Лондон. Редигер в пояснительной записке к докладу предполагал, что это было проделано не агентурным путем, тут отметился аналитический отдел вроде нашего, но более эффективно работающий. В силу чего возникает необходимость в увеличении штатов и расширения финансирования.

У меня было большое желание написать на последней странице «а морда не треснет?», но я все же ограничился записью «согласен рассмотреть упомянутые вопросы после предоставления конкретных предложений по дальнейшему недопущению подобных утечек информации». Причем пошел я на усложнение резолюции вовсе не из-за того, что первая была слишком резкой, а из соображений, что такому зануде и бюрократу, как Редигер, она будет непонятна. А вот вторую он поймет прекрасно.

Однако цимес тут был не в том, что англичане в общих чертах узнали о произошедшем на упомянутом совещании. А в том, что они поверили, будто я отнесся ко всему этому словоблудию всерьез! И это, судя по дальнейшим действиям, их несколько обеспокоило.

Сначала королева Виктория прислала Рите, как своей внучке, личное письмо. Внимательно его изучив, мы с Ритой решили, что оно в значительной мере адресовано мне.

Любящая бабушка начала свое послание с выражения надежды, что после введения в строй Транссиба Великобритания и Россия станут ближе друг к другу.

Тут Рита в некотором недоумении скосила глаз на занимающую треть стены моего кабинета карту. Видимо, попыталась понять, как по транссибирской дороге можно попасть в Англию, но не смогла.

— Королева имеет в виду, что по результатам войны и Англия, и Россия приобретут какие-то владения в Китае, — пояснил я.

— А, тогда понятно, почему она дальше объясняет мне про важность склонения тебя к взвешенности в решении сложных внешнеполитических вопросах. Наверное, бабушка считает, что наша военная помощь Китаю может поставить под вопрос приобретения территорий там и Англией, и Россией?

— Я тоже так думаю. Но почему Виктория обещает свою поддержку в вопросе концессии на проведение железной дороги через Манчжурию? Я до этого по умолчанию считал, что англичане будут по мере возможности тормозить строительство Транссиба, ибо такая транспортная артерия у нас сможет оттянуть на себя часть грузопотока с морских путей.

— Или мы чего-то не понимаем и польза Англии все-таки будет, или она под видом помощи собирается нам мешать, — очертила границы вероятного развития событий жена.

Однако это было только начало. Следующим актом стала смена японских посланников в Петербурге, причем новым стал уже знакомый мне маркиз Сайондзи Киммоти. Сразу по прибытию в Питер он был, как написали «Санкт-Петербургские ведомости», удостоен высочайшей аудиенции, причем я даже не поленился напялить парадный мундир с орденами, чем вообще-то не злоупотреблял.

— Предлагаю не тратить времени на прелюдии и сразу перейти к делу, — заявил я сразу после того, как мы с японцем обменялись приветствиями.

— Не возражаю, — чуть поклонился маркиз. — Я уполномочен подтвердить, что господин Хиробуми Ито помнит все ваши устные договоренности и намерен им скрупулезно следовать. Вот его личное письмо.

— Его надо прочесть до продолжения нашей беседы или это можно сделать после?

— Решать вам, ваше величество. Письмо не содержит ничего, могущего войти в противоречие с тем, о чем мне приказано с вами поговорить. Документы же, если результаты встречи потребуют их наличия, все равно будут оформляться не сейчас. Я же заранее прошу прощения. Возможно, вопрос, исходящий от человека столь невысокого положения, как я, может показаться оскорбительным вашему величеству. Но позвольте уточнить, что его вложил в мои уста сам божественный тэнно.

Если бы мы беседовали по-русски, то маркиз услышал бы в ответ «валяйте, косяку, как-нибудь не оскорблюсь», но на английском мой ответ состоял всего лишь из «я вас внимательно слушаю».

— Не станут ли выдающиеся победы, уже одержанные нашими доблестными армией и флотом, препятствием для подтверждения вашим величеством договоренностей, достигнутых с господином Ито?

— А, вот вы о чем. Нет, не станут. Я вообще не понимаю, зачем вы хотите уменьшить как территориальные приобретения по результатам войны, так и размер грядущей контрибуции. Или это самодеятельность командования?

— О чем вы, ваше величество?

— О ходе боевых действий. Война длится всего полгода, а китайские войска разгромлены как в Корее, так и в Манчжурии, флот частично уничтожен, а оставшиеся корабли захвачены. В Пекине паника. Ваш генштаб планировал именно такое развитие событий?

— В общих чертах да, но не так быстро. Мы не могли предполагать, что китайцы вообще не станут ни к чему готовиться.

— Ошибаетесь. Они готовились очень серьезно, но не к войне, а к празднованию шестидесятилетия императрицы Цыси. А теперь давайте вспомним, о чем мы договорились с господином Ито. Россия по дипломатическим каналам приложит все усилия, чтобы помочь Японии сохранить захваченные территории и получить контрибуцию, как минимум перекрывающую затраты на ведение боевых действий. Я ничего не пропустил?

— Нет, ваше величество.

— И Японии совершенно не нужны ни Формоза, ни Пескадорские острова? Отвечать не обязательно, вопрос риторический. Но дело в том, что если Япония захочет получить их по результатам мирного договора, для заключения которого благодаря вашему напору Китай уже почти созрел, то Россия не сможет ее в этом поддержать. И не потому, что я такой нехороший, просто ситуация будет совсем другая. Что с бою взято, то свято — это понимают не только в России, но и в Англии. Однако требовать еще территорий — такое уже могут посчитать грабежом. А отказываться от просьбы Китая о перемирии — значит своими руками сужать России поле для вашей поддержки. Вас станут называть грабителями и агрессорами. Европа, если вы успели заметить, последнее время прямо-таки кичится своим миролюбием.

— Да, ваше величество, в ваших словах есть зерно истины. Но ведь вы хотели что-то предложить?

— Разумеется, а то зачем вообще было поднимать эту тему. Дайте китайцам надежду на победу. Я не военный и не берусь подавать конкретных советов, но неужели нельзя создать иллюзию, что ваши войска обессилили в наступлении, и нужен всего лишь один мощный удар, дабы изменить ход войны? Китайцы начнут готовить его, вы в это время — готовить захват Формозы и Пескадоров, а потом мощная завершающая операция — и можно приступать к мирным переговорам. Разумеется, при всемерной поддержке России. Правда, перед этим необходимо окончательно договориться о разделе зон влияния и зафиксировать результат на бумаге. Мое мнение неизменно — России нужна северная Манчжурия для прокладки железной дороги до Владивостока и как аграрная база для обеспечения продовольствием нашего Приморья. Еще раз подтверждаю, что никаких других интересов у меня в том регионе нет.

— Однако ходят слухи, что ваши адмиралы считают — там им необходим незамерзающий порт. А он может быть получен только в Корее или на Ляодунском полуострове.

— Во-первых, не только. Подходящие места есть и на нашей территории — правда, пока совершенно необорудованные. Во-вторых, слухи могут ходить, ползать, бегать и даже прыгать — я ими в своих решениях не руководствуюсь. В-третьих, адмиралы могут считать что угодно, но император в России я. Причем самодержавный. Вы удовлетворены?

— Более чем, ваше величество. Кто будет готовить документы, закрепляющие только что достигнутые договоренности?

— Если не возражаете, то мой секретариат. Разумеется, консультируясь с вами по каждому пункту.

В другой истории, насколько я был в курсе, Япония разгромила Китай столь же быстро и основательно, как в этой. И столкнулась с теми самыми трудностями, которые я обозначил перед маркизом Киммоти. Китайцы перепугались и на весь свет истошно заверещали о мире, в чем их зачем-то поддержала Америка. Аппетит же, как известно, приходит во время еды, и теперь Токио желал получить не только Корею, но и Ляодунский полуостров, и Формозу, то есть Тайвань, и Пескадоры, и желательно еще что-нибудь. То есть самураи раззявили рот на то, что им было явно не по зубам, но тогда Европа с подачи России быстро выдернула из их пасти лишнее, а оставшееся Япония как-то смогла переварить.

Теперь же я хотел, наоборот, сразу и поглубже затолкать надкусанное — нехай подавятся! То, что Порт-Артур — это мышеловка для флота, японцы сами доказали в тысяча девятьсот четвертом году. А порт Дальний имеет смысл только при наличии Южно-Китайской железной дороги, которую тогда построила Россия, а сейчас она ничего подобного делать не собирается. В общем, я как бы говорил самураям «приятного аппетита», имея в виду, что за обжорством иногда следует заворот кишок. Но даже если они обойдутся одной диареей, все равно в таком состоянии воевать с Россией им будет затруднительно.

А тут еще Англия мне неплохо подыграла. Виктория прислала еще одно письмо, теперь уже лично мне, в котором обращала внимание молодого, слегка наивного и неопытного Александра Четвертого на опасность усиления Японии рядом с нашим Дальним Востоком и предлагала свою помощь в обуздании аппетитов слишком уж разошедшегося восточного соседа. Мы с Ритой это письмо прочитали, довольно переглянулись, после чего маркизу Киммоти улыбнулась удача. Как и всякий дипломат, он заодно еще был разведчиком, и теперь в свободное от согласования пунктов тайного договора время пытался навербовать агентуру в России. И был приятно удивлен, узнав, насколько, оказывается, любит деньги пассия великого князя Сергея Матильда Кшесинская. Причем даже меня запросы Малечки слегка удивили, но японец счел, что она того стоит. И, значит, вскоре он имел удовольствие получить копию письма английской королевы русскому императору. Рита тоже не осталась без небольшого подарка — Маля прекрасно помнила экскурсию в котельную и без всяких напоминаний отдала половину полученных от японского посланника денег. Кстати, получив за это высочайшее разрешение на строительство особняка в Стрельне.


В общем, я не могу точно утверждать, что затишье на фронтах японо-китайской войны в марте девяносто пятого года явилось следствием исключительно моих усилий, но оно все же наступило, и почти сразу удалось выгодно толкнуть китайцам сто пятьдесят тысяч снимаемых с вооружения винтовок Бердана — разумеется, в комплекте с солидным запасом патронов. Ясное дело, не по официальным каналам, а через безродного космополита Полякова, причем он ухитрился наварить на операции почти сто тысяч рублей сверх того, что ему предназначалось изначально. Но, так как банкир сам в этом сознался, я решил оставить сверхплановые деньги ему.

То есть китайцы начали лихорадочную подготовку к реваншу, а японцы в это время собирали флотилию для десанта на Формозу. Кроме того, над позициями китайцев начали было летать два японских дельтаплана. Как меня просветил Вилли на основании данных своей разведки, один из них от рождения был моим, а потом я его продал англичанам в процессе визита за орденом Подвязки, а второй японцы сделали сами, по образцу, через третьи руки купив немецкий движок. Правда, летали они недолго, а потом перестали. Китайцы утверждали, что сбили их, но это вряд ли. Скорее всего движки просто выработали ресурс. Такой вывод я сделал из того, что первым пропал японский дельтаплан, бывший же мой летал еще неделю, перед тем как тоже исчезнуть. Впрочем, для разведки расположения китайских войск времени скорее всего хватило. Во всяком случае, именно так посчитал кайзер — и на всякий случай заказал мне изготовление двух десятков дельтапланов, причем в комплекте с моторами. Кроме того, он написал, что, считая меня своим другом, хочет поинтересоваться. Как, по-моему, будет лучше — доверить практикующемуся в России Цеппелину строительство дирижаблей в Германии или воздушные корабли в количестве для начала трех штук просто купить, а граф пусть продолжает стажировку?

Я ответил, что в качестве оптимального варианта вижу создание совместного производства, причем корпуса лучше делать в Германии, а моторы в России. Цеппелин, по моему мнению, уже набрался достаточно опыта для строительства цельнометаллических дирижаблей, а двигатели пока лучше получаются у нас. О том, что дирижабль без двигателей есть всего лишь большая и красивая дюралевая бочка, а двигатели без дирижабля можно ставить на что угодно, и их оторвут с руками, я уточнять не стал. Чай, Вилли не маленький, сам догадается. Пусть строит свои моторные заводы, это наверняка вызовет рост потребности в нефти, которой у Германии нет даже в колониях, а у нас ее вполне достаточно.

Тем временем в конце марта китайцы перешли в наступление, которое кончилось именно так, как могли предполагать все хоть сколько-нибудь  осведомленные люди. Уже через десять дней армия Поднебесной как организованная сила просто исчезла, хотя и раньше ей не больно-то являлась. В первых числах апреля японцы высадили десант на Формозе, а начиная с десятого числа Китай возобновил плач о том, что надо как можно скорее перейти к мирным переговорам. Причем он производился в исполнении Ли Хунчжана, которого после первых поражений назначили козлом отпущения, сняли почти со всех постов и даже собирались отправить в ссылку, но, когда припекло, быстренько извлекли на свет божий, вернули на все должности и поручили вести переговоры.

Хунчжан начал с откровенной провокации, то есть вызвал нашего посла в Пекине и предложил аренду Формозы в качестве платы за заступничество России. Ту самую, которую у Китая уже практически отобрали! Да еще прозрачно намекнул, что за столь щедрый подарок его, гада, не помешает материально простимулировать.

Посол связался со мной по телеграфу, ибо такого развития событий никто в России не предполагал, даже я, и у посла не было заранее заготовленных инструкций. Но теперь ему было телеграфировано, куда именно надо послать старого хапугу вместе с его дурой-императрицей, и Хунчжан перенаправил свои усилия на Японию.

Переговоры начались двадцатого апреля в японском городе Симоносеки. И прошли вполне ожидаемо, несмотря на увертки и скулеж Хунчжана и помощь бывшего американского госсекретаря Джона Форстера. Ему удалось снизить контрибуцию с пяти миллионов лян, как поначалу требовали японцы, до двух с половиной — и все. Между прочим, это немного больше пяти миллионов рублей — с моей точки зрения, несерьезная плата за безоговорочное поражение. В остальном же смягчить условия китайцам не обломилось.

Корея признавалась независимым государством, но это никого в заблуждение не вводило. Китай лишался Формозы, Пескадорских островов и Ляодунского полуострова, а также обязался предоставить Японии концессию на постройку железной дороги в северной Манчжурии. Потом они ее передадут нам в обмен на выкуп половины китайских долгов по репарации. То есть даже если эти самые долги вообще не принесут нам ни копейки, на разрешение строить КВЖД все равно уйдет меньше, чем гадский Хунчжан хотел получить в качестве взятки. Но я надеялся, что китайцев удастся неплохо подоить. Правда, не сейчас, а чуть позже — после подавления их боксерского восстания.

В той истории, которую я помнил из прошлой жизни, сразу после заключения мира произошла так называемая «тройственная интервенция», когда Россия, Франция и Германия в ультимативной форме потребовали от Японии отказаться от аннексии Ляодунского полуострова. Против такого совместного наезда страна восходящего солнца выступать не рискнула.

Сейчас тоже произошла попытка организовать нечто подобное, только инициативу проявили Штаты и Франция при поддержке Англии. Однако Россия и Германия заявили, что пересмотр только что по всем правилам подписанного мирного договора может создать нежелательный прецедент, а также способствовать развитию реваншистских настроений как в Японии, так и в Китае.

В общем, тройственная интервенция в новом составе не получилась. А в середине мая Киммоти представил Бунге японские предложения по обмену части китайских долговых обязательств на концессию железной дроги через Манчжурию.

Утверждающая подпись на этих документах стала последней в карьере Николая Христиановича. В конце мая он слег, а в середине июня девяносто пятого года скончался. Жалко, конечно, но сделать он смог даже больше, чем я от него ожидал.


Глава 32

— Ваше величество, просвечивающая аппаратура на икс — лучах являет собой открытие новой страницы в медицине, причем не только военной, и на ее совершенствовании нельзя экономить! — так начал доктор Боткин свой ежемесячный доклад. — Позвольте мне официально выступить с предложением наградить ее изобретателя. Или изобретателей, если их несколько.

Я вздохнул. Было бы за что награждать! Как уже говорилось, устройство рентгеновской лампы я представлял достаточно полно. А принципиальную схему источника питания для нее набросал за полчаса. Поначалу я начал было чесать в затылке — да как же собрать источник мощностью не меньше киловатта с напряжением в десятки киловольт при почти полном отсутствии элементной базы, даже ламповой? Но быстро сообразил, что постоянный ток тут не нужен, лампа сама себе выпрямитель. И особая стабильность тоже, так что сойдет давно известная катушка Румкорфа, только лучше с двойной высоковольтной обмоткой. В общем, даже на самую убогую награду мои умственные усилия не тянули. Боткин же не унимался:

— Я понимаю, что работа этих людей может быть государственной тайной, но прошу вас передать им мою личную благодарность, раз уж мне не доведется с ними познакомиться.

— Вы же со мной давно знакомы, разве нет? А награждать сам себя я не буду и комитету не дам.

— Так икс — лучи — они что, ваше изобретение?

— Да, а с чего это вы впали в такой восторг — неужели уже испытывали их на людях?

— Совершенно верно, установка нам с Николаем Александровичем Вельяминовым очень помогла при лечении сложного перелома — один казак неудачно упал с лошади на прошедших учениях лейб-конвоя. Кроме того, я подозреваю, что икс — излучатель может оказаться полезным для диагностики туберкулеза на ранних стадиях.

— Поосторожнее, икс — лучи могут быть опасны.

— Да, конечно, опыты на мышах с периодическим облучением уже проводятся, но пока заметных отрицательных результатов нет.

— Давно вы их облучаете?

— Неделю по два сеанса в день.

— Рано, месяца через два сами увидите.

— Почему вы в этом так уверены?

— Потому что икс-лучи — это явление того же порядка, что и видимый свет. А он может быть смертелен для организмов, живущих в темноте — например, некоторых микробов. Человек же за все время своего существования воздействию икс-лучей не подвергался, так что и тут скорее всего будет то же самое, что в описанном мной примере.

— Разве в солнечном спектре их нет? — поинтересовался Боткин, а я подумал, что с доктором уши надо держать востро. Ведь ни разу не физик, а какой правильный вопрос задал! И что теперь, объяснять ему про озоновый слой и радиационные пояса? Которые еще не открыты, и не скоро будут открыты. Нет, пожалуй, надо быть проще.

— Вряд ли. Во всяком случае, фотопластинки ничего не фиксируют, я проверял.

— Сочувствую, ваше величество, не своим вы делом вынуждены заниматься. Какой замечательный экспериментатор из вас бы вышел!

— А монарх, значит, такой, что лучше бы мне солнечный спектр исследовать? Вообще-то я в курсе, но другого все равно нет. Вот родит императрица сына, вырастет он умным, образованным и с большими способностями к руководящей работе — тут же отрекусь и посажу его на свое место. Дня лишнего на троне не просижу! Ну, а пока давайте то, что вы сегодня принесли на подпись.


После доклада Боткина у меня было запланировано торжественное мероприятие — награждение Попова и Герца, которые как раз в день радио, то есть двадцать четвертого апреля по юлианскому календарю и седьмого мая по григорианскому продемонстрировали потрясенной публике величайшее изобретение уходящего девятнадцатого века — радиосвязь. Она была установлена между Гатчиной и Кронштадтом, причем, чтобы не мелочиться, сразу в телефонном режиме. Надо будет заранее поставить задачу Рогачеву — у него, как он говорил, уже появились личные связи в Скандинавии. А в конце года будет оглашено завещание Нобеля об учреждении знаменитой премии, и было бы неплохо заранее застолбить места для Герца и Попова. Но потом я сообразил, что премию по физике если и дадут, то только Герцу, а за достижения в области техники ее не будет, так что Попов пролетает. Значит, надо в темпе учинять свою премию, Александровскую, пока Нобель еще телится. И давать ее за достижения в области физики, химии, медико-биологических наук и техники. А вот литература обойдется, ибо кому только за нее не давали Нобелевку в другой истории! Где только находили таких уникумов, чьи бессмертные творения в большинстве случаев вообще никто не читал. И, разумеется, премии мира у меня тоже не будет. Тут вообще лучше помолчать, ибо, как я краем уха слышал, среди культурных людей ругаться матом не принято.

Однако вскоре принцип зебры оказался в очередной раз нарушен. По идее, завершение японо-китайской войны и последовавшее за ним предоставление России концессии на постройку железной дороги через Манчжурию явно следовало считать белой полосой. Ладно, путь успешная демонстрация радиосвязи, уже обернувшаяся для Института связи валом заказов, это всего лишь ее продолжение. Хорошо, но где тогда вроде бы обязанная начаться черная полоса? То, что стало происходить в конце лета, на нее поначалу не тянуло. Впрочем, поразмыслив, я пришел к выводу, что бедная африканская лошадка тут ни при чем, это у его величества Александра Четвертого периодически что-то случается с мозгами.

Когда Рита доложила мне об успехах одной своей девочки в Англии, я, как последний дурак, поначалу даже возгордился — вот, мол, какие у нас растут кадры! Но быстро сообразил, что радоваться тут, похоже, нечему. Тамара Невельская, некогда сопровождавшая мою особу в Лондон, вскоре туда вернулась и начала увиваться вокруг английского наследника престола, Эдуарда. Причем с его полного одобрения и небезуспешно. Так вот, недавно ей улыбнулся первый успех — будущий король проболтался, что Япония намерена заказать в Англии три броненосца и четыре броненосных крейсера. Плюс наверняка что-то хочет строить сама, ибо приглашает к себе английских кораблестроителей. То есть японцы всерьез взялись за свой флот, который и до того особой слабостью не отличался.

Однако радовался я недолго, сообразив, что, пожалуй, Эдуард все же не такой идиот, чтобы сразу выболтать такую информацию только что затащенной в койку даме. А если все-таки такой, то тогда никто ему самому не стал бы рассказывать подобное.

— Да, — подтвердила мои опасения Рита, — я тоже думаю, что Тамаре эти сведения, как ты говоришь, слили. Но все равно остается вопрос — они соответствуют истине или это дезинформация? И если оно правда, то зачем ее нам предоставили? Если вранье, то тогда понятно — чтобы не допустить дальнейшего улучшения отношений между нами и Японией.

— Если правда, то цель та же самая. Ладно, попробую уточнить по другим каналам.

Вскоре уточнение произошло само собой, причем я окончательно убедился, что сведения нам целенаправленно сливают. В конце концов, могло ведь такое случиться, что кто-то случайно проболтался в присутствии наследника престола, а тот не устоял перед искушением распустить хвост перед своей пассией. Но вот что агент только что организованной разведки, не имеющий ни опыта, ни толковой легенды, ни даже внятно изложенного задания, вдруг ни с того ни с сего раздобывает важнейшие секретные сведения — такого просто не может быть. Однако Редигер с гордостью принес мне раздобытые по агентурным каналам сведения о японских заказах на английских верфях.

Ближе концу года стало понятно, что нам подсунули правду, причем даже не всю. Японцы взялись за дело всерьез, они заказали корабли не только в Англии, но и в Германии.

— Ты же понимаешь, что у меня не было повода запретить это, — сообщил Вильгельм в конце своего письма.

Я, конечно, понимал, но легче от этого не стало. Если, как было принято до недавнего времени, новые корабли российского флота будут строиться на наших верфях, то о достижении паритета с японцами можно не мечтать. А если заказывать недостающее за границей, то это будет означать замедление темпов строительства не только Транссиба, но и дороги на Кольский полуостров, ибо на все не хватит денег. Да и с кадрами у нас тоже довольно напряженно.

— Думаешь, это все против нас? — спросила Рита, когда мы с ней одним дождливым октябрьским вечером сели обсуждать международную обстановку.

— А против кого еще? У корейцев флота вообще нет, у китайцев вроде есть, но он и раньше был ни к чему не способный, а теперь и тем более. С кем еще воевать — с англичанами? Японцы, конечно, в какой-то мере сумасшедшие, но все же не настолько.

— Есть еще Испания, которой принадлежат Филиппины, а они должны представлять интерес для Токио.

— Маловероятно. На Филиппины облизываются американцы, и в Токио должны об этом знать. Хотя, конечно, было бы здорово, напади японцы на испанцев. Тогда тем предложит помощь Америка, а после изгнания с архипелага японцев заберет его себе. Хм, интересный вариант получается, но больно уж маловероятный. Хотя в Штатах у Колбасьева остались знакомые, которым можно про такое намекнуть. Однако японцы, скорее всего, на такую авантюру сейчас не пойдут.

— Но что же мы с ними не поделили?

— Сам точно не знаю, но думаю, что Дальний Восток. Они по умолчанию считают его своей зоной влияния, а тут, понимаешь, влезает Россия.

— Так ведь они получили Корею, южную Манчжурию и какие-то острова!

— Аппетит, дорогая, приходит во время еды. Теперь они захотят всю Манчжурию, а не только ее южный огрызок. Но, я думаю, не сразу, а после того, как мы построим там железную дорогу, с ней привлекательность территории сильно повысится. Кроме того, они уже помаленьку начали понимать ценность нефти, то есть скоро их заинтересует юг Сахалина. А если там найдется уголь, в чем я почти не сомневаюсь, то и весь остров. В этих стремлениях их целиком поддержит Англия, которой совершенно не нравится усиление позиций России на Дальнем Востоке.

— А усиление Японии британцам не помешает?

— «Разделяй и властвуй» — слышала такое? Сначала можно руками Японии разделаться с Россией. Потом еще чьими-нибудь  — с Японией.

— Думаешь, японцы этого не понимают?

— Наверное, все-таки понимают, особенно те, что поумнее. Но они, по-моему, надеются на действительно очень высокие темпы своего развития и на то, что война с Россией принесет им не убытки, а прибыль. Тогда в среднесрочной перспективе появится надежда победить и Англию, особенно если подгадать момент, когда та будет иметь минимум союзников.

Первая мысль о том, что можно сделать в сложившейся ситуации, пришла ко мне через день. Итак, имеем Японию, которая в принципе не против оттяпать от России кусок, но без поддержки со стороны вряд ли на это решится. Или решится, но не скоро. Есть Англия, которая согласна упомянутую поддержку оказать. Значит, что? В тот самый момент, когда Япония уже будет готова начать войну, у Англии должны возникнуть проблемы. Причем настолько серьезные, что ей станет не до поддержки своих дальневосточных союзников. И где эти проблемы можно организовать? Таких мест три — Индия, Ирландия и Южная Африка. Первые два адреса, конечно, предпочтительней — начнись там беспорядки, и Англия мигом потеряет всякий интерес к дальневосточным проблемам. Но поди там что-нибудь устрой! Нет, работать в указанных направлениях, конечно, надо, но при этом иметь в виду, что результат появится в лучшем случае через пару десятилетий.

Южная Африка в этом отношении лучше, бурские республики и без меня на ножах с англичанами. Но плохо то, что война в Южной Африке скорее всего не потребует от Великобритании напряжения всех сил. Наверняка и на поддержку японцев останется, хотя и не так много, как англам и япам хотелось бы. Значит, что? Надо сделать так, чтобы, во-первых, англо-бурская война началась не абы когда, а перед самым началом русско-японской. А во-вторых, она должна обойтись англичанам гораздо дороже, чем в другой истории. Отсюда вывод — в Трансваале и Оранжевой республике должны появиться наши резидентуры, а это означает, что пора вызывать Редигера на внеочередной доклад.

— Ваше императорское величество, — заявил мне Редигер, услышав, что я от него хочу, — во избежание недоразумений прошу уточнить цели отправки наших людей в южноафриканские республики. Причем, если это возможно, включая и стратегические. Эти республики рассматриваются вами как потенциальные враги, нейтралы или союзники?

— Если быть точным, то в идеале это они нас должны рассматривать нас как союзников, а мы — со временем ответить взаимностью на их ожидания. В общем, ваши люди должны собрать самые подробные сведения руководстве обеих республик. Сильные стороны, слабые, пристрастия, вкусы и так далее. Затем-то же самое относительно персон, пока не очень известных, но в ближайшее время могущих сильно увеличить свой политический вес. Затем выяснить, можно ли надеяться на то, что республики пойдут на создание регулярных армий. Насколько я в курсе, сейчас у них ничего подобного нет. И, наконец, надо узнать, сколь они готовы к совместным действиям против общего врага. По мере того, как выяснится все мной обозначенное, вашим людям будут ставиться новые задачи. Так что подберите для этого задания лучших.

Но девяносто пятый год все же закончился на оптимистической ноте. Во-первых, Зубатову удалось внедрить в недавно образовавшийся «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» своего человека, и в начале декабря этот «Союз» был арестован в практически полном составе, включая все руководство и лично Владимира Ильича Ульянова. А во-вторых, в самом конце декабря в Питер пришло известие о том, что в Париже на бульваре Капуцинок состоялся первый показ синематографа братьев Люмьер. Ну наконец-то, у меня вся аппаратура уже полгода как готова, проверена и ждет своего часа! Но обкрадывать Люмьеров я не хотел. Пусть наслаждаются заслуженной славой и стригут купоны со своего изобретения. Где угодно, но только не в России. Еще весной мой комитет оформил российский патент на так называемый «принцип динамической демонстрации изображений» и реализующую его аппаратуру. Могу сказать, что патент был близок к шедевру — даже я с первого прочтения не смог понять, что за хреновины там описываются. В общем, в России кинематограф будет развивать Императорский научно-технический комитет. Ибо, как совершенно справедливо говорил сидящий сейчас в только что достроенных и сданных в эксплуатацию «Крестах» Владимир Ильич — «для нас важнейшим из искусств является кино».


Глава 33

Во время первой жизни мне довелось много чего спроектировать, да и вторая в этом смысле с детства была ничем не хуже. Даже, пожалуй, лучше — в смысле более широкого диапазона проектируемых изделий. Чем мне только не приходилось заниматься! Да почти всем от воздушных шаров и дирижаблей до велосипедов, канцелярских дыроколов и реплик пистолета Макарова. Однако то, что свалилось на меня в самом конце девяносто шестого года, ни в одной из жизней аналогов не имело. Мне пришлось принять участие в созидании кареты. Да — да, того самого ящика на четырех колесах, к передней части которого для создания тягового усилия прицепляется несколько непарнокопытных животных, в просторечии именуемых лошадьми.

Вообще-то поначалу я ни о чем таком не задумывался, а просто хотел наконец-то соорудить нам с Ритой нормальный бронированный автомобиль. Благо мотор для него уже производился, и это был не более или менее освоенный четырехцилиндровый мощностью тридцать восемь лошадиных сил, а сделанная на его основе шестидесятисильная рядная шестерка. Прирост мощности получился не только за счет увеличения числа цилиндров, но и благодаря повышению степени сжатия. То, что такой мотор потреблял высокооктановый, то есть тьфу, высокоэтиловый авиационный бензин, никого не волновало, ибо предназначались эти движки исключительно для лимузинов высшего класса и дирижаблей. Для грузовиков Луцкой уже заканчивал другую шестерку — такой же мощности, но объемом пять литров и с вдвое большим весом, зато способную работать не только на самом дрянном бензине, но даже на смеси керосина с самогоном.

Однако почти сразу я задумался — а почему, собственно, строить надо только один автомобиль? Нет уж, давайте заодно посмотрим, как получится с серийным производством, и заложим аж сразу три штуки.

Броневые листы, ясное дело, заказывались с запасом. Мало ли, вдруг какой-то уйдет в брак! Все правильно, без этого не обошлось, однако брони осталось все-таки несколько больше, чем я рассчитывал, но на четвертый автомобиль все равно не хватало. Да и не из чего его было делать, четвертый-то.

И тогда Рогачева осенила идея.

— Ваше величество, — заявил он (так он меня назвал потому, что мы были не одни, беседа происходила в мастерских) — может, использовать эти два с половиной листа для создания бронированной кареты?

— А кто в ней будет ездить? — поинтересовался я, отозвав Михаила в сторону, ибо тема беседы остальных пребывающих тут явно не касалась.

— Великий князь Сергей Александрович, — пояснил Миша. — Есть подозрения, что на него готовится покушение.

Если бы разговор происходил года три — четыре назад, то моей реакцией был бы вопрос «а у них точно у самих получится, помощь не нужна?», но сейчас я уже не считал, что великому князю надо героически погибнуть. Он, конечно, человек очень неприятный в общении и явно с тараканами в голове, но с обязанностями московского генерал-губернатора справляется, и кандидатуры на его место, не вызывающей у меня сомнений, пока не наблюдалось. Так что я только спросил:

— А почему бы ему не предложить авто?

— Во-первых, он их не любит, говорил об этом не раз. Во-вторых, ты сам только что сказал, что на нормальный автомобиль тут брони не хватит. А в-третьих, не слишком ли ему жирно будет? Каретой с бронированным днищем обойдется, как мне кажется.

Вот так мне и пришлось принять участие еще и в проектировании кареты. Она была задумана по последнему слову техники — с нормальным механизмом поворота передних колес, полностью независимой подвеской на пружинно — гидравлических амортизаторах и, естественно, с пневматическими шинами. Сделали мы ее за полтора месяца, а всего через полгода она спасла дяде Сергею жизнь. Правда, эта самая жизнь оказалась в опасности во многом благодаря дремучему снобизму Сергея Александровича.

Во время последнего визита в Гатчину, когда я настоятельно советовал не только не пренебрегать мерами безопасности, но и серьезно усилить личную охрану, он одними уголками губ смог изобразить презрение и ответствовал:

— Ваше императорское величество, я считаю недостойным выказывать трусость перед лицом внутренних врагов, тем самым нанося ущерб репутации царствующего дома.

Из его речи совершенно недвусмысленно следовало, кто именно, в отличие от него, наносит репутации упомянутого дома ущерб своей выходящей за рамки приличия осторожностью. Впрочем, если дядюшка думал, что меня хоть сколько-нибудь  заденет его практически прямое обвинение в трусости, то это он зря, я и не на такое могу начхать с высокой колокольни. В общем, не хочешь сам поберечься — ну и хрен с тобою, золотая рыбка, сама ты себе злобная буратина.

— Понимаю вашу позицию, — кивнул я, — и даже в какой-то мере восхищаюсь ей. И прошу принять подарок, являющийся вещественным выражение моего восхищения.

Что интересно, карета дяде Сергею понравилась. Она мало напоминала те, что были у него кроме нее. При проектировании этого ящика на колесах я вспоминал мотоцикл одного моего соседа по подъезду из прошлой жизни, китайский чоппер по мотивам «Харлея». То есть масса каких-то сомнительной нужности хромированных железяк, торчащих в самых неподходящих местах. Правда, со временем выяснилось, что в основном это пластик под хром, но сейчас у меня такого не было, и карета, в отличие от мотоцикла из Поднебесной, сверкала натуральным покрытием всех металлических деталей.

Сергей Александрович сказал, что все смотрится очень строго и стильно, чего он от меня даже не ожидал. И забрал свою бронепалубную колесницу. Почему я ее так назвал? Да потому, что схема ее бронирования напоминала ту, что применялась на бронепалубных крейсерах. Днище под всем пассажирским отсеком и две траверсы — спереди и сзади. Передняя имела высоту метр десять, задняя — семьдесят сантиметров. Это объяснялось не какими-то высшими соображениями, а размерами броневых листов, оставшихся у меня после изготовления трех автомобилей. На Обуховском заводе только — только начинали делать броню по технологии Круппа, и когда появятся новые листы, было пока неясно. Причем дяде Сереже никто не сказал, что его карета имеет бронирование, а сам он до этого тоже не догадался и считал, что ее довольно приличный вес, требующий четверки лошадей, нужен для обеспечения должной плавности хода.

И вот, значит, когда одним прекрасным августовским утром девяносто седьмого года московский генерал-губернатор изволил вместе с супругой отправиться на богослужение, под днищем их кареты ранула бомба. Точнее, немного спереди — как раз под кучером.

Хоть сам Сергей Александрович и пренебрегал охраной, она у него все же была — правда, негласная, практически незаметная и вынужденная работать на средних дистанциях. Ее обеспечивали Зубатов с генералом Бердяевым, но тут были свои тонкости. Агенты имели приказ, согласно которому высшим приоритетом являлся захват возможных террористов в пригодном для допроса состоянии, а сохранность охраняемой персоны шла вторым пунктом. Раз уж сам великий князь не хочет хоть немного озаботиться своей безопасностью, то нельзя же агентам охранки быть святее папы римского! В общем, агент, увидев замах бомбиста, выстрелил не в корпус, а по ногам. Из-за чего бросок вышел неточным, зато сам метатель был взят живым, хоть и не совсем здоровым.

Кучера разорвало в клочья, лошадей тоже поубивало, но и великий князь, и его жена отделались контузией и легкими осколочными ранениями. Я же, прочитав радиограмму Зубатова, впал в недоумение. Террорист оказался членом партии социалистов — революционеров! А раз он кидал бомбу, то был, скорее всего, членном ее боевой организации. Ну и ни хрена же себе!

Если кто не понял, чего тут удивительного — объясняю. Боевая организация партии социалистов — революционеров в той истории была создана в тысяча девятьсот первом году. У нас же тут всего лишь тысяча восемьсот девяносто седьмой, а она уже есть! Да что же это такое делается-то? Получается, что благодаря моим стараниям по противодействию революционно — террористическому движению самая опасная из его форм возникла на четыре года раньше, чем в другой истории. Да уж, тут впору вспомнить незабвенного Шарикова — «уж душили мы их, душили…». Или Черномырдина с его бессмертным «хотели как лучше, а получилось как всегда». Хотя, если принять за аксиому, что эсеровские боевики развернулись на англо-французские деньги, то все вполне логично. М-да, пожалуй, пора принять дополнительные меры, если я не хочу на собственном опыте выяснить, насколько эффективным у меня получилось бронирование автомобилей.

Взятого живьем бомбометателя раскололи довольно быстро, но толку от этого было немного. Он знал только членов своей пятерки, причем командира — всего лишь по имени, то есть на самом деле по кличке. На этого самого «товарища Валентина» люди Зубатова с моей подачи попробовали составить фоторобот, но получилось так себе. При желании в этом портрете можно было увидеть сходство и с самим Сергеем, и с Манасевичем — Мануйловым, и даже со мной. В общем, первый блин вышел комом.

Из пятерки один застрелился при аресте, командир исчез сразу, а оставшиеся двое знали ничуть не больше метателя. То есть первый этап расследования, проведенного московской охранкой, закончился классическим тупиком. Разумеется, расследование продолжалось, но когда появятся результаты, не мог предсказать никто.

Но тут работал еще и Рогачев, который привлек химиков из комитета, и они смогли установить тип используемой взрывчатки. Это оказался мелинит, он же тринтрофенол, он же пикриновая кислота.

— Кустарное производство такой взрывчатки маловероятно, — доложил мне Михаил.

Я был с ним в общем-то согласен. Еще в первой жизни, учась в восьмом классе, я попытался получить нитрофенол, но ничего хорошего у меня не вышло. Это при том, что до этого я смог нормально приготовить и успешно взорвать так называемую «смесь Кибальчича», а потом без особых проблем получил нитроглицерин. Естественно, в качестве руководства используя не «Таинственный остров», а академическое издание «Взрывчатые вещества и их применение в горнодобывающей промышленности».

— Мелинит, как мне сказали, сейчас производится во Франции и в Японии, — продолжил Михаил. — У нас, в Англии и Штатах его производство свернуто из-за повышенной опасности этого вещества.

— То есть нас кто-то хочет убедить, что тут отметились либо японцы, либо французы, — кивнул я. — Лягушатники, конечно, могли, но при чем здесь Сергей Александрович — чем он им мешал?

— Ротшильды считают его виновным в притеснении евреев Москвы. К тому же это скорее всего первая ласточка — так сказать, проба сил. Господа социалисты действуют в полном соответствии с твоими установками — от модели к изделию, от простого к сложному. Потренировались на Сергее Александровиче, а потом можно будет замахиваться на лиц, коих, в отличие от генерал-губернатора, все-таки охраняют. Кстати, я бы и японцев со счета сбрасывать не стал, а уж англичан и тем более. В общем, твою охрану явно следует усилить, есть еще куда.

— Интересно, чем же им Мишка, который уже больше двух лет как совершеннолетний по императорским меркам, лучше меня?

— Тем, что его можно ликвидировать сначала, а тебя — сразу после этого. И на троне автоматически оказывается Кирилл Владимирович.

— Так, значит, это Мишкину охрану надо усиливать, а не мою.

— Как любит говорить ваше величество, «эту проблему нужно решать комплексно». То есть усилить и там, и там. И обеим их величествам тоже.

Здесь я с Рогачевым был полностью согласен, но решил на всякий случай предпринять еще кое-что. И вечером зашел в Приорат, к Рыбакову.

— У меня к вам довольно сложное и весьма деликатное дело, — без особых вступлений заявил я.

— Опять воровать придется? — вздохнул начальник канцелярии.

— Нет, воздействовать на тонкие струны человеческих душ. Помните, как безукоризненно вы провели операцию с женитьбой Георгия? Так вот, не помешало бы провернуть нечто подобное с великим князем Кириллом Владимировичем. Он весьма неровно дышит к своей двоюродной сестре, Виктории — Мелитте. Правда, она сейчас замужем за Эрнстом Гессенским, но это брак по принуждению, ни малейшей симпатии супруги друг к другу не чувствуют. Более того, Эрнст замечен в мужеложстве. Весной этого года жена застукала его в постели со слугой. Был скандал, и английской королеве стоило немалых трудов его замять. Подумайте, что тут можно сделать для раздувания этого скандала, имея в виду последующий развод.

— Рогачева привлекать?

— Разумеется, без его заграничных связей тут не обойтись. Но, кроме того, зацикливаться исключительно на Виктории — Мелитте не обязательно. Главное, чтобы Кирилл женился на ком-нибудь  неподобающем и без моего разрешения, а что за овца это будет — оно в общем-то без разницы.

— Сроки?

— На ваше усмотрение, но особенно это дело не затягивайте.

— Слушаюсь.

Причина моего сочувствия Кириллу Владимировичу в его личных делах состояла в том, что в цепочке наследования престола он сейчас стоял сразу после Мишки. И, значит, Кирюхе надо срочно найти свое простое человеческое счастье. Ибо его младший брат Борис, следующий в очереди на царствование, уже полгода служил моим флигель — адъютантом и даже в какой-то мере обоснованно считался моей креатурой. Во всяком случае, с отцом он не то чтобы поссорился, но назвать их отношения безоблачными не мог даже самый отъявленный оптимист. Так что, если воду действительно мутят французы, то в случае скандальной женитьбы Кирилла для них пропадет смысл в устранении меня и Мишки. Ну, а если Кирюха жениться почему-то не пожелает, то тогда, увы, вероятность его безвременной кончины несколько повысится. Короче говоря, если грохнут Мишку, этот тип не должен пережить его больше чем на неделю, надо заранее озадачить Ефимова. Пусть думает уже сейчас, дабы не пороть горячу в спешке.

Ну, а пока Кирилл еще жив и не женился, я за пределами Гатчины, если мне туда понадобится в своем облике, буду передвигаться исключительно в составе кортежа из трех бронеавтомобилей и двух обычных полугрузовых, с охраной. Причем в каком из трех броневиков поедет моя персона, заранее не будет знать никто, даже я. Это вопрос следует решать методом бросания кубика для игры в кости перед самой поездкой.

А вообще, конечно, одними оборонительными мерами тут не обойдешься. Зубатову пора думать о внедрении своих людей в появившуюся с опережением графика партию эсеров, а Рите — постараться выяснить, не успел ли это уже сделать Секеринский или еще кто-нибудь из охранки, причем в своих целях. Мне же, пожалуй, не помешает еще раз систематизировать то, что осталось в памяти от прослушанных в прошлой жизни курсов истории КПСС и научного коммунизма, после чего лично и, главное, вдумчиво побеседовать с потенциальным вождем мирового пролетариата.


Глава 34

К концу девяносто седьмого года я окончательно убедился, что мои усилия по подавлению революционного движения однозначным успехом не увенчались. Зубатов с Бердяевым смогли приблизительно оценить численность партии эсеров и получили от двух до трех тысяч человек — с моей точки зрения, огромная цифра. У большевиков, по-моему, к февралю семнадцатого года и то столько не было! Правда, опасность в основном представляла не вся партия, а только ее боевое отделение, к которому у моих людей пока подхода не имелось и сказать про него они почти ничего не могли. Единственное, что не вызывало сомнений — это его связь с питерской охранкой. Причем о ней мне уже успели доложить не только Рогачев и Рита, но даже недавно получивший генеральский чин Ширинкин.

— Считаю необходимым отстранения Секеринского, — заявил он мне.

— Евгений Никифорович, у вас уже есть материалы для его гарантированного осуждения? — ответил я вопросом на вопрос. — Или вы уже все знаете об эсерах — настолько, что новые сведения вам уже не нужны? Тогда поделитесь, пожалуйста, со мной, а то у меня пока информация весьма неполная.

— Нет, Александр Александрович, но ваша безопасность…

— От того, что покровители эсеров поймут — за ними началась охота, она только уменьшится. Нет уж, давайте не будем спешить. Лучше доложите мне план мероприятий по усилению охраны цесаревича Михаила.

— Главное из них — убедить его высочество относиться к нашим рекомендациям хотя бы вполовину так серьезно, как это делаете вы. Все остальное приложится.

— Хорошо, сам поговорю с Мишкой.

Однако сначала я съездил в Кресты и побеседовал с другим человеком. Звали его Владимир Ильич, общеупотребимая фамилия пока была Ульянов, и на днях он должен был отправиться в первую ссылку — суд дал ему три года. Крупская собиралась поехать в Шушенское с ним, но такое было возможно только для супругов, чей брак освящен церковью, отчего Ильич подал прошение о венчании прямо в Крестах. Вот, значит, я и решил в виде Юрия Андропова лично отвезти ему разрешение. Ибо давно прошли те смутные времена, когда агентов Рогачева можно было пересчитать по пальцам (правда, с задействованием и ног тоже), и их сил едва хватало на присмотр за одним Морозовым-Кориным. Сейчас, если понадобится, можно без особого напряжения сил взять под колпак весь Союз борьбы за освобождение рабочего класса, и еще останется кому присмотреть за анархистами.

— Чем же моя скромная персона заинтересовала настолько высокое начальство, что разрешение привез аж действительный статский советник? — хмыкнул Ильич.

— Вашими убеждениями, а точнее, их довольно быстрой и неожиданной трансформацией, — объяснил я. — Еще год назад вы считали Россию капиталистической страной, а сейчас явно под влиянием Плеханова пришли к выводу, что она полуфеодальная. С этим трудно спорить, и с тем, что к социальной революции надо двигаться поэтапно — тоже.

На Физиономии Ильича начали появляться первые признаки обалдения, и я продолжил:

— Но вот сами этапы вы, с моей точки зрения, обозначили весьма странно. Мол, сначала рабочий класс в союзе с либеральной буржуазией свергает самодержавие, а потом в союзе с крестьянством разбирается с буржуазией. Так?

— Ну, если отвлечься от вашей нарочитой вульгаризации проблемы, то да.

— А почему не наоборот? Ведь буржуазия, будь она хоть десять раз либеральной, именно в силу своих классовых интересов всегда будет антагонистом пролетариату. Кстати, либералы — те еще сволочи, мать родную продадут, не задумываясь, не говоря ж о каком-то там пролетариате. Вспомните историю практически всех революций. Если мы придем к консенсусу, дам почитать соответствующие материалы, у нас их много. Да таких, что волосы дыбом встанут!

Тут я осекся, ибо Ильич уже сейчас являлся обладателем заметной лысины, но будущий вождь пролетариата был выше подобных мелочей и мою бестактность проигнорировал.

— Почему не наоборот? — повторил я. — Сначала в союзе с самодержавием решительно разобраться с либеральной буржуазией, а уж потом переходить к построению социалистического общества. Так будет логичнее, ибо буржуазия за свое право эксплуатировать рабочих перегрызет глотку кому угодно, а самодержавие, если вдуматься, является последней стадией перед переходом к социализму и на самом деле против него в общем-то ничего не имеет.

— Это лично вы, господин статский советник, можете не иметь, во что, кстати, трудно поверить. Но самодержавие является выразителем классовых интересов крупного капитала и высшего реакционного дворянства.

— Да кто же вам такое сказал? Сейчас, подождите минут пять.

Я достал из портфеля флакон с растворителем, тряпочку, небольшое зеркало и, быстро отклеив с физиономии лишнюю мохнорылость, смыл грим и предстал перед Ильичом в своем каноническом облике.

— Узнали? На всякий случай представляюсь официально. Александр Александрович Романов, император. И совершенно ответственно заявляю — мне самому пока неясно, кого бы я большим удовольствием лично перестрелял — высшее дворянство или самых богатых представителей крупного капитала. Хотя, если учесть, что они все банкиры, промышленники-то победнее будут, то, пожалуй, сначала все-таки финансовых воротил. Но и совсем обделять вниманием высшее дворянство тоже никак нельзя.

Вот тут будущего Ленина наконец-то проняло всерьез, он даже на некоторое время потерял дар речи, что для него было совершенно нехарактерно.

— В общем, предлагаю подумать о возможности построения социального государства пролетариатом в союзе с самодержавием — по крайней мере, на первом этапе. И, кстати, не хотите ли сменить место ссылки? С Сибири на квадрат Б-двенадцать.

— Э… ваше величество, — очнулся от столбняка Ильич, — а где это?

— В Гатчинском дворцовом комплексе, Приоратский замок и прилегающая к нему территория площадью два гектара. Причем, если вам там не понравится, можете в любой момент по первому же требованию отправиться в Сибирь. Да, чуть не забыл. Госпожа Крупская, разумеется, может жить с вами, и венчаться, раз уж вы атеисты, для этого не обязательно. В общем, на ваше усмотрение.

Однако господину Ульянову в такой момент явно было не до какого — там венчания. Его интересовали более актуальные вопросы.

— Господин… ваше…

— Меня зовут Александр Александрович. Так ко мне и обращайтесь, если вы не против.

— Благодарю. Но почему вы считаете самодержавие и социализм родственными понятиями?

— Да потому, что они такие и есть. С какой такой стати мне все бросить и начать выражать интересы великих князей и крупных банкиров, которые, кстати, все как один вполне определенной национальности? Для меня высшей ценностью является крепкое и справедливое государство, и рабочий класс, по-моему, будет наилучшим партнером в его построении. Ведь чем идеальный госкапитализм отличается от социализма? Только самым верхним эшелоном власти. При социализме вместо монарха там будет представительный коллективный орган народовластия, а остальные различия не принципиальны и легко преодолимы при наличии политической воли. Так вот, почему бы монарху для начала не стать председателем того самого органа народовластия? Тогда социальная революция сможет пройти если и не совсем мирно, то уж во всяком случае без миллионных жертв. А при любом другом раскладе они обязательно будут, вспомните хотя бы французскую революцию.

— Ладно, Александр Александрович. Вы действительно говорите очень интересные вещи, нуждающиеся в тщательном осмыслении, и, будь я борцом-одиночкой, скорее всего, уже принял бы ваше предложение. Но сейчас мне не дает это сделать вопрос — что станет с моими товарищами по борьбе за освобождение трудового народа?

— Да то же самое, что с вами, причем в обоих вариантах. Только убеждать их придется уже вам, у меня на это просто нет времени. Кто согласится с концепцией легальной борьбы в предложенном формате — милости просим в Приорат. А для несогласных, вы уж извините, все останется как было. Как мне кажется, нелегальной борьбой лучше заниматься в Туруханском крае, нежели в Санкт-Петербурге. Или есть еще такой остров, называется Новая Земля, там тоже неплохо. Для тех же, кто примет мое предложение, уже есть поприще, где они смогут приложить свои силы и умения. Я давно задумываюсь о создании какой-нибудь  чрезвычайной комиссии по охране прав человека. Которая должна неустанно мониторить ситуацию в этой области и в случае любого нарушения немедленно докладывать мне. Но исключительно вместе с предложениями, как можно поправить дело. Плач типа «ой, все плохо, мы просто не знаем, что делать» я рассматривать не буду.

— Какие именно права имеются в виду?

— Основополагающие. Право на жизнь, на охрану здоровья, на труд с достойной оплатой, на отдых, на жилье и на свободу совести. Разумеется, далеко не все нарушения этих прав происходят от чьего-то злокозненного произвола. Значит, если чрезвычайная комиссия решит, что дело в несовершенстве текущего законодательства, она должна представить конкретные предложения по его изменению.

— И вы хотите меня убедить, что будете воплощать в жизнь все наши предложения?

— Нет, не хочу, потому что все воплощать не буду, а только разумные. Но ведь вас же насильно в комиссии никто держать не собирается! Если кому покажется, что сотрудничество с властью потеряло смысл, ему будет достаточно всего лишь заявить об этом и отправиться досиживать свой срок в ссылку. То есть хуже, чем сейчас, никому в любом случае не будет, зато может стать лучше. И вам, то есть осужденным революционерам, и народу, за счастье которого вы вроде как боретесь.

Ленин не ответил мне ни согласием, ни отказом, но я чувствовал, что он, похоже, в глубине души все решил и сейчас просто ищет достаточно весомые аргументы для того, чтобы согласиться. Потому как, во-первых, я предлагал действительно привлекательные вещи. А во-вторых, ни в какое-то там дикое Шушенское, ни тем более на Новую Землю Владимиру Ильичу явно не хотелось.

Что же касается его соратников, то они меня не пугали. Руководящий состав «Союза борьбы» был вполне вменяемым. Это потом в партию набежали всякие Троцкие, Урицкие, Свердловы и прочие политические проститутки пополам с иудушками. Кстати, о Троцком — неужели так и не удастся вспомнить его настоящую фамилию? Ведь я помнил, что по первому разу они сели почти одновременно с Лениным. А Ильич — вот он, уже полгода как сидит! Черт возьми, ведь чувствую, что когда-то слышал и могу вспомнить, а все не получается. Как же его, гада — Бернштейн? Нет, Бронштейн! Точно, Бронштейн Лев Давидович. Эврика! Теперь осталось только затребовать справку, где и за что сейчас сидит такой персонаж. Вот только сотрудничество я ему предлагать не буду, идеи перманентной революции меня вовсе не прельщают. Зато я гуманист, и мне очень жалко, что он закончит жизнь в результате удара ледорубом по черепу (брр!), да еще после продолжавшейся сутки агонии. Нет уж, будем человеколюбивы, и пусть Лев Давидович преставится тихо, спокойно и без мучений, то есть одним не очень далеким прекрасным вечером заснет на своем тюремном топчане и просто не проснется.

А жизнь тем временем шла своим чередом, и в январе девяносто восьмого года Рита сообщила мне, что она снова ждет ребенка. Оно, конечно, здорово, но это означает, что мне опять семь месяцев подряд волноваться — а вдруг родится гемофилик? Ничего, как-нибудь переживу, не в первый же раз. Тем более что я, кажется, (тьфу-тьфу через левое плечо и стук-стук по лбу за отсутствием под рукой другой деревяшки) наконец-то хоть немного адаптировался на занимаемой должности. Во всяком случае, внутренний голос уже не ноет мне чуть ли не каждый день о том, как хреново сидеть на троне и насколько все было хорошо до того, как я туда взгромоздился. А то ведь первое время он вообще вел себя как попугай у Дефо — «Бедный, бедный Алик Романов! (в смысле Робин Крузо). Куда ты попал, куда тебя занесло?». Тьфу, да и только.

Но вот, значит, не прошло и восьми лет, как я вроде втянулся. Работа, конечно, та еще, так и в прошлой жизни на службе, если вспомнить, тоже всякого дерьма хватало. А с женой мне здесь вообще повезло, хотя и там тоже не было особых поводов жаловаться. Теперь осталось только дождаться, чтобы родился сын, причем здоровый, и жизнь вообще станет замечательной.

Японцы с англичанами и прочими французами? Так на то и щука в пруду, чтобы карась не дремал. Причем упомянутый карась — это не только я, но и Россия в целом. Если припомнить все то, что я знаю из ее истории, то получается, что моя страна может быстро развиваться только при наличии внешней угрозы. Как только угроза исчезает, начинается застой, а то и вообще загнивание. У меня, в общем, тоже нечто похожее — ну, типа, еж птица гордая, пока не пнешь, не полетит. Впрочем, грех жаловаться, пока пинки идут регулярно.

Кстати, насчет угроз. Их, между прочим, иногда не так легко заметить, и это может привести к серьезным последствиям. Советскому Союзу под конец его существования никто войной не угрожал, но утверждать, что все вокруг хотели ему только добра, может только беспросветный идиот. Идеология — это ведь тоже оружие, причем ого-го какое эффективное, в основном именно им Союз и был уничтожен, пока старые партийные кадры шамкали что-то дебильное про учение Маркса, которое всесильно, потому что оно верно, а молодые прикидывали, чего бы тут еще пожирнее урвать.

Кстати, а как тут у меня сейчас обстоят дела с той самой идеологией? Да так, себе, прямо скажем. Лозунг графа Уварова «православие, самодержавие, народность» в силу своего почтенного возраста уже основательно набил оскомину, а ничего нового никто придумывать не желает. Церковь, вон, вообще по степени своего разложения догнала КПСС конца восьмидесятых годов — какое уж тут православие! В общем, пора подумать о новых лозунгах. Их, по-моему, следует строить на основе слова «справедливость». Правда, каждый ее понимает по-своему, но ведь это и хорошо! Во всяком случае, никто не рискнет выступать против слоганов типа «мы за справедливость». Как в другом времени верно заметил товарищ Шнур — «мы за все хорошее, против всей …!». И ведь никто не спорит.

Я же, будучи императором, справедливость определю как баланс прав и обязанностей. Ежели они у каждого примерно соответствуют друг другу, значит, в обществе все устроено справедливо. Правда, так не бывает, поэтому идем дальше. Если у кого-то прав до хрена, а обязанностей кот наплакал, то, значит, эта гнида пьет кровь из народа и ее, тварь такую, надо давить. Во имя справедливости, блин, то есть без всякой жалости! А если у кого наоборот, то его надо срочно спасать от кровопийц.

Все это, конечно, замечательно, в некоторой растерянности подумал я. Но с чего это вдруг меня на высокие-то материи потянуло?

И тут, если выразиться литературно, ужасная догадка закралась мне в душу. Я торопливо раскрыл сначала поминальник текущих дел, а потом, холодея — журнал посещений, после чего обессиленно откинулся на спинку стула. Мои подозрения оправдались. Как-то так получилось, что на сегодня у меня не было вообще никаких срочных дел. Дожил, называется! Вот теперь от безделья всякая хрень в голову и лезет.


Глава 35

Боксерское восстание в Китае началось, как и в другой истории, в девяносто восьмом году. Причем, как и там, у нас поначалу оно протекало не очень интенсивно, но зато очень бестолково. Отряды каких-то отморозков слонялись по Манчжурии и грабили всех подряд. Они даже пытались отметиться на трассе строящейся железной дороги, уже получившей название КВЖД, но пока охрана справлялась. Однако, разумеется, активность хунгузов явилась неплохим поводом для отправки в Манчжурию дополнительных войск, включая бригаду Кондратенко.

Однако в девяносто девятом году начали происходить события, аналогов которым я в своей памяти из прошлой жизни найти не смог. Хотя это, конечно, еще ни о чем не говорило — историю именно этого периода я знал не так чтобы уж очень. Но все же мне казалось, что коалиция против восставших, в которую вошла и Россия, была образована по инициативе Англии и Франции, а тут с идеей совместной борьбы против бандитов ко мне явился маркиз Сайондзи Киммоти.

— Разумеется, — кивнул я, — Россия никак не может остаться в стороне. Мы уже начали перемещать в Манчжурию войска из европейской части страны.

— Ваше величество, позвольте уточнить, что, по нашим сведениям, восставшим покровительствуют на самом верху, в Пекине. Его сиятельство премьер-министр Ито считает, что дракона следует сразу поражать в сердце.

— Да почему же? — искренне удивился я. — Его доить надо! А в сердце можно будет бить только тогда, когда дело дойдет до необходимости снять шкуру. Если дойдет, в чем я совершенно не уверен.

Однако мои слова почему-то не вызвали никакого положительного отклика у японского посланника. Судя по всему, у маркиза были другие инструкции, и он им, естественно, скрупулезно следовал.

В августе тысяча восемьсот девяносто восьмого года произошло знаменательное событие, отмеченное орудийным салютом в Питере и Кронштадте — у меня наконец-то родился сын, названный Василием. Причем абсолютно здоровый! Видимо, Виктория, мать Вильгельма, разносчицей гемофилии не являлась. Во всяком случае, я ни в одной из жизней не слышал ни об одном гемофилике среди ее потомков.

Младший брат Мишка, великовозрастная дылда, по росту уже обогнавший меня на полголовы, но тощий, как ручка от швабры, при получении известия о рождении цесаревича потерял всякое самообладание, завопил «Ура, я больше не наследник!», исполнил нечто вроде джиги и галопом умчался в Кухонное каре, где в компании троих агентов Ширинкина (в данный момент сдавших смену и мирно отдыхавших) напился почти до свинского состояния. Я, честно говоря, до этого даже не подозревал, насколько, оказывается, сильно Мишка не хочет в императоры. Получается, почти как я в свое время, но ему, кажется, все-таки повезло.

В Китае тем временем восстание ширилось, крепло и расцветало, прямо как «сто цветов» товарища Мао. Китайцы громили европейцев, не делая различия между гражданами отдельных стран. Причем чем дальше, тем становилось яснее, что «боксеров», или, как они сами себя называли, «итэхуаней» поддерживали вплоть до самого верха, включая даже императрицу Циси. Ну до чего же бестолковая баба! Неужели она не понимает, что Англии, Франции и Германии нужен только достаточно убедительный повод, чтобы ввести туда войска и начать драть Китай на части. А вот России никакого повода не нужно. Концессия на постройку железной дороги уже есть, войска на ее территорию все прибывают, и недавно был основан город Харбин. Кстати, как только в Пекине начали происходить первые беспорядки, я приказал российскому посольству и православным миссиям эвакуироваться именно в Харбин. Как уже говорилось, никакого повода для наращивания своего присутствия в Китае мне не требовалось — и, значит, убийства возмущенной толпой сотрудников посольства и священников были для России совершенно лишними. Пусть лучше китайцы режут просвещенных европейцев — тем это нужно, и они своих людей подставляют практически открыто. Подумаешь, прибьют посла! Туда ему и дорога, хорошего специалиста в такую дыру, как Китай, не отправят, и нового дурака потом будет найти нетрудно.

В середине мая тысяча восемьсот девяносто девятого года гады-китайцы спалили несколько православных храмов и школу при русской миссии в городе Бэйгуань. Вовремя мы эвакуировали оттуда весь персонал! Я тут же выразил глубокую обеспокоенность и выставил счет за уничтоженное имущество — естественно, завышенный примерно раз в пять. Китайцы мои действия проигнорировали, но это их дело. Не хотят платить по-хорошему — отберем за долги Северную Манчжурию. В конце концов, мне с самого начала не очень нравилась ситуация, когда русская железная дорога проходит по чужой территории. Нет уж, лучше пусть она идет по нашей.

За время восстания были впервые в реальных боевых условиях испытаны пулеметы — все две с половиной модели. То есть пулемет Максима, только на облегченном станке, пулемет Мосина с газоотводной автоматикой и то, что я посчитал половинкой — пистолет-пулемет МРВ. Тот самый, что с водяным охлаждением.

Кодратенко, в бригаде которого проходили испытания, счел фаворитом «максим». Да, писал полковник в своем отчете, он достаточно тяжелый. Но зато надежный и может вести непрерывный огонь долгое время.

На втором месте в его рейтинге оказалась ублюдочная половинка Мосина с Роговцевым под пистолетной патрон. Против атаки конницы она работала вполне прилично, потому что таких изделий в бригаде было много, и плотность огня они обеспечивали очень приличную. И, наконец, то, что я считал самым прогрессивным, то есть пулемет Мосина с газоотводной автоматикой, оказалось на последнем месте.

Хотя, конечно, у Сергея Ивановича получилось не совсем то, на что я мысленно раскатал губы. Мне-то представлялось что-то вроде ПК, а вышел почти полный клон знаменитого «дегтярева», то есть ДП‑27. Единственное серьезное отличие состояло в том, что ствол можно было сравнительно легко снять и заменить на холодный — на этом мне удалось настоять.

Но тут вылез один недостаток схемы с газоотводом, про который я в прошлой жизни ничего не слышал. Она оказалась очень чувствительной к качеству пороха, набитого в патроны.

Это системы со свободным затвором или с подвижным стволом могут стрелять патронами, снаряженными чем угодно. Хоть бездымным порохом любого качества, хоть дымным, хоть вообще серой от спичек. Но пулемет Мосина, как выяснилось, мог потреблять только патроны с порохом менделеевской фабрики. На любых других поршень обгорал через несколько сотен выстрелов. В общем, хорошим во всей этой истории было только то, что она произошла не во время японской войны, а заранее.

В конце девяносто девятого года посольский квартал Пекина оказался в осаде. Правда, наших и почему-то еще американских дипломатов там уже не было, но прочих европейских осталось вполне достаточно. Повстанцы начали использовать пушки, а европейцы собрали коалиционный корпус и высадили его в порту Дагу. Пока военные действия шли под прикрытием корабельных орудий, все было нормально, но при попытке развить наступление на Пекин коалиционные войска под командованием Сеймура потерпели то, что в английской прессе стыдливо именовали «временной неудачей», а по сути — самое настоящее поражение. Больно уж много было этих самых итэхуаней — по прикидкам наших наблюдателей порядка трехсот тысяч с допуском в плюс. Потом китайцы убили японского посла, и все державы, как с цепи сорвавшись, начали заваливать мое министерство иностранных дел просьбами о помощи. Мол, где же непобедимые русские солдаты?

«В Манчжурии», — от моего имени отвечал всем Гирс. Понимаете, заявлял он, там сейчас творится настоящий ад, Харбин в осаде, и войска с трудом удерживают оборону по линии железной дороги.

В какой-то мере он говорил правду — обстановка на КВЖД действительно была напряженной. А конце апреля девятисотого года вообще произошел совершенно вопиющий случай — китайцы как-то ухитрились подтащить к берегу Амура пушки и обстреляли Благовещенск. В ответ там вспыхнули погромы, плавно перешедшие в резню, а я в экстренном указе приказал, чтобы через месяц ни одного китайца, кроме тех, что работают на строительстве железной дороги, и их семей севернее КВЖД вообще не осталось. Методы выполнения приказа — на усмотрение местных воинских начальников. В ответ меня засыпали дополнительными заявками на патроны.

Императрица же Циси, и до того вроде бы не блиставшая умом, под влиянием первой (и, немного забегая вперед, единственной) победы китайского оружия вообще рехнулась. Эта дура не нашла ничего лучше, как одним указом объявить войну всем европейским странам! И Японии заодно. Примерно неделю в Париже, Берлине, Лондоне и Токио офигевали, а потом начали собирать флот и армию вторжения. В Санкт-Петербурге тем временем группа дипломатов изучала вопрос — как, забрав себе северную Манчжурию, ухитриться продолжить получать с Китая репарации, выкупленные у японцев. Адмиралы же продолжали капать мне на мозг насчет под шумок прибрать Ляодунский полуостров с Порт — Артуром, но никакого успеха, естественно, не добились.

Разумеется, никаких чудес в Китае не произошло. Началось наступление сил коалиции, и к середине августа ее войска подошли к Пекину. Циси продемонстрировала неплохое умение переобуваться в прыжке и мало того, что объявила итэхуаней вне закона, так еще и прислала мне письмо, в котором, ссылаясь на давние традиции российско-китайской дружбы, просила помощи в восстановлении порядка.

В ответ я напомнил, что, согласно ее же указу от пятого июня сего года, наши страны вообще-то находятся в состоянии войны. И непременным условием заключения мира должна стать передача северной Манчжурии под юрисдикцию России и, естественно, компенсация ущерба, нанесенного российской стороне неспровоцированной агрессией Китая. А вот после этого можно будет и поговорить о помощи.

Императрица мое послание проигнорировала, зато европейцы возбудились. Типа, Россия хочет хапнуть вкусный кусок, а мы чем хуже? И начали выкатывать Циси ультиматумы, один грознее другого и с друг другом не согласованные, причем настолько, что часто требования пересекались. Но вскоре хапуги как-то договорились и начали намекать Гирсу, что такой здоровенный кусок Китая одной России, причем в собственность — это не комильфо. Больно жирно будет. Понятно, что там проходит уже почти построенная железная дорога, но все же эту землю лучше взять в аренду лет на двадцать пять.

Они бы и этого не допустили, но приходилось считаться с тем, что к концу девятисотого года численность наших войск в Манчжурии составляла без малого триста тысяч штыков и сабель. В ответ я заявил, что в принципе согласен, но двадцать пять лет — это нонсенс. Вот на девяносто девять я согласиться могу, но при условии, что в зачет арендной платы пойдет возмещение убытков от китайцев, которое они все равно выплачивать деньгами не собираются, а если даже соберутся, то не смогут.

Ну, а потом мне начали поначалу осторожно и завуалировано намекать, что русских войск в Манчжурии слишком уж много. В ответ я пообещал, что, как только в Китае воцарится спокойствие, войска будут немедленно выведены. Но когда это случится — вопрос не ко мне, а к ее величеству Циси.

Англия и Франция вроде как остались удовлетворены таким ответом, Вильгельм вообще с самого начала ничего против не имел, но вот Япония все никак не могла успокоиться. В конце года маркиз Киммоти вручил мне бумагу, в которой официально заявлялось, что Токио рассматривает такое количество русских войск в Манчжурии как угрозу своим интересам на Ляодунском полуострове и в Корее. Я предложил создать двустороннюю комиссию по урегулированию, но подумал, что вряд ли ее работа хоть чему-нибудь поможет. Похоже, в Японии начали потихоньку создавать предпосылки для того, чтобы в будущем не возникло трудностей с поводом для войны. И, значит, пора начинать думать, как она может начаться, как будет продолжаться и чем может закончиться.

Вообще-то особых вариантов у японцев не наблюдалось. Ясно, что военные действия начнутся в середине одной прекрасной зимы, когда флот во Владивостоке не сможет выйти в море из-за льда. До того момента, как он растает, нужно силами флота заблокировать Владивосток с моря и, наступая из Кореи, перерезать железную дорогу. Окружить Владик у японцев вряд ли получится, это все-таки не мышеловка вроде Порт-Артура, но основательно затруднить снабжение они смогут. Значит, надо форсировать ввод в строй железной дороги от Владивостока до Хабаровска, чтобы появился хоть какой-то резервный канал снабжения. Кроме того, для КВЖД пора начинать строить бронепоезда, ведь наверняка основные боевые действия будут идти вдоль дороги.

Второй ледокол уже заказан на американской верфи Крампа, его обещали сдать летом девятьсот первого года, но польза от него будет весьма умеренной. Во всяком случае, вывести наши корабли через лед навстречу японцам он не сможет, так как вынужден будет идти первым. И, значит, его первым и раздолбают, ведь ни брони, ни оружия на нем нет. Но вот подводная лодка, способная проплыть подо льдом десяток-другой километров и атаковать стоящий у Владивостока вражеский флот — это уже почти реально. Значит, пусть Крылов все бросает и занимается исключительно такой лодкой.

Насколько я помнил из прошлой жизни, королева Виктория должна была скончаться в начале тысяча девятьсот первого года. А тут уже двадцать второго декабря тысяча девятисотого из Лондона пришло известие, что ее величество изволили склеить ласты. Интересно, чем же это я ухитрился так расстроить бабушку, что она померла на месяц раньше? Ведь, кроме меня, вроде больше и некому.

На английский трон теперь сядет ее сын Эдуард, и это внушает определенный оптимизм. Он, мягко говоря, заметно уступает в решительности своей покойной матери, и столь же заметно превосходит ее в осторожности. А это значит, что у нас, возможно, получится и дальше продолжать оттягивать начало англо-бурской войны.

Да, мои старания не пропали даром — в это мире война в Южной Африке пока так и не началась. Ох, сколько это нервов стоило главе нашей резидентуры в Трансваале полковнику Максимову и сколько денег мне! Ушло почти четыреста тысяч рублей, и это еще не конец, но дело того стоит. Англо-бурская война должна вспыхнуть перед самым началом русско-японской.

А вообще-то я наконец нашел маленький, не очень убедительный, но все же повод для оптимизма.

В другой истории Николай Второй был твердо уверен, что «макаки не посмеют напасть». Чем это кончилось, все знают. Причем кончилось в полном соответствии с законами Мерфи.

Я не менее твердо уверен в том, что уж напасть-то японцы очень даже посмеют. Так, может, в соответствии с теми же законами все пойдет не так плохо?


Эпилог

Южноафриканские дела волновали, естественно, не только русского императора. Ничуть не меньший интерес они вызывали в Лондоне. Причем направление приложения усилий на самом верху было прямо противоположным — премьер-министр маркиз Солсбери прикидывал, как бы подвигнуть буров на превентивное начало боевых действий, ибо инициативу Англии в этом вопросе общество, прекрасно помнившее неудачный поход Джеймсона пять лет назад, не поддержало бы. Александр же Четвертый прикладывал немалые усилия для того, чтобы удержать буров от авантюры. И Роберт Солсбери никак не мог понять — почему?

Этот же вопрос не давал покоя первому лорду казначейства, племяннику маркиза Солсбери, лорду Бальфуру. Вообще-то он, в отличие от дяди, не был сторонником срочного развязывания войны на юге Африки, ибо считал, что она обойдется дорого, а прибыль от нее будет весьма относительной. Контроль над золотыми рудниками можно получить и мирным путем, полагал лорд. Правда, премьера в этом вопросе поддерживала королева, но после ее смерти более осторожный Эдуард Седьмой уже имел на эту тему беседу с лордом Бальфуром. А учитывая, что здоровье маркиза Солсбери далеко не идеальное и с каждым днем становится все хуже…

В общем, если бы не позиция русского императора, лорд Бальфур никаких сомнений бы не испытывал. Непонятное же вызывало опасения. Ради чего этот, по всеобщему мнению, весьма прижимистый молодой человек тратит немалые деньги для поддержания мира в регионе, в котором у России нет никаких интересов? Ну или почти никаких. Да, Русско-американская геолого-техническая компания с недавних пор работает и в Трансваале, но ее прибыль там в прошлом году не дотянула до двадцати тысяч фунтов. По меркам Александра это не деньги, он уже потратил там существенно больше. Причем было бы понятно, пытайся он в пику Великобритании спровоцировать войну на юге Африки! Однако он тратит немалые средства, дабы этой войны избежать. Зачем? Что этот хитрый азиат знает про Трансвааль такого, чего не знаем мы? И каким его далеко идущим планам может помешать война в тех краях?

Лорд Бальфур считал, что только после прояснения этих вопросов его позиция станет безупречной — настолько, что ее можно будет начать претворять в жизнь.


Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • Глава 35
  • Эпилог
  • X