Эми Хармон - Птица и меч

Птица и меч [The bird and the sword ru] 1010K, 223 с. (пер. Фельдман) (Птица и меч-1)   (скачать) - Эми Хармон

Эми Хармон
ПТИЦА И МЕЧ
История о словах, которые спасли любовь

Во имя слова,

что быстрее стрелы

и острее обоюдоострого меча,

раскалывающего извечное

единство души и духа,

кости и плоти,

мыслей и устремлений сердца.


Пролог

ОНА БЫЛА ТАКОЙ крохой. Глаза — вот и все, что было в ней большого. Серьезные и серые, словно туман, клубящийся на болотах, они, казалось, занимали ее лицо целиком. В пять весен она выглядела от силы трехлетней, и хрупкость ее вызывала у меня неподдельную тревогу. Впрочем, в ее миниатюрности не было и следа нездоровья. По правде говоря, с самого рождения она не болела ни разу. Телосложением она скорее походила на птичку, легкую, как ветер, и такую же изящную. Тонкие кости, мелкие черты, заостренный подбородок и эльфийские ушки. Что же до ее светло-каштановых волос, их тяжелый мягкий водопад не раз напоминал мне птичье оперение, когда я заключала дочь в порывистые объятия.

Ларк, «жаворонок» на местном наречии. Имя вспыхнуло у меня в сознании, едва я ее увидела, и я приняла его как подарок, со спокойной душой доверившись Отцу Всех Слов.

— Что ты тут делаешь? — Я постаралась придать голосу строгость, но дочь ничуть не испугалась, хоть я и застала ее в неположенном месте. Я боялась, что она исколет пальцы о веретено прялки или вывалится из просторных окон, выходящих во двор.

Эта комнатка была моим заповедным местом, и за минувшие годы мы с дочерью провели здесь немало прекрасных минут. Но ей запрещалось подниматься сюда без меня.

— Я делаю кукол, — ответила она глубоким звучным голосом, который составлял комический контраст с обликом хозяйки.

Между изогнутых губ показался розовый язычок — свидетельство крайнего сосредоточения. Ларк перетягивала шнурком набитую чем-то тряпку: по-видимому, той предстояло превратиться в голову, хоть и не слишком симметричную. Рядом лежали заготовки для рук и ног и три почти готовые куклы.

— Ларк, я же говорила тебе не ходить сюда одной, — нахмурилась я. — Для маленькой девочки здесь небезопасно. И тебе нельзя использовать слова в мое отсутствие.

— Но тебя не было так долго! — возразила дочь, поднимая на меня полные скорби глаза.

— Не смотри на меня так. Это не оправдание непослушанию.

Она опустила голову, плечи поникли.

— Прости, мамочка.

— Обещай, что запомнишь и будешь слушаться.

— Обещаю, что запомню… и буду слушаться.

Я выждала мгновение, позволяя клятве пропитать воздух и связать нас обеих невидимой нитью.

— Что ж… Расскажи мне о своих куклах.

— О! Эта любит танцевать. — И Ларк указала на комковатую фигурку слева от себя. — Эта любит высоту…

— Совсем как одна моя знакомая девочка, — перебила я с легкой усмешкой.

— Да. Прямо как я. А эта любит прыгать!

— А эта? — Я указала на марионетку, которая только что обрела голову и конечности.

— А это принц.

— Принц?

— Ага. Принц кукол. Он умеет летать.

— Без крыльев?

— Чтобы летать, не нужны крылья, — рассмеялась Ларк, повторяя услышанную от меня же премудрость.

— А что нужно? — спросила я, проверяя дочь.

Огромные серые глаза вспыхнули.

— Слова.

— Покажи мне, — прошептала я.

Она подняла ближайшую куклу и прижалась губами к ее груди — в том месте, где у человека было бы сердце.

— Танцуй, — выдохнула Ларк со всей возможной верой. Затем поставила фигурку на пол, и мы обе замерли в ожидании.

Не прошло и пары секунд, как маленький лоскутный человечек начал извиваться и, уморительно вскидывая руки и ноги, засеменил по комнате. Я тихо рассмеялась. Ларк взяла вторую куклу.

— Скачи, — велела она, впечатав слово в тряпичную грудь.

Марионетка тут же ожила, выскользнула у нее из рук и бесшумными прыжками понеслась догонять собрата-танцора. Затем Ларк подарила по слову оставшимся куклам. Мы с восторгом наблюдали, как третья фигурка принялась карабкаться по занавеске, а Принц взмыл в воздух, раскинув мешковатые руки наподобие крыльев. Он то взлетал ввысь, то снова нырял к полу, будто счастливая птица.

Ларк рассмеялась, захлопала в ладоши и пустилась в пляс вместе со своими новыми друзьями. Я с удовольствием присоединилась к их танцу. Игра так нас увлекла, что я едва успела расслышать шаги в коридоре, прежде чем стало слишком поздно. Как же я глупа! Обычно я бывала куда осмотрительнее.

— Ларк, забери слова! — крикнула я, спеша запереть дверь.

Дочь схватила куклу-танцора и забрала оживившее ее слово способом, которому я ее научила, — произнеся недавний приказ задом наперед.

— Йуцнат!

Марионетка безвольно обмякла. Ларк поймала фигурку, которая продолжала скакать у ее ног, и точно так же вернула подаренное ей слово, прошептав:

— Ичакс!

В дверь уже колотили. С той стороны донесся напряженный голос моего слуги Буджуни:

— Леди Мешара! Король здесь. Лорд Корвин хочет видеть вас сейчас же.

Я поймала куклу-скалолаза, которая карабкалась по каменной стене рядом с массивной дверью, перебросила ее Ларк, и вскоре та затихла в руках дочери, как и остальные.

— Где летун? — прошипела я, лихорадочно оглядывая высокие балки и темные своды комнаты.

На краю зрения что-то мелькнуло, и я, резко обернувшись, наконец его приметила. Пока мы ловили других кукол, Принц выскользнул в открытое окно и теперь трепетал в воздухе, словно подхваченный ветром платок. Вот только ветра не было.

— Леди Мешара! — Буджуни был в не меньшей панике, чем мы, правда, по другой причине.

— Идем, Ларк. Все будет в порядке. Он высоко, никто его не заметит. Держись позади меня, поняла?

Дочь кивнула. Я видела, что мои слова ее напугали. Что ж, причина для страха действительно была. Никого в этом доме не радовал визит короля. Я отперла дверь и сухо поприветствовала Буджуни. Он развернулся и поспешил прочь, зная, что я последую за ним.

Во дворе уже ждали два десятка всадников, перед которыми мой муж льстиво гнул спину. Когда я спустилась с крыльца — Ларк семенила позади, цепляясь за мои юбки, — он как раз целовал мысок королевского сапога. Чересчур проворно для человека, который еще недавно осыпал короля самой отборной бранью. Страх всех нас делает слабаками.

— Леди Мешара! — пророкотал король, и мой супруг наконец вскочил на ноги. На его лице читалось видимое облегчение.

Я присела в глубоком реверансе, как того требовали приличия, и Ларк старательно повторила мой жест, чем привлекла внимание короля.

— Кто это тут у нас? Твоя дочь, Мешара?

Я коротко кивнула, но не стала ее представлять. В именах заключена сила, а мне не хотелось давать королю ни крохи власти над моей дочерью. Было время, когда я сама искала его внимания. Я была правнучкой лорда Инука, наследницей благородного рода, и, что скрывать, питала к статному Золтеву Дейнскому определенную симпатию. Однако это было до того, как он на моих глазах отрубил руки старухе, пойманной на превращении пшеничных колосьев в золотые ленты. Я принялась умолять отца выдать меня замуж за лорда Корвина. Корвин был слабым человеком, но по натуре своей не злобным. Однако с годами я начала задумываться, не таится ли в слабости равная опасность, ведь именно с ее попустительства так часто расцветает зло.

— Ни одного сына, Корвин? — спокойно спросил король Дейна.

Мой муж смущенно покачал головой, будто стыдясь этого факта, и я почувствовала, как меня охватывает ярость.

— А я, как видишь, показываю сыну его королевство. Однажды он унаследует все это. — И Золтев широким жестом обвел донжон,[1] горы и людей, преклонивших перед ним колени, будто ему принадлежало даже небо над нашими головами и воздух, которым мы дышим.

— Принц Тирас! Позволь своему народу взглянуть на тебя. — Король развернулся в седле и сделал приглашающий знак рукой.

Королевская стража расступилась, освобождая проход для мальчика на огромном черном жеребце. Наследник иноходью приблизился к отцу и остановился рядом с ним. Паренек был тощим и угловатым — сплошь локти, плечи, ступни и коленки, настоящая жертва подросткового скачка роста. Волосы и глаза мальчика были темными, почти черными, как шкура сопящего под ним скакуна, а вот кожа светилась теплотой, будто золото Пряхи. Его мать, покойная королева, происходила родом не из Джеру, а из южного королевства, жители которого славились смуглостью и умением обращаться с мечом. Принц держался в седле вполне уверенно, но стража все равно окружала его свободным кольцом, готовая в любую минуту кинуться на защиту наследника трона. Я не заметила у него на груди королевского креста, да и зеленая попона его жеребца ничем не отличалась от тех, что украшали лошади конвоя; вероятно, это было сделано для его безопасности. Сын непопулярного в народе короля — или популярного, здесь разница небольшая, — можно ли придумать лучшую мишень для похищения и мести?

Я снова присела в глубоком реверансе. На этот раз Ларк не последовала моему примеру, а бросилась к черному коню и протянула пальчики к его гриве — бесстрашная, как и всегда. Рядом с огромным жеребцом она казалась детенышем фэйри. Принц соскользнул со своей живой горы и протянул Ларк раскрытую в приветствии ладонь, представляя ее своему коню. Та засмеялась, вложив свою миниатюрную ручку в его, и мальчик тоже улыбнулся, когда она мельком поцеловала костяшки его пальцев. Мне показалось, будто дочь при этом что-то шепнула, и я торопливо шагнула к ней, чтобы увести, охваченная внезапным страхом. Неужто она решила вручить принцу один из своих невинных даров? Но никто не смотрел ни на нее, ни на Тираса.

Судорожный вздох вырвался из двух десятков ртов. Я подняла глаза: над нашими головами плясала белая марионетка. В течение одного удара сердца во дворе стояла полная тишина — и люди, и животные молча глазели на куклу, которая трепыхалась в воздухе, будто чудной голубь. Точно ребенок, ищущий материнского тепла, лоскутный человечек вернулся к своей создательнице.

— Отец, смотри! — послышался звонкий голос Тираса. Он тоже был зачарован порхающей игрушкой. — Магия!

— Принц кукол полетел за нами, мамочка, — растерянно зашептала Ларк, пытаясь схватить фигурку, которую оживила единственным словом. Лети. Так безобидно. Так невинно. Так смертоносно.

Я поймала куклу и сунула ее за спину, где теперь спряталась и Ларк. Я чувствовала, как она отчаянно цепляется за мою юбку, но предпочла не привлекать к дочери излишнего внимания.

— Магия! — прошипели солдаты короля, и хрупкое равновесие момента было нарушено.

Лошади заржали, клинки со звоном покинули ножны. Принц в ужасе пытался успокоить своего скакуна, который еще секунду назад был совершенно невозмутим.

— Ведьма, — выдохнул король. — Ведьма! — заорал он уже в полный голос, вскидывая меч к облакам и словно призывая на свою защиту силы совсем другого рода. Его глаза сверкали, жеребец беспокойно поводил мордой и всхрапывал.

— Покайся, леди Мешара, — прорычал Золтев. — Преклони колени и покайся. Тогда я подарю тебе быструю смерть.

— Если убьешь меня, потеряешь душу, а твоего сына отнимут небеса. — Я метнула взгляд в принца, который испуганно встретился со мной глазами.

— На колени! — снова заорал Золтев, воздух почти звенел от его праведного гнева.

— Ты чудовище, и Джеру еще увидит твое истинное лицо. Я не опущусь на колени перед мясником и не буду каяться перед тем, кто возомнил себя Богом.

Ларк всхлипнула и прижалась губами к куколке.

— Ител, — услышала я ее шепот, и дергающаяся у меня в руке марионетка затихла — в ту же секунду, когда король занес меч для решающего удара.

Кто-то закричал. Крик длился и длился, будто король рассек пополам самое небо и теперь из него лился чистый ужас. Я рухнула на землю, по-прежнему прикрывая свою маленькую девочку и сжимая в кулаке обездвиженную куклу.

Боли не было. Только тяжесть. Тяжесть и непомерная скорбь. Моя дочь останется одна со своим огромным даром. Я больше не смогу ее защищать. Ларк с рыданиями цеплялась за меня, не замечая, что уже вся в крови. Я из последних сил притянула ее к себе, прижалась губами к ее уху и призвала на помощь слова, которые обладали властью над любым живым существом.

— Скрой свои слова, родная, будь отныне как немая. Не карай и не спасай, часа правды ожидай. Дар твой будет запечатан, за семью замками спрятан. Не ищи к нему ключи — выживай, учись, молчи.

Кто-то кричал, умоляя о милосердии. Я затуманенным сознанием поняла, что это Буджуни, который бросился ко мне и теперь пытался прикрыть от второго удара. Но он уже и не потребовался бы.

Корвин опустился передо мной на колени, причитая от ужаса. Я поймала взгляд его потрясенных серых глаз. Нужно придать ему сил… наделить верой — хотя бы для его собственного выживания. Я как могла сосредоточилась на следующих словах. Моя сила иссякала, как и кровь, медленно заливающая булыжники двора.

— Спрячь ее слова, Корвин. Если она умрет… хотя бы поранится, тебя ждет та же самая участь.

Я успела увидеть, как расширились его глаза, прежде чем мои окончательно сомкнулись и мир со всеми его словами погрузился в тишину.


Глава 1

В начале было Слово,

и Слово было с Богом,

и Слово было Богом.

Я НЕ МОГУ ГОВОРИТЬ. Не могу произнести ни звука. Все, что у меня есть, — это мысли и чувства, краски и образы. Они теснятся во мне, не в силах выплеснуться в слова. Но, лишенная своих слов, я могу слышать чужие.

Мир полнится словами. Животные, птицы, деревья, даже трава — каждый наделен речью.

— Жизнь, — ликуют они.

— Воздух, — выдыхают они.

— Жар, — жужжат они.

Птицы взмывают в небо с пронзительным «Летать!», а листья машут им вслед и, разворачиваясь из почек, еле слышно шепчут: «Расти, расти». Я люблю эти слова. Они просты, в них нет ни обмана, ни вторых смыслов. И птицы, и деревья радуются оттого, что они есть. В глубине каждого живого существа пульсирует собственное слово, и я слышу их все до единого. Но сама не могу говорить.

Мама однажды рассказала мне, что Господь сотворил мир с помощью слов. Словами он создал свет и тьму, воздух и воду, цветы и деревья, животных и птиц, а затем, замыслив двух сыновей и двух дочерей, вылепил их тела из глины и вдохнул в них жизнь. Каждому из детей он подарил по одному могущественному слову — чудесной способности, которые должны были облегчить их путь в новорожденном мире. Первой дочери досталось слово «прясть», а с ним дар превращения любой вещи в золото. Траву, листву, даже прядь собственных волос могла озолотить она с помощью своей волшебной прялки. Ее брат получил слово «меняться» — и способность оборачиваться любой лесной тварью или небесной птицей. Другой сын унаследовал слово «лечить», наделившее его даром исцелять чужие болезни и раны. Что же до последней дочери, ей выпало слово «говорить», в котором было заключено знание будущего. Ходили слухи, что она даже могла предопределять его силой своих слов.

Пряха, Перевертыш, Целитель и Рассказчица прожили долгие годы и обзавелись многочисленным потомством. Однако новый мир оставался опасным даже для тех, кто был наделен божественными словами и удивительными способностями. Зачастую трава была нужнее золота. Люди, обуреваемые страстями, превосходили в жестокости животных. Надежда на счастливый случай выглядела соблазнительнее твердого знания, а вечная жизнь не имела смысла без любви.

Целитель мог излечить своих собратьев, если их настигал недуг, но не мог спасти их от самих себя. Ему оставалось лишь беспомощно наблюдать, как Перевертыш проводит все больше времени в зверином обличье, окруженный лесными тварями, — пока тот не уподобился им окончательно и не забыл свою истинную суть. Пряха, любившая Перевертыша, обезумела от горя; она пряла и пряла, пока не оплела себя золотом с головы до ног, превратившись в драгоценную статую скорби. Рассказчица, осознав, что предвидела все это, поклялась никогда больше не произносить ни слова. А оставшийся в одиночестве Целитель погиб от разбитого сердца, которое не в силах был излечить.

Шло время, годы сливались в десятилетия, те — в века. Дети первых людей расселились по земле. Многие из них унаследовали дары своих предков, но это не были уже чистые способности к преображению или исцелению. Смешиваясь между собой, таланты видоизменялись и рассеивались, порождали новые или исчезали бесследно. Некоторые начали использоваться во вред.

Дальний потомок Перевертыша — король, который обладал даром превращения в дракона, — стал опустошать непокорные земли, убивая тех, кто не желал ему подчиниться, и сжигая их дома. Могущественный воин, который сам мечтал занять трон, лишил его жизни и тем заслужил благодарность запуганного народа. Став королем, он провозгласил, что все люди от рождения равны и тем, кто умеет преображать себя или вещи, исцелять или предсказывать будущее, отныне запрещено использовать свои способности, дабы избежать искушения возвыситься над прочими. Те, кого обуревали зависть и страх, согласились с ним, но некоторые воспротивились. Женщина, чей сын оправился от болезни только благодаря Целителю, возразила, что их таланты идут на пользу всем. Крестьянин, которому Рассказчик предсказал бурю и посоветовал собрать урожай раньше обычного, согласился с ее словами.

Но голоса страха и невежества всегда звучат громче — и Одаренные пали один за другим. Рассказчиков сжигали на кострах. Пряхам отрубали руки. На Перевертышей охотились, словно на диких животных, а Целителей заживо замуровывали в камни площадей, пока благословленные небом люди не начали бояться собственных талантов и скрывать их даже друг от друга.

Воин, ставший королем, передал трон сыну, а тот — своему сыну. Поколение за поколением они очищали землю от Одаренных, убежденные, что равенство возможно лишь тогда, когда никто не выделяется из толпы. Среди прочих был искоренен и дар слова.

Моя мать была Рассказчицей: она говорила, и ее слова претворялись в жизнь. Реальность. Правду. Отец знал о ее даре и страшился его. Слова могут быть ужасны, когда истина нежеланна. Мама была осторожна со своими словами — так осторожна, что, умирая, запечатала их вечной тишиной. Теперь они молчаливо вились вокруг меня — крохотные стражи, только и ожидающие спасителя, который вдохнет в них звук и жизнь. Но лесу, по которому я шла, не было нужды молчать.

Ночь окутывала меня слоями слов, звуков, мыслей. Под ногами мягко пружинила земля, огромная луна лила с небес тихий молочный свет, и лишь одна синица, запрокинув к ней головку, восклицала с детским восторгом: «Пью, пью!» Я шла, чувствуя бесконечное единение со всеми существами, чьи дремотные вздохи пронизывали лес. Мы были похожи — жили, но оставались для окружающих невидимками. Я провела кончиками пальцев по шершавой коре и тут же ощутила ответное приветствие — скорее эмоцию, чем мысль. Мир спал. Лес тоже, хотя и не так глубоко. В его недрах уже зрело предчувствие рассвета, нового дня и новой радости. Я прильнула к дереву, которое всем своим существом источало покой и умиротворение, — будто обняла старого друга.

Внезапно тишину вспорол крик. Он пронесся по лесу, всколыхнул листья и заставил душу дерева испуганно затаиться. Окружавшие меня слова немедленно смолкли. Осталось лишь одно: опасность. «Опасность, опасность», — тревожно зашептали кроны, но вместо того, чтобы броситься наутек, я повернулась прямо к источнику шума. Кого-то мучила ужасная боль.

Не знаю, зачем я к нему побежала. Ноги сами понесли меня вперед — навстречу крику, от которого волоски на руках встали дыбом. Ненадолго стихнув, он вскоре возобновился; теперь не было никаких сомнений, что это предсмертный вопль. Я вылетела на поляну и замерла от удивления. Там, в озере лунного света, лежала самая большая птица, которую я только видела в своей жизни. Из груди у нее торчала стрела. Каждый порывистый, натужный вздох заставлял перья мелко дрожать. Я осторожно приблизилась, делая один мягкий шаг за раз и стараясь не совершать резких движений.

Я не могла успокоить беднягу так, как утешает ребенка мать: звуки человеческого голоса редко приятны животному, если только это не ваш любимый питомец или верный конь. Птица, с которой свела меня судьба, несомненно, была дикой. Завидев чужака, она вскинула блестящую белую голову и вперила в меня отчаянный взгляд черных глаз. Крылья затрепетали, но у нее не хватило бы сил даже приподняться, не то что взлететь.

Это был орел — великолепное творение природы, которое люди видят только издали, если видят вообще. Я невольно залюбовалась его царственной белой головой и гладкими черными перьями, обагренными на самых концах, однако не посмела их тронуть. Из страха не за себя — за него. Мое прикосновение наверняка вспугнуло бы орла и побудило его к бесполезному побегу, лишь причинив новую боль. Поэтому я присела на корточки и принялась рассматривать свою находку, раздумывая, как могу облегчить его страдания.

Медленно, очень медленно я протянула руку и коснулась кончиков ближайшего крыла. Затем, закрыв глаза, подтолкнула к орлу слово — беззвучный сгусток энергии, заключенный в мысль. Именно так животные делились со мной своей сутью, и теперь я попробовала сделать то же самое, но в обратную сторону.

Безопасно, — безмолвно сказала я орлу. — Безопасно.

Крыло у меня под пальцами перестало дрожать. Я открыла глаза и благодарно посмотрела на птицу. Безопасно, — пообещала я снова. Орел больше не пытался улететь, но взгляд черных глаз оставался прикованным к моему лицу, а вздохи становились все короче. Он умирал. Стрела вошла в грудь слишком глубоко; если я попытаюсь ее вытащить, то просто убью его на месте. Сейчас меня больше волновала боль, которая явно сводила орла с ума, и то, что ночные хищники могут поужинать им еще заживо. К тому же меня беспокоила стрела. Куда исчез охотник?

Я напрягла все чувства и что было сил вслушалась в ночь — в шелест деревьев, в шорох ветра, в перешептывание лесных существ. Я не ощущала ни страха, ни опасности и, как ни старалась, не почуяла погони или приближения человеческой мысли. Возможно, прежде чем упасть на поляну, орел пролетел какое-то расстояние, спасаясь от стрелка?

Свет. Я почувствовала, как над птицей воспарило невесомое слово. Свет. Я задумалась, тоскует ли он по свету дня, обвиняя в своей гибели ночь, или же видит недоступное мне сияние, которое манит его в другие, вечные небеса?

Свет. Что ж, это я могу ему дать. Побыть здесь до рассвета — если он проживет так долго — и защитить от хищников, пока его душа не расстанется с телом. Я перенесла ладонь на шелковистую грудь орла, вложив в это легчайшее касание самое мощное намерение, на какое только была способна.

Облегчение, — сказала я ему. — Покой. Мир. Отдых. Конечно, слова не могли его излечить — лишь немного утешить боль; в конце концов, я не обладала даром Целителя. Однако я со всей возможной страстью пожелала ему выздоровления. Это существо было так прекрасно, и мне меньше всего хотелось стать свидетелем его смерти.

Разумеется, Буджуни будет меня искать — ворчать, стонать и хныкать по поводу своих стертых ног и шишковатых коленок, — но все равно придет, потому что любит меня и будет волноваться, если я вскоре не вернусь. В детстве отец привязывал меня к нему — в прямом смысле, как шкодливую собаку. Дома за меня так боялись, что ни на минуту не оставляли без охраны. В этом и заключалась работа Буджуни — следить, чтобы со мной ничего не случилось. В то время мы были примерно одного роста и казались со стороны двумя детьми, наказанными за непослушание. Буджуни ненавидел свою роль конвоира даже больше меня. Но ему, по крайней мере, платили за неудобства и унижения. Мое унижение никого не интересовало.

Буджуни был троллем и напоминал скорее обезьяну, чем взрослого человека: широкий плоский нос, кустистая борода, густые кудри, которые начинались чуть ли не над глазами, а затем спускались на спину. Росту в нем был какой-то метр с четвертью, однако он носил обычную одежду, ходил на двух ногах и был так же разумен, как и любой человек, хоть и не желал иметь с людьми ничего общего.

Я давно переросла поводок и самого Буджуни, но он по-прежнему оставался моим защитником. Меня нельзя было удержать в клетке, несмотря на все старания отца. Пожалуй, если бы его опека проистекала из любви, мне было бы легче с ней смириться. Но ее корни таились в чувстве самосохранения и страха. С тех пор как умерла мама, наша взаимная неприязнь становилась только глубже.

Я еле слышно вздохнула, и орел тут же вскинул на меня глаза. Свет, — снова раздалось у меня в мыслях. Жадно. Вопросительно. Скоро, — пообещала я, невесомыми движениями поглаживая перья на изящной голове. Конечно, я лгала. Он не увидит света. От зари нас отделяли долгие часы. Но я все равно останусь, и пусть Буджуни ворчит сколько ему вздумается. Нос у него был не хуже, чем у отцовских гончих. Он без труда отыщет меня, если захочет.

Я устроилась поудобнее, плотнее подоткнула юбку, чтобы идущий от земли холод не забирался под ткань, и закуталась в плащ. К счастью, весна была в самом разгаре и снег давно сошел. Деревья стояли окутанные зеленой дымкой, под ногами пружинила густая трава. Я свернулась полумесяцем вокруг орла и подложила одну руку под голову, другой поглаживая шелковые перья и посылая ему самые целительные мысли.

Защитника из меня не получилось. Я так увлеклась концентрацией на благих пожеланиях, так самозабвенно передавала бедной птице ощущения покоя и мира, что и сама не заметила, как уснула, убаюканная этими образами.


Глава 2

Я ПРОСНУЛАСЬ ОТТОГО, что Буджуни похлопывал меня по щекам маленькими пухлыми ладошками, а веки щекотали золотые усики рассвета, который все вернее разгорался между кронами на востоке. Я замерзла и задеревенела, левая рука потеряла чувствительность, а в правой лежало длинное перо — черное, с неровным красным кончиком.

Орел исчез. На траве осталась кровь и несколько перьев, но более ничего. Неужели он погиб? Я вскочила на ноги, здорово перепугав Буджуни. Тот давно уяснил, что бесполезно бегать по лесу, выкрикивая мое имя, — я все равно не смогу ответить. Вместо этого он пользовался своим непревзойденным нюхом и знанием моих любимых местечек. Сейчас на лице тролля читались усталость и искреннее облегчение.

— Что такое? — спросил он, заметив мою тревогу и дергая за руку, чтобы привлечь к себе внимание.

Я указала на кровь и перья. Орел. Раненый. Затем сделала неопределенный знак рукой. Я не знала, воспринимает ли Буджуни мои мысленные слова или просто давно выучил систему жестов. Возможно, наше понимание было из тех, что устанавливается между людьми, которые долгие годы живут бок о бок. В любом случае у нас с Буджуни был собственный язык — примитивный, но вполне достаточный для общения.

— Пропал, — коротко проворчал тролль. — Видно, утащили его.

Я в печали склонила голову. А я даже ничего не слышала! Как такое могло случиться? Возможно, орел умер и его бесшумно унес волк? Буджуни склонился к земле и проследил пальцами дорожку из сломанных веточек и примятой травы, которая вела прочь от крови и перьев. Волк?

— Нет, — фыркнул он, будто я задала вопрос вслух. Ему частенько такое удавалось. — Не волк. Человек. — И он указал на полустертый след пятки, оставленный в грязи. — Это точно не зверюга.

Стрела. Буджуни поднял на меня взгляд. Я похлопала себя по сердцу, а потом сделала жест, будто натягиваю лук. Похоже, в конце концов охотник нашел свою добычу. Хорошо еще, что его заинтересовала только птица. Во сне я была совершенно беспомощна.

Буджуни нахмурился: ему явно пришла в голову та же мысль. Позабыв о следах, тролль выпрямился и упер руки в бока:

— Не иначе как твое мягкое сердце превратило в кашу и мозги. Тебя могли убить, Птичка! Или того хлеще.

Я опустила голову, признавая его правоту. Но его слова ничего для меня не изменили — и не изменили бы накануне. Я все равно поступила бы так же, и Буджуни это знал. Еще секунду я помедлила на поляне, отыскивая в небе какой-нибудь след орла, но напрасно, его нигде не было. Я огорченно вздохнула и надвинула на волосы капюшон плаща. Обвивавшая голову толстая коса на ощупь напоминала терновый венец — и выглядела, вероятно, так же. Я постаралась вычистить из нее самые крупные листья и пух. Меня сложно было упрекнуть в тщеславии, но лучше не привлекать к себе излишнего внимания, когда мы вернемся в крепость.

— Ради всех богов, хватит ночевать в лесу, будто ты безродная попрошайка!

Буджуни явно вознамерился как следует поворчать. Однако, хотя его голос звучал сурово, от тролля отчетливо доносилось слово любовь. Я не слышала мысли людей так же, как их речь, но улавливала одно, главное — наподобие тех, что воплощали суть животных и деревьев. Главным словом Буджуни всегда была «любовь», и это несколько примиряло меня с его руганью.

Я вздохнула и направилась к крепости. Буджуни тут же забежал вперед и раскинул короткие толстые ручки, пытаясь меня остановить. Я спокойно обогнула его. Я не собиралась дерзить, но у меня не было возможности постоять за себя в споре, а идти и слушать я могла одновременно. В отличие от Буджуни. Его рот и ноги работали только по очереди, и теперь тролль почти повис у меня на руке.

— В каких-то милях отсюда идет война! Война! Где дерутся сотни ополоумевших мужчин и дикие твари, которым утащить женщину за волосы — раз плюнуть! А если бы они наткнулись на юную девушку, которая спит на полянке, как подарок фэйри?

Я кивнула, показывая, что поняла. Но Буджуни это не удовлетворило.

— Твой отец отрежет мне бороду, если узнает, что ты через ночь сбегаешь в лес поболтать с деревьями! Ты что, хочешь лишить бедного Буджуни последней надежды на личное счастье? Да какая троллиха посмотрит на меня без бороды? — И он вздрогнул в искреннем ужасе.

Я мягко потянула его за руку и продолжила путь вперед. Похоже, Буджуни совершенно захватили пугающие перспективы лишения бороды, так что я позволила мыслям соскользнуть на войну в Джеру — войну, за которой мой отец и его советники следили с самым пристальным вниманием. Король лично разбил лагерь на наших землях, окраины которых превратились за последние месяцы в передовую. Как и его отец, юный правитель чаще рубил головы со спины коня, чем сидел на троне. Но на этот раз противостоящие ему создания были страшнее любого тирана.

Даже наверняка преувеличенные, слухи о вольгарах вызывали неподдельный ужас. Говорили, что они убивают ради свежей крови и плоти, веря, будто таким образом перенимают жизненную силу жертвы. У их предводителя, известного просто как Вожак, были крылья грифа и бритвенно-острые когти. Своей армией он командовал с воздуха, наблюдая за полем боя из-под облаков. Порта сдалась первой, за ней, усеянные трупами, пали Вилла и Дендар. Теперь вольгары продвигались на юг, надеясь полакомиться жизненной силой Джеру, хотя король Золтев давно истребил всех Одаренных.

Сейчас его наследник со своей армией сдерживал наступление в долине Килморды. Мой отец разрывался между надеждой и верностью. Он был одним из вассалов Джеру и, разумеется, желал вольгарам поражения. Но с не меньшей силой он желал и занять трон. При идеальном раскладе король Тирас должен был пасть в бою — но только после того, как одолеет Вожака и его стаю нелюдей. Тогда мой отец смог бы надеть корону, не замарав рук.

Умирая, мама напророчила старому королю, что он потеряет душу, а его сына отнимут небеса. Слова ее сбылись не вполне: Золтев давно умер, что сталось после этого с его душой, было никому не известно, а вот Тирас до сих пор пребывал в добром здравии, хоть мой отец и надеялся, что это ненадолго. Он был следующим в очереди на престол и жаждал трона так же, как я жаждала свободы. Мама предсказала, что я больше не произнесу ни слова, но если умру, отец тоже погибнет. Ему не приходило в голову усомниться в ее словах, поэтому следующие пятнадцать лет я провела под замком и на привязи. Отец с тревогой выискивал во мне признаки нездоровья и ежеминутно ненавидел за то, что наши судьбы оказались так прочно переплетены.

Когда он на меня смотрел, я почти всегда слышала только одно слово. Имя моей матери. Мешара. Глядя на меня, он вспоминал ее предостережение. После чего как можно скорее отворачивался. Не потому, что я напоминала ему жену. Моя мать была красавицей. Я — нет. Скучные серые глаза — ни небесной синевы, ни морской зелени. Бледная кожа, светло-каштановые волосы — пепельные, как называла их мама. Ни богатого цвета. Ни густоты. Если я и была на кого похожа, так это на серо-коричневую мышку, которая жила в углу моей комнаты и каждый вечер терпеливо дожидалась, пока я усну, чтобы полакомиться крошками из-под стола. Бледная, невыразительная, лишенная надежды когда-нибудь проявиться в полную силу, внешне я было столь же скромной, сколь внутри. Унылый серый призрак — вот кем я была в замке.

— Не такая уж ты невидимка, — фыркнул Буджуни, будто и вправду подслушал мои мысли. — Думаешь, я один заметил твою пропажу? Ах, если бы! А вообще, странные вещи нынче творятся. Сперва Мертина, конюха, нашли утром в стоге сена — голого, что твой тролльчонок из-под мамки. Бросились считать головы — одна кобыла исчезла. Серая, любимица твоего батюшки. Потом прибегает Бет и начинает верещать, что в комнате у тебя пусто, постель не смята. Я ей, конечно, велел помалкивать, пока тебя не унюхаю и не приведу домой. Ну и? Буджуни сказал — Буджуни сделал!

Я покачала головой. Бет была моей служанкой, и я давно привыкла к ее приступам паники. А вот серую кобылу и вправду было жаль. Лошадь была отличная, и мне не хотелось думать, будто ее украли. Я коснулась глаз и изобразила в воздухе знак вопроса. Буджуни мгновенно меня понял.

— Нет, никто ничего не видел. Кроме задницы бедного Мертина. Он ею вдосталь насверкался, пока бежал с конюшни. — И тролль хихикнул.

Я широким жестом обвела свою одежду с головы до пят. Всю забрали?

— До клочка. Ботинки, рубаху, штаны, плащ. А бельем наш конюх не озаботился.

Я поморщилась, не желая думать про белье Мертина. Это был суровый здоровяк, заросший настолько, что из его волос можно было сплести небольшой каминный коврик. Лошади его любили, а люди предпочитали не связываться. Интересно, кто смог его обокрасть, даже не разбудив?

— Мертин говорит, его одурачили, да так ловко, что увели кобылу из-под самого носа. Ну, теперь-то ему точно не до смеха. Получил плетей за пьянство на посту. Он, конечно, клянется, что не пил, по крайней мере до беспамятства. Разгуливает со здоровенной шишкой на затылке — видно, крепко его приложили.

Это звучало уже правдоподобнее, и я кивнула.

— Твой батюшка, ясное дело, не очень счастлив. И так все мысли заняты войной на границе. Пожалуй, не будем ему говорить, что ты провела ночь в лесу с ворами.

Мы молча поспешили вперед, срезая путь через подлесок и избегая главной дороги. Этот маршрут был не самым коротким, но Буджуни понимал, что мне лучше не попадаться на глаза ранним всадникам, которые разъезжались из крепости по своим делам. В этот час мне полагалось нежиться в постели, а не пробираться в замок в таком виде, будто я всю ночь кувыркалась в стогу с Мертином.

Отцовская крепость стояла на возвышении, окаймленная с юга полукругом из нескольких деревушек, а с севера — полями и лесом. Единственный путь к ней пролегал над крутым обрывом под сенью скалистых гор, которые отделяли долину Корвина от Килморды. Это была прекрасная земля, плодородная и надежно укрытая природой от внешнего вторжения. Но у вольгар были крылья. Никакие скалы и обрывы не удержат их, если армия на границе падет. Мы были лишь в двадцати милях от передовой, а отец, несмотря на всю свою озабоченность и постоянные беседы с советниками, до сих пор не послал ни одного бойца на подмогу королю Тирасу.

Сама крепость больше походила на маленький городок: две кузницы, лавка мясника, мельница, аптека, типография, а также портные, пекари, ткачи и лекари всех мастей — разумеется, немагического происхождения. Умелые руки поощрялись. Волшебные дары — нет. Казалось, все обитатели крепости только и делали, что старались доказать лорду Корвину свою полезность; неудивительно, что и я больше всего хотела быть ценной.

Меня никогда не учили читать или писать. Отец настрого запретил знакомить меня со словами — в любом виде. Вместо этого моей школой стали дворцовые коридоры и каменистые улочки. Поскольку я не могла говорить, люди часто принимали мою немоту за глупость и свободно болтали между собой, не смущаясь моим присутствием. Я в ответ жадно слушала и разглядывала. Позже моей наставницей стала старуха из крепости: как и я, она в жизни не держала в руках учебника, но знала сотни таких вещей, о которых не услышишь на школьной скамье. Это она научила меня лечить травами и успокаивать прикосновением. От нее я переняла осмотрительность и терпение, готовность принимать то, что дает судьба, и безропотно ждать лучшей участи. Какой? Этого я не знала и сама, но в глубине души всегда ждала чего-то — как будто час, обещанный перед смертью моей матерью, и в самом деле должен был когда-нибудь наступить.

— Мы уж думали, вас утащил вольгар! — заверещала Бет, едва мы с Буджуни шагнули на кухню с черного входа.

Я, не снимая капюшона, отвела взгляд и вздохнула. Я-то надеялась, что мы незамеченными прокрадемся по задней лестнице, но Бет и мадам Паттерсли, отцовская экономка, явно выглядывали нас в четыре глаза.

— Да кто польстится на нашу Птичку? — фыркнул Буджуни. — Уж больно она костлява. То ли дело ты, Бет. Вольгар где ухватится, там и надорвется. — И тролль, подмигнув, смачно шлепнул служанку по выдающемуся заду.

Та взвизгнула и замахнулась на него в ответ, совершенно забыв про меня, — чего Буджуни и добивался. Увы, избавиться от внимания экономки было не так просто. Хищно подавшись вперед, она сорвала с моей головы капюшон и громко ахнула:

— Миледи! Где вы были?

Ответить я все равно не могла, поэтому только пожала плечами и принялась разматывать косу, попутно вычищая застрявшие листья и веточки.

— Вы были с мужчиной! — завопила Бет. — Провели целую ночь в лесу с ухажером!

— Ничего подобного, — зарычал Буджуни.

Я благодарно похлопала его по макушке.

— Я буду обязана доложить вашему отцу, миледи. Вы знаете, как он о вас волнуется. Я не вправе утаивать от него такие вещи, — с праведным пылом заявила мадам Паттерсли.

Последние пятнадцать лет — с самой смерти моей матери — она пыталась завоевать благосклонность лорда Корвина. В этом мы с ней были похожи, вот только я оставила свои попытки много лет назад. Она рассказывала ему все. Вероятно, это несколько компенсировало то обстоятельство, что я не могла рассказать ему ничего.

— Какие вещи? — раздался в дверях голос отца.

— Ларк не ночевала в крепости, милорд, — с готовностью доложила мадам Паттерсли, и ее торжествующий голос эхом отразился от сковородок и кастрюль под потолком.

Я подняла глаза на отца, надеясь хоть сейчас встретиться с ним взглядом. Но он смотрел на Буджуни. Я узнавала себя в его серых глазах и тонких чертах лица. Корвин был элегантным, но не женственным, высоким, но не долговязым, изящным, но не тощим. Увы, проницательность в той же степени заменяла ему мудрость, хорошие манеры — доброту, а амбиции — настоящую силу.

— Вы все несете за это ответственность, — сказал отец тихо. — Она постоянно должна быть под присмотром. Вы это знаете.

Женщины присели в глубоком реверансе, а Буджуни согнулся в поклоне, но я даже так ощущала его сочувствие. Оно буквально пропитывало воздух между нами.

Отец развернулся и, ни слова больше не говоря, вышел из кухни.


Глава 3

БЕЛКАМ МЫ ПРИШЛИСЬ не по нраву: они предпочли бы, чтобы мы убрались. В кустах по левую руку от меня скользнула змея, и я ощутила, как она пробует воздух на вкус. Ее жизненная сила пульсировала, подобно сердцу, попеременно выталкивая два слова — враг и ждать. Она не собиралась нас кусать, но держала яд наготове. Справа сонно рыгнула жаба. Вот уж кого наша компания точно не обеспокоила — вряд ли она вообще заметила нас. Жаба рыгнула опять, напомнив мне отца, развалившегося за обеденным столом; собаки у его ног с нетерпением ждали окончания трапезы, чтобы сразиться за остатки лакомства. Шепотки, щелчки, стрекот, гул и жужжание — тысячи звуков стелились по мшистому лесному ковру, облаком окружали меня и проникали в уши. Звуки были повсюду, и все же мой спутник умудрялся их не замечать.

Я отрешилась от лепета лесных существ, раздвинула ветки ежевики и принялась собирать сладкие ягоды в подол. Мимо пролетела пчела. Ее голова была занята только одной мыслью: домой. Домой. Затем она исчезла.

Прошло уже три дня с тех пор, как я обнаружила в лесу раненого орла. Все это время я упорно возвращалась на поляну, как будто могла отыскать там свою пропажу — или орел мог найти меня. А может, меня не оставляла надежда встретить охотника и одну за другой переломать все его проклятые стрелы. Охота не запрещалась законом, и я не чувствовала себя вправе судить человека, которому нужно кормить семью. И все же одна мысль об орле наполняла меня бессильной яростью. Должно быть, я выдала себя чересчур резким жестом, потому что над ухом тут же послышалось:

— Вы исколете пальцы, миледи!

Я подняла глаза. Буджуни понадобился при дворе, поэтому стеречь меня временно приставили Лоди — неуклюжего шестнадцатилетнего детину, который не мог удержать язык на привязи дольше пяти секунд. Конечно, я бы предпочла прогулку в одиночестве, но мое мнение по этому вопросу никого не волновало — еще один повод для бессильной ярости. Я дернула плечом и вернулась к своему занятию.

— Ваш отец велел следить, чтобы вы не поранились.

Я стиснула зубы и продолжила рвать ягоды. Мне был почти двадцать один год. Большинство моих сверстниц уже имели нескольких детей, и я совершенно точно не нуждалась в няньке, особенно моложе и глупее себя.

Лоди нервно заерзал, то и дело поглядывая на небо, как будто голубые лоскутки в прорехах ветвей могли вот-вот смениться грозовыми тучами.

— Надо бы возвращаться. Они скоро приедут.

Я снова подняла на него взгляд, на этот раз вопросительный.

— Отец вам не сказал? — удивился Лоди.

Я покачала головой. Нет. Отец никогда ничего мне не рассказывал. Да и какой смысл говорить с тем, кто не может ответить?

— Он ожидает гостей. Важных. Может, даже короля.

Я окаменела. Рука, сжимавшая подол юбки, дрогнула, и ягоды рассыпались по траве. Желудок болезненно скрутило, однако Лоди продолжал щебетать как ни в чем не бывало. Если король уже на пути сюда, мне лучше не скитаться по лесу, а запереться в старой маминой комнатке наверху башни, где никто не сможет меня найти. Или причинить вред.

Я оставила ягоды и поспешила к дому. Лоди бросился по пятам, явно радуясь, что не пришлось меня уговаривать. Заслышав тяжелые удары копыт, мы пустились бежать: Лоди — в предвкушении, я — в ужасе. Вокруг замелькали деревья; я бежала, подхватив юбки, ветер нещадно трепал волосы. Бет вечно на них жаловалась, ведь их не получалось толком завить, выпрямить или уложить в одну из экзотических башен, которыми так любили щеголять дамы Джеру. В конце концов я бросила попытки их укротить и, как следует расчесав, чаще оставляла распущенными.

— Миледи! Стойте! — донесся сзади крик Лоди, но не я была виновата в его медлительности.

Да, меня можно было упрекнуть во множестве вещей, но не в нерасторопности. Я еще быстрее припустила вперед, с тревогой вслушиваясь в протяжный стон рога, и вылетела из-под прикрытия деревьев за пару секунд до того, как из-за поворота показались две дюжины всадников. Над головами у них развевались флаги, а все воины и их лошади были облачены в зелень и золото — официальные цвета королевства. Я в панике смотрела, как стремительно сокращается расстояние между нами. Разгоряченные скачкой кони рвались вперед, закусив удила. От них жаркой волной неслось единственное слово — бежать, бежать, бежать. У лошадей вообще было мало слов. Бежать. Есть. Дом. Страх. Увы, сейчас страх испытывала только я — потому что безнадежно опоздала.

Я наконец стряхнула оцепенение и попятилась, собираясь снова укрыться в лесу и дождаться там отъезда гостей, пусть даже вызвав гнев отца. Но как раз в этот миг кусты затрещали, и запыхавшийся Лоди с размаху врезался в меня сзади. Я упала на руки и колени прямо на пути процессии. Несколько лошадей в панике заржали и шарахнулись в сторону, кто-то закричал. В следующую секунду мне на спину обрушился ботинок, и я распласталась животом по плотно сбитой грязи. Не сумев вовремя затормозить, Лоди не только меня сбил, но еще и потоптался сверху.

— Тппру! — раздался над головой чей-то рык.

Я торопливо вскочила на ноги, и очень вовремя: в каких-то сантиметрах от моего носа промчался взмыленный жеребец с оскаленными зубами.

Лоди вскрикнул, тоже пытаясь подняться. Я поспешила к нему, не желая смотреть, как мой слуга превратится в месиво под копытами коня, — хотя прямо сейчас, пожалуй, была готова убить его собственными руками. Однако моя помощь не потребовалась: всадник уже спешился, ухватил Лоди за ворот рубахи и вздернул на ноги. Я подняла глаза — передо мной, возвышаясь над извивающимся слугой, стоял король.

— Ваше величество, — выдохнул Лоди и попытался упасть ниц, но его снова вздернули за шиворот.

— Встань, парень.

— Конечно, ваше величество! Прошу прощения, ваше величество. — И Лоди с усердием закивал, пытаясь попутно то ли поклониться, то ли присесть в реверансе.

Король наконец отпустил его, повернулся и вперил в меня взгляд таких темных глаз, что они казались почти черными на его смуглом лице — скорее приковывающем внимание, чем красивом, и грозном, чем холодном. Теплый оттенок кожи слегка смягчал острые, но правильные черты. Человек с таким лицом явно был привычен к поклонам и подобострастию, однако я не удосужила его ни первым, ни вторым. Хотя Тирасу едва ли минуло тридцать весен, волосы его были совершенно белы, как у глубоких старцев. Теперь он ничем не напоминал мальчика, с которым мы повстречались в детстве, и я была совершенно уверена, что он тоже меня не помнит. Мне было всего пять лет, когда моя мать пала от меча его отца. И хотя он был старше, я сомневалась, что тот день произвел на него столь же сильное впечатление.

— Ты не ранена? — спросил он.

Я задумалась, выгляжу ли такой же сумбурной, какой ощущала себя внутри. Волосы сбились в ком, лицо пылало, ладони саднило, а юбка порвалась в нескольких местах, но я запретила себе приглаживать пряди или приводить одежду в порядок. Мнение Тираса ничего для меня не значило, поэтому единственным моим ответом были выпрямленная спина и ледяной взгляд.

— Она не говорит. Немая, — поспешил объяснить Лоди и тут же виновато стрельнул в меня глазами. — Простите, миледи.

— Миледи? — переспросил король, не отводя от меня взгляда.

Я выдержала его, не дрогнув.

— Дочь лорда Корвина, ваше величество, — с готовностью добавил Лоди.

Тирас мрачно переглянулся с мужчиной по левую руку от себя, темноволосым, широкоплечим воином в королевской гербовой накидке, который также спешился, после чего вновь повернулся ко мне.

— Значит, если я спрошу, ожидает ли нас твой отец, ты не сможешь ответить? — поинтересовался он, хотя вопрос прозвучал скорее утвердительно.

— Она не глупа, ваше величество, — заверил его Лоди. — Все прекрасно понимает. Просто не может говорить.

Господи, да когда же он умолкнет! Я не нуждалась в переводчике.

— Вот как. — И король склонил голову, по-прежнему разглядывая меня в упор. — Что ж, ведите нас, миледи. У меня дело к вашему отцу. — И он изящным движением оседлал коня.

Мне оставалось только повиноваться. Конечно, глупо было поворачиваться к нему спиной. Но король Тирас не дал мне ни малейшей подсказки к тому, что собирается сделать. Не успела я опомниться, как мои ноги оторвались от земли, а в следующую секунду я уже сидела перед ним на спине огромного жеребца. Я в панике принялась извиваться, даже заехала ему локтем по грудной пластине, но лишь причинила себе боль. Король отреагировал мгновенно: обвивавшая мою талию рука сжалась так, что теперь я едва могла вздохнуть.

— Во время переговоров будешь сидеть тут. Если твой отец не хочет тебе навредить — если ты не хочешь себе навредить, — вы оба согласитесь сотрудничать. Не хотелось бы волочь тебя за конем связанную, но если понадобится, я сделаю это. Сиди тихо.

Его волосы щекотали мне ухо, а бесстрастный голос отдавался эхом прямо в сознании, поэтому я подчинилась. Сердце билось где-то в горле. Лоди замер на обочине, потрясенный внезапным поворотом событий. Его глаза были прикованы к королю, лицо превратилось в маску ужаса.

— Скажи господину, что король прибыл, — велел ему темноволосый воин, с которым Тирас обменивался взглядами ранее.

Лоди тут же рванул к воротам, спотыкаясь под смех стражи: та вновь образовала защитный полукруг возле своего короля. Отец и вправду будет напуган моей ролью заложницы, но совсем не по той причине, которую предполагал Тирас.

Видимо, кто-то еще раньше предупредил его и других обитателей крепости, потому что, когда мы въехали во двор, его уже переполняла толпа зевак. Посреди них возвышался лорд Корвин в одежде гербовых цветов — ярко-синем и серебряном. Его сопровождал небольшой отряд личной стражи, однако им хватило ума не обнажать мечи. В конце концов, это был король, и если король хочет забрать дочь дворянина, никто не смеет ему возразить. Стражники были скорее удивлены, их взгляды в смятении шарили по моему платью и лицу. По их мнению, я точно не была целью визита.

— Корвин, — холодно поприветствовал своего вассала король, отчего по коже у меня тут же побежали мурашки.

Тирас недолюбливал отца. Его презрение обдало меня промозглым ветром, и я, поморщившись, невольно заерзала в седле. Мое беспокойство мгновенно передалось лошади, которая негромко заржала и переступила с ноги на ногу. «Тише», — подумала я, положив ладонь на гриву, и конь постепенно затих.

— Король Тирас. Что все это значит? — Голос моего отца был на удивление спокоен. На меня он не смотрел.

— Твоя верность короне под вопросом, Корвин. Ни один из твоих людей до сих пор не прибыл в Килморду. Лорд Бин Дар прислал три сотни человек. Лорд Голь — две сотни. Столько же — лорд Янда. Я получил подкрепление из каждой провинции, каждого края. Тысячи мужчин со всего королевства сражаются сейчас на северных границах. Но где же воины Корвина?

В голосе короля звучал почти искренний интерес. Он словно предлагал отцу вместе подумать над любопытной загадкой. Я вздрогнула, ничуть не убежденная его тоном, и рука на моей талии не замедлила сжаться.

— Я послал людей, ваше величество. Сотни людей, — запинаясь, ответил отец. Ложь окружила его шею желтым ореолом — удавка, которую он создал собственными руками.

— Осторожнее, Корвин, — мягко предупредил Тирас, прижимая перчатку к моей груди. — У меня под кулаком бьется сердце твоей дочери. Она знает, что ты лжешь. И я это знаю.

— Она ничего не знает. Она… простодушна. Как ребенок. Не произнесла ни слова с того самого дня, как у нее на глазах казнили мать. Это твой отец убил мою жену. Хочешь теперь убить и дочь?

Король у меня за спиной окаменел, и я поняла: он помнит. Я почувствовала, как у него в сознании вспыхнуло ее имя — Мешара, но тут же погасло, задавленное усилием воли.

Внезапно толпа всколыхнулась: Буджуни, яростно работая локтями, проталкивался к нам между юбками. У меня встал ком в горле, когда он бухнулся на колени перед исполинским конем короля.

— Я слуга миледи, ваше величество, — проговорил он, задыхаясь. — Прошу вас, не причиняйте ей вреда! Заберите лучше меня.

По свите Тираса прокатились смешки. Я решительно покачала головой, но Буджуни только зарычал и настойчивее повторил свою просьбу:

— Заберите лучше меня!

— Зачем? — спросил король, не сводя с него взгляда. — На что ты мне?

— Я не служу лорду Корвину. Только госпоже. Лишь ей.

— Ты должен служить своему королю, тролль! — рявкнул темноволосый спутник Тираса, и Буджуни в полной покорности ткнулся лбом в булыжники двора.

— Моя жизнь во власти его величества, — смиренно сказал он.

Глаза обожгло слезами. Я всей кожей ощущала, как боится за меня Буджуни, но любовь к нему заставила меня вновь покачать головой.

— Леди не хочет этого, — сказал король, заметив мой жест.

— Леди волнуется за меня больше, чем за себя! — возразил Буджуни.

— Ты не нужен мне, тролль, хоть я и восхищен твоей смелостью, — ответил Тирас, а затем неожиданно добавил: — Я помню тебя.

Я почувствовала, как в воздухе невидимым перышком снова воспарило имя моей матери — эхо мыслей короля, которое могла слышать только я. Казалось бы, мне стоило возненавидеть его за это, но вместо гнева я вдруг ощутила надежду. Мы с Буджуни встретились глазами. Он был в полном отчаянии.

— Тогда позвольте мне поехать с ней. Возьмите меня с собой, — взмолился он.

Король размышлял один бесконечный удар сердца.

— Так тому и быть, — наконец решил он и обернулся к кому-то в конце процессии. — Джерик! Тролль поедет с тобой.

Один из воинов выехал вперед и, нагнувшись, легко усадил Буджуни позади себя. На лице тролля читались одновременно облегчение и смятение. Он и пяти минут не мог провести в седле, чтобы его не укачало. Тело моего маленького друга было совершенно не приспособлено к прогулкам верхом, и я могла поклясться, что очень скоро он побежит рядом с воином вприпрыжку.

— Твоя дочь вернется, как только враг будет повержен. Но если я умру, она тоже умрет.

Я чуть не рассмеялась. Какая ирония! Если бы король знал о проклятии, которое моя мать наложила на отца, я бы наверняка уже корчилась в страшных муках.

— Это совершенно ни к чему, — слабо запротестовал Корвин. — У вас есть мое слово лорда.

— Твое слово лорда и твоя дочь, — спокойно подтвердил Тирас. — Только так я могу быть уверен в твоей преданности. — И он поднял руку, давая свите сигнал к отъезду.

— Я оставил армию на границе Килморды. Мы отбили атаку вольгар — на время. Но я жду от тебя пять сотен воинов.

— Пять сотен? — потрясенно переспросил отец.

— Можешь прислать больше. Чем раньше вольгары будут повержены, тем скорее вернется к тебе дочь. Все в твоих руках, милорд.


Глава 4

МЫ ЕХАЛИ БЕЗ остановки уже добрых три часа. Все это время я сидела деревянным изваянием, с прямой спиной, даже мысли не допуская о том, чтобы прислониться к мужчине позади себя. Жесткий хребет жеребца ничуть не напоминал дамское седло, и хотя для этого исполина я должна была казаться легкой ношей, он все-таки не предназначался для двоих — судя по раздраженным мыслям, которые временами докатывались до меня от его хозяина. В конце концов Тирас не выдержал и рявкнул, чтобы я расслабилась, если не хочу упасть. Я только сжала зубы и вздернула подбородок, решив не обращать внимания на ноющие бедра и боль в позвоночнике. Сейчас моим единственным оружием была злость, и я не собиралась расставаться с ней так просто.

Как я и ожидала, через час Буджуни укачало, и он начал умолять его ссадить. Джерик отказался. Мы ехали слишком быстро, и Буджуни при всем желании не смог бы выдерживать такую скорость на протяжении многих миль. В итоге бедный тролль расстался с остатками завтрака и теперь непрерывно стонал. Его привязали к Джерику, чтобы он не свалился при очередном приступе рвоты, и воин выглядел не менее сердитым, чем я.

Уже спускались сумерки, когда замыкающий дозорный предупредил о приближении вольгар. По процессии прокатился ропот. Тирас скомандовал остановку, и его темноволосый спутник — теперь я знала, что его зовут Кель, — покинул строй, чтобы переговорить с дозорными. Совещание вышло коротким.

— Король Тирас! — крикнул он, вернувшись через несколько секунд. — За нами погоня. Сотни вольгар.

Нас настигли на открытом пространстве: справа и слева тянулись бескрайние поля, и лишь впереди темнела какая-то роща. Это было единственное доступное укрытие, и король скомандовал отряду переходить на галоп. Мне было велено держаться крепче. Я решила, что ради безопасности можно и пренебречь образом благородной дамы, подобрала юбки и, перекинув левую ногу через жеребца, улеглась на него плашмя. Пальцы зарылись в густую черную гриву. Король распластался поверх, вжимаясь в меня и коня одновременно; руки в перчатках железной хваткой удерживали натянутые поводья. Мы полетели через поле, не отрывая глаз от спасительных деревьев, и все же я рискнула повернуть голову. Страх не только сковывал меня, но и искушал взглянуть ему в глаза. Я хотела знать, что нам предстоит.

Вольгар я услышала раньше, чем увидела. Лошади в панике заржали. Мужчины тоже закричали, хотя не признались бы в этом даже самим себе. Но визг вольгар перекрывал любые вопли — смесь крика человека и чайки, усиленного в десять раз. Он был повсюду, разрывая сознание, и я чуть не свалилась с лошади, пока пыталась обеими руками заткнуть уши.

Мы были в нескольких шагах от рощи, когда небо обрушилось на землю. Птицелюди камнем падали вниз, выдергивали всадников из седел мощными лапами с загнутыми когтями, а затем, набрав высоту, снова их отпускали, чтобы через несколько секунд насладиться оборванным криком и хрустом сломанных костей.

Тирас соскользнул с коня, сдернул меня следом и потащил к деревьям, на ходу обнажая меч. Дорогу нам преградил вольгар с уже истрепанными крыльями, заостренными ушами и кожей цвета жухлой травы. Король втолкнул меня под низкие ветви огромной ели и бросился в схватку. Вскоре по его клинку уже струилась кровь. Я скорчилась под стволом, беспомощно наблюдая, как небо сеет смерть. Лишившиеся хозяев лошади визжали и пятились, затаптывая упавших воинов и внося еще больше хаоса в битву.

Сквозь ветви мне было видно поле боя, на котором люди окончательно перемешались с птицами… и по которому бежал ко мне Буджуни — с глазами, расширенными от ужаса, поминутно спотыкаясь на своих коротких ножках. К нему, раскинув лапы и выпустив когти, уже приближалась очередная ненасытная тень.

Времени на раздумья не было. Я вынырнула из-под прикрытия деревьев, схватила огромный меч, уже не нужный растоптанному бойцу, и бросилась на помощь своему единственному другу. Вольгар оказался расторопнее меня: Буджуни закричал и выгнулся дугой, когда птицечеловек ухватил его за тунику. Я не успела до них добежать. Все, что мне оставалось, — беспомощно смотреть, как ноги тролля отрываются от земли. В руках колебался бесполезный меч, слишком тяжелый, чтобы бросить его во врага, и слишком неудобный, чтобы хорошенько размахнуться.

Отпусти его!

Крик застрял в глотке и горячим облаком затопил сознание.

ОТПУСТИ ЕГО!

Птицечеловек замер в воздухе, не отрывая от меня глаз, а затем разжал когти — словно нашкодивший ребенок, которого отчитала мать. Буджуни кулем шлепнулся на землю, но тут же вскочил на ноги и с воплями бросился ко мне. Вольгар начал неуверенно подниматься в небо, будто вдруг забыл, как летать. В следующий миг просвистела стрела, и птицечеловек с пробитой грудью, кувыркаясь, рухнул на дорогу.

— Бежим! — заорал Буджуни, хватая меня за руку.

Я по-прежнему держала меч, хотя толку от него явно не было никакого. С небес спикировал очередной вольгар, но на этот раз он метил не в нас, а в Келя. Я в оцепенении следила, как тот обеими руками заносит клинок над головой и всаживает острие в крылатую грудь. Птицечеловек испустил яростный вопль и попытался взлететь, увлекая за собой и убийцу. Ноги Келя начали отрываться от земли, но в эту секунду он провернул лезвие, и они вместе с вольгаром свалились в лужу крови и серых перьев. Не успела я вздохнуть, как Кель выкатился из-под умирающего чудовища и выдернул меч из его дрожащей груди — только чтобы снова ринуться в гущу схватки.

Их было так много. Я шагнула вперед, хотя Буджуни отчаянно умолял меня вернуться, крепче перехватила меч обеими руками и наугад взмахнула им. По чистому везению мне удалось зацепить ближайшего вольгара. Из почти человеческой груди хлынула зеленая кровь, птицечеловек зашатался и рухнул на спину. Смятые крылья свело предсмертной судорогой. Мне с трудом удалось сдержать рвоту: страшная рана, открывшаяся моему взору, была делом моих и только моих рук. Да, я боялась и ненавидела этих существ, но мясорубка, посреди которой я оказалась, вызывала у меня еще больше отвращения.

Улетайте, — мысленно велела я спускающимся тварям. — Вам здесь не место! Улетайте! Живите мирно!

Будто услышав мои призывы, несколько вольгар действительно развернули крылья и взмыли под облака.

— Ларк! — надрывался Буджуни, пытаясь затащить меня под деревья. — Ларк, бежим!

Я нырнула под разлапистую ель, где и должна была оставаться по приказу Тираса. Отсюда мне было отлично видно заполонивший небо рой, когтистые руки и ноги, крутые рога и острые, как лезвия, крылья, приделанные к человеческим туловищам. Король и Кель сражались спина к спине, молниеносно орудуя мечами, и хотя их удары были точны и не знали промедления, двоим бойцам противостояли десятки тварей. Одежда короля давно промокла от крови, а под ногами у него, словно марионетки с перерезанными ниточками, лежал десяток павших воинов.

«Мы все здесь умрем». Я поспешно отогнала эту мысль и обратила все силы на мысленный крик к птицелюдям.

Летите, а не то умрете.

Летите, а не то умрете.

Летите, а не то умрете.

Но они не слушали. Я была слишком напугана. Страх стреноживал мой внутренний голос, наполняя его предательской дрожью. Еще один воин с душераздирающим хрустом приземлился на дорогу, и Тирас всадил меч в живот метнувшегося к нему вольгара. Не успел он высвободить клинок, как перед ним опустились еще две твари. Один из стражников в последнюю секунду заслонил короля — и его тут же утащили под облака. Я зажмурилась, пытаясь отрешиться от этого хаоса.

Летите, а не то умрете.

Летите, а не то умрете.

Летите, а не то умрете.

Слова в голове превратились в гул, а затем рев, затопивший черное пространство за сомкнутыми веками. Буджуни что-то кричал у меня над ухом, но я не открыла глаз. Сейчас это было не важно.

А потом я перестала слышать и Буджуни. Остались только мои собственные мысли и их бесконечное эхо в темноте сознания — будто я падала в колодец и наконец обрела голос, только чтобы позвать на помощь.

Летите, а не то умрете.

Летите, а не то умрете.

Летите, а не то умрете.

Л не то умрете.

Умрете.

* * *

Лицо обожгло жаром. Слова, лязгавшие у меня в голове, постепенно затихли и исчезли, оставив лишь тупую боль между глазами и металлический привкус во рту. Я с трудом разлепила веки. Борода Буджуни щекотала мне нос, а кислое дыхание опаляло брови. Я повернула голову, чтобы глотнуть свежего воздуха, и потянулась рукой к ноющей щеке. Кто-то отвесил мне пощечину. И неслабую.

— Она очнулась! Очнулась! — фыркнул тролль и захихикал от облегчения.

Я сердито уставилась на него, попутно заметив, что на землю опустилась ночь. Буджуни наконец отстранился и помог мне сесть. Мы были уже не под елью — видимо, меня куда-то перенесли. От резкого движения я покачнулась, но чья-то рука не дала мне упасть. Я подняла голову: надо мной склонился король Тирас. В лунном сиянии его глаза были совершенно черны, а одежда казалась грязной от запекшейся крови, но сам он выглядел невредимым. Увы, этого нельзя было сказать о большей части его отряда. Трупы вольгар были перемешаны с телами мертвых и раненых членов королевской гвардии.

— Они убрались, Ларк! — отчитался Буджуни. — Эти твари. Просто взяли и улетели.

Король встал и зашагал прочь, не желая больше тратить на меня время. Те, кто еще мог ходить, стаскивали туши птицелюдей в одну кучу и пытались облегчить страдания раненых бойцов. Над полем стояла густая трупная вонь, но я решительно поднялась на ноги, собираясь помочь как смогу.

— Мы пришлем людей за мертвыми, — объявил Тирас, — но сейчас нужно уходить, пока есть время.

Его глаза шарили по небу, словно он в любую минуту ожидал возвращения вольгар.

— Они могли убить нас всех. Им незачем было отступать.

— Лошади разбежались, — обреченно доложил Кель. — А у нас есть неходячие раненые.

Я сделала три шага на трясущихся ногах и потянула короля за рукав. Затем указала на деревья. Тирас вскинул черную бровь. Я попыталась изобразить рукой бегущую лошадь и повернулась к Буджуни за помощью.

— Леди Корвин ладит с животными, ваше величество, — перевел тот негромко.

— Но у нас не осталось животных, миледи, — вяло возразил король и опустился на колени, чтобы прощупать пульс павшего воина.

Если бы я могла говорить, я бы сказала ему, что тот давно мертв. Его душа покинула тело, оставив лишь бездыханную и бессловесную оболочку. Я снова указала на деревья. За ними отчетливо ощущался страх лошадей. Их легко было почувствовать: эмоции коней напоминали большие маяки, горящие в темноте. Недавно они разбежались в испуге, но потом сбились в кучу, за которой тянулся громкий красный след отчаяния. Они были недалеко.

— Если леди Корвин говорит, что лошади там, значит, они там, — просто заявил Буджуни. Затем втянул носом воздух и поморщился. — Если мы подойдем поближе, я смогу их учуять.

— Никуда мы не пойдем, — нахмурился Кель. — Мы не можем бросить людей здесь. И не можем взять их с собой.

Король неотрывно смотрел на меня.

— Они близко? — спросил он.

Я кивнула. И скоро будут еще ближе. Я чувствовала, как остывает их страх и сквозь него начинает пробиваться стук лошадиных сердец. Они хотели домой. Домой. Домой.

— Покажи мне, — тихо велел король, сжав пальцами мое предплечье.

Буджуни засеменил следом, и он не стал возражать, хотя Келю в том же было отказано.

— Ты не можешь уйти просто так, Тирас, — заявил советник.

Я заметила, с какой фамильярностью обращается он к королю. В отличие от других стражников, Кель звал его по имени и не стеснялся высказывать свое мнение.

— Мы недалеко. И ненадолго. Присмотри за ранеными.

Некоторое время мы шли молча. Король придерживал меня за локоть, не давая уйти далеко, и все же, как ни странно, это я вела его. К тому же твердая рука оказалась весьма кстати: из-за ватных ног и звона в ушах каждый шаг по-прежнему давался с трудом.

Мне отчаянно хотелось, чтобы кто-то заполнил пробелы в моей памяти — рассказал, как долго я провела без сознания и сколько человек погибло, пока я пыталась собрать разбежавшиеся мысли. Я задумалась, правда ли прогнала вольгар усилием воли, и тут же почувствовала себя самонадеянной дурочкой. Я лишь шептала с закрытыми глазами, пока другие проливали кровь. Да, как-то раз мне удалось оживить словами куклу, но вольгары? Нет. Это было невозможно.

Я споткнулась, и король сильнее сжал мой локоть.

— У нас нет времени на блуждания по лесу, — пробормотал он.

В его голосе не было резкости, но я ощущала его нетерпение, беспокойство и сомнение. Именно сомнение заставило меня споткнуться снова. Я остановилась и высвободила руку. Слова Тираса оглушали меня, и я не могла как следует почувствовать лошадей. Он отпустил меня без возражений. Буджуни вскинул нос и принюхался. Затем торжествующе фыркнул.

— Там. — Он указал в темноту прямо перед нами.

Я все еще ничего не видела, но теперь могла слышать лошадей. Их мысли. Домой. Домой. Домой.

Король пронзительно свистнул, ветки затрещали, и его сомнение лопнуло с почти ощутимым хлопком. Чернильные тени впереди начали менять форму у нас на глазах, пока не превратились в мнущихся, тревожно сопящих лошадей.

— Все на месте, — прошептал Тирас, считая плывущие мимо нас крупы.

Три дюжины коней во главе с черным жеребцом короля — и отцовской серой кобылой почти в самом конце процессии.

— Шиндо, — окликнул Тирас своего коня, приветственно раскрывая ладонь.

Тот с благодарностью ее обнюхал. Домой. Я без спросу подошла к серой кобыле, и она тихо заржала, ткнувшись мне в ладонь бархатным носом. Я обняла ее за шею обеими руками и потерлась щекой о мягкую морду. Затем повернулась к королю, который, оказывается, наблюдал эту сцену от начала до конца, подвела к нему кобылу и решительно стукнула себя в грудь. Моя.

— У лорда Корвина была очень похожая лошадь, ваше величество, — пояснил Буджуни. Разумеется, он понимал, что лошадь та самая, но ему хватило благоразумия не обвинять в воровстве первое лицо государства.

— Возможно, она принадлежала одному из воинов, которых прислал твой отец? — предположил Тирас, и уголки его губ дрогнули. — Мы нашли ее два дня назад неподалеку от Килморды.

— Очень вероятно, ваше величество, — поспешил согласиться Буджуни.

Мне оставалось лишь покачать головой.

— Можешь забрать ее, когда твой отец выполнит свои обязательства, — пробормотал король, и даже серая кобыла фыркнула от смеха.


Глава 5

НАЙДЕННЫХ ЛОШАДЕЙ ХВАТИЛО БЫ на всех членов отряда, даже мертвых и умирающих, но я по-прежнему ехала с королем. Раненых привязали к их коням, и когда над миром взошла большая круглая луна, мы продолжили путь к Дейну. Поля остались позади, сменившись сочными зелеными долинами. При таком темпе мы должны были достичь королевской крепости к рассвету, если, конечно, вольгары не вернутся.

Я как могла боролась со сном, но напряженные руки и ноги мелко подрагивали, а голова то и дело клонилась набок. Когда я в очередной раз чуть не свалилась с коня, король выругался и резко прислонил меня к запачканному нагруднику, зажав ноющие бедра между своими длинными ногами. Я старалась не расслабляться, но усталость была сильнее, и, когда Тирас вновь потянул меня за волосы, я все-таки сдалась и откинулась назад.

— Упрямая женщина. Спи.

Ни на секунду не прекращая злиться, я прижалась щекой к его плечу и в самом деле задремала. Когда же стоны раненых затихли, а джеруанские холмы на востоке позолотило солнце, моим затуманенным глазам открылась куполообразная крепость — место, которому на необозримое время предстояло стать моим домом. Черный вал, парапеты и крепостная стена тянулись вправо и влево, насколько хватало глаз. Первые лучи легко скользили по темным камням, которые добывали в джеруанских рудниках, и драгоценному перламутру, найденному на дне древнего моря к западу от Дейна. Женщины в Корвине носили такие пластинки в ушах и на шеях — переливы на черной поверхности делали их прекрасным украшением. Однако в Джеру этих камней, очевидно, было столько, что из них складывали стены.

— Добро пожаловать в Джеру, леди Корвин, — пробормотал король, и его окутало облаком гордости.

Он источал ее каждой порой, и я поспешно выпрямилась, будто могла ненароком ее вдохнуть. Красота этого города — и его правителя — приводила меня в смятение. Впрочем, я сомневалась, что он обратил внимание на мою гордую осанку или вызывающе вздернутый подбородок; если же и так, ему было все равно. Облегчение Тираса, что он наконец дома, было не меньше радости лошадей, и их всеобщее ликование отражалось, будто эхо в звоннице.

Едва мы приблизились к крепостному валу, со стен грянули трубы, и к нашим ногам плавно опустился мост. Солнце только взошло, но город уже кипел жизнью, и восторженные крики горожан мешались с приветствиями стражи.

— Да здравствует король!

— Король вернулся!

— У нас раненые и убитые, — откликнулся Тирас. В его голосе звучала бесконечная усталость. — Позаботьтесь в первую очередь о них. И оповестите их семьи.

Воины, которые еще держались на ногах, спустились с изнуренных лошадей и принялись помогать своим менее удачливым товарищам. Кель и Тирас продолжили путь по широкой улице — и вверх по холму, где окаймленная деревьями дорога вывела нас к той самой крепости с куполом, которую я мельком видела из-за ворот. Когда мы поравнялись со входом, король спешился и без лишних реверансов снял меня с коня. Я попыталась сделать шаг и чуть не рухнула: в ноги будто налили свинца. К моему безмолвному негодованию, Тирас тут же подхватил меня на руки и пронес через двор к парадным дверям, которые распахнули перед нами с глубокими поклонами. Мы пересекли широкий холл, свернули в длинный коридор и в итоге оказались на самой большой кухне, какую я только видела в своей жизни. Там король бесцеремонно плюхнул меня на табурет и принялся раздавать приказы челяди, высыпавшей из всех углов.

— Накормите ее. Искупайте. Отведите в постель.

Женщина в жестком черном платье выступила вперед и согнулась в низком поклоне. Она выглядела старше хихикающих служанок, которые взирали на короля с неприкрытым восторгом, и, по-видимому, была тут за главную.

— Разумеется, сэр. Добро пожаловать домой, — спокойно сказала она, поглядывая на меня в равной степени с презрением и любопытством. Думаю, сейчас я напоминала драную крысу.

— И заприте ее в северной башне, — велел король напоследок, выходя из кухни и даже не удосужившись проследить, будут ли выполнены его распоряжения.

* * *

После завтрака на кухне — я была слишком измождена, чтобы оценить его вкус, — меня препроводили в северную башню. Комната оказалась такой роскошной, что я даже могла бы получить удовольствие от своего заточения, если бы мне было хоть какое-то дело до розовых лепестков в ванне и шелковых простыней. Увы, они меня не волновали. Конечно, я была благодарна, что меня не стали морить голодом, не лишили сна или одежды, но мне не давали покоя мысли о Буджуни. К тому же я скучала по лесу за окном и по своей комнатке в отцовской крепости. Вернусь ли я туда когда-нибудь?

Меня искупали и позволили высохнуть перед жарким камином, хотя разгорающийся за ставнями день обещал быть отнюдь не холодным. Затем расчесали волосы и втерли в кожу лавандовое масло, как будто я была почетным гостем, а не пленницей из провинции Корвин. Прислуживали мне три девушки; когда их простые вопросы остались без ответа, они обменялись озадаченными взглядами и бросили попытки завязать беседу.

— Вы нас слышите, миледи? — осведомилась одна из них довольно неприветливо. Видимо, они думали, что я молчу из презрения.

Я кивнула.

— Вы нас понимаете?

Я снова кивнула.

— Вы можете говорить?

Я покачала головой — нет. К ее чести, на лице служанки отразилось огорчение. Две другие девушки выглядели изумленными.

— Вы не говорите по джеруански или не можете говорить вообще? — осмелев, поинтересовалась младшая из них.

Я вновь покачала головой. Это были два вопроса с разными ответами, но они, кажется, поняли, когда я коснулась горла, потому что принялись сочувственно бормотать. Я не сомневалась, что им не терпится обсудить мой недуг — если не со мной, то друг с другом. Дворцовая челядь будет некоторое время перемывать мне косточки, а потом, словно по волшебству, забудет навсегда. Я вечно оказывала на людей такой эффект. Молчание — родной брат невидимости.

Наконец служанки оставили меня одну и, как им и было приказано, заперли за собой тяжелую дверь. Я отодвинула занавесь из легкого газа, забралась в огромную кровать и свернулась между пушистыми покрывалами. Из головы не шел Буджуни. Я сомневалась, что кто-нибудь взглянет на него дважды — не то что обеспечит едой и местом для отдыха. Но последние мои мысли перед тем, как их заглушил сон, были все-таки не о верном тролле, а о молодом правителе Джеру. Тирас оказался совсем не таким, как я представляла.

* * *

Три дня я не видела никого, кроме слуг. Меня кормили, купали, одевали в прекрасные наряды. Но со мной никто не заговаривал, даже не смотрел в глаза, и тяжелая деревянная дверь оставалась запертой. Теперь большую часть дня я проводила на огромном балконе, с которого было видно весь город. С такой высоты люди казались крохотными фигурками, вспышками цвета и жизненной энергии — увы, слишком далекими, чтобы до них можно было дотянуться. Конечно, я строила планы побега, но крепость охранялась по периметру, и я сомневалась, что смогу спуститься по гладким стенам. Хотя это не мешало мне напряженно их разглядывать, выискивая мельчайшие зазоры в камнях.

На третью ночь этого странного заточения я проснулась от того, что Кель рывком сдернул с меня одеяло и чуть не силой вытащил из кровати. Он выглядел совершенно обезумевшим. Ничего не объясняя, он до посинения сжал свои пальцы у меня на запястье и поволок по пустым коридорам и винтовым лестницам, освещенным канделябрами. Вниз, вниз, вниз — пока перед нами не оказалась огромная кованая дверь, наводящая на самые мрачные мысли о подземельях и пытках. Холодные каменные плиты почти обжигали ступни босых ног, и я с трудом сдерживалась, чтобы не застучать зубами. Тем не менее я из принципа подавила дрожь, когда Кель отпер дверь ключом из тяжелой связки на кольце и втолкнул меня внутрь.

— Помоги ему, — велел он коротко. — Помоги ему, и я помогу тебе.

Я в смятении уставилась на Келя, но он больше ничего не сказал — просто захлопнул дверь у меня перед носом. Снова лязгнул ключ в замке. Я зачем-то подергала ручку, лишь убедившись в том, что и так знала, и прислушалась к звуку удаляющихся шагов. Кель ушел недалеко — замер в коридоре в безмолвном отчаянии, которое было для меня таким же громким, как если бы он кричал и с проклятиями колотил стену. Тени в дальнем углу шевельнулись, и я растерялась еще больше.

— Я же сказал тебе убираться, Кель!

Я осторожно шагнула вперед. Голос в углу, несомненно, принадлежал королю, но я пока не могла рассмотреть его из-за массивного, привинченного к полу стола, на котором стыли нетронутые блюда. От взгляда на бокал с бургундским вином пересохшее горло тут же заныло. Здесь тоже были канделябры на стенах, но горел из них только один. Его дрожащее пламя разбрасывало по камням горсти холодных бликов и вычерчивало на моей коже поминутно меняющиеся узоры. Я сделала еще шаг. Еда на столе выглядела простой, но изысканной — под стать королю. Однако это совершенно точно были не королевские покои. По правде говоря, комната больше напоминала пыточную — примерно такую, какую я рисовала себе в воображении на пути в город.

— Кель? Чертов бастард. Оставь меня в покое! — взревел король, который явно заметил мое присутствие, но еще не понял, кто его потревожил.

Я припала к земле и на корточках двинулась вокруг стола. Постепенно моему взору открылась стена со впаянными в нее болтами, кандалами и цепями, явно не новыми. Затем я увидела короля.

Он сидел, скорчившись в углу, будто ноги ему отказали. Запястья и лодыжки были закованы в кандалы, а от тех тянулись к стенам толстые цепи — впрочем, достаточно длинные, чтобы оставлять ему небольшую свободу движений. Похоже, их целью было скорее удержать жертву, чем причинить ей боль, и все же Тирас очевидно страдал. Рубаха его была расстегнута, кожа влажно блестела, грудь тяжело вздымалась при каждом вздохе, а тело мелко подрагивало, будто он боролся сам с собой, чтобы оставаться в оковах. Без доспехов он оказался еще более рослым, чем мне помнилось. Штаны туго обтягивали рельефные бедра; король сидел, поджав под себя ноги, запустив пальцы в длинные белые волосы и скорчившись в позе, которая выдавала сильнейшую боль. Как бы он ни гнал Келя, его тело было сплошным криком о помощи.

Не дождавшись, естественно, никакого ответа, он поднял голову и взглянул на меня сквозь спутанные пряди. Кажется, мое появление его не удивило, хотя широкие плечи окончательно поникли в отчаянии.

— Ты Целительница? — За тихим вопросом слышалась неприкрытая мука.

Я дождалась, пока мы снова встретимся глазами, и покачала головой. Тирас застонал.

— Если ты не Целительница, зачем ты здесь?

Ответить я не могла, поэтому просто шагнула ближе.

— Не подходи!

Я замерла, испуганная. Тело короля сотрясла крупная дрожь, по коже пробежала рябь, будто от приступа.

— Уходи! — прорычал он. Сейчас это меньше всего напоминало человеческую речь — скорее рев льва, наделенного даром слова. — Прочь!

Но я оцепенела. Я не могла ни закричать, ни взмолиться о пощаде, ни предложить что-нибудь за свою жизнь. Наконец я так же медленно попятилась к двери и принялась молотить в нее кулаками.

— Кель! — взревел Тирас. — Уведи ее!

Никакого ответа.

— Кель! Я тебя убью!

Но советник то ли ему не верил, то ли желал смерти нам обоим. Я невольно задумалась, заразен ли король. Возможно, он страдает от неизлечимой болезни и, когда та его прикончит, настанет мой черед?

Какие бы надежды ни возлагал на меня Кель, я совершенно точно была не в силах помочь. Несколько минут я стояла спиной к королю, не зная, что делать дальше, и не осмеливаясь к нему приблизиться. Он больше не кричал и не пытался со мной заговорить, все, что я теперь слышала, — тяжелое прерывистое дыхание. Я не хотела ему сочувствовать. Не хотела жалеть. В конце концов, он ничем не заслужил моей доброты. Но, наблюдая его агонию, трудно было оставаться безучастной. Страдания Тираса напомнили мне муки лесного орла. А если я нашла в душе каплю сочувствия к птице, неужели у меня не найдется ее и для человека, пусть даже такого, которого мне впору было ненавидеть?

Я отступила от двери и осторожно вернулась в угол. Король тут же вскинул на меня глаза, черные, безнадежные, почти молящие, но не стал кричать или прогонять. Может, у него уже не осталось на это сил? Теперь его так трясло, что цепи на полу дрожали и лязгали. Я опустилась перед ним на колени — так близко, что он при желании мог бы меня ударить, но страх куда-то ушел. Увы, у меня не было голоса, чтобы спросить, где у него болит или в чем причина его недуга. Все, что мне оставалось, — приложить ладони к горячей влажной груди, надеясь, что я смогу принести ему покой. В конце концов, с птицей это сработало.

От прикосновения мы оба вздрогнули. Я закрыла глаза, как тогда, на поляне. Облегчение. Тирас со свистом выпустил воздух сквозь сжатые зубы, и я сосредоточилась сильнее. Покой. Прохлада.

— Что ты со мной делаешь? — прошептал он.

Дыши. Спи. Отдыхай.

Дыши. Спи. Отдыхай.

Дыши. Спи. Отдыхай.

Я повторяла эти нехитрые пожелания снова и снова. Король больше не двигался, не отталкивал меня и не пытался прогнать. Я как могла усердно посылала ему целительные образы, и чем настойчивее я была, тем размереннее становилось его дыхание.

— Ты Целительница? — спросил он опять еле слышно.

Я вновь покачала головой. Я не исцеляла, а рассказывала. Предлагала. Приказывала его телу уменьшить боль, утешить агонию. Вылечить себя. Я понятия не имела, творится все это у меня в голове или слова выходят через руки сгустками энергии, но упорно продолжала сидеть с закрытыми глазами, прижимая ладони к сердцу Тираса.

— Ты ведьма, — простонал он, вольно или невольно подаваясь мне навстречу.

Я ощутила прилив торжества и удвоила усилия. Не знаю, сколько времени прошло, но дрожь, сотрясавшая короля, оставила его и передалась мне. Как и тогда, в лесах, я полностью исчерпала свои силы. Только на этот раз мне удалось отследить момент опустошения. Я с трудом удержалась от того, чтобы ткнуться лбом в плечо Тирасу. Мне хотелось открыть глаза, убрать руки с его груди, хоть как-то отстраниться, но тело не слушалось. Веки весили тысячу фунтов, руки — минимум тонну. Я покачнулась, но на этот раз меня некому было подхватить, и я упала на пол. Каменные плиты показались мне неожиданно мягкими, и я с облегчением закрыла глаза, позволив спасительной тьме поглотить себя целиком.


Глава 6

КОГДА Я ОЧНУЛАСЬ, СОЛНЦЕ уже давно встало. Я лежала в кровати в своей башенной комнате: под щекой подушка, на плечах одеяло. В окно проникали солнечные лучи, а в животе раздавалось возмущенное бурчание. Я в растерянности села, гадая, не приснилось ли мне вчерашнее. Но ступни были испачканы и слегка саднили, а я проспала полдня, как убитая. Нет. Я покачала головой, решив не притворяться, будто это не меня затащили в подземелье на другом конце дворца и бросили там, как жертвенную девственницу на растерзание кровожадному дракону.

Впрочем, хоть король Тирас и рычал не хуже чудовища, он не причинил мне вреда. Это он, а не я, недавно корчился от боли и был совершенно беспомощен. Где он сейчас? Пережил ли ночь? Пережил ли… мое вмешательство? Вчера он назвал меня ведьмой, но мои касания, кажется, принесли ему облегчение. Теперь же я снова была в своей комнате, будто ничего не случилось. Бессмыслица.

В замке повернулся ключ, и я поспешно вскочила с кровати. Руки машинально потянулись к голове, чтобы пригладить воронье гнездо, в которое, по ощущениям, превратились за ночь мои волосы. Я ожидала увидеть Келя или даже самого короля, но это оказалась всего лишь служанка, которая каждый день приносила мне еду.

— Вы проснулись! — В ее голосе слышалась ирония, сквозь которую просвечивали слова ленивая девчонка.

Я кивнула. Мне о стольком нужно было ее расспросить, но я не могла.

— Я вам уже приносила завтрак, но вы спали так крепко, будто во сне и померли. Ну конечно, устанешь до смерти, если целыми днями ничего не делать. Поешьте. Я скажу слугам, чтобы принесли воды для купания, а этого пока хватит умыться над тазом.

Хлопоча, она ни разу не подняла на меня глаз, так что мне пришлось хлопнуть в ладоши, чтобы привлечь ее внимание. Я сделала вид, будто пишу пером, и служанка непонимающе уставилась на меня. Я повторила жест еще раз, настойчивее, и ее лицо медленно просветлело.

— Вы хотите бумагу… и чернила?

Я с благодарностью закивала. Служанка нахмурилась, будто моя просьба ее озадачила.

— Я спрошу.

Должно быть, она и сама не ожидала, с какой радостью я встречу ее возвращение. На этот раз в руках у нее были три пачки чистой бумаги, карандаши, чернила и уголь.

— Подарок от короля, — объявила она едко, будто я заслужила его каким-то непотребством. — Он сказал госпоже Лорене, что вы можете просить что угодно, пока остаетесь в этой комнате.

Я быстро искупалась, спеша задать мучившие меня вопросы, прежде чем она уйдет. Затем, едва меня вытерли, подтянула к себе лист бумаги и набросала схематичный портрет Буджуни. Служанка расчесывала мне волосы быстрыми грубыми рывками, торопясь скорее разделаться со своими обязанностями, но на рисунок взглянула с любопытством.

— Я его не видела, миледи. — Она пожала плечами. — Если бы увидела, точно запомнила бы. В Джеру не очень-то много троллей. Старый король думал, будто они укрывают Одаренных, да и сами не так просты, как хотят казаться. Выгнал их всех поганой метлой. И поделом, скажу я вам.

Я взяла другой лист и быстро нарисовала Тираса с короной на волосах. При мне он никогда не носил корону, но я была ограничена во времени и хотела, чтобы служанка наверняка меня поняла.

— Король Тирас? — спросила она раздраженно, будто я баловалась, а не пыталась по мере своих скудных сил завязать диалог.

Я кивнула.

— А что с ним?

Я обвела рукой крепость вокруг, не зная, как еще поинтересоваться его местонахождением.

— Ну, мне он не отчитывается, — фыркнула служанка. — Но я передам, что вы о нем справлялись.

Она со вздохом отложила расческу, составила тарелки в причудливую башню и выплыла за дверь, пробубнив: «Волос долог, да ум короток». Я на секунду задумалась, почему она мне хамит. Знает, что не встретит отпора? Или чувствует себя безнаказанной, раз я никому не могу пожаловаться? Впрочем, не важно. На главный мой вопрос она все-таки ответила. Король жив.

* * *

На следующий вечер Тирас самолично отпер мою дверь и без предупреждения зашел в комнату, доказав, что он не только жив, но и пребывает в добром здравии. Я весь день провела за рисованием, восхищенная разнообразием красок. Мне не терпелось чем-нибудь занять себя после вынужденного безделья. Когда в замке звякнул ключ, я даже не повернула головы, уверенная, что это служанка с очередным блюдом, которое отправится на кухню нетронутым.

— Вижу, ты приняла мое предложение мира, — заметил король насмешливо.

Я тут же вскочила на ноги, глядя на него с изумлением, но без малейшего испуга. Тирас был одет в рубашку из тонкого льна, точно подогнанные брюки и высокие сапоги. Весь его вид излучал здоровье и благополучие. Какой бы недуг ни мучил короля двумя днями ранее, теперь он совершенно от него оправился, и я невольно задумалась, что меня подводит — ум или память. Густые белые волосы Тираса были зачесаны назад, а сам он выглядел еще выше и крепче, чем прежде, — возможно, потому что стоял на свету, выпрямившись в полный рост, а не сидел, скорчившись в углу пыльного подземелья.

— У тебя руки Целительницы, — сказал он мягко.

В его голосе не слышалось угрозы, но я все равно замотала головой. Уж в чем в чем, а в этом меня нельзя было обвинить.

— Сядь. — Он указал на стул, с которого я поднялась, и поставил напротив еще один, явно намереваясь продолжить беседу.

Я сделала, как было велено, выпрямилась и скромно сложила руки на коленях. В то время как я смотрела на короля с легкой опаской, он взирал на меня с неприкрытым любопытством.

— Как твое имя, леди Корвин?

Я нетерпеливо указала на горло. Должно быть, он забыл, что я не могу говорить.

— Ну так напиши. — И он подтолкнул ко мне лист бумаги.

Я покачала головой и пожала плечами. Не умею.

— Не умеешь писать? — недоверчиво спросил король. — Как же мы будем разговаривать?

Я потянула себя за ухо: точно так же, как сейчас. Слышала-то я отлично.

— Точно, ты меня слышишь. Просто не можешь ответить.

Я снова пожала плечами.

— И как мне к тебе обращаться? Не могу же я вечно звать тебя «леди».

Я взяла предложенный лист, уголь и принялась быстро рисовать.

— Птица? — Тирас был в замешательстве.

Я кивнула, затем постучала по листу и ткнула себя в грудь.

— Тебя назвали в честь птицы?

Я снова закивала и добавила к рисунку деталей, чтобы Тирас смог его узнать.

— Жаворонок?

Я медленно кивнула, после чего сразу покачала головой. Почти. Затем указала на темнеющее небо — туда, где раскинулась за зелеными холмами провинция Корвин.

— Жаворонок на местном наречии? — догадался король и пошевелил губами, припоминая. — Ларк?..

Я горячо закивала.

— Это не имя, а какое-то прозвище, — возразил он, словно обидевшись за меня.

Я закатила глаза. Это было мое имя. И лично меня оно устраивало. Кажется, мое возмущение позабавило короля, потому что его губы слегка изогнулись.

— Почему ты не умеешь писать? Ты же дочь лорда. Тебя должны были учить грамоте.

Я набросала лицо отца — схематично, но вполне узнаваемо. Его рисовать мне было не впервой. Тирас озадаченно уставился на лист.

— Отец запретил тебя учить?

Я кивнула. Затем перевернула лист и изобразила себя в цепях.

— Ты была узницей? — предположил король, поколебавшись.

Я кивнула, но сразу же презрительно вздернула бровь и обвела рукой свою комнату. Это был самый точный ответ, который я могла дать, и Тирас, кажется, вполне его понял. Я до сих пор была узницей.

— Ты до сих пор узница, — пробормотал он, будто подслушал мои мысли.

Я поймала его взгляд и склонила голову к плечу, показывая, что он не ошибся с трактовкой.

— Но теперь ты моя узница. — И Тирас задумчиво поджал губы. — Не твоего отца. А я хочу, чтобы ты умела читать и писать.

Я подтянула к себе еще один лист и начала выводить буквы, которые выучила когда-то давным-давно. А, Б, В, Г и Л — для Ларк. Одна старуха из деревни показала мне, как пишется Л, и сказала, что мое имя начинается с этой буквы. Отец прознал об этом и приговорил ее к двадцати ударам плетьми на деревенской площади. С тех пор больше никто не пытался заниматься моим образованием.

— Ты знаешь буквы? — удивился Тирас, глядя на мои старательные кривули.

Я поморщилась и сделала неопределенный жест рукой. Некоторые. Король забрал у меня уголек и провел прямую черту, а под ней еще одну.

— Это буква Т. С нее начинается имя Тирас. — Он дописал несколько значков и постучал по ним пальцем. — Вот. Тирас.

Ниже он изобразил Л, А и еще два символа, которые я не узнала.

— А это твое имя. Ларк.

Я не могла отвести от него глаз. Мое имя! Я с благоговением провела пальцем по чудесным линиям и изгибам.

— Потренируйся писать свое имя. И мое тоже. Завтра научу тебя еще чему-нибудь.

Тирас привстал, собираясь уйти, и я торопливо преградила ему путь к двери. Он в удивлении остановился, и я тут же прижала его левую руку к столу. Ладонь короля была теплой, тяжелой и мозолистой и немного напоминала кору деревьев в корвинском лесу. Я усилием воли отогнала эти мысли и постучала пальцем по бумаге.

— Но я не могу научить тебя всему прямо сейчас, — возразил он растерянно.

Я снова постучала по своим каракулям. А, Б, В, Г. Затем взяла уголек и требовательно указала на пустое место после Г. Какая буква шла дальше? Мне нужны были они все. Все формы. Я хотела потренироваться писать их в отсутствие Тираса, чтобы, когда он вернется, я уже могла узнать любую.

— Тебе интересно, что идет после Г?

Я яростно закивала. Тирас опустился на стул, нашел среди письменных принадлежностей перо и аккуратно обмакнул его в чернила. Потом взял чистый лист пергамента и, начав с А, несколько минут покрывал его линиями, завитками и закорючками, которые выглядели одновременно знакомыми и запретными. Я с восторгом захлопала в ладоши, и лицо Тираса озарилось улыбкой. Однако стоило ему отложить перо, я снова прижала его руку к листу.

— Тебе нужны все?

Я закивала с такой силой, что подбородок чуть не ударился о грудь. На этот раз король не выдержал и открыто расхохотался, отчего вокруг черных глаз разбежались морщинки, а губы сложились в невероятно притягательную и потому особенно раздражающую дугу. Я сердито посмотрела на него и опять постучала по листу. Не над чем тут было смеяться. Все слова мира достались ему просто так, а меня их лишили. Теперь я хотела их обратно. Все до единого.

Тирас взялся за перо почти со смирением, хотя темные глаза искрились весельем. Следующие несколько минут он выводил оставшиеся буквы — четкие, уверенные линии и округлости. Оставалось лишь надеяться, что он не будет дурачить меня ничего не значащими символами, просто чтобы посмеяться по возвращении.

Закончив, король откупорил маленькую бутылочку и посыпал лист мелким песком, закрепляя написанное.

— Ну вот, здесь все буквы алфавита. Все слова в нашем языке составляются из них.

Я едва могла дышать. Сердце колотилось, как безумное, так что мне пришлось прижать руки к груди, чтобы оно не выскочило при виде сотворенной Тирасом красоты. Налюбовавшись, я подняла глаза на короля и робко улыбнулась. Мне не хотелось выдавать изумление и восторг, жаркой волной разлившиеся по моим венам, но я просто не могла их утаить. По правде говоря, я с трудом сдерживала слезы счастья.

Тирас казался почти оглушенным моей радостью. Он медленно покачал головой, будто я представляла для него величайшую загадку, затем поднялся со стула и без единого слова покинул комнату.


Глава 7

ТОЛЬКО КОГДА КОРОЛЬ ушел, я осознала, что не спросила про Буджуни. Сгорая от стыда, я принялась ждать его возвращения, чтобы рисунками потребовать ответов. Но король не вернулся. Ни на следующий день, ни после этого.

Очень скоро у меня почернели пальцы — так усердно я переписывала алфавит с оставленного им образца. Я отыскала буквы, входящие в имена Ларк и Тирас, но не знала, какие звуки передаются какими значками. Для меня это были просто линии. Картинки. Символы, прекрасные и бессмысленные. Впрочем, вскоре у меня созрел план. Когда Тирас вернется, я попрошу его написать названия всех предметов в комнате на отдельных клочках бумаги. Стул. Стол. Пол. Кровать. Свеча. Потом прикреплю эти бумажки к вещам и, сравнивая, постепенно расшифрую звуки и их сочетания. Но Тирас не возвращался.

Я пыталась заставить служанок написать известные им слова. Упорно показывала им портрет Буджуни, но они только пожимали плечами. Похоже, они знали немногим больше меня. Одна из служанок — кажется, ее звали Гретой — с каждым днем проникалась ко мне все большей неприязнью, и со временем я заподозрила, что она точно так же не умеет читать и писать, просто не желает в этом признаваться. Когда я пыталась завязать диалог, она лишь отодвигала меня в сторону и с ворчанием продолжала хлопотать по хозяйству.

Наконец вместо короля появился Кель. Через четыре дня после того, как Тирас научил меня писать мое имя, советник ворвался в комнату посреди ночи, как и прежде. Но теперь я последовала за ним по доброй воле, хотя его обещание помочь и оказалось ложью. Я делала это не ради него. И не ради короля, который тоже мне солгал. Я делала это ради слов, которым он обещал меня научить.

На сей раз Кель не потащил меня в подземелья. Мы направились в другую башню, точно напротив моей, и я удивилась, что король все это время был так близко. Интересно, он видел, как я стою на балконе, ожидая его прихода? Однако, когда Тирас втолкнул меня внутрь и захлопнул дверь, я оказалась в пустых покоях.

Постельное белье было смято, одежда раскидана по полу, но, как я ни стучала в дверь, Кель не потрудился вернуться и объяснить, зачем я здесь и чего от меня ждут. В итоге я сдалась и вышла на балкон. Над Джеру стояла ясная, тихая ночь, крепость заливал свет огромной луны — почти полной, как в тот вечер, когда я нашла в лесу орла. Но в Джеру не было птиц, нуждающихся в моем спасении. Или королей. Я чувствовала себя одинокой, как никогда, и это само по себе было пыткой. Я плотнее запахнула халат и вернулась в богато обставленные покои.

Первое, что привлекло мое внимание, — книги. Они стояли на полках и лежали открытыми на письменном столе, почти таком же, как в моей комнате. Конечно, в Корвине тоже были книги, но отец запирал их у себя в кабинете, и я ни разу не видела ни одну вблизи. Теперь же никто не мог запретить мне переворачивать страницы, разглядывать слова и пытаться угадать их значение, обводя пальцем уже знакомые символы. Буква С напоминала свернутую в кольцо змею, и я предположила, что именно она издает свист на конце имени Тирас. Я внимательно изучила страницу и нашла все слова с буквой С. Затем сопоставила наши с Тирасом имена и догадалась, что рычит в них буква Р. Т, похоже, передавала отрывистый звук в начале: Т-Т-Т-Т. Я сосредоточилась на ней, представив, будто у меня в голове сидит и стучит по дереву маленький дятел. Надо будет раздобыть себе одну из этих книг. Хотя нет, когда король вернется в комнату, я просто наберу со стола полную их охапку и откажусь отдавать.

Я зажгла свечи и принялась жадно поглощать слова и буквы, пока голова у меня не начала клониться на грудь. Тогда я свернулась калачиком на краю королевской постели, стараясь не замечать исходящие от нее запахи соли и кедра. В душном, мутном сне меня преследовали вопли вольгар и танцующие на страницах слова, которые меняли форму, превращались одно в другое и почему-то нашептывали материнским голосом. Затем их заглушил другой звук — пронзительный крик, который был громче даже визга вольгар, и судорожный трепет, словно на ветру одновременно реяли десятки флагов. Шум был таким близким и настоящим, что я открыла затуманенные глаза, так и не просыпаясь окончательно.

Заря медленно отвоевывала землю у ночи, в балконные двери струился сероватый свет. Когда Кель втолкнул меня в комнату, они были распахнуты, и я не осмелилась закрыть их, как будто король должен был соткаться из мрака прямо на балконе. Но Тираса по-прежнему не было, и я медленно заморгала, балансируя на хрупкой границе между сном и явью.

Да, Тираса не было. Зато был мой старый знакомец орел, сидящий на балконных перилах, — живой и без следа стрелы в груди. Я уставилась на него мутным взглядом, не в силах приподнять веки до конца и ничуть не тревожась по поводу этой картины. По правде говоря, я была почти уверена, что сплю. Орел, видимо, имел другое мнение на этот счет, потому что склонил голову набок и опять издал пронзительный крик, словно предостерегая об опасности.

Дверь в королевскую опочивальню распахнулась, и в комнату ворвался Кель. Я вскочила с кровати, стряхнув остатки сна и мгновенно забыв про орла.

— Где он? — прорычал Кель, как будто я превратила короля в золото, пока тот спал.

Я беспомощно покачала головой и развела руками, указывая на пустые покои. Кель рывком развернулся, и я почувствовала, как вокруг него распространяется облако отчаяния. Затем над советником всплыло слово бесполезно, и на этот раз я не только услышала, но и увидела его. Мираж длился всего пару секунд, однако я успела узнать в ряду значков свистящую С.

Кель потянулся к моей руке, но я уклонилась и, метнувшись к столу с королевскими книгами, схватила и крепко прижала к груди одну из них.

— А ну положи, — рявкнул он.

Я опять увернулась, выскочила в открытую дверь и со всех ног бросилась к своей комнате, куда в кои-то веки была рада вернуться. Кель тут же ринулся в погоню, но дорога была мне знакома, и я с легкостью ускользнула от него. Когда запыхавшийся советник наконец со мной поравнялся, он смотрел на меня, как на умалишенную. Я сердито ударила себя книгой в грудь, показывая, почему пустилась в бега. Кель коротко выругался, отпер дверь и снова — что за манеры! — втолкнул меня в комнату, где я провела уже долгие две недели. Он так и не объяснил, чего от меня ждал и куда подевался король. Впрочем, книгу тоже не забрал.

* * *

Кель вернулся меньше чем через час. За это время я успела искупаться и одеться, но сидела еще босая, с влажными колтунами в волосах. К завтраку я даже не притронулась. Когда Кель влетел в комнату, мне стоило огромных усилий не запустить в него кубком. На этот раз, как только он до боли сжал пальцы у меня на запястье, я изо всех сил толкнула его в грудь. По росту советник не уступал королю и покачнулся скорее не от моего удара, а от изумления, но я не преминула погрозить ему пальцем и надменно вздернуть подбородок. После чего развернулась и выплыла за дверь, показывая, что пойду куда велено, но только по своей воле. Когда Кель снова попытался схватить меня за запястье, я ударила его по руке, а потом для закрепления эффекта еще и пнула в колено.

— Ладно, ладно! Не трогаю. Но тебе все равно придется пойти к королю.

Я спокойно проследовала за ним в соседнюю башню, но когда он забылся и вновь решил втолкнуть меня в комнату, наградила взглядом таким злобным, что советник вскинул руки и даже насмешливо поклонился.

— Он требует тебя к себе. Поэтому ты здесь. Но только поэтому, — объяснил он неохотно и отступил на шаг, приглашая меня зайти.

Я ждала, что Кель останется в коридоре, но он последовал за мной и запер дверь изнутри. Короля больше не сковывали кандалы, теперь он метался, дрожа, по кровати. Одна простыня обмоталась вокруг ног, другая слетела на пол. Когда я приблизилась, Тирас распахнул глаза и сделал попытку приподняться. Из одежды на нем были только свободные мягкие штаны, и я задумалась, каких богов благодарить, что он надел к моему приходу хотя бы их. И где он пропадал всю ночь?!

Я не могла приготовить ему снадобье или чай из целебных трав, как сделала бы в отцовской крепости, где у меня были под рукой все нужные ингредиенты. Здесь я была совершенно беспомощна — ни уменьшить боль, ни унять лихорадку. Я даже не могла объяснить Келю, что мне требуется, или послать слуг на кухню за припасами. В подземелье я избавила короля от агонии простыми словами, но не рискнула бы прикоснуться к нему на глазах у советника. Тогда я просто не переживу эту ночь.

Воздух между нами вибрировал от недоверия. Я со вздохом выкинула мысли о Келе из головы и постаралась сосредоточиться на короле, чей облик вызывал трепет даже сейчас, под гнетом тщательно скрываемой болезни. Наполнив таз водой из кувшина на тумбочке, я перенесла его на кровать, намочила тряпицу и принялась протирать распаленную кожу Тираса, пока вода не нагрелась, а я сама порядком не вымокла. Конечно, от этих усилий было мало толку, но король не проронил ни слова жалобы — лишь смотрел на меня темными отчаянными глазами. Его агония звучала как барабанный бой. Тот гулким эхом отдавался у меня в висках, и я в очередной раз задумалась, почему никто его больше не слышит. Я улавливала пульсацию человеческих жизней словно бы с самого рождения, но уже смирилась, что остальные люди воспринимают мир иначе.

Я в бессилии опустила взгляд.

— Кель. — Голос короля прозвучал неожиданно твердо.

— Да, Тирас? — Советник в два шага оказался у кровати. Ладонь машинально легла на эфес меча — как будто он лично собирался сражаться с болезнью.

— Оставь нас.

Посмотрев на меня, Кель свел брови к переносице, однако спорить не стал.

— Я буду за дверью. — И он метнул в меня предупреждающий взгляд на случай, если я замыслю убить короля. Пожалуй, я бы рассмеялась, если бы король не был так болен.

Дверь бесшумно закрылась. Я отложила тряпицу и подняла глаза на Тираса. Его вид вполне подтверждал мои ощущения. Король больше не корчился от боли — сейчас он выглядел скорее обессиленным, словно болезнь пожирала его изнутри, и я вновь задалась вопросом, в чем ее причина.

— Положи на меня руки, — попросил он мягко. — Как раньше.

Я не двинулась с места: сперва мне нужно было понять. Я указала на живот короля и вопросительно подняла бровь. Он покачал головой. Я указала на горло. Снова нет. Тогда я последовательно коснулась его висков, ушей, рук и ног — и он наконец заговорил.

— Везде, — сказал Тирас просто. — У меня болит везде. Под кожей будто жидкий огонь.

Я вдруг поняла, что у меня под кожей тоже кипит огонь: щеки вспыхнули румянцем, грудь сдавило. В прошлый раз король едва был в сознании. Теперь же его глаза не отрывались от моего лица, и это делало процесс лечения пугающе интимным. Я уже сидела на кровати рядом с Тирасом, так что мне оставалось только прижать руки к его сердцу и закрыть глаза. Пальцы невольно задрожали, и он накрыл их сверху своими ладонями.

— Ты боишься, — пробормотал он; я кивнула, не открывая глаз. — Ты боишься меня?

Я снова кивнула. Да, я боялась его. Боялась, что не смогу ему помочь — или, еще хуже, смогу и это заклеймит меня как Целительницу. Тогда я подпишу себе приговор. Неожиданно Тирас со свистом втянул воздух, и его выгнуло дугой. Я мгновенно забыла про свои сомнения, изо всех сил придавила его к кровати и постаралась сосредоточиться.

Жар погаснет, боль уйдет, превратится пламя в лед, — велела я мысленно, представляя, как слова стекают у меня с пальцев и впитываются в его кожу.

Пламя гаснет, боль уходит,
За собой беду уводит.
Исцелит болезни сон,
Станет тихим вздохом стон.

Слова мерцающим облаком повисли в воздухе. С четким ритмом удерживать их было легче — и я вдруг поняла, что именно поэтому ведьмы рифмуют свои заклятия. Так слова обретали вес и большую силу. Раньше я никогда не делала ничего подобного, все мои слова были простыми и приходили по одному. Но пока я повторяла про себя этот нехитрый стишок, кожа Тираса действительно стала более прохладной и влажной, а дыхание успокоилось. Я успела заметить, как он погрузился в целительный сон, а в следующую секунду меня и саму поглотила тьма.

* * *

Когда я проснулась много часов спустя, за окном была ночь. Кто-то зажег канделябр, и его теплый бронзовый свет уютно скользил по стенам комнаты. Я в растерянности села на кровати, изумленная, что прошло столько времени. Король спал рядом. Я осторожно провела кончиками пальцев по его коже — та была прохладной и сухой. Потом приложила ухо к груди, вслушиваясь в мерный стук сердца, и чуть не провалилась в сон опять — так глубоко было мое облегчение. Когда Тирас внезапно заговорил, я дернулась и зашипела — больше звуков в моем распоряжении не было.

— Ты заснула у меня в постели, — заметил он мягко, как будто мне была оказана величайшая честь.

Я мрачно смотрела на его ухмылку, пока глаза привыкали к тусклому свету. Затем отвернулась и поднялась со всем достоинством, на которое была способна. Я проспала добрых полдня и теперь чувствовала себя трупом, восставшим из склепа. Не лучшее состояние, чтобы препираться с нахальным королем, особенно если ты не можешь говорить.

— Ларк.

Я помедлила на дрожащих ногах, ожидая продолжения. За спиной зашелестела ткань — похоже, Тирасу тело служило куда лучше. Я краем глаза наблюдала, как он подходит к столу, сервированному для простого ужина. Интересно, кто еще видел меня в постели с королем? Оставалось надеяться, что только Кель, — тот хотя бы знал, зачем я здесь.

Тирас наполнил стакан водой из графина и залпом выпил его, потом еще один. Я следила, как ходит под кожей мощный кадык. Утолив жажду, король налил себе бокал вина, а стакан протянул мне. Я с благодарностью приняла его: после долгого сна горло казалось набитым песком.

— Ты помогла мне, — сказал Тирас мягко. — Чем я могу тебя отблагодарить?

Он так и не объяснил, от какого недуга страдал или что послужило его причиной, но сейчас выглядел совершенно здоровым.

— Нарисуй, чего ты хочешь, — предложил он настойчиво.

Я задумалась, отпустит ли он меня домой, если я изображу отцовскую крепость? Впрочем, это не имело значения, потому что домой я не хотела. Я хотела читать. Я подошла к полкам, уставленным книгами. Ладони благоговейно пробежались по корешкам, но я не доставала ни одну из них. Была вещь, которую я желала сильнее книг. Я вернулась к королю, опустилась на корточки и сделала вид, будто приглаживаю невидимую бороду. Мне нужно было увидеть Буджуни.

При виде моей пантомимы король недоуменно нахмурился, а затем расхохотался в голос, так что я подпрыгнула. Вот же ненормальный.

— Тролль? — спросил он сквозь смех.

Я кивнула и поднялась на ноги.

— Считай, что сделано. Еще что-нибудь?

Еще одно желание? Я закусила губу, чтобы не выдать своего восторга, и повернулась к полкам. Затем вытащила из ряда самую толстую книгу и прижала ее к груди, баюкая, как дорогого друга.

— Мне следовало догадаться. — Король пересек комнату и взял у меня из рук пухлый том. — «Искусство войны»? Ты уверена?

Мне было все равно, о чем книга, я просто хотела изучать слова, — поэтому решительно забрала ее у Тираса. Тот стоял передо мной с голой грудью, в свободных штанах, которые едва держались на бедрах, и выглядел из-за этого еще более непристойно, чем если бы был вообще без одежды. Я не встречала мужчин в подобном виде, но королю его полуобнаженный вид, похоже, не доставлял никаких неудобств. В итоге я отвернулась и принялась разглядывать дверь.

Некоторое время Тирас смотрел на меня молча. Я чувствовала не только его взгляд на своем лице, но и вопрос, который зрел у него в сознании.

— Хочешь, почитаю тебе вслух?

Я стрельнула в него глазами. Разумеется, я хотела, и он это знал. Я подошла к кровати, взяла валявшийся в изножье темно-синий халат и не глядя протянула Тирасу. Тот молча его взял. Не дожидаясь дальнейших указаний, я присела на изогнутый диванчик перед огромным камином и раскрыла книгу на коленях. Через секунду король присел рядом и начал читать вслух. Теплый низкий голос щекотал мне ухо, сильные пальцы разглаживали страницу.

— Все долговечные цивилизации построены на крови своих граждан. Жизнь неизбежно порождает конфликт.

Я немедленно его остановила и указала на букву О, которая встретилась в тексте уже несколько раз. Я заметила, что она не соответствует какому-то одному звуку. Король медленно повторил эти слова, не понимая, чего я хочу.

— Построены?

Я кивнула и указала на другое слово.

— Крови?

Я снова указала на первое слово. Тирас повторил его, и я прижала пальцы к двум соседним буквам О.

— Разные звуки? — догадался он.

Я кивнула.

— Многие буквы передают больше одного звука. В зависимости от того, какие буквы их окружают и падает ли на них ударение.

Я уставилась в книгу, стараясь не расплакаться от бессилия. Я никогда не научусь читать.

— Мне продолжать? — спросил Тирас мягко, будто почувствовал мое смятение.

Я кивнула, не отрывая взгляда от страницы.

— Но война, во всех ее формах и видах, также является искусством, которое успешный лидер должен уметь обращать себе на пользу. — Король вздохнул. — Может, пропустим главу про выпускание кишок? Она несколько… скучновата.

Я требовательно постучала по странице, и он снова вздохнул. Во время чтения я вела пальцем под словами, стараясь установить связь между буквами и их произношением, но вскоре запуталась и потеряла логику. Похоже, Тирас понял, что мне нужно, поскольку накрыл мою руку своей и начал сам передвигать ее по странице. Теперь он читал медленнее, стараясь отчетливо выговаривать каждый звук. Бессмысленные значки на глазах превращались в рассказ об убийствах и пытках, армиях завоевателей и безжалостных королях, но как бы суровы они ни были, я не собиралась упускать ни одной возможности поучиться.


Глава 8

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО король вернулся в мою комнату вместе с Буджуни. Я, не боясь показаться смешной, упала на колени и обняла друга со всей тоской одинокого ребенка. Пока тот гладил меня по волосам, я обильно увлажнила его бороду слезами и пробежалась пальцами по крепким ручкам и ножкам — это был мой способ спрашивать, все ли с ним в порядке. Тролль рассмеялся и легко похлопал меня по рукам:

— Я в порядке, Птичка.

Я хотела подробностей: где его устроили, хорошо ли с ним обращаются, чем он занимался с момента нашего приезда в Джеру, — но Буджуни на меня не смотрел. Его глаза придирчиво шарили по комнате: он точно так же хотел убедиться, что меня не обижают. Король немного отошел, не мешая нам общаться, но и не собираясь оставлять наедине, из-за чего я чувствовала себя неловко.

Я показала Буджуни одолженную королем книгу и аккуратно вывела свое имя на отдельном листке бумаги, чтобы предъявить его троллю.

— Это твое имя? Ларк? — спросил он, улыбаясь.

Я с восторгом закивала. Буджуни забрал перо у меня из рук, нацарапал рядом Б — одну из букв, которые я уже знала раньше, — и ударил себя в грудь. Я подозревала, что его имя не ограничивается одной Б, поэтому поманила короля пальцем и постучала по листу.

— Она хочет, чтобы вы написали мое имя, ваше величество, — объяснил Буджуни, хотя король, кажется, и сам понял мое желание.

— Тебя назвали в честь озера в лесу Дру, что за Фири?

Тролль снова с гордостью стукнул себя в грудь.

— Именно так. В лесу Дру живет много разных существ.

По лицу Буджуни вдруг пробежала тревога, как будто король мог прямо сейчас послать туда солдат с приказом спалить весь лес и изничтожить вышеупомянутых существ. Но Тирас лишь кивнул и начал выводить на бумаге слово. Я зачарованно следила, как одна буква превращается в две, три, четыре — целых семь! У Буджуни было роскошное имя.

Я поочередно сосредоточилась на каждой из букв, вызывая в памяти их звучание, хоть и не была уверена, что делаю это правильно. Едва я закончила, слово затрепетало у меня под сомкнутыми веками, точно птица, которая хочет вырваться на свободу.

— Что? — спросил Буджуни.

Я распахнула глаза, и слово лопнуло, как мыльный пузырь. Буджуни посмотрел на меня со странным выражением и оглянулся на дверь комнаты. Затем выждал пару секунд, прислушиваясь, и поклонился королю.

— Кажется, меня зовут, ваше величество. — Он обернулся ко мне. — Я вернусь, Птичка. Обещаю. Буду просить о встрече каждый день. — И он почти свирепо взглянул на короля, словно ожидал возражений.

— Можешь вернуться, — подтвердил Тирас спокойно. — Но при ваших встречах будет присутствовать кто-то из стражи. Мы же не хотим, чтобы наш маленький жаворонок улетел?

Меня окатило яростью. Буджуни коротко поклонился, соглашаясь на условия короля, и поспешил прочь. Я в отчаянии наблюдала, как он скрывается в коридоре. Не успели мы встретиться — и вот нас опять разлучили!

— Ну, чему ты хочешь научиться сегодня? — мягко поинтересовался Тирас.

Я проглотила слезы, надеясь, что они погасят полыхающий в груди гнев. Затем подняла глаза и коснулась губ. Тирас нахмурился, темные брови молниями сошлись к переносице. Воздух между нами вспыхнул от смущения — и чего-то еще, чему я не могла подобрать названия. Я коснулась губ настойчивее и указала на буквы. Лоб короля разгладился.

— Ты хочешь знать, как они произносятся?

Я кивнула и, будто прислушиваясь, поднесла к уху сложенную чашечкой ладонь.

— Звук? Тебе интересно, какие звуки они могут издавать?

Я медленно выдохнула и кивнула. Недавнее отчаяние отступило.

Тирас потратил добрый час, называя каждую букву и перечисляя звуки, которые они могли издавать сами по себе и в сочетании с другими буквами. Он гудел, жужжал, прицокивал, а я напряженно следила за движениями его рта. Конечно, я могла повторять все эти звуки лишь мысленно, но все равно округляла и вытягивала губы вслед за ним, прежде чем нанести значок на бумагу. Король был на удивление терпелив, особенно учитывая его вспыльчивый характер, — и я задумалась, как бы он отреагировал, если бы я могла задать все вопросы, которые теснились у меня в голове. Но я не могла, поэтому он продолжал рассказывать про буквы и их звучание. Порой я хмурилась или требовательно стучала по листу, и тогда он повторял медленнее. Когда Тирас начал вышагивать по комнате, будто запертый в клетке лев, я притянула его обратно к столу и жестами попросила написать названия всех предметов в комнате. Тот отверг бумагу, взял уголь и краски и начал писать прямо на вещах.

— Потом это просто отмоют или закрасят, — объяснил король с беспечностью человека, который сам никогда ничего не отмывал.

Я беззвучно рассмеялась, глядя, как он заполняет мою комнату словами. Расписав мебель и стены, Тирас с увлеченностью ребенка принялся рисовать предметы за пределами замка: животных, цветы и деревья. Я охотно включилась в игру, потому что художник из меня был явно более опытный, и он подписал каждый мой рисунок и назвал каждую букву в нем, чтобы я могла соотнести их со звуками.

Принесшая ужин служанка ахнула, войдя в комнату, но король отослал ее величественным жестом, и ту как ветром сдуло. Судя по всему, она разболтала об увиденном остальной челяди, потому что никто не стал ругать меня за испорченную мебель или стирать слова.

Я провела с Тирасом целый день. А когда он ушел, еще долго бродила между вещами, обводя пальцами их названия и мысленно повторяя звуки. На щеках пролегли две мокрые дорожки. Это был самый счастливый день моей жизни. В ту ночь, как и раньше, слова вернулись ко мне во сне и принялись мотыльками кружить над головой. В этом сне я могла говорить, мой язык двигался свободно, а голос не был заперт в горле. Более того, я могла повелевать словами. Я шагала по крепости, с легкостью отпирая двери и отодвигая мебель, пока не очутилась на балконе, охваченная страстным желанием летать.

Я выдохнула слово летать, прижала его к груди и велела телу воспарить над каменными перилами, точно марионетка из своего самого ужасного воспоминания. Когда я взмыла в небеса, ко мне присоединился Принц кукол — невольный виновник моего сиротства. Мы поднимались все выше и выше, пока Принц кукол не превратился в огромного орла с белой головой и черными крыльями. С ним я уже не могла состязаться, поэтому просто легла ему на спину, обвила шею руками, и мы вместе полетели к горизонту, пока джеруанские холмы не начал золотить рассвет. Тогда орел вдруг исчез, и я рухнула вниз, отчаянно цепляясь за воздух и не в силах вспомнить ни одного слова для своего спасения.

* * *

На следующий день Грета принесла мне стопку книг — к счастью, все они были меньше и проще, чем «Искусство войны», — и насмешливо пробормотала что-то про «подарок от короля». Я тут же набросилась на них, едва ли не пожирая слова в страстном желании овладеть речью. Я хотела говорить — если не вслух, то хотя бы письменно — и в этом стремлении была ненасытна. Моя жажда знаний была сродни одержимости. С наступлением ночи я сожгла еще дюжину свечей, не в силах бросить расшифровку текста, — пока не уснула прямо за столом. Слова, которые оставались для меня туманными, я вносила в бесконечный список, чтобы король по возвращении прочел их мне и разъяснил.

В книгах встречались сочетания букв, на первый взгляд бессмысленные, а также слова, противоречившие тем правилам, которые я успела вывести опытным путем. Тем не менее я старательно запоминала каждое из них, пока мои мысли не начали складываться в цельные предложения. Конечно, они были предельно просты и наверняка изобиловали ошибками, но это были настоящие предложения, напечатанные, словно в книге.

Так продолжалось несколько дней. Однажды ночью, вновь засидевшись за книгой, я подняла отяжелевшую голову и в шутку велела свече приблизиться. Иди-ка сюда, свечка. Фраза повисла в воздухе, будто сбежавший со страницы текст. Свеча мигнула и подъехала на край стола. Я ахнула и в ужасе вскочила на ноги. От резкого движения стол качнулся, подсвечник накренился и упал прямо на раскрытую книгу. Огонь лизнул страницу, словно кот — разлитое молоко, и через мгновение книга уже полыхала.

С одной книги пламя перекинулось на другие, а затем, испустив угрожающий рев, охватило и весь стол. Я бросилась к тазу с водой для умывания и опрокинула его на бумаги, но этого было явно недостаточно: языки огня уже лизали ножки стульев. Я хотела сбить их тяжелым напольным ковром, но страх был сильнее меня — и я бросила эту затею, когда пламя взметнулось под самые балки. Комната наполнилась дымом, и я в отчаянии принялась колотить в запертую дверь. Ветерок, проникавший в комнату с балкона, подтолкнул огонь к задернутым шторам, и они вспыхнули, словно только того и ждали. Единственный выход из комнаты оказался отрезан. Я пыталась найти слова, которые остановят пожар, но из-за паники мысли стали тяжелыми и неповоротливыми.

Я в отчаянии опустилась на каменный пол, из последних сил стараясь взять себя в руки. Прочь, пламя! Прочь! Слова затрепетали в воздухе, будто живые, а затем ревущее пламя как метлой вымело через балконные двери. Увы, при этом оно ничуть не ослабло. Это было не вполне то, чего я добивалась, и я выбежала на балкон следом за огненным баньши, которого случайно создала собственными руками. Покинув комнату, он принялся карабкаться по башенной стене, точно живое существо. Не умер, а вырвался на свободу. Неподалеку раздался крик: кто-то еще заметил пламя.

Как же заставить его исчезнуть? Я порылась в памяти, непрерывно кашляя от дыма. Пламя тает, угасает, ни следа не оставляет, — срифмовала я быстро, представляя, как обрушиваю на стену водопад колких голубых слов, чистых и холодных, как льдинки. Они прозрачной волной накрыли огонь, и тот яростно задрожал — будто задыхался в невидимом коконе. Я повторила стишок еще раз, увереннее, и пламя совершенно исчезло, оставив после себя лишь дымные ленты на закопченной стене. Я хотела стереть и сажу, но она даже не потускнела. Похоже, я могла избавиться от огня, но не от естественных последствий своих ошибок.

Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился бледный Тирас. Он бросился ко мне, разгоняя клубы дыма рукой, и до боли сжал мои плечи.

— Ты решила себя убить?! Или устроить диверсию? Тут, знаешь ли, далеко лететь, даже для жаворонка.

Комната наполнилась слугами, и меня, взъерошенную и перепуганную, поспешно вытолкали в коридор. Король схватил меня за руку и потащил в другие покои — соседние с его собственными, рыча на ходу, что я не могла выдумать способа самоубийства глупее.

Я вцепилась в подлокотники кресла, куда он меня швырнул, и сердито ощерилась. Ты осел! Не знаю, почему я мысленно заорала именно это — видимо, «осел» было похоже на «Тирас», и одно слово зацепилось у меня в голове за другое.

— Ты назвала меня ослом? — переспросил он недоверчиво.

Я распахнула глаза. Ну, выглядишь ты как бог, но ведешь себя как огр.

— Огр? — В его голосе слышалось потрясение. — Бог?

Я вскочила на ноги, и кресло со скрипом проехалось по полу. Сперва свеча. Теперь король. Прекрати это немедленно.

Тирас смотрел на меня такими же круглыми глазами. Затем медленно приблизился.

— Прекратить что? — прошептал он, не отрывая взгляда от моих губ.

Это невозможно. Он кивнул, соглашаясь, и тут же потряс головой, будто хотел стряхнуть наваждение.

— Сделай так еще раз, — приказал он.

Настала моя очередь мотать головой.

— Сделай, — повторил он настойчиво.

Я упала обратно в кресло: ноги меня не держали.

— Ларк, — требовательно позвал король, по-прежнему глядя на мой рот.

Я сама не понимала, что творю. Но покорно направила к нему слово — так же, как частенько проделывала с Буджуни. Это было случайное слово, первое, которое пришло мне на ум. Поцелуй.

— Поцелуй? — выдохнул король.

У меня заполыхало лицо, и я торопливо спрятала его в ладонях. Хватит пялиться мне в рот.

— Я пялюсь тебе в рот, потому что не понимаю, что происходит. Я тебя слышу, но ты ничего не говоришь.

В голосе короля звучало искреннее изумление. Нагнувшись, он уперся одной рукой в подлокотник кресла, отрезая мне путь к побегу, а пальцами другой приподнял подбородок, чтобы заглянуть в глаза.

— Еще раз, — скомандовал он.

Тирас.

— Тирас, — повторил король.

Ларк.

— Ларк.

Клетка.

— Клетка.

Боюсь.

— Ты боишься? — Черные глаза загорелись.

Теперь лицо Тираса маячило в каких-то сантиметрах от моего. И это было невыносимо. Я зажмурилась, страстно желая оказаться в одиночестве. Мне было необходимо, чтобы он ушел. Прямо сейчас. Уйди.

— Почему? — спросил король мягко.

Мне больно.

— Правда?

Его дыхание опаляло мое лицо. Мне было уже некуда отстраниться. Он был повсюду, заполняя собой и мысли, и окружающее пространство, словно ангел возмездия, явившийся по мою душу. Я с трудом подавила приступ паники, которая поднималась во мне, как волна, и прижала руки к груди. За ребрами так ныло, что я едва могла дышать. Сердце отчаянно колотилось, я будто вдыхала стеклянное крошево.

— Скажи, — велел он.

Я помотала головой. Нет. Нет. Нет. Я не могла объяснить ему, каково это — беседовать с другим человеческим существом, когда ты всю жизнь провел в молчании. По-настоящему беседовать. Все, что я могла раньше, — швыряться вещами, если была в гневе, плакать, если мне было грустно, кивать и кланяться, ловить уклончивые взгляды и в бессилии сжимать кулаки, если окружающие не могли понять мой язык жестов.

Я так долго пробыла наедине с тысячами слов, которые не могла выразить. А теперь этот мужчина — этот прекрасный, приводящий в ярость мужчина, сын кровавого короля, — слышал меня, словно я говорила вслух. И смотрел как на женщину, а не запертую в клетке птицу. Как на человека, а не молчаливую тень среди таких же теней.

Я не знала, что с этим делать. Уйди, Тирас. Пожалуйста. Я так и не открыла глаз, пытаясь удержать беснующиеся внутри слова. Просто ощутила, как он выпрямился и жар его тела отдалился. После чего услышала стихающие шаги, скрип двери и поворот ключа в замке.


Глава 9

С БАЛКОНА МОЕЙ НОВОЙ комнаты было отлично видно внутренний двор, где королевская гвардия отрабатывала маневры и билась врукопашную. Кель проводил там почти все свободное время, а иногда к нему присоединялся и Тирас. Похоже, они получали необъяснимое удовольствие, сбивая с ног и дубася друг друга.

Однако королевские обязанности не исчерпывались войной и тренировками. Раз в неделю перед воротами выстраивалась длинная очередь из людей, пришедших к Тирасу со своими бедами, жалобами и обвинениями. Грета объяснила, что их будут выслушивать одного за другим, с рассвета до заката. Мне страшно хотелось посмотреть на это действо хоть одним глазком, но пока я была вынуждена наблюдать за жалобщиками с балкона, гадая, что каждому из них нужно от короля. Наверное, нелегко было выносить одно решение за другим, оставаясь в глазах подданных мудрым и беспристрастным.

С балкона открывался вид и на площадь с колодцем, откуда горожане брали воду. Странно, но многие из них приходили без ведер. Они лишь перегибались через каменный бортик и, казалось, подолгу всматривались в темные глубины, словно ища на дне что-то или кого-то. Их никто не торопил, хотя очередь к колодцу была почти такой же длинной, как и к королю в приемный день.

На площади приводились в исполнение и судебные приговоры. Я видела мужчину, которого волокли за лошадью, и женщин в колодках. Одной отрубили руку, другой вырвали язык. Я не знала, какие преступления за ними числятся, но догадаться было несложно. Это Рассказчицу лишили языка? Пряхе отрубили руку? Осознав, что происходит, я бросилась в комнату и плотно закрыла балконные двери, чтобы не слышать крики толпы и ее жертв. Я и сама поминутно ждала наказания за то, что чуть не подожгла замок, вложила в голову королю колдовские слова и передвигала вещи усилием мысли. Я уже не была уверена в своей невиновности. Осознав, какой вред я могла причинить, я испугалась по-настоящему. Однако страх не мог остановить однажды запущенный процесс. У меня в голове по-прежнему всплывали буквы, из них складывались слова, слова сплетались в стихи, а мозг работал без устали, словно колесо злополучной Пряхи.

В огромном гардеробе я заметила новые наряды — наряды, подходящие скорее для принцессы, чем для безмолвной узницы, которая никогда не покидает своей башни. Я видела, что слуги отмыли стены и заменили сгоревшие шторы в моей старой комнате. Вместе с ними исчезли и наши с Тирасом рисунки — что-то оттерли, что-то закрасили. Но сквозь запахи краски и мыла все равно просачивалась едкая вонь — напоминание о том, на что способно неосторожное слово. Книги тоже пропали, и я порой размышляла, пришлет ли мне Тирас новые или он теперь боится меня, как боялась себя я сама?

Впрочем, испуг не мешал мне тайком экспериментировать. Я раз за разом приказывала голосу вернуться, однако он оставался запертым в горле, как бы я ни старалась. Волшебство не действовало на своего создателя. Я не могла летать, не могла говорить, не могла внезапно начать рисовать, танцевать или шить, если не обладала этими талантами от природы. Зато окружающие предметы охотно подчинялись моим заклинаниям, особенно если я представляла те написанными, прежде чем отпустить в мир. В этом отношении я была ограничена лишь своим невежеством, страхом и представлениями о правильном.

Я заставляла платья кружиться по комнате, словно безголовых призраков на королевском балу. Одним взглядом поднимала и опускала мебель. Велела замку открыться и несколько минут простояла в коридоре, не зная, что делать и куда идти — теперь, когда я могла с легкостью сбежать. Я была свободна. Могущественна. И до смерти напугана. В итоге я вернулась в комнату, заперев замок простеньким заклятьем, и спряталась в темноте гардероба. Новообретенная власть не принесла мне радости. Я ощущала только испуг и отвращение. И сомнения. Для чего мне дана эта сила? Чем придется за нее расплатиться?

Тирас не покинул меня надолго. Через неделю после пожара он вернулся и повел меня вниз, мимо слуг и стражи, на залитую солнцем площадь, где он был всего лишь одним из горожан. Сперва меня удивило его легкомыслие, однако, приглядевшись, я заметила мелькающие то тут, то там лоскуты зеленого шелка, лучников на крышах, стражников, которые прокладывали для нас путь, и охрану в каждом переулке. Некоторые подданные приветствовали короля поклоном, но большинство ограничивались кивком, словно им не впервой было видеть его в городе.

Мы шагали молча, одинаково сложив руки за спиной и устремив глаза вперед. Я старалась думать на отвлеченные темы, опасаясь снова вторгнуться в сознание Тираса. Когда мы проходили мимо колодца, я остановилась, потянула его за рукав и указала на длинную очередь жаждущих заглянуть в воду. Я не хотела прибегать к мысленной речи, но король, похоже, понял меня и так.

— Это Колодец слов. По крайней мере, такова легенда. Через него дети Бога Слов выбрались на землю из нижнего мира. Люди приходят сюда, чтобы поверить воде свои желания. Просят богатства, здоровья, любви. Вечной жизни.

Я склонила голову и навострила уши, пытаясь расслышать чью-нибудь просьбу.

— Никто не знает, правда ли это или когда исполнится желание. Но иногда они все-таки сбываются. Поэтому люди продолжают приходить.

Я подумала, что тоже была бы не прочь заглянуть в темноту и написать одно из своих слов на влажной стене колодца. Я бы попросила голос. Но очередь казалась бесконечной, а я не знала, как объяснить Тирасу свое желание, чтобы не выставить себя полной идиоткой. Пока я раздумывала, он взял меня за руку, и мы так же молча вернулись в замок. Однако свернули не в холл, а в сад за тронным залом, где Тирас выслушивал подданных. Если запрокинуть голову, отсюда даже был виден балкон моей комнаты.

— Знаешь, я слышу только то, чем ты хочешь со мной поделиться. Это твоя сила. Не моя, — вдруг сказал король, не отрывая взгляда от деревьев.

Я пару минут раздумывала над этим заявлением, прежде чем задать пустой, ничего не значащий вопрос — просто чтобы прощупать почву. Каким ты слышишь мой голос?

Тирас взглянул на меня, широко улыбнулся, словно я преподнесла ему невероятную драгоценность, и мгновенно ответил, доказав, что все это не иллюзия. Мы правда могли разговаривать.

— Он низкий. Теплый. Женственный. А еще ты говоришь медленно, будто каждый раз подбираешь слова.

Так и было. Я подбирала их с тщательностью белошвейки, вышивающей жемчугом. Неожиданно Тирас смутился и запустил пальцы в волосы, будто стыдясь своей откровенности. Я глубоко вздохнула и задала главный вопрос. Вопрос, который мучил меня со дня пожара. Ты меня убьешь?

Он чуть не споткнулся от удивления, а затем, помедлив, взял за руку, вынуждая поднять глаза.

— Зачем ты спрашиваешь такие вещи?

Я видела, что случается с Одаренными. А я странная. У меня есть… сила. Я использовала его слово, сделав на нем акцент. Сила вызывала страх. Кому, как не ему, было это знать?

Глаза короля сузились, и я поняла, что он уловил мою мысль. Когда он заговорил снова, то подбирал слова так же тщательно, как я.

— Да, это странно. Но чем твой способ отличается от обычной речи? Я использую для общения рот. А ты мысли. — И Тирас пожал плечами, словно это был сущий пустяк.

Мне захотелось его ударить. Он нарочно прикидывался глупцом. Ты знаешь еще кого-нибудь, кто общается мыслями?

— Нет.

Я смерила его многозначительным взглядом.

— А ты знаешь кого-нибудь, кто с одинаковой ловкостью фехтует обеими руками?

Я презрительно вскинула бровь. Нет, я не знала. Но это все равно не произвело на меня большого впечатления. То есть он искусный убийца? Ну браво. А ты?

— Вообще-то, да. — Король лукаво улыбнулся, и у меня опять перехватило дыхание.

Он был прекрасным и пугающим, и сам это сознавал. Я отвела глаза, боясь выдать свои мысли. Но Тирас, кажется, и вправду меня не слышал. Возможно, он был прав. Возможно, я сама выбирала, какими мыслями поделиться.

— Я отлично фехтую обеими руками. И не знаю никого, кто делал бы это с таким же мастерством. И делал бы вообще.

Но тебя никто не пытается убить за твой дар.

Тирас поджал губы и отступил на шаг, обдумывая мои слова.

— Это не дар. Это навык, — возразил он наконец, словно оправдываясь. — И меня многие пытались убить, к твоему сведению.

То есть ты считаешь, что мысленное общение — это навык… а не дар? Это был вопрос терминологии, и он, конечно, это понимал. Несколько долгих мгновений король смотрел в сторону. Я почти слышала, как крутятся шестеренки у него в голове. Так ничего и не ответив, он вдруг развернулся и велел мне подождать в саду. Я подчинилась, хотя куда охотнее отрастила бы крылья и скрылась в облаках. Почему я могу заставить платья танцевать, но не могу поднять себя в воздух? Пока я размышляла над этой загадкой, Тирас вернулся в сопровождении молоденькой служанки, которая приносила мне еду и иногда делала прически. Следом за ними плелся Кель, потный и задыхающийся. Похоже, его выдернули из гущи учебного боя.

— Сядь, — велел король девушке; она опустилась на ближайшую каменную скамейку, переводя испуганный взгляд с меня на Тираса и с Тираса на Келя. — Задай Ларк вопрос. Что-то, чего ты не знаешь и на что она сможет ответить в нескольких словах.

— Л-ларк? Кто это? — пискнула служанка.

Глаза Тираса вспыхнули, и я почти увидела затрепетавшее над ним слово. Стыд. Ему было стыдно, хотя я не понимала почему. Король торжественно посмотрел на меня, и служанка проследила за его взглядом.

— Вот Ларк, — произнес он странно извиняющимся тоном.

Как ее зовут? — направила я к нему мысленный вопрос.

— Гм. Как тебя зовут? — спросил Тирас дрожащую на скамейке девушку.

Интересно, знает ли он имена хоть кого-то из слуг.

— Пия, — ответила она, глаза ее при этом стали такими огромными, что я заволновалась, как бы она не упала в обморок.

— У нас тут пикник с дамами? — нетерпеливо проворчал Кель. — Тирас, какого черта здесь происходит?

Тот развернулся на каблуках и смерил советника сердитым взглядом.

— Я не обязан ничего тебе объяснять. Сядь. — И он указал на скамейку рядом с Пией. Когда Кель сел, распространив вокруг себя запах пота, пыли и конюшни, король снова обратился к служанке: — Задай Ларк вопрос, Пия. Это не испытание. Тебя никто не будет наказывать. Просто спроси ее о чем-нибудь.

— Гм… Как поживаете, леди Ларк? — проблеяла та нервно.

Кель застонал, будто его прижгли раскаленными щипцами.

— Она немая. И не леди. Какого дьявола здесь творится?

— Ну хватит! — рявкнул Тирас с такой яростью, что мы все подпрыгнули. Над ним вспорхнуло то же слово. Стыд. — Нет, Пия. Задай какой-нибудь конкретный вопрос. Как звали ее мать. Какой у нее любимый цвет.

Кель тихо выругался сквозь зубы, и король метнул в него гневный взгляд.

— Как звали вашу маму, леди Ларк? — послушно повторила Пия.

Я покосилась на Тираса. Тот еле заметно кивнул. Я воскресила в памяти имя своей матери — не просто звучание, но и все буквы. Мешара. Затем сосредоточилась на лбу сконфуженной служанки и подтолкнула к ней слово. Девушка еще несколько секунд поморгала и недоуменно подняла глаза на короля.

— Ты ее услышала? — спросил он.

— Ч-что? — запинаясь, проговорила Пия. — Но она даже не раскрыла рта, ваше величество…

Тирас смерил меня хмурым взглядом, будто подозревал в недостаточном усердии, но я выдержала его не дрогнув.

— Можешь идти, — сказал он служанке, и ту будто ветром сдуло.

Я поморщилась. Нечего и сомневаться, через полчаса вся крепость будет наслышана о «леди Ларк» и странном требовании короля.

— В чем дело, Тирас? — спросил Кель, становясь рядом с другом и скрестив руки на груди.

Я ему не нравилась. Слова здесь были не нужны — до меня и без того докатывались волны его неприязни.

— Спроси ее, Кель. О чем-то, чего ты не знаешь. Что может сказать только она.

Меня мучили серьезные сомнения по поводу этого эксперимента. По правде говоря, когда Пия ничего не услышала, я испытала облегчение. Обратив на Тираса умоляющий взгляд, я мысленно произнесла: Если он меня услышит, я только подвергну себя опасности.

— Ему можно доверять, — просто ответил Тирас, не вступая в спор.

Тебе видней. А можно ли доверять Пии? Наверняка она уже рассказывает твоей экономке, что король сошел сума.

Глаза Тираса расширились от негодования.

— Ему можно доверять, — повторил он упрямо.

— Тирас! — прошипел Кель.

Брови советника низко сошлись над голубыми глазами, рука легла на эфес меча, готовая извлечь его из ножен. Король смотрел на меня, говорил со мной — а я, казалось, безмолвствовала.

— Я ее слышу, Кель, — объяснил Тирас. — Она не может говорить вслух, но может мысленно.

— Что? — опешил советник. Похоже, его меньше удивило бы заявление, что я по ночам превращаюсь в настоящего жаворонка и откладываю яйца в подушку.

— Задай ей вопрос, — не сдавался Тирас.

Я чувствовала себя диковинной зверюшкой, но продолжала неотрывно смотреть на Келя. Тот, в свою очередь, буравил меня таким взглядом, будто я превратила мозги его любимого короля в омлет. Он медленно вытащил меч, и Тирас вздохнул.

— Кель, — предостерег он.

— Хорошо, я задам нашему маленькому жаворонку вопрос, — прошипел воин. — Скажи-ка мне, птичка, если я сброшу тебя с обрыва, ты взлетишь или упадешь? И подумай как следует, потому что я с радостью проверю это на практике.

Я сжала зубы с такой силой, что заныла челюсть. Когда я заговорила, мои слова больше напоминали осколки битого стекла. При желании ими можно было бы резать живую изгородь. Я человек, а не птица, поэтому, конечно, упаду. А вот ты пахнешь и ведешь себя так, что свиньи признали бы в тебе родного брата.

Несколько ударов сердца в саду стояла оглушительная тишина. Затем Тирас начал хохотать, а Келя перекосило от плохо сдерживаемой ненависти.

— Надо понимать, это ты услышал прекрасно, лорд Свин, — выдавил король, упершись ладонями в колени и пытаясь отдышаться.

Кель молниеносно приставил меч к моему горлу.

— Так ты Одаренная? — прошипел он.

— Кель! — Смех Тираса резко оборвался.

Я услышала, что он тоже вытащил меч, но не осмелилась отвести взгляд от разъяренного советника. Его тело источало единственное слово. Смерть.

— Значит, ты пошла в свою шлюху мать? — прошептал Кель, не отрывая от меня глаз.

Моя мать была Рассказчицей. А не шлюхой.

— Рассказчицей, — с отвращением выплюнул он, подтверждая, что отлично меня слышит.

Кончик клинка болезненно кольнул кожу. Я проглотила крик. В затуманенном ужасом сознании всплыли мамины слова — последние, которые она успела произнести перед смертью.

Скрой свои слова, родная, будь отныне как немая. Не карай и не спасай, часа правды ожидай. Дар твой будет запечатан, за семью замками спрятан. Не ищи к нему ключи — выживай, учись, молчи.

Я не сумела как следует скрыть свои слова. Не сумела промолчать. И теперь умру.


Глава 5

КАПЛЯ КРОВИ СОРВАЛАСЬ с шеи и скатилась в корсет. За ней вторая.

— А меня ты тоже убьешь? — прошипел Тирас.

Вопрос меня удивил. Прямо сейчас его жизни ничто не угрожало. Кель с трудом сглотнул. На его лице был написан ужас и замешательство. Он, очевидно, боялся меня и боялся за Тираса.

— Я бы отдал за тебя жизнь, — ответил он наконец, и над ним вспорхнуло слово правда.

У меня не было причин сомневаться в его словах. Он спасет своего короля любой ценой — даже если для этого придется прикончить меня на месте.

— Ты не убьешь ее, Кель. Опусти меч.

— Но закон… — возразил тот.

— Ты был готов нарушить закон, когда думал, что она сможет меня исцелить, — перебил Тирас.

— Ты же сказал, что она не смогла!

— Она и не смогла. По крайней мере, не так, как мы надеялись.

Я истекала кровью, а они болтали, как ни в чем не бывало, — хотя не до конца понимала их разговор.

— Опусти меч, — повторил король голосом, не терпящим возражений.

Кель неохотно подчинился, но клинок в ножны не убрал. Кровь продолжала сочиться из царапины у меня на шее, собираясь в ложбинке между грудей, однако я не стала ее вытирать или опускать взгляд.

Зачем ему тебя убивать? — поинтересовалась я у Тираса. Кель усмехнулся при виде моей бравады.

— Вопрос в том, зачем нам оставлять тебя в живых? Мы теряем короля, как и накаркала твоя мать. А ты даже не можешь помочь.

— Кель! — одернул его Тирас.

Я совершенно забыла про материнское проклятие. В памяти снова зазвучали ее слова, эхом раскатившиеся по двору отцовской крепости.

Если убьешь меня, потеряешь душу, а твоего сына отнимут небеса. Этим сыном был Тирас. И с ним что-то было категорически не так.

Внезапно за живой изгородью послышались крики и грохот сапог, и в сад ворвались несколько стражников. Тирас поспешно заслонил меня от их взглядов.

— Ваше величество, — выдохнул один из гвардейцев, в то время как остальные преклонили колена. — В крепость начали прибывать члены делегации. Лорд Корвин, посол из Фири и представители еще нескольких провинций со свитами. Прикажете их впустить?

Мой отец был в Джеру.

— Сколько всего гостей? — спросил Кель.

— Почти пятьдесят.

— Принять всех, — спокойно велел Тирас. — Каждому обеспечить покои и слуг. И приставить по стражнику, как мы и оговаривали.

— Слушаюсь, ваше величество, — ответил воин, и охрана так же быстро покинула сад.

— Ступай в свою комнату. Я пришлю к тебе Буджуни, — бросил мне Тирас через плечо, устремляясь к выходу, Кель следовал за ним по пятам.

Я пренебрегла приказом и опустилась на ближайшую скамейку. Ноги не держали меня. Тело била дрожь — от пережитого ужаса, от недавней близости смерти, от внезапного разоблачения секретов, моих и Тираса. Надо мной висела угроза, король был проклят, а весь мир будто сошел с ума. Я бы с радостью прибегла к волшебным словам, чтобы его починить, но как никогда ясно сознавала, что это не в моих силах. А теперь мой отец был в Джеру. Я не сомневалась, что он приехал требовать моего возвращения. Под ложечкой тревожно засосало. Я трясущейся рукой вытерла струйку крови, которая никак не желала останавливаться. Верх корсета уже окрасился алым.

Сейчас передо мной лежали три пути: отправиться домой, остаться здесь или сбежать. Как можно дальше, туда, где меня не найдут. Например, в лес Дру. Буджуни говорил, его населяют удивительные существа — странные, магические… Одаренные. Возможно, я смогу начать среди них новую жизнь, особенно теперь, когда научилась говорить. Эта мысль заставила меня резко выпрямиться. Я не могу говорить! Я лишь научилась вкладывать свои мысли в чужие головы. И совсем не была похожа на них. Они не станут разбираться и просто убьют меня.

Похоже, отец был единственным заинтересованным в том, чтобы я выжила. Нужно вернуться в Корвин, спрятаться в крепости и притвориться, будто в моей голове никогда не появлялось никаких слов. Притвориться, что все как раньше, и тем, возможно, спасти свою жизнь. Только вот спасет ли мое притворство Тираса?

Неподалеку раздалось сопение и фырканье, и из-за изгороди показалась голова Буджуни. Сквозь косматую бороду проглядывала улыбка.

— Король сказал искать тебя в башне, но ведь нос тролля не проведешь! — Буджуни заметил красную дорожку у меня на шее, и его улыбка мгновенно погасла. — Что стряслось, Птичка?

Я прижала ладонь к царапине и покачала головой.

— Пойдем-ка со мной. Буджуни о тебе позаботится.

Он потянулся, чтобы взять меня за руку, но я оттолкнула пухлую ладошку. Не нужна мне была его забота. Единственное, чего мне сейчас хотелось, — сбежать от всех мужчин, которые пытались надо мной возвыситься, командовать мной, запирать на замок, использовать в своих целях, колоть, как марионетку. Я в бешенстве вытерла испачканное горло. Из глаз потекли слезы, но я этого даже не заметила.

Ты меня слышишь, Буджуни? Тролль зашипел и отпрянул. Его глаза были полны ужаса. Я уронила лоб на руки. Грудь, как железным обручем, сдавило отчаянием. Буджуни тоже меня услышал — и его первой реакцией оказался страх. Я чувствовала исходящие от него волны смятения, перемешанного с потрясением и испугом. Тролль не бросился наутек, но и ничего не отвечал, лишь стоял передо мной, тяжело дыша. Когда я попробовала обратиться к нему снова, то сама услышала, как дрожит мой мысленный голос.

Теперь ты меня боишься, дружок? Я ощутила, как он осторожно коснулся моих волос, но не осмелилась поднять взгляд.

— Птичка? — с сомнением прошептал Буджуни. — Птичка, это ты?

Да. Это я. В качестве подтверждения я кивнула, и тролль снова испустил судорожный вздох. Затем потянулся к моим губам, словно желая убедиться, что глаза его не обманывают, но в последний момент отдернул руку и отступил назад. Я поднялась на ватные ноги и шагнула следом, готовая как угодно умолять его меня выслушать. Мне было жизненно необходимо убедить друга в том, в чем я сомневалась и сама.

Я нашла свой голос, — попыталась объяснить я. — По крайней мере, его часть. Буджуни медленно кивнул, не сводя с меня круглых глаз, но и не источая уже такого страха.

Теперь ты можешь меня слышать. А я могу с тобой говорить.

— Я всегда мог тебя слышать, Птичка. Но раньше это было скорее чувство… образ. А теперь настоящий голос! Дай чуток привыкнуть.

Я понимаю. Мне тоже страшно. Ты даже не представляешь, как мне страшно, Буджуни. У тролля задрожали губы, и воздух наполнился состраданием. Для моей измученной души это было настоящим бальзамом.

Буджуни торопливо промокнул глаза и указал на рану у меня на горле.

— Это сделал король?

Я покачала головой. Нет.

— Хорошо. Мне бы не хотелось его ненавидеть. Все-таки он совсем не то, что его отец.

Мне бы тоже не хотелось его ненавидеть, — призналась я, и Буджуни пристально посмотрел на меня. Не знаю, что он увидел, но я позволила ему взять себя за руку и отвести по широкой винтовой лестнице в башню.

— Будь готова ко всему, Ларк. Твой батюшка здесь, а по замку ползают разные слухи, — прошептал Буджуни. Его глаза так и шныряли по сторонам, будто нас могли подслушать даже стены.

Расскажи.

— Король молод. Члены Палаты лордов думают, что он очень уж мягок с Одаренными.

Я испуганно покосилась на тролля, и он сжал мою руку, успокаивая. Больше мы не проронили ни слова, пока не оказались наедине в моей комнате. Там Буджуни ловко обработал царапину на горле и заговорил снова — на этот раз понизив голос до шепота.

— Лорды винят короля в возвышении вольгар. Дескать, он заставил вольгар поверить, что он слаб, чем подтолкнул их к бунту.

Я вспомнила, как Тирас и Кель рубили ужасающих птицелюдей на куски, и задумалась, как выглядит слабость в представлении членов Палаты. Но вольгары… не Одаренные. Это чудовища.

— Для лордов разница невелика.

Я поморщилась, и Буджуни снова похлопал меня по руке. Так считал прежний король, Золтев, отец Тираса. Но моя мать не была чудовищем. И я тоже. Мы продолжили нашу странную одностороннюю беседу. Прежде чем произнести фразу, я собирала для нее слова, будто нанизывала бусины на нитку. Буджуни в изумлении слушал, как я отвечаю на его осторожные вопросы, пока в кудлатую бороду не скатилась большая слеза.

— Птичка, у тебя прекрасный голос. Сладкий, как у соловья. Так бы и слушал целый день.

Вскоре нас прервали Грета и, как я недавно узнала, Пия. Одна опрокинула в ванну несколько ведер с горячей водой, другая достала из гардероба платье. Буджуни заявил, что подождет за дверью и, когда я буду готова, проводит меня в тронный зал. Прежде чем откланяться, тролль бросил на меня смущенный взгляд, и я запечатлела в его сознании панический вопрос, который он проигнорировал. Он явно передал мне не все слова короля.

При виде крови на моем корсете у Пии округлились глаза, и даже Грета оставила свою обычную грубость. Меня быстро искупали, вытерли и нарядили в серебряный шелк, в котором я ощутила себя дождевой каплей — серой, маленькой и абсолютно невидимой. Оставленную Келем царапину спрятали под бриллиантовым ожерельем. Служанки не задали ни одного вопроса о ране, и я задумалась почему. Знали, что я не смогу ответить? Или им не впервой было помалкивать о выходках короля? Застегивая украшение, Пия сказала, что оно принадлежало матери Тираса, покойной королеве Аурелии, и чрезвычайно мне идет. Последнее, разумеется, было неправдой, но ожерелье и в самом деле было красивым, а его вес придал мне храбрости.

Напоследок Пия расчесала мне волосы с каплей лавандового масла для блеска, однако не стала заплетать их в косу — лишь перехватила тяжелые локоны витым серебряным обручем, усыпанным маленькими бриллиантами под стать ожерелью. Запах лаванды немного меня успокоил, и я постаралась сосредоточиться на нем, пока Грета подчеркивала мои серые глаза краской для век, чернила ресницы и похлопывала по щекам подушечкой с розовой пудрой. Все это время меня не покидало странное ощущение, будто меня готовят к чему-то, к чему я совершенно не готова. Наконец Буджуни принялся стучать в дверь с призывами поторопиться, и служанки отступили на шаг, разглядывая меня с удовлетворением мастера, который успешно справился с трудной задачей.

Стоило мне выйти в коридор, как Буджуни расплылся в улыбке, полной гордости и восхищения. Я тут же метнула в него вопрос, который безостановочно мучил меня последние полчаса. Что происходит в тронном зале?! Буджуни сморщился и прикрыл руки ушами, словно это могло защитить его от моего гнева.

— Черт возьми, Птичка! — прохныкал он. — Можно потише? Необязательно так кричать.

У меня приоткрылся рот от удивления. Я и не думала, что способна контролировать громкость своих мыслей, хотя как раз это казалось логичным. Как люди могут говорить громче или тише, так и я могла «шептать», чтобы меня услышал только стоящий рядом человек, — или же возвышать голос, обращаясь сразу ко многим.

Я повторила вопрос еще раз, спокойнее, и Буджуни кивнул, показывая, что мне удалось.

— В зале устроили пир для важных гостей. Король хочет показать тебя батюшке — мол, наша Птичка жива-здорова. Просит сидеть с ним рядом, кивать и улыбаться. И помалкивать что вслух, что про себя.

Я в любом случае не собиралась разоблачать свой дар, но указания Буджуни меня насторожили. С каких это пор ты стал вестником на службе у короля?

— Я никогда не служил твоему отцу, Птичка. Только твоей матери, а теперь тебе. И сдается мне, что в Джеру тебе лучше.


Глава 11

В КРЕПОСТИ К ПРИЕЗДУ ЛОРДОВ подготовились на славу. Огромные люстры мерцали сотнями свечей, пламя отражалось в хрустальных каплях и разбрызгивало по стенам и куполообразному потолку мириады радужных бликов. Прежде я видела тронный зал только из сада, и дневной свет не передавал и половину его величия. Огромные столы, задрапированные ярко-синим атласом, ломились от жареной дичи и свиней, которые продолжали вращаться на вертелах. Сыры и ягоды, дыни и груши, десерты и деликатесы из каждой провинции были составлены в замысловатые башни. Их дополнял хлеб всевозможных оттенков, лоснящийся от сладкого масла, усыпанный травами и специями и источающий ароматы восточного базара. При виде этой роскоши у меня заурчало в желудке. Впрочем, любопытство оказалось сильнее голода.

Пока члены делегации жевали, сопели и прихлебывали, я осторожно испытывала их одного за другим. Не желаете ли чего-нибудь, мадам? — спросила я красивую девушку слева от себя, и та покачала головой, не отрывая глаз от тарелки.

— У меня все есть, премного благодарна, — ответила она.

Я закусила губу, стараясь не встречаться взглядом с Тирасом, который тоже услышал вопрос. Еще вина, сэр? — поинтересовалась я у господина, сидящего сразу за девушкой, но он и ухом не повел. Я выждала несколько секунд и, так и не дождавшись ответа, повторила мысленный вопрос громче. Мужчина слева от него поднял бокал и растерянно оглянулся, увидев, что никто не спешит к нему с кувшином.

Тирас что-то проворчал. Я проигнорировала его недовольство и попробовала обратиться к трем делегатам слева от Келя, который сидел прямо напротив меня. Никто из них не обратил на меня внимания. Кель единственный нахмурился и метнул в короля предостерегающий взгляд.

— Ну хватит, — прошептал Тирас.

Как думаешь, почему некоторые люди меня слышат, а некоторые нет?

— Вы так прекрасны сегодня, леди Ларк, — пробормотал Тирас, намеренно пропустив мой вопрос мимо ушей. — Я уже говорил, как наслаждаюсь вашим молчанием?

А я уже говорила, что ты осел? Конечно, «осел» было не самым подходящим для королевской особы словом, но его было так легко произносить. Тирас фыркнул, давая понять, что прекрасно меня услышал. Но мне пришлось замолчать — нас окружали любопытные глаза и уши, и я принялась разглядывать гостей. Король сидел по правую руку от меня, во главе пиршества, Кель — напротив. К счастью, стол почти в два метра шириной создавал между нами достаточную дистанцию.

Большинство делегатов были степенными мужами в летах. Посол из Фири единственная выглядела ровесницей короля и могла поспорить с ним по красоте. У нее была смуглая кожа — темнее даже, чем у Тираса, — и необузданные кудри в россыпях крохотных самоцветов, которые чудесно мерцали при каждом повороте головы. Ушки девушки казались слегка заостренными, словно она вела происхождение от эльфов. Картину довершал высокий рост, пышный бюст, тонкая талия и длинные ноги с крохотными ступнями в серебряных туфельках. Кель смотрел на нее в равной степени с недоверием и восхищением, и я задумалась, расслабляется ли он хоть когда-нибудь. Я в жизни не встречала таких вспыльчивых людей. Одного его присутствия было достаточно, чтобы мне хотелось бросить ужин и выбежать из-за стола. Тем не менее гостья из Фири отвечала ему легким изгибом губ и смеющимися взглядами. Разумеется, она вполне сознавала, какой эффект производит на мужчин. Когда Тирас стал о чем-то с ним шептаться, глядя на нее с улыбкой, я вдруг ощутила укол какого-то темного, безымянного и прежде неведомого мне чувства. Я не хотела, чтобы она ему понравилась.

Кель мечтает оказаться в постели прекрасного посла и сам презирает себя за это. Король закашлялся и схватился за пустой кубок. Я опустила глаза, залившись краской. Господи, неужели я подумала это вслух? Впрочем, вырвавшаяся у меня ремарка достигла своей цели: Тирас прекратил пялиться на гостью, отставил бесполезный кубок и незаметно, но от всей души ущипнул меня под столом.

Казалось, отец еще больше похудел и поседел за то время, что мы не виделись. Шесть недель — не так уж много в рамках человеческой жизни, но целая вечность для того, чья судьба висит на волоске. Я даже испытала к нему прилив жалости, прежде чем мы случайно встретились глазами и он тут же поспешно отвел взгляд. За что он так меня ненавидит?

— Мы слышали, что в Джеру уже год не было казней или хотя бы наказаний Одаренных, — заговорил лорд Голь с дальнего конца стола, и беседа немедленно стихла.

— А что, такие зрелища доставляют вам удовольствие? — спокойно откликнулся Тирас.

— Не важно, что доставляет мне удовольствие, ваше величество. Это то, чего я ожидаю от государя. Порядка. Справедливости. Равенства. Одаренные представляют угрозу для всех нас. Если мы дадим слабину, они с радостью закуют нас в цепи. Именно этого добиваются вольгары. За последние тридцать лет их число необъяснимо возросло. Они больше не хотят довольствоваться своими землями. Теперь им нужны и наши.

— Мы во множестве наказываем преступников, лорд Голь. Казним. Заключаем под стражу. Признаться, я уже устал подписывать судебные приговоры. Не проходит и недели, чтобы кого-нибудь из джеруанцев не уличили в воровстве или насилии. Увы, до сих пор среди них не попалось ни одного Одаренного, хотя в определенных талантах этим людям не откажешь. Например, вытаскивать кошельки из чужих карманов. Что странного, если я предпочитаю тратить силы на устранение уже существующих угроз, а не на преследование Одаренных, которые теоретически могли бы нанести кому-то вред? Когда-нибудь. Вероятно.

— Откуда вам знать, что они уже не наносят вреда? Они могут прясть золото и продавать его на улицах прямо у вас под носом. Лечить невинных людей своими богомерзкими способами и выдавать себя за именитых врачей. Даже оборачиваться волками и нападать на овчарни!

— Хищников, разоряющих фермы, мы убиваем. Если какому-нибудь Перевертышу вздумается развлечься таким способом, он понесет заслуженное наказание. Правда, еще ни один из убитых нами зверей не оказался Одаренным в животной личине.

— Вы попросту пренебрегаете законом, который установил ваш отец и Палата лордов!

Тирас переводил взгляд с одного члена делегации на другого. Лицо его оставалось безмятежным, но глаза сверкали.

— Скажите, а зачем вы все приехали? До ежегодного собрания еще далеко. И я не припомню, чтобы приглашал кого-то из вас лично… Хотя, конечно, всегда рад вас развлечь.

Тон короля был так сух, что гостям срочно понадобилось промочить глотки. Никто так и не ответил на его вопрос. Через несколько секунд, наполовину опустошив свой бокал, лорд Голь попробовал заговорить снова, однако Тирас прервал его взмахом руки:

— Вас мы уже выслушали.

Лорд Билвик — посол из провинции к востоку от Корвина, близкий приятель моего отца и человек, которого я знала всю свою жизнь, — поспешил сменить тему. Это был жизнерадостный тучный мужчина, хотя за веселыми глазами скрывался печально горячий нрав. Я видела, как он срывал злость на жене, когда проигрывал в карты. Его дочери прятались по углам в собственном замке — в этом отношении они немногим отличались от меня, а сын был едва ли не хуже родителя. Мой отец мечтал нас помолвить, но, по счастью, наследник Билвика рассмеялся ему в лицо. В его глазах я была дефективной. Помнится, в тот день я впервые возблагодарила свою немоту.

— Как наши успехи в войне с вольгарами, ваше величество? — спросил лорд Билвик, громогласно рыгнув и тут же сложив губы в извиняющуюся ухмылку. — Это единственная причина, по которой я здесь. Ну, и чтобы поддержать просьбу лорда Корвина о возвращении ему дочери.

И он щедро откусил от яблока, мгновенно приобретя такое сходство с жареной свиньей, что я чуть не пропустила вторую половину его реплики. Отец поспешно ухватился за поднятую тему.

— Я послал людей на границу, как мы и договаривались, ваше величество. И теперь хотел бы забрать дочь домой.

Тирас смерил его задумчивым взглядом. Я чувствовала его сомнения, чувствовала вопросы и недоверие к моему отцу. Тот заерзал и отвел глаза. В ту же секунду по моей спине словно скользнула змея — обожгла мокрым холодом позвоночник и удавкой затянулась на поясе, выдавив из легких весь воздух. Меня затошнило. Отец сидел на другом конце стола, но я даже оттуда ощутила источаемое им слово. Смерть. Он принес с собой смерть.

— Я бы предпочел, чтобы она осталась, — неожиданно сказал Тирас.

За столом воцарилась гробовая тишина. Все взгляды один за другим обратились на меня. Змея под ребрами затянулась туже, и я заставила себя дышать мелкими глотками, заперев все мысли и эмоции глубоко внутри. Я буквально обратилась в лед. Никто не должен был узнать об огненном урагане, который бушевал у меня под кожей. Отец начал краснеть на глазах. Лорд Голь недоуменно вскинул брови. Лорд Билвик расхохотался в голос.

Я не стала ждать, пока утихнет его приступ веселья, и мысленно велела яблоку заткнуть его разинутую пасть. Оно с яростью вломилось между лошадиных зубов лорда и застряло там намертво. Билвик засипел, пытаясь вытащить плод, и жена обеспокоенно принялась стучать его по спине. Через пару секунд яблоко вылетело обратно вместе с фонтаном слюней, и сидевшие рядом гости в отвращении отстранились.

Тирас смерил меня странным взглядом, но мой отец уже поднимался на ноги, пылая праведным негодованием.

— Я выполнил все требования, ваше величество: оторвал мужчин от работы в разгар страды, оставил урожай на попечение слабых женщин и беспомощных детей. Будьте и вы верны своему слову.

— Я обещал, что дочь вернется к вам, как только вольгары будут повержены. Не раньше. К тому же она совершеннолетняя джеруанка благородных кровей. Почему бы ей не стать королевой?

Кель процедил проклятие — не более чем шепоток между сжатых зубов, но он все равно достиг моих ушей и пробил брешь в ледяном доспехе. Я не смела поднять на него глаза. Не смела взглянуть на отца. Не смела даже носа высунуть из своей снежной крепости, хотя мое сердце отчаянно колотилось, а по венам, грозя растопить остатки самообладания, текла обжигающая лава.

— Но… она же… немая! — запинаясь, произнес отец.

Он был потрясен не меньше моего.

— О да, — со спокойной усмешкой подтвердил король. — Чудесное качество для женщины. Не выболтает государственные секреты.

Члены делегации неловко засмеялись и вновь осушили бокалы. Король тоже потянулся ко вновь наполненному кубку, но не успел поднести его ко рту. Я не хочу быть королевой. Он чуть заметно повернул голову. Ответ уложился в одно движение губ.

— Ложь.

Я хочу вернуться домой.

— Снова ложь.

Ты не сможешь держать меня в плену вечно. Тирас наклонился ко мне всем корпусом, прежде чем пробормотать:

— В плену твоего отца нет книг. Нет слов. Нет разговоров.

На это я не нашлась с ответом — лишь обратила на него беспомощный взгляд, жалея, что не могу прочесть его мысли так же, как читала книги. Тогда я разобрала бы их на отдельные слова и изучила одно за другим, пока за туманом полунамеков не проявится истинный смысл. Увы, сейчас я ощущала лишь его нерешительность и пустой знак вопроса за темными глазами. Я тебя не понимаю.

— Это совершенно взаимно, — ответил король и потянулся к вину.

Внезапно его рука остановилась на полпути, и вместо своего кубка он взял мой. Тирас осторожно отпил из него, а затем осушил до дна, словно его внутренности пожирало пламя. Когда он опускал кубок, смуглые пальцы дрожали. Я с колотящимся сердцем смотрела, как король пытается подняться, держась за край стола. Тебе плохо?

— Ступай в свою комнату. Сейчас же, — отрывисто приказал он и выпрямился, внешне сохраняя полное самообладание. — Прошу меня извинить, дела не ждут. Пожалуйста, продолжайте ужин.

Я быстро повернулась к Келю, который по-прежнему пожирал взглядом посланницу из Фири. Кель! Глаза воина расширились от гнева, словно я вторглась в его личное пространство. Королю нехорошо.

Тирас уже вышел из-за стола. Кель молниеносно оказался рядом, подхватил его под руку и принялся что-то яростно нашептывать на ухо, будто срочные новости потребовали присутствия короля в другом месте. Тот как можно быстрее направился к выходу, прямой и натянутый, словно тетива. Участники делегации проводили их незаинтересованными взглядами, а через секунду уже снова болтали, жевали и наполняли кубки.

В дверях Тирас упал. Кель мгновенно утащил его за поворот, так что никто даже не успел поднять глаз от пира. Никто, кроме меня. Всем сердцем благодаря свою неприметность, я выскользнула из-за стола и медленно направилась к арочному своду, где в последний раз видела короля. Однако не успела я сделать и нескольких шагов, как дорогу мне преградил отец. Он железной рукой ухватил меня за локоть и потащил в противоположную сторону.

— Ларк, пойдем со мной, дочка.

Я запаниковала и начала вырываться, упираясь каблуками. Конечно, годы подточили силу отца, но он по-прежнему превосходил меня на добрых две головы, а сейчас ему помогали страх и отчаяние. Мне оставалось только ковылять следом.

Отпусти меня, отец. Я изо всех сил обрушила на него эти слова, но он даже не дрогнул. И уж тем более не обернулся в поисках говорящего. Как ни в чем не бывало, он продолжал шагать вперед и волочь меня за собой. Отпусти! Мысленный крик эхом заметался у меня в голове, но я была единственной, кого он чуть не оглушил. Отец меня не слышал. Как и Пия, он оказался совершенно невосприимчив к моим словам.

Пока мы шагали к сводчатым дверям в конце зала, я не прекращала штурмовать гранитную стену его разума отчаянными просьбами и приказами. Бесполезно. Наедине с отцом я снова была немой. Двое слуг из Корвина уже ожидали нас у подножия широкой лестницы, которая вела к гостевым покоям в дальнем крыле замка. Завидев отца, они вытянулись по струнке.

— Заприте ее в моей комнате, — без тени эмоций приказал Корвин. — И приготовьтесь к отъезду, как мы и планировали. Отбываем через час. Ходят слухи о приближении вольгар, мы нужны дома. Я скоро вернусь.

Я с ожесточением вырвала руку из его хватки, но, как и обычно, не удостоилась даже взгляда. Для окружающих я была пустым местом, помехой, узницей — и ничего не могла сделать для своего освобождения. Пока. Эта мысль неожиданно придала мне сил, и я без возражений последовала за своими конвоирами, глядя прямо перед собой и напряженно обдумывая план побега.

Меня проводили в отцовскую комнату и заперли на ключ. Я надеялась услышать звуки удаляющихся шагов, но, к моему разочарованию, слуги остались за дверью и завели негромкую беседу. Я принялась расхаживать из угла в угол, чувствуя, как в груди с каждым шагом нарастает тревога. Я пыталась убеждать себя, что Тирас ничего для меня не значит, что его страдания — не моя забота. Но это было не так. В каком-то смысле он стал для меня спасителем — заключив под замок тело, освободил разум. Более того, он стал моим другом, хотя я бы никогда никому в этом не призналась — и ему в первую очередь. В голове эхом металось материнское проклятие. Что бы ни происходило с королем, Кель считал меня ответственной за это. Я и сама считала себя ответственной. Моя мать пала от руки Золтева, но умерла она из-за меня. И теперь мне не хотелось принести смерть еще и Тирасу.

Не в силах больше выносить эту неопределенность, я подбежала к окну и в ярости приказала ему открыться. Стекло хрустнуло и взорвалось. Блестящие осколки веером брызнули во все стороны, и я в испуге присела на пол, закрыв лицо руками. Через секунду дверь распахнулась, и слуги ворвались в комнату с криками, что нас атакуют. Осторожно ступая по битому стеклу, они подобрались к зияющей дыре на месте окна и придирчиво изучили двор и чистое небо. Затем, не найдя никакой опасности, помогли мне подняться. Меня с ног до головы покрывало стеклянное крошево, однако сама я была почти невредима. Я сердито принялась вычищать осколки из волос и складок платья, не переставая ругать себя за столь неуклюжую попытку побега. Отлично, я научилась вызывать пожары и бить окна! Пожалуй, все же стоит потренироваться, если я не хочу в следующий раз случайно покончить с собой.

Наконец слуги ушли, вполголоса обсуждая, из-за чего разбилось окно. Меня снова заперли, но на этот раз стражники не остались под дверью, а поспешили прочь по коридору. За ними стелилась дорожка встревоженных мыслей. Я с облегчением перевела дух и спокойно велела замку открыться. В механизме раздался громкий щелчок, и я мысленно вознесла благодарность Отцу Всех Слов.


Глава 12

Я ПРИОТКРЫЛА ДВЕРЬ И ВЫГЛЯНУЛА в коридор. Уже стемнело, и на каждом этаже горели канделябры. Я задумалась, как проскользнуть незамеченной мимо слуг, которые прекрасно знали, что мне запрещено разгуливать по крепости без сопровождения. Раньше мне не доводилось бывать в этом крыле, и узор коридоров выглядел незнакомым. Другую трудность составляло то, что отец должен был вот-вот вернуться, а я не хотела снова прибегать к своим силам — во избежание еще какой-нибудь катастрофы.

Через двадцать минут, задыхающаяся и растрепанная, я проскользнула в королевские покои, заперла замок и тяжело привалилась к двери. Комната утопала в темноте, одежда бесформенной кучей валялась на полу, рядом лежали сапоги, меч с ножнами и даже корона, которую Тирас так редко надевал. Со стороны создавалось впечатление, что он попросту испарился из одежды. В комнате витал дух запущения, словно все здесь замерло в ожидании хозяина. Я обошла кучу тряпья и вдруг задумалась, не получится ли у меня позвать короля мысленно.

Тирас, где ты? Я выждала пару секунд и повторила вопрос громче. Безмолвный крик концентрическими кругами разнесся по этажу. Но ответа не было. Я помедлила в нерешительности, опасаясь покидать комнату и не зная, куда теперь идти или где прятаться. Так ничего и не придумав, я вышла на балкон и принялась вглядываться в темноту далеко внизу. Возможно, мне удастся связаться с Келем? Или Буджуни?

Кель! Я вытолкнула имя в синие сумерки, и оно повисло в воздухе, будто эхо гигантского гонга. Увы, стражник внизу даже не повернул головы. Я обессиленно сползла на каменный пол, цепляясь за железную обрешетку. Отсюда были видны и мои покои, ярко освещенные изнутри. Это было странно. Служанки видели, как меня проводили на пир, и было сомнительно, что они ждут моего возвращения с расческами и полотенцами наизготовку. Я прищурилась: на плитах балкона лежала длинная тень. В комнате точно кто-то был. Теперь я вспомнила, что Тирас велел мне первым делом идти к себе. Почему я его не послушалась?

Я в очередной раз пожалела, что не могу обратиться в птицу и преодолеть расстояние между двумя балконами. Хотя, возможно, мне необязательно летать самой?.. Я вернулась в комнату и стащила с кровати шелковое покрывало. Затем прижала его к груди, зажмурилась и сосредоточилась на поиске слов, которые сумели бы поднять меня в воздух.

В детстве я могла управлять неодушевленными предметами одним движением губ. Мысленно это сделать куда сложнее.

Моей воле подчинись,
Прямо в небо поднимись.

Ничего не произошло, и я поняла, что должна быть конкретнее. У любой вещи было имя, и управляла ими я тоже с помощью имен. Когда я приблизила свечу, то обратилась к ней напрямую. Когда заставила огонь погаснуть, упомянула его в своем стишке. Даже перед тем, как разбить окно, я четко обозначила, на что направлено мое желание. Так четко, что оно открылось единственным возможным для него способом — разлетевшись на куски.

Покрывало. Я кончиком пальца вдавила затрепетавшие в воздухе буквы в шелковую ткань, после чего снова прижала ее к груди.

Поднимайся, покрывало,
Словно ты всю жизнь летало.
Отнеси меня, как птица,
На балкон моей темницы.

Ткань мгновенно ожила и на буксире потащила меня к балкону, будто ее вытягивало из комнаты ураганным ветром. Увы, мой вес не позволял ей взлететь как следует, и она лишь беспомощно трепетала над полом, зажатая у меня в кулаке. Пока я лихорадочно соображала, как ее укротить, в замке повернулся ключ.

— Что ты делаешь?

Я подскочила от неожиданности и чуть не выпустила покрывало, которое тут же радостно захлопало шелковыми крыльями. Тирас стоял на пороге, одетый так, словно последний час объезжал лошадей, а не корчился в агонии, как я предполагала. За спиной у него с круглыми глазами маячил Кель. Я испуганно вздохнула и сосредоточилась на заклинании.

Успокойся, покрывало,
Словно ты и не летало.

Это было первое, что пришло мне в голову, но ткань действительно обмякла. Теперь это был всего лишь безжизненный кусок шелка.

— Ведьма, — выдохнул Кель. — Грязная ведьма!

— Кель! — одернул его Тирас. — Оставь нас.

Но тут будто не услышал.

— Признайся, Рассказчица, это ты отравила вино короля? Сделала, как велел тебе папенька? Маленькая птичка хочет быть принцессой Джеру?

Воин шагнул вперед и с остервенением рванул покрывало у меня из рук. Я отступила на шаг, не сводя с него взгляда. Кель боялся меня, это было очевидно. Страх сочился из каждой его поры, пропитывал воздух между нами и заставлял меня бояться тоже. Я помотала головой. Нет. Я пришла помочь. Кель поморщился, словно мой голос причинял ему боль. Я отыскала глазами Тираса, который до сих пор не шелохнулся, лишь тихо прикрыл за собой дверь.

— Кель, ступай. Я в порядке. Проверь, как дела в зале.

— Тирас, ради всех богов! Она опасна!

— Да, — просто кивнул король. — Опасна. А теперь иди. И позаботься, чтобы лорд Корвин не ускользнул. Яд — проделка скорее в его духе, хотя тут не обошлось без помощников. Полагаю, некоторые члены Палаты лордов с нетерпением ожидают известий о моей кончине. Я скоро спущусь. Надо же будет их огорчить.

Кель пробормотал ругательство такое изощренное, что я залилась краской, а Тирас со вздохом возвел глаза к потолку, однако спорить советник не стал. Лишь в гневе швырнул покрывало на пол, сжал эфес меча и выскочил в коридор, хлопнув дверью с такой силой, что с притолоки сорвалось облачко пыли.

Тирас указал на обмякшее покрывало.

— Покажи мне.

Я оцепенела, боясь выдать себя еще больше. Я ничего не делала.

— Покажи, Ларк, — настойчиво повторил король.

Я подняла ткань, дрожащими руками разгладила ее и принялась застилать постель. Тирас медленно подошел сзади.

— Почему ты в моих покоях? — спросил он, и я на секунду обрадовалась, что мне не придется демонстрировать свои способности.

Я думала, ты заболел.

— И пришла прикончить меня? — насмешливо поинтересовался король, в ответ я метнула в него сердитый взгляд. — Дверь была заперта. Как ты попала внутрь?

Я быстро опустила глаза. Проклятье. Эту деталь я упустила. Она была не заперта.

— Была.

Я задумалась, способен ли Тирас чувствовать ложь так же, как чувствовала ее я.

— Ты Рассказчица. Ты велела двери открыться? — Теперь король стоял так близко, что его дыхание щекотало мне щеку. — Это ты заткнула Билвику рот?

В голосе Тираса слышалось веселье, и я немного расслабилась. Да.

— Покажи. — Он вернулся к двери и задвинул тяжелую щеколду.

Я поколебалась. Но король смотрел на меня со спокойным ожиданием, и я знала, что отвертеться не удастся.

Отопрись опять, замок,
Чтобы Тирас выйти мог.

Засов немедленно выехал из крепления. Король изумленно рассмеялся.

— Ты могла уйти в любое время. И все же оставалась взаперти, играя роль пленницы. Почему?

Я покачала головой. Не в любое время. Сперва мне нужно было научиться словам. Ты дал мне их.

— Я дал их тебе? — недоуменно повторил Тирас.

Ты научил меня читать. И писать.

— То есть эта сила для тебя в новинку?

Сила не в новинку. Слова в новинку. Перед смертью мама отобрала их у меня. Отобрала голос, чтобы я никому не могла навредить.

— Или чтобы никто не мог навредить тебе, — мягко предположил король. — Это ведь не Мешара оживила ту марионетку?

Скорбь обрушилась на меня, будто гранитная плита. Я зажмурилась и опустила голову на грудь. Нет.

— Отец знает, на что ты способна?

Нет. У меня не было ни сил, ни желания смотреть на Тираса. Я слышала, как он подошел вплотную, видела, как замерли передо мной носки его ботинок. А затем почувствовала руку, мягко, но настойчиво приподнимающую мой подбородок. В глазах короля читалось бесконечное сочувствие, и я поняла, что готова рассказать ему все.

Отец меня ненавидит.

— Разве? Он так жаждет твоего возвращения в Корвин.

Он боится, что здесь мне причинят вред или убьют. Если я умру, он тоже погибнет. Еще одно проклятие моей матери. Перед смертью она позаботилась, чтобы его выживание напрямую зависело от моего.

— Вот оно что… Какая умная Рассказчица. Твоя мать была очень мудра.

Я кивнула.

— Мы все попались в ее сети. Твой отец. Ты. Я. Даже мой отец был ею одержим. Мешара… — прошептал Тирас.

У меня расширились глаза, сердце пустилось вскачь. Тирас обхватил мое лицо руками, словно хотел рассмотреть в нем каждую черточку. Смуглые пальцы мягко скользнули по скулам, обвели изгиб щек и нырнули к острому выступу подбородка. Я едва могла дышать, хотя не знала, что послужило тому причиной — нежные прикосновения короля или внезапно помянутое имя матери. Или все вместе.

— Тот день изменил всех нас. Как и предсказала твоя мать, отец потерял меня. И умер, зная это.

Неожиданно Тирас уронил руки и отступил назад, словно только сейчас осознал, что делает. Я задумалась, что он видит, когда смотрит на меня. Черты моей матери, проступающие из глубины лет, — точно так же, как я видела в нем его отца? Когда-то я ненавидела его за то, что совершил Золтев. Ненавидит ли он меня по той же причине? Я встряхнула головой, прежде чем задать осторожный вопрос.

Отец тебя потерял?..

— Он был чудовищем, и в тот день я понял это окончательно. Я начал отдаляться от него. Меняться. Если бы не те события, я стал бы совсем другим королем.

Кель сказал, ты умираешь.

— Я не умираю.

Но с тобой что-то не в порядке.

— Много чего. — И он печально улыбнулся. — Много во мне следовало бы исправить.

Тирас отошел к балкону и шире распахнул двери, впуская в комнату прохладный ночной воздух. Но… ты не болен? Он обернулся и медленно покачал головой.

— Нет. Не болен. И не умираю. Но я проигрываю битву.

Против вольгар?

— Против всех врагов Джеру. — И король замялся, обдумывая что-то. Когда он заговорил снова, его глаза были непроницаемо-черны, а лоб рассекала горькая складка усталости. — Ты поможешь мне, Ларк?

Как?

— Покажи, на что ты способна.

Я вспомнила разбитое окно и случайный пожар. Мне не хотелось никому вредить. Но, возможно, если я буду очень аккуратна, ничего страшного не случится? К тому же мне и вправду хотелось продемонстрировать свою силу. Внимание было в моей жизни редким гостем и теперь пьянило, как хорошее вино.

Я сочинила простой стишок, заставив покрывало снова приподняться над кроватью. Оно затрепетало в воздухе, словно шелковая лодочка, и я бросила на Тираса опасливый взгляд. Но тот казался заинтригованным.

— Давай еще что-нибудь.

Я велела креслу танцевать, и оно принялось неуклюже раскачиваться вперед-назад, отстукивая ритм деревянными ножками. Тирас рассмеялся, но я лишь пожала плечами. Танцующие кресла и летающие покрывала не могли ничего исправить.

— А мной ты можешь повелевать? — спросил король тихо, и мое сердце забилось учащенно. — Можешь заставить меня танцевать? Или летать?

Я закусила губу, осторожно подбирая слова. Пусть король поет и пляшет, кружится, руками машет. Тирас насмешливо изогнул бровь. Ты не танцуешь.

— Что-то не хочется.

Я беспомощно пожала плечами. На людей это не действует. Ты обладаешь свободной волей. Я только предлагаю и вкладываю капельку намерения. Тебе совсем не хочется танцевать? Хоть чуть-чуть?

— Нет. Совершенно, — фыркнул король, и я тоже не удержалась от улыбки. — Как же ты меня лечила, если твоя сила не распространяется на людей?

Я тебя не лечила. Я просто предложила твоему телу исцелиться. Оно и само этого хотело, поэтому послушалось.

— Думаешь?

Я снова пожала плечами. Я пока только учусь.

— А вольгары? Ты же приказала им убраться. Тогда, на пути в Джеру. Мы все были обречены тогда на гибель, но внезапно они отступили. Я чувствовал, что они подчинились какому-то приказу.

Вольгары ближе к животным, чем к людям, но чтобы ими управлять, все равно требуется масса сил. И еще больше — чтобы повлиять на тебя. Или хотя бы на твое тело.

— Поэтому ты засыпала после лечения?

Да. Это… изнурительно. Подчинять своей воле других.

— А предметы?

У них нет собственной воли, и они не сопротивляются.

Тирас кивнул, будто мои рассуждения представляли собой блестящий образец логики, и я даже почувствовала прилив гордости.

— Я хочу, чтобы ты попробовала снова. Но на этот раз так, чтобы я не слышал заклинание. Посмотрим, что ты можешь.

Моя радость тут же сменилась сомнением. До этого я нарочно позволяла ему слышать все стишки. Если я втайне применю к нему свою силу, будет ли это честно? А вдруг у меня получится? Вдруг я смогу заставить его меня полюбить? Непрошеная мысль змейкой скользнула мне в голову, и я отпрянула, залившись краской. Неужели я действительно такое подумала? Нет. Не может быть. Я бы в жизни такого не пожелала.

— Попробуй снова, — повторил король, словно подслушав мой внутренний монолог.

Я замотала головой. Сердце так и заходилось в груди, грозя проломить ребра. Я никогда не хотела такой силы. Не хотела подчинять людей своей воле.

— Я разрешаю, — твердо сказал Тирас. — Разве тебе самой не интересно узнать, на что ты способна?

Не знать легче. Безопаснее.

— Сосредоточься, — велел король, проигнорировав мои возражения, и я задумалась, не превосходит ли его сила убеждения мою. Кажется, я только и делала, что ему подчинялась. — Чего ты хочешь, Ларк? Чего ты хочешь от меня? — настойчиво спросил он и вдруг напрягся, как будто ждал, что я закатаю его в стену. Как будто я в принципе была на такое способна.

Я закрыла глаза, чтобы отгородиться от него, и, руководствуясь больше нутром, чем головой, подтолкнула к Тирасу безмолвную просьбу, суть которой не понимала до конца и сама. Я так старалась спрятать от него слова, что это было не обычное заклинание, а скорее сгусток энергии — чистая эссенция желания, проистекающего из самой глубины моей души. Я искренне не сознавала, о чем прошу, пока не почувствовала дыхание Тираса совсем близко. В следующую секунду он накрыл мои губы своими. Я оцепенела и распахнула глаза.

Рот Тираса был так же настойчив, как и он сам, почти агрессивен. Он покорял, а не убеждал. Король держал мое лицо в своих ладонях, зарывшись кончиками пальцев в волосы, но немедленно отстранился, как только понял, что ответа не будет. Темные глаза блеснули.

— Зачем просить того, чего не хочешь? — прошептал он, и горячее дыхание снова обожгло мне губы.

Я не просила. Я бы никогда… никогда о таком не попросила. Глаза Тираса сузились, и баюкающие мое лицо ладони исчезли так же стремительно.

Я не просила… или просила? Нет, я никогда бы не озвучила такое желание, как бы сильно ни хотела чего-то. Или кого-то. Я просто подумала о любви. Вот и все. Потом он меня поцеловал. А поскольку целоваться я не умела, то ответила со всем пылом каменной стены.

Я не просила, — повторила я беспомощно. Тирас выглядел озадаченным. Затем нахмурился и сложил руки на груди, разглядывая меня в упор. Я почти слышала, как напряженно он думает, пытаясь проникнуть в суть моих возражений и обнаружить за ними все то, чего я не сказала.

— Я собираюсь поцеловать тебя снова, — пробормотал он наконец. — Просила ты об этом или нет.

Мой разум превратился в сплошную белую стену. Ни протеста. Ни мыслей. Ни слов.

— Дыши, — прошептал король, и я послушно глотнула воздуха. — Иди сюда.

И снова ни единого порыва к сопротивлению. На этот раз он не обнял меня и не притянул к себе, не стал прижимать к груди. Просто приподнял одним пальцем подбородок и накрыл губы губами. Предлагая. Делясь. Прося об ответе.

Внезапно из рассеянных мыслей Тираса вычленилась одна — сладость. Слово было пропитано изумлением.

Он нежно зажал мою верхнюю губу своими губами, смакуя и потягивая, прежде чем скользнуть внутрь, навстречу моему безвольному языку. Он одновременно дразнил и умолял, пока я, не свыкнувшись с настойчивостью и жаром его губ, сама не подалась вперед, теряя голову.

Я ощутила его намерение отстраниться еще до того, как Тирас прервал поцелуй, оставив меня бездыханную, с влажными губами и колотящимся сердцем. Меня охватило резкое чувство потери и почти сразу же — горячее смущение. Я не смела поднять на него взгляд, но знала, что он рассматривает меня, обдумывая что-то, и из этих мыслей выкристаллизовывается некое решение.

— Кель прав, — тихо сказал Тирас, и я испуганно вскинула глаза. — Ты и правда опасная маленькая птичка. Но, думаю, я тебя удержу.


Глава 13

КОРОЛЬ ПРОВОДИЛ МЕНЯ в мою комнату и выставил у двери четырех стражников.

— Для твоего и моего спокойствия, — пояснил он.

Я не ответила — ни мыслями, ни взглядом. На сердце царило смятение, руки в длинных рукавах-колокольчиках подрагивали. Я все еще чувствовала его вкус — сильный и пьянящий — и боролась с искушением провести языком по губам, чтобы воскресить недавние события. И все же меня не отпускало ощущение, будто меня поманили, в действительности не желая. Чувство это было мне хорошо знакомо. Внезапно я испытала острую тоску по Буджуни — единственной душе в этом мире, которая на самом деле меня любила.

Я изнывала в ожидании, пробовала читать, пыталась вслушиваться в каменные стены, но крепость безмолвствовала. Наконец явились Пия и Грета. Они помогли мне раздеться и расчесали волосы перед сном, но, хоть и казались усталыми и раздраженными, ничего необычного в их поведении не было. Все их ворчание сводилось к тому, сколько дел они сегодня переделали и сколько им еще предстоит сделать. Мне оставалось лишь гадать, уехал ли отец в Корвин без меня или, как прочие делегаты, отправился после ужина в свои покои, чтобы составить новый план.

Замок переполняли тайны и интриги. И люди, жаждущие власти и боящиеся магии. Порой до меня долетали их мысли — не более чем обрывки слов и эмоций, — и я напряженно пыталась составить из них мозаику, пока в окне не забрезжил рассвет.

На следующий вечер меня нарядили, накрасили и вновь препроводили в тронный зал, где я заняла уже привычное место по левую руку от короля. На сей раз делегация казалась немного более отдохнувшей, взгляды стали внимательнее, речи — высокопарнее. Отец не уехал в Корвин. Его лицо по-прежнему напоминало восковую маску, а глаза так и шныряли по сторонам, но, по крайней мере, ореол смерти исчез.

Тирас не притрагивался ни к еде, ни к питью, но охотно вступал в беседы о происходящем в разных частях королевства. Через час, когда гости утолили голод, лорд Голь поднялся со своего места, обвел собравшихся многозначительным взглядом и с фальшивой церемонностью обратился к королю:

— Наше королевство состоит из десяти провинций: Килморда, Корвин, Билвик, Бин Дар, Инук, Квандун, Янда, Голь, Фири и, разумеется, Дейн.

На последнем слове он чуть заметно поклонился королю. Дейн была провинцией, которой исторически правила семья Тираса, провинцией, окружавшей столицу, провинцией королей.

— Сегодня здесь собрались представители пяти из них. — И он принялся загибать пальцы. — Фири, Корвин, Билвик, Бин Дар и Голь. Шесть, если мы считаем Дейн. Если мы считаем вас.

Король молча ждал продолжения.

— Представители Янды, Квандуна и Инука, чьи земли лежат южнее, опасаются вольгар куда меньше своих северных соседей. Они не выразили заинтересованности… в этом съезде.

— Вы хотите сказать — в государственном перевороте? — с обманчивым спокойствием спросил король. — А что же вы? — И он пристально посмотрел на каждого члена делегации, всем своим видом требуя ответа.

— Если речь про переворот, то я в нем тоже не заинтересована, — заявила прелестная посланница из Фири, поднимаясь с места. — Я здесь лишь для того, чтобы поддержать короля Тираса в его борьбе против вольгар. Моя провинция готова приложить любые усилия для защиты Джеру. Всего Джеру.

Король немедленно встал и ответил ей легким поклоном. Кель повторил его жест — рука покоится на эфесе меча, глаза прикованы к женщине. Я тоже испытала порыв подняться. Конечно, это было бы смешно, в глазах собрания я была пустым местом. Но если присутствующие начали делиться на лагеря, мне бы не хотелось оказаться на стороне людей вроде Билвика, Голя и щеголеватого правителя Бин Дара. На стороне тех, кто настоящими врагами считал подобных мне и моей матери.

— Килморда лежит в руинах. — Тирас обвел собравшихся взглядом черных глаз. — Лорд Килморда и его семья мертвы. Вольгар удалось отбросить, но они оставили после себя хаос и разрушение. Долина усеяна гниющими трупами, вода отравлена мертвечиной. Выжившие бежали в Фири, Дейн и Корвин, хотя дорога туда лежит через неприступные горы. Если вы не хотите, чтобы всё Джеру постигла та же судьба, отложите свои политические интриги до лучших времен.

— Но, ваше величество, именно поэтому мы здесь, — с приторной угодливостью поспешил вставить лорд Голь. — Думаю, лорд Корвин, лорд Билвик и лорд Бин Дар согласятся с моим мнением, что именно ваша снисходительность к Одаренным послужила толчком ко всем этим ужасающим событиям. Проклятые ведьмаки бежали на север, спутались там с дикими зверями и породили чудовищ, которые угрожают теперь Джеру.

— Если я так снисходителен к Одаренным, как вы говорите, зачем им бежать на север? — холодно возразил Тирас. — Почему бы не остаться здесь, раз я так гостеприимен?

— Их нужно уничтожить, ваше величество. Вы не справились с этой задачей. Теперь они натравили на нас вольгар. — Лорд Бин Дар встал рядом с лордом Голем, оставшиеся члены Палаты лордов, включая моего отца, медленно последовали его примеру, сидеть остались лишь те, кто не обладал титулом и политическим весом.

Меня снова охватило желание подняться.

— И откуда же вам это известно, лорд Бин Дар? — поинтересовался король, опершись о стол и подавшись вперед. — Я сотнями убивал чудовищ в Килморде и что-то не заметил подтверждения вашим словам.

— Мы допросили Одаренных, ваше величество, — с самодовольной ухмылкой ответил лорд Билвик.

— Каких Одаренных? — едва слышно молвил король.

— Каких удалось поймать в наших провинциях, разумеется, — встрял лорд Голь. — Перед казнью их всегда подвергают допросу с пристрастием. Все они сознались в сговоре с вольгарами.

Его, лорда Голя и лорда Бин Дара окутало облаком самодовольства вроде тех, что источают дешевые духи, продаваемые на воскресных ярмарках. Их атака была явно спланирована заранее. Что касается моего отца, то он распространял еще и жадность — едва ли не более зловонную, чем заговор его приятелей.

— То есть вы хватаете собственных подданных и пытаете их до тех пор, пока они не сознаются во всем, в чем вам нужно, — подвел итог король.

Замысловатой формы брови лорда Бин Дара взмыли вверх, скрывшись под шапкой иссиня-черных волос, чей цвет намекал на литры красителей и лишь делал его лицо старше и острее.

— Ваш отец, король Золтев, зарубил жену Корвина без суда и следствия… И за что же? За летающий носовой платок! — Лорд Бин Дар изобразил изнеженными пальцами трепет ткани и поморщился, словно это воспоминание причиняло ему боль. — Мы, по крайней мере, судим Одаренных, прежде чем предать их смерти.

Обман. Вина. Сила. Смерть. Слова густым супом повисли в воздухе, я больше не могла разобрать, кому какое принадлежит. Мысли поплыли. Все смешалось воедино: лицо матери, ее кровь на камнях, прижимающие меня руки, слабеющий шепот над ухом. Я зажмурилась и опустила голову. Голос лорда Бин Дара доносился до меня, как сквозь толщу воды.

— Люди начинают сомневаться в вас, Тирас. Как и Палата лордов. Если вы не способны защитить Джеру от Одаренных, нам придется защитить Джеру от вас.

Глаза короля сузились, лицо окаменело. Сейчас его челюсть казалась высеченной из гранита, а руки сжимали край стола с такой силой, что кончики пальцев побелели, словно когти.

— Вот как. Интересно, а кто защитит вас от меня? — прошипел Тирас.

Лорд Бин Дар побледнел. Из нескольких глоток вырвались судорожные вздохи.

— Мы просто обеспокоены! — воскликнул лорд Голь. — Это наша обязанность, наш долг как Палаты лордов — проследить, чтобы Джеру не попал во вражеские руки.

— А мой долг как короля — истребить всех врагов Джеру. Кем бы они ни были.

— Мы соберемся снова через месяц. Если к тому времени вольгары не будут повержены, Палата лордов попросит вас освободить трон. Следующим в линии престолонаследия является Корвин, значит, ему и быть королем. Вы останетесь лордом Дейна и членом Палаты лордов, но править не будете, — провозгласил лорд Бин Дар, и зал наполнили крики — как возмущения, так и одобрения.

— Корвин займет трон только после моей смерти. Или вы собираетесь меня убить? До сих пор ваши попытки — все попытки — проваливались. Вы ведь уже пытались меня убить.

— Вы отобрали у меня дочь! — закричал мой отец, которому всеобщая суматоха внезапно придала смелости.

— И не собираюсь ее отпускать! — проревел в ответ Тирас, смерив Корвина таким взглядом, что он вздрогнул. Меня и саму трясло, как осенний лист. — Она будет подле меня днем и ночью. Будет пить из моего кубка и есть из моей тарелки, чтобы защитить от вашего яда. Будет спать в моей постели, оберегая от ваших козней. А через три дня, когда мы отправимся в Килморду, поедет впереди меня на моем коне и будет живым щитом в бою, если вам вздумается достать меня и там.

У меня запылали щеки — слабое отражение того огня, который бушевал внутри. Я вызвала в памяти буквы Л-Ё-Д, изо всех сил сосредоточившись на их холодных гладких очертаниях и пытаясь воздвигнуть непроницаемый барьер между сердцем и кипящим в груди котлом. Лишь бы не задрожать на глазах у всех. Лишь бы не думать о том, что я стала пешкой в очень опасной игре.

— Если я умру, она тоже умрет, — добавил Тирас — совсем как тогда, в Корвине. А я так легкомысленно ему исповедалась! Выболтала свою тайну и тайну своего отца, и теперь король не преминул ими воспользоваться.

Я сжала зубы, запирая бурлящие внутри слова. Тирас их не получит. Он ничем не отличался от моего отца: оба лишь использовали меня в своих целях. Подумав об этом, я внезапно испытала такой приступ ярости, что почти ослепла. Мне даже не нужно было закрывать глаза, чтобы не видеть эти ненавистные лица.

Когда король взял меня за руку и потянул прочь из-за стола, я последовала за ним без сопротивления. Мое лицо ничего не выражало, а глаза невидяще обводили зал и гостей, которые покорно расходились по своим комнатам. Их слова размывались и смешивались, мысли блекли по мере того, как они скрывались за арочными дверями. Лорд Бин Дар и лорд Голь уже строили новые козни — я чувствовала их презрение и намерение предать короля при первой удобной возможности, даже когда они сгибались в поклоне. Отец трепетал от страха и сомнений. Его эмоции стеклянными шариками бились о мой ледяной фасад, однако, уходя вслед за приятелями, он ни разу не обернулся.

Тирас отвел меня в свои покои и препоручил заботам Пии, которая помогла мне снять платье и продела через голову невесомую белую сорочку. При этом она едва дышала и сияла так, словно мне выпала величайшая честь — спать в королевской постели. Она не знала, что я была всего лишь оружием. Инструментом. У двери снова выставили стражу — до меня доносились их усталые мысли. Но я не собиралась бежать. Мне было некуда идти.

Я забралась на огромную кровать Тираса — кровать, где успокаивала его разгоряченную кожу и где уже спала раньше возле короля, — но он не пришел. Я слышала, как он спорит с Келем в коридоре. Видимо, они думали, что я их не слышу, но слова просачивались сквозь каменную стену и достигали моего сознания, хотела я того или нет. Кель возражал против моей поездки в Килморду, против присутствия в замке и против близости к королю.

— Изгони ее, — настаивал он. — Она опасна, ей нельзя доверять.

— Она может нам помочь, — возражал Тирас. — Когда мы бились с вольгарами, я не знал, что это она, но чувствовал ее силу. Она велела им улететь, и они подчинились. — В голосе короля слышалось почти благоговение. — Ты тоже это видел! Это сделала она, Кель.

— Она Рассказчица! — Воин выплюнул, будто желчь.

— Рассказчица, — подтвердил Тирас. — И весьма могущественная. Если она прикажет вольгарам умереть, упасть с неба, броситься в Джираенское море — они подчинятся.

— А что, если она обратит свою силу против тебя? Мы все станем ее марионетками?

— Нам стоит рискнуть, Кель. К тому же на тебя она до сих пор никак не повлияла. Это очевидно. — Голос Тираса дрогнул от улыбки.

— Ты начал вести себя иначе. С ней ты почти… нежен. — Кель выговорил последнее слово едва ли не с отвращением. — Это… странно!

— Ничего не могу с собой поделать, потому что она нежна со мной. — В голосе Тираса послышалось смущение, и я почувствовала, как лед в моей груди дрогнул, пусть Кель и фыркнул на весь коридор.

— Тирас, но она даже не хорошенькая! Не высокая, не сильная. Она не сможет выносить твоих сыновей, это убьет ее.

— Она сильна в другом. И наши с тобой представления о красоте различаются.

Я села на кровати, не в силах поверить своим ушам. Сердце пустилось вскачь.

— Да неужели? Тебе не нравятся пышные бюсты и чувственные губы? Смуглая кожа и густые темные волосы? С каких это пор? Она просто бледная моль!

Я поморщилась.

— Она нужна мне, Кель. Кто еще может этим похвастать? Лично я не знаю ни одной другой женщины, которая была бы мне нужна.

Кель промолчал, и мое бешено стучавшее сердце замедлилось в тоске. Я проклинала себя за то, что вовремя не заткнула уши. Любопытство сослужило мне плохую службу. Внезапно мне вспомнился колодец на площади и все те глупцы, которые надрывают глотки над темными глубинами, надеясь, что Бог Слов их услышит. Я была еще глупее. Я отдала свои слова мужчине, который мог меня использовать. И использовал. И будет использовать впредь, но лишь до тех пор, пока я представляю для него ценность. Выживай, учись, молчи.

Я сказала себе, что должна быть благодарна хотя бы за то, что теперь знаю правду. Затем легла обратно на огромную пустую кровать и обняла край одеяла — словно статуя, которую много лет высекали суровые дожди и ветры, холодная и неприступная. Секунды сливались в минуты, а я упрямо запрещала себе думать, вызывать в памяти слова и даже испытывать эмоции, пока веки мне не смежил благословенный сон.


Глава 14

СЛЕДУЮЩИЕ ТРИ ДНЯ замковые стены гудели от приготовлений. Город, раскинувшийся под моим балконом, собирался на битву. Нигде нельзя было укрыться от грохота кузницы, лязг оружия и визг точильных кругов казались бесконечными. Кто-то подковывал лошадей, кто-то собирал провиант, кто-то нагружал телеги и подводы. Солдаты шутили, жены молились, очередь к колодцу желаний выросла в два раза.

Воздух потрескивал, словно перед бурей. Я чувствовала, как сгущаются незримые тучи, но упрямо старалась отрешиться от суматохи, царящей за дверьми королевской опочивальни. Мне было не к чему готовиться, и на меня так и не возложили никаких обязанностей, поэтому я целыми днями читала, писала и изо всех сил делала вид, будто я хозяйка своей судьбы, а не военнопленная. С того злополучного ужина я ни разу не видела Тираса, хотя, судя по всему, навсегда переселилась в его спальню. Книги, краски и письменные принадлежности были теперь аккуратно разложены в пустом будуаре.

Накануне того дня, когда армия должна была отбыть в Килморду, на главной площади устроили огромный пир. Составленные рядами столы ломились от жареного мяса, фруктов, хлеба и сладостей. Каждая семья приносила с собой какое-нибудь угощение и охотно делилась с соседями. До самого заката люди ели, пели и танцевали с таким самозабвением, будто делали это последний раз в жизни. Я наблюдала за праздником с балкона, ради развлечения и проверки своих сил сплетая то тут, то там простенькие заклятия. Одна лошадь встала на дыбы, молотя копытами воздух, и я поспешила успокоить ее, прежде чем она перевернет телегу с яблоками. Рычащий пес оскалился было на ребенка, но по первому моему слову убрался с площади, трусливо поджав хвост.

Я увидела, как цветастая юбка хорошенькой девушки зацепилась за острый выступ стены и порвалась сзади чуть не до пят. Заслышав треск ткани, девушка в ужасе обернулась, только чтобы с облегчением выдохнуть при виде невредимого наряда. У меня ушло меньше секунды, чтобы его починить, и я не удержалась от горделивой улыбки.

Воздействовать на предметы и животных было просто — куда проще, чем на людей, — поэтому я сосредоточилась на несложных «жестах доброй воли», как окрестила их про себя. Чванливый господин в шелках шествовал по ярмарке, мимоходом угощаясь то с одного, то с другого прилавка, но ничего не покупая. Я с негодованием следила, как он съел целых три сдобных булочки, а потом заявил торговке хлебом, будто ее выпечка никуда не годится, и отказался платить. Затем он удалился, поигрывая тяжелым кошелем на поясе, а женщина лишь с бессильным возмущением смотрела ему вслед.

Пекарь выполнил работу,
Заплати ему по счету.

Кошель господина треснул и принялся бесшумно ронять блестящие монетки в плотно утоптанную грязь. Булочница подобрала столько, сколько ей причиталось, а прочее оставила на обочине на радость беднякам. Я почувствовала укол вины, что так сурово осудила этого зазнайку, и поспешила зашить прореху, пока он не лишился вообще всех денег.

В толпе мне удалось заметить Келя и Буджуни. Я мысленно окликнула тролля, и тот, отыскав меня взглядом, замахал руками и даже сделал несколько па, чтобы меня посмешить. Он выглядел свободным и счастливым, и я искренне за него порадовалась, хотя предпочла бы не сидеть наверху, а пройтись вместе с ним по площади и поближе взглянуть на праздник.

Тирас так и не явился. Похоже, Кель взял все приготовления к отъезду на себя. Мне оставалось лишь гадать, чем занят король: решает неотложные вопросы за пределами замка? Раздумывает, как справиться с атакой вольгар и кознями Палаты лордов? Или корчится где-нибудь от боли, упрямо отказываясь прибегать к помощи ведьмы? Я бы решила, что он вовсе про меня забыл, но под дверями по-прежнему сменялись охранники, а служанки исправно приносили мне еду и воду для ванны.

После заката празднество переместилось в дома горожан, и на опустевшие улицы опустилась напряженная тишина — тишина, таящая в себе скорый рассвет и долгую дорогу. Я сидела в темноте на королевском балконе, выискивая слухом и взглядом что-нибудь, что могло бы скрасить мое одиночество. Мне страшно хотелось улизнуть из замка, хоть ненадолго. В Корвине я пользовалась весьма ограниченной свободой, но в Джеру меня лишили и ее. Значит, надо что-то придумать. Внимательно оглядев двор, я приметила возле конюшен телегу, доверху груженную соломой. Она стояла довольно далеко, но с этой-то бедой я могла справиться.

Без кобылы, без вола
Я телегу запрягла.
Пусть подкатится под стену
И меня поймает в сено.

Телега скрипнула и медленно двинулась в мою сторону, будто стояла на небольшом пригорке и теперь скатывалась к его подножию. Доехав до балкона, она вздрогнула и остановилась. Я перегнулась через перила: дюжиной метров ниже мерцала целая охапка золота. Я рассмеялась и тут же прикрыла рот рукой. Меня переполнял детский восторг и восхищение собственной изобретательностью.

Все же до телеги было далеко. И вдруг кто-то увидит, как я прыгаю? Я придирчиво оценила расстояние до стога. Нет, мне нужен другой план. Стены крепости были сложены из гладких, точно подогнанных друг к другу камней, которые не очень-то подходили для лазания… Если только я не изобрету подпорки для рук и ног.

Разумность этой идеи вызывала у меня серьезные сомнения, но я все равно забралась на выступ балкона и, осторожно балансируя на краю и вцепившись в стену, коснулась камня возле своей головы.

Пусть по моему веленью
Станет камень углубленьем.

Камень тут же вывалился из стены и с глухим стуком исчез в темноте далеко внизу. На его месте зияла дыра, за которую я тут же зацепилась пальцами. Затем постучала носком туфли по другому камню и тем же заклинанием создала опору для правой ноги. Так, разбирая крепостную стену по кирпичику, я спустилась на добрый десяток метров, пока стог сена не оказался точно подо мной и я не разжала наконец руки.

* * *

Большая удача, что я не могла закричать — потому что непременно выдала бы себя воплем. От удара телега покачнулась и со скрипом начала крениться, я съехала по сену к деревянному бортику, перевалилась за него и невысоко, но чувствительно шлепнулась на землю. Слава богу, что я не стала прыгать с балкона, — телегу просто разнесло бы в щепки. Меня бы разнесло в щепки.

При падении юбки намертво спеленали ноги, так что мне стоило немалого труда их распутать, подняться и привести себя в порядок. Сердце колотилось как бешеное, нервы были натянуты как струна, но по лицу все равно расплывалась улыбка. У победы оказался поразительно сладкий вкус, а мой жест неповиновения вселил в меня головокружительную самонадеянность. За несколько часов до отправления на передовую стражников волновало что угодно, только не бесшумная тень в переплетениях деревьев, и я незамеченной прокралась на площадь, сама до конца не уверенная, куда иду. Важно было лишь то, что я свободна.

Пес с рваным ухом и хвостом-обрубком семенил за мной, пока я не велела ему остаться. Он тут же плюхнулся на облезлый зад, провожая меня тоскливым взглядом. В его скулеже отчетливо слышалось протяжное один. Знаю, — мысленно извинилась я. — Прости. Мне некуда было его забрать, все, что я могла предложить, — это сочувствие.

Я продолжила путь, перемещаясь с одной пустынной улицы на другую и пытаясь наслаждаться каждым мигом своей нечаянной свободы. Но радость испарялась на глазах, и вскоре я остановилась на краю какой-то рощи, чувствуя себя глупой и потерянной. Внезапно над головой раздался долгий крик — звук, который я прежде слышала лишь издалека и который теперь пронзил мне сердце.

Я тоже одинока, милая птица. Я вскинула голову к звездному небу, глядя, как птица спускается ко мне по широкой спирали, пока она не села на ветку так близко, что при желании я могла бы коснуться черных перьев. Я изумленно улыбнулась при виде старого знакомца.

Гляди-ка! Откуда ты здесь? Я сделала несколько маленьких шагов и склонила голову к плечу, рассматривая орла. Он выглядел в точности как тот, которого я обнаружила в лесу в Корвине, а потом видела на перилах балкона — хотя до сих пор сомневалась, не сон ли это был.

Дом. Над птицей вспорхнуло невесомое слово, обдав теплотой, и у меня задрожали губы. Я была не из плаксивых. Пускай меня считали лишь тенью женщины, которой нечего было сказать и почти нечего предложить, я обладала собственными представлениями о чести и достоинстве. И слезы в эти представления не вписывались.

Дом, настойчиво повторил орел с печалью, как будто хотел объяснить, что лишился родного гнезда. У меня тоже нет дома, ответила я мысленно и закрыла глаза, которые предательски щипало. Я чувствовала, как тоска птицы перекликается с моей — безмолвный скорбный плач с затаенной нотой тревоги, словно орел хотел предостеречь меня о чем-то. Не успела я спросить, чего он боится, как он с шелестом развернул широкие крылья, снялся с ветки и перелетел мне на плечо. Я потрясенно распахнула глаза и, покачнувшись, торопливо оперлась о дерево, под которым стояла.

Орел не шевелился, но я все равно боялась сделать лишний вздох, чтобы его не спугнуть. Он был огромен, и если бы я повернула голову, то коснулась бы щекой шелковых перьев у него на груди. Сложенные крылья тянулись во всю длину моей правой руки, их алые кончики гладили мне ладонь.

Дом. — Я не могу забрать тебя домой, дружок. Но могу побыть с тобой немного. Я не знала, понял ли он меня, но орел снялся с моего плеча так же стремительно, как и опустился. Он не улетел далеко — лишь пересел на ветку поблизости. Я вопросительно склонила голову, и птица с поразительной точностью скопировала мой жест.

Дом. Мы продолжили нашу странную прогулку. Орел отлетал на небольшое расстояние, садился на ветку, калитку или ворота и терпеливо ждал, пока я подойду. Стоило нам поравняться, он раскрывал крылья, и все повторялось. Я зачарованно следовала за ним, даже не пробуя угадать, куда мы идем, и лишь послушно пересекая расчерченные тенями лужайки и лесистые окраины Джеру. Казалось, в эти минуты весь мир принадлежал нам двоим.

Внезапно за кронами выросла западная стена. Мы были по меньшей мере в двух милях от королевского замка. Издалека донеслась перекличка ночных дозорных, и я неуверенно замедлила шаг, особенно остро ощущая себя потерянной. Мы почти не отклонялись от дороги, но дома попадались все реже и реже, пока не исчезли совсем. Если бы не перекличка стражников и темнеющая в отдалении стена, я бы не имела ни малейшего представления о том, где нахожусь. В конце концов я отругала себя за глупость и повернула обратно. Оставалось лишь надеяться, что я благополучно доберусь до крепости.

Однако не успела я сделать и нескольких шагов, как волосы мне взъерошил порыв ветра, а макушки коснулся мягкий веер перьев. Орел взмыл у меня над головой, привлекая внимание, а затем метнулся куда-то вбок, в чащу деревьев. Там, полускрытый тенями, стоял маленький домик с соломенной крышей и крепкими стенами. Он почти сливался с ландшафтом, и если бы не маневр птицы, я бы никогда не обратила внимания на матово поблескивавшее окно и узкую дверь, чей цвет был совершенно неразличим.

Орел опустился на скат крыши и нагнул изящную голову, ожидая, когда я подойду. Домик выглядел слишком опрятным для заброшенного и слишком тихим, чтобы я опасалась столкнуться с хозяевами. За стенами не ощущалось ни спутанных мыслей, ни мирных снов. Если здесь кто-то и жил, сейчас его не было дома.

Дом. Орел вновь уронил это слово, прежде чем расправить крылья и взмыть в небо — черный прочерк в черной книге ночи. Я смело толкнула дверь, приободренная чувством, что орел привел меня сюда не случайно. Дерево протяжно застонало, впуская меня в маленькую комнатку с большим очагом, простым деревянным столом и заправленной, но слегка примятой постелью — будто хозяин ненадолго опустился на нее перед уходом, чтобы надеть сапоги. Домик выглядел удобным и ухоженным, но… необжитым. В нем недоставало тех неуловимых мелочей, которые всегда указывают на семью или хотя бы постоянное пристанище охотника. Это было скорее укрытие или место для тайных встреч, и я залилась краской, едва подумала об этом.

На столе возвышался фонарь с толстым фитилем, но мне нечем было его поджечь. Впрочем, это не имело значения. Меня переполняла усталость — в равной степени от ночной прогулки и переживаний последних дней. Я робко опустилась на кровать, обводя глазами тихие темные углы. Не случится ничего страшного, если я задержусь здесь до рассвета. А когда взойдет солнце, решу, что делать дальше. Может быть, вернусь в замок. Может быть, нет. Может, отец с Тирасом найдут новую пешку для своих игр, и король уедет в Килморду без меня. Мне вдруг стало совершенно безразлично мое будущее.

Я решила не закрывать дверь. Звери и насекомые меня не пугали, и мне не хотелось вводить в заблуждение хозяина этого странного места, если он вернется, пока я здесь. К тому же из угла, где стояла кровать, открывался отличный вид на дорогу, а я и без того провела слишком много времени взаперти. Я свернулась калачиком на постели и принялась разглядывать редкие звезды, которым хватило отваги пробиться сквозь переплетения ветвей. Следующая моя мысль была не то чтобы заклинанием — скорее просьбой к тем, кто был сильнее меня.

Я вижу вас, звезды. Видите ли и вы меня сквозь бархатную листву? Защитите меня от всего живого и сделайте невидимой для всех, кроме друзей. До сих пор мои слова были совершенно бесполезны, когда я применяла их к себе. И все же, вознеся эту нехитрую молитву, я почувствовала себя в безопасности и спокойно уснула в чужой постели. Мне снились два моих друга — Буджуни и орел с черными крыльями, который сидел у меня на плече и умолял вернуться домой.


Глава 15

ДВЕРЬ ДОМИКА СМОТРЕЛА на восток, поэтому меня разбудили первые же лучи солнца, позолотившие лесные кроны. За стенами слышалось перешептывание деревьев и чириканье ранних птах. Мой чернокрылый знакомец тоже был здесь — сидел на приступочке сразу за открытой дверью. Я сонно улыбнулась и мысленно пожелала ему доброго утра. Орел склонил голову и перепрыгнул порог с таким видом, словно был в этом доме полноправным хозяином. А через мгновение начал меняться.

Огромные крылья перетекли в мощные плечи и руки, завершившись совершенно человеческими кистями с подвижными пальцами. Перья побледнели и вросли в торс, который начал стремительно раздаваться вширь, пока не превратился в обычное мужское туловище. Сперва он сидел, припав к земле, но когда птичьи лапы вытянулись в длинные стройные ноги, выпрямился в полный рост и раскинул руки, словно приветствуя только что взошедшее солнце. А может быть, это солнце приветствовало его. Каждый сантиметр его тела был окутан золотистой дымкой и лучился теплом. Даже вокруг белых волос сияла огненная корона.

Он был совершенно наг и так прекрасен, что у меня перехватило дыхание. Я забыла, что сейчас он опустит голову и увидит меня — взъерошенную, потрясенную, самым бесстыдным образом глазеющую на него с кровати. Не успела я испугаться этой мысли, как он уронил руки и обратил на меня немигающий темный взгляд. Черная радужка расширилась, финальным штрихом преображая бледные птичьи глаза. На пороге лесной хижины стоял король Тирас.

Я уставилась на него, не дыша и не веря своим глазам, в то время как по его лицу пробегала целая гамма эмоций — сомнение, стыд, задумчивость. Наконец извечная самоуверенность взяла верх, и он вскинул подбородок, взирая на меня с недосягаемой высоты: истинный король, захваченный врасплох, но не посрамленный.

— Ты все-таки сбежала. — Он умудрился вложить в эти слова столько осуждения, что я недоверчиво потерла глаза кулаками да так и осталась сидеть за ширмой ладоней, почти уверенная, что сплю.

Если ты не сон, ты не мог бы одеться?

— А если я сон, мне можно остаться как есть? — насмешливо поинтересовался он, но я все-таки услышала звук шагов и следом — шорох ткани.

Я кивнула. Быстро помотала головой. Снова кивнула. Пошарила руками по горящим щекам и растрепанным волосам, для надежности оперлась о стену и аккуратно встала, избегая смотреть на короля даже искоса. Затем глубоко вздохнула — один, два, три раза — и попыталась проскочить мимо него в открытую дверь. Я отчаянно нуждалась в пространстве и воздухе, но Тирас одним движением преградил мне путь и выставил перед собой ладонь, словно успокаивая взмыленную лошадь. Когда он заговорил снова, укоряющий тон сменился тихой мольбой.

— Не беги от меня, Ларк.

Я с облегчением отметила, что теперь на нем были штаны. В свободной руке он сжимал тунику, и когда убедился, что я не собираюсь выпрыгивать в окно, быстро продел ее через голову, а край заправил за пояс. Потом натянул на босые ноги шерстяные носки и обул пару ботинок, которые я не заметила вчера в темноте, но могла поклясться, что уже видела их раньше.

Ты птица.

— Иногда.

Ты Перевертыш.

— Да.

Одаренный.

— Да.

Как я.

— Как ты. — Он помедлил. — Теперь ты видишь? Теперь понимаешь?

Я уставилась на него пустым взглядом. В голове метались бессвязные мысли. Пока я не понимала ровным счетом ничего… кроме одной вещи. Это ты был тем орлом в лесу… в Корвине.

— Да.

Ты был ранен. У тебя… торчала стрела из груди.

— Свет помогает мне переродиться, а превращение исцеляет. Мне только нужно было дотянуть до рассвета. Когда я превратился из орла в человека, ты по-прежнему спала рядом.

Я почти слышала, как щелкают, вставая на место, фрагменты мозаики у меня в голове. Видимо, Тирас угадал ход моих мыслей.

— Это я украл одежду вашего конюха и серую кобылу твоего отца. А пока ехал к стоянке своего войска, осознал, что был на волосок от гибели. И умер бы, если бы не ты. Позже я вернулся в Корвин именно за тобой. Думал, ты сможешь меня исцелить. А когда узнал, что ты дочь лорда, да к тому же немая, решил убить двух зайцев. Твой отец замышлял на меня покушение, сколько я себя помню. Было бы справедливо, если бы меня смогла исцелить его дочь.

Но я не смогла.

— Нет. Но ты облегчила мою агонию. Утешила страдания, хоть и не сумела вылечить.

Я не могу починить то, что не сломано.

Глаза Тираса расширились, и он сделал шаг ближе. Я и сама не знала, откуда взялось у меня в голове это утверждение, но оно, казалось, его оглушило.

— Но я чувствую себя сломанным, — признался он беспомощно. А в следующую секунду уже расправил плечи, натянув свою обычную мантию превосходства. — Обычно я контролирую превращение. Чувствую, когда оно подступает, и могу сдержать одной волей. Но в последний год сопротивление стало болезненным, и я начал уступать чаще, чем хотел бы. В дневные часы эта тяга слабее, хотя я могу переродиться в любое время. И переродился, когда меня отравили по заговору лордов.

Я вспомнила, как он упал в коридоре. А когда ты не сопротивляешься… тебе все равно больно?

— Немного, но эта боль недолговечна, как от растянутых после тренировки мышц. Когда ты пришла помочь мне во второй раз, агония была так нестерпима, что я не выдержал и превратился до того, как Кель привел тебя в комнату. Я думал, ты увидишь меня на рассвете. Увидишь, как я снова становлюсь человеком. Но Кель услышал мой зов и вмешался.

Но тебе было плохо… потом. Тирас кивнул.

— Мне пришлось бороться за возвращение в человеческий облик. В тот раз я впервые не переродился с рассветом. А когда у меня наконец получилось, я был совершенно разбит.

Ты всегда мог меняться? Я никогда не встречала никого, кто оборачивался бы зверем или птицей. А может, все только притворялись нормальными.

— В ночь после смерти твоей матери я переродился в первый раз. Она словно разглядела во мне эту силу. Она знала.

Твоего сына отнимут небеса. Старое пророчество обрело совершенно новый смысл, и Тирас кивнул, как бы подслушав мои мысли.

— Несколько лет это случалось изредка, так что я научился прятаться и почти поверил, будто это сон, хотя со временем обманывать себя стало труднее. Я думал, что смогу скрыть свою способность… ото всех.

У меня в голове не укладывалось, что он не стал скрывать ее от меня. Король говорил без пауз, не сомневаясь и не задумываясь.

— Кель был первым, кто меня раскрыл. Потом мой отец. Я месяц прятался в этом доме — помнил, какая участь ждет Одаренных, и боялся, что он меня убьет. Но вместо этого он вскоре умер сам, а я стал королем.

Почему ты мне это рассказываешь?

Мысленный вопрос прозвучал так резко, что я оказалась не единственной, кто поморщился.

— Я хочу, чтобы ты поняла. И чтобы не чувствовала себя одинокой. — На последних словах голос короля огрубел, будто собственная доброта показалась ему неловкой.

А еще — чтобы я поехала с тобой в Килморду. И помогла справиться с вольгарами. В голове всплыло эхо подслушанной беседы между ним и Келем.

Тирасу хватило благородства — или высокомерия — этого не отрицать.

— Ты способна на большее, чем двигать телеги и разбирать стены.

У меня округлились глаза, и король усмехнулся.

— Я видел тебя. У птичьего облика есть свои преимущества.

Это признание причинило мне неожиданную боль, будто меня предал друг.

— Если ты сбежишь, я верну тебя. Ты нужна мне, — произнес Тирас без тени извинения и добавил: — Ты нужна Джеру.

Ты нужна мне. Такие сладостные слова. Такие соблазнительные. Раньше я никогда никому не была нужна. Так почему я испытала внезапное чувство утраты, услышав, что король во мне нуждается — и ничего более?

Я всегда хотела быть полезной, — признала я. Тирас подождал продолжения, явственно ощущая слова, которые я не произнесла. А когда их так и не последовало, просто кивнул, оставив вопросы таять в воздухе.

— Тогда ты поедешь со мной, — сказал он, пресекая дальнейшие споры.

Я вздохнула, и он тотчас напрягся, но уже через минуту я покорно склонила голову. Я поеду с тобой.

* * *

Верный своему слову, Тирас в тот же день отбыл в Килморду. Верная своему слову, я поехала с ним. Лорды и их свиты также покинули столицу, чтобы дождаться известий об успехе или поражении короля в родных провинциях. Леди Ариэль — ее отец, лорд Фири, был слишком болен и прислал дочь в качестве официального представителя — сопровождала нас весь первый день пути, болтая с Келем с такой беспечностью, будто мы ехали на пикник, а не на войну. Я чувствовала ее любопытные взгляды и вопросы, роящиеся в кудрявой головке, однако избегала говорить с ней мысленно, чтобы не выдать себя. Фири лежала к западу от Килморды и приняла основной поток беженцев из разоренной провинции. Леди Фири и ее сопровождающие должны были покинуть нас на перепутье, но до тех пор она получала явное удовольствие от защиты королевского войска и внимания Келя и самого короля.

Она хочет быть королевой? — в конце концов спросила я у Тираса, нарушив установившееся между нами уютное молчание. Тот фыркнул в ответ, но слегка вопросительно, будто не был уверен, о ком идет речь.

Леди Фири. Она хочет быть королевой?

— Скорее всего, — ответил Тирас.

Его самонадеянность меня насмешила, хоть я была уверена, что он прав.

Кель в нее влюблен.

— Вряд ли влюблен. Но увлечен — это точно, — согласился Тирас. — Так что королевой ей не быть.

Она для тебя бесполезна?

— Она для меня бесполезна, — спокойно подтвердил он. — А Кель — мой единственный друг.

Дорога заняла добрых четыре дня. Нас замедляли повозки с провиантом и оружием, которые неторопливо скрипели позади. Я очень быстро натерла себе все возможные места и начала умолять меня ссадить. Тирас уступил, но только потому, что к концу дня в седле я испытывала неподдельные страдания. Теперь я шла часть пути пешком, и король то и дело отставал от стражи, чтобы проверить, не сбежала ли я.

Мне некуда идти, — заверила я его.

— Но у тебя нет причин и оставаться, — возразил он.

Буджуни закатил глаза, насмешливо насвистывая, и Тирас развернул Шиндо к началу процессии.

Ночевала я под звездами бок о бок с мужчинами. Мы решили не разбивать лагерь и не ставить шатры, пока не прибудем в Килморду. Это отняло бы чересчур много времени и сил, а нам нужно было добраться до передовой так быстро, как только возможно. Поэтому я довольствовалась тюфяком и Буджуни под боком.

В первую ночь Тирас спал рядом на таком же тюфяке. Следующие два раза он исчезал на закате, а в третий день я его не видела вовсе. Когда кто-то интересовался, где король, Кель отвечал предельно уклончиво: «только что здесь был», «прямо впереди», «прямо позади» или «вы разминулись на две минуты». На рассвете четвертого дня я обнаружила Тираса мирно спящим на соседнем тюфяке, хотя под глазами у него залегли глубокие тени. Когда он подсадил меня на Шиндо и взобрался следом, я спросила его о самочувствии. Ты когда-нибудь отдыхаешь?

Несколько секунд он хранил молчание. Затем приблизил губы к моему уху и ответил почти шепотом, словно боялся, что нас подслушают.

— На самом деле орлы — не ночные птицы. Иногда мне удается найти безопасное место и вздремнуть. Но сейчас мы рядом с Килмордой, и я стараюсь тратить все время на разведку. Подкрепления из провинций отошли к горному хребту и пока удерживают его, но вольгары засели в долине и вьют гнезда в опустевших деревнях. Их число растет с каждым днем.

Сколько их сейчас?

— Тысячи.

Тысячи?!

— Они пьют кровь домашнего скота и истребляют лесных зверей. Видимо, их мучает голод, потому что радиус атак все расширяется.

Откуда они вообще взялись? В моем детстве о вольгарах даже не слышали.

— Никто не знает. Впервые я увидел их три года назад. За это время они успели стать величайшей угрозой Джеру. Некоторые считают, что они пришли с острова в Джираенском море. Все, что я знаю, — их число продолжает расти, и мы проигрываем битву.

А как же армия, которую ты оставил на границе?

— Вольгары утаскивают их каждый день — одного за другим.


Глава 16

МЫ ДОБРАЛИСЬ до края долины к полудню четвертого дня, однако не стали разбивать шатры. Тирас велел всем отдохнуть и подкрепиться как следует, а сам с Келем и командирами уцелевшей армии удалился разрабатывать план боя. Я ощущала присутствие вольгар — так, как чувствовала обычно крупные стаи зверей или птиц, — и их близость вселяла в меня тревогу, напрочь отбивая аппетит.

Как и у большинства живых созданий, их слова были просты. Летать, есть, спать. Они не испытывали ни сомнений, ни беспокойства, не боялись нас и уж точно не строили планов нападения. Они просто существовали. Летать, есть, спать. Убивать. Разница между ними и другими дикими зверями заключалась в том, что они наслаждались убийством. Жили ради него. Их инстинкты были просты и по-своему естественны, но лишены доброго начала. Нам противостояли хищники, обосновавшиеся на самой вершине пищевой цепи, и их число представляло серьезную угрозу. Обычно они спали днем, а охотились под покровом темноты — ночное зрение у них было куда лучше людского. Однако Тирас собирался нанести удар на закате, когда вольгары только проснутся, а на нашей стороне еще будут остатки света.

Весь первый день мы отдыхали, давая лошадям оправиться от долгого путешествия. Увы, беспокойство, пожаром охватившее наш лагерь, никому не позволило расслабиться по-настоящему. Едва на землю спустилась ночь, небо наполнил уже знакомый пронзительный визг, и хотя вольгары не подлетали близко, наутро мы не досчитались нескольких человек — так же, как передовые отряды все это время не досчитывались дозорных. Серый, едва теплящийся рассвет вполне отвечал настроениям армии. Ни у кого больше не было сил ждать.

Впрочем, погода давала нам преимущество. Сумрачные небеса и тусклый свет вселяли надежду, что на сей раз вольгары не побрезгуют и дневной охотой. Тирас сказал, что нам нужно подманить стаю поближе — для этого меня и взяли в Килморду. К вечеру вся армия, за исключением Буджуни, раненых и поваров, собралась под прикрытием рощи на краю долины.

— Они в миле орлиного полета, — сообщил Тирас, и Кель смерил его долгим взглядом.

Погода все ухудшалась. Черные тучи сбивались в стада, спеша улизнуть от белоснежных молний, которые то и дело расчерчивали небо и с треском обрушивались на скалы и утесы Килморды. Тирас сидел позади меня на вороном жеребце, придерживая за талию латной перчаткой. Шиндо дрожал от испуга, но бодрым галопом проскакал между воинами, которым король раздавал последние указания, пытаясь приободрить. Я попробовала успокоить коня, и меня едва не затопило красной волной его страха.

— Береги силы, — шепотом велел Тирас, приблизив губы к моему уху. — Нам понадобится все, что у тебя есть. Шиндо привык к битве. Он не подведет.

Я подчинились, хотя пальцы продолжали нервно перебирать черную гриву. Тирас больше ничего не сказал. Утром он настоял, чтобы я надела кольчугу поверх зеленой туники и брюк, однако я наотрез отказалась от шлема и неподъемных лязгающих доспехов. В них я с трудом могла сделать шаг, да и Шиндо едва ли выдержит двух всадников в полном боевом облачении.

Тирас шлем надел, объяснив мне, что делает это скорее для маскировки, чем для защиты. Для вольгар было бы высшей наградой лично убить беловолосого короля. Я еще утром заплела длинную косу и с тех пор переживала, что привлекаю к Тирасу лишнее внимание. Единственная женщина на поле боя — что может быть приметнее?

— Подзови их, Ларк. Пусть подлетят ближе.

Я подалась вперед, разом ощутив вздох в облаках, скорый дождь, поднимающийся от земли гул жизни, а затем потянулась мыслью вверх, сквозь тусклый вечерний свет. Они были там. Я слышала первобытную жажду крови, которая пульсировала в их венах. Вольгары жили, чтобы убивать. Не из ненависти или ради власти. Просто убийство означало еду. Смерть означала жизнь. Смерть значила, что их собственная кровь заструится по жилам быстрее, а на костях нарастет новое жирное мясо. Они были обыкновенными чудовищами, но все же чудовищами.

И их мучил голод. Я чувствовала их тоску, словно им не первый день недоставало еды, — и что было сил обратилась к ней, призывая услышать, прийти, утолить свою жажду.

Пусть ветер манит вас сюда,
Где кровь в достатке и еда.

Стая замерла, а затем шевельнулась, готовая подчиниться моему зову. Однако в следующую секунду сквозь биение тысяч невинных инстинктов, как бы убийственны они ни были, пробилось противоположное намерение — скорее человеческое, чем звериное, и ничуть не похожее на них.

Кто-то или что-то контролировало вольгар. Направлявший их разум обретал отдельно от своего крылатого войска, это был влажный гортанный голос, который наполнял каждое птичье сознание, диктуя ему, что делать. И этот разум знал о нашем присутствии. Я с судорожным вздохом подалась назад и ударилась затылком о нагрудник Тираса.

— Ларк?

Вожак, предводитель вольгар, — он вольгар или человек?

— И то и другое.

Он Одаренный?

— Некоторые считают, что он Перевертыш… как я. Человек и птица.

Что, если лорд Вин Дар прав? Вдруг за нападениями вольгар стоят Одаренные?

— И что это меняет? Я лучше убью злого человека, чем невинного зверя. Вольгары несут смерть и потому должны быть уничтожены, но Вожак жаждет еще и власти. Даже если он Одаренный, для меня это ничего не значит. Ему нужно королевство. Он его не получит.

— Тирас! Люди волнуются. Если мы не выдвинемся сейчас, то не настигнем вольгар до темноты, — перебил нас Кель. Его конь тревожно гарцевал рядом. На лице воина читалось плохо скрываемое отчаяние — точное отражение тяжелых сумрачных небес у нас над головами.

— Вели им подождать. Я уже сказал, что вольгары придут к нам сами.

Кель кивнул, скользнув по мне неприязненным взглядом синих глаз. Я чувствовала его желание возразить, но он лишь опустил забрало и отъехал в сторону, впрочем, недалеко. Тирас снова склонился к моему уху.

— Подзови их, Ларк, — повторил он настойчиво, и по моей шее тотчас побежали мурашки. — Пора.

Я развернула свои слова, как флаг, и они затрепетали на ветру алой песнью сирены. Каждый их звук побуждал вольгар делать то, для чего они и были рождены. Летать, убивать, есть. Я манила, искушала, соблазняла, цепенея от ужаса, что они в самом деле придут, и еще больше опасаясь неудачи. Они хотели Джеру. Они хотели Тираса. А я вдруг поняла, что не готова расстаться ни с тем, ни с другим.

Череп взорвало громовое карканье, и я поморщилась от боли, когда сопротивление Вожака внезапно ослабло. Воздух наполнило хлопанье тысяч крыльев. Раскрываясь, они отталкивали слова своего предводителя — слова, которые до сих пор сдерживали инстинкты стаи. Голод оказался сильнее.

Они идут, — предупредила я. Тирас взревел — странное эхо зверя, надрывавшегося у меня в голове, и Шиндо рванул с места. Король скомандовал готовность переднему ряду лучников, которые затаились под деревьями, только и дожидаясь возможности распахнуть для противника врата в ад. Небо в просветах листвы дрогнуло и начало плавиться, пока последние крохи света окончательно не затянула черная пелена.

— Прикажи им спуститься, — велел Тирас.

Я лишь на секунду замешкалась, прежде чем обратить к вольгарам свое самое отчаянное, самое смертоносное проклятие.

Связаны крылья,
Прерван полет.
Павший средь пыли
Скоро умрет.

Слова стрелой взметнулись под облака и рассыпались среди стаи, точно огненные снаряды по змеиному логову. Вольгары с криками начали падать на землю. Некоторые умирали от удара на месте, другие, перекувырнувшись несколько раз на траве, снова поднимали голову — оглушенные, но невредимые.

— В атаку! — заорал Кель, и солдаты, прятавшиеся в высокой траве справа от лучников, ринулись навстречу врагу.

Воздух наполнился звоном железа и свистом копий. Воины спешили достать вольгар до того, как они опомнятся и обнажат бритвенно-острые когти и клювы. Тирас пустил Шиндо в галоп. Я едва успевала следить за его движениями: вот он бросает копье в оскалившуюся тварь, а вот криком предупреждает одного из солдат, что опасность прямо у него за спиной.

— Не дай им улететь, Ларк! — рявкнул Тирас, разворачивая жеребца. — Мы не сможем сражаться с ними в воздухе.

Крылья в оковах,
Перья горят.
Павшие снова
Не полетят.

С небес рухнула новая орда птицелюдей, хоть они и видели, как визжат и корчатся на земле их собратья. Очень немногим удалось опять подняться в воздух. Большинство верили, что их крылья связаны.

Их было так много. Десять на одного — двадцать на одного! — и они все прибывали и прибывали. Черный жеребец Тираса смерчем кружился в центре воющей стаи, пока его хозяин выкрикивал отрывистые команды и пускал в ход любое оружие, какое попадалось под руку. Я тоже не сидела без дела: Тирас направлял мой дар, орудуя мной, будто мечом, и я не задумываясь выполняла его приказы. Смерть множилась по минутам: джеруанские воины с зияющими ранами и удивленно распахнутыми глазами лежали вперемежку с издыхающими вольгарами. Я не могла спасти их всех, но делала все, что было в моих силах, снова и снова сплетая заклятия и проклятия, пока на глазах не выступили слезы, а разум не затопило горячим туманом.

Волосы Тираса слиплись от чужой крови, на зубах скрипел песок, но усталость словно была неведома королю. Он только и делал, что разворачивал Шиндо и раздавал направо и налево удары и приказы. У меня шумело в ушах, стук сердца гонгом отдавался в висках. Когда мир в очередной раз дрогнул, я покачнулась и начала съезжать с коня, более не в силах держаться прямо. Черная грива была мокрой от пота и крови, и я беспомощно скользила по ней пальцами, пока перед глазами не замелькали копыта: Шиндо в панике выплясывал между ранеными и убитыми, стараясь никого не затоптать. В следующую секунду Тирас схватил меня за косу, намотал ее на руку и дернул назад с такой силой, что я повалилась ему на грудь. Горячее дыхание короля опалило мне шею.

— Пусть улетают, Ларк. Пора заканчивать.

Туго натянутые волосы и резкий рывок, обжегший кожу у основания черепа, прояснили мой разум как раз достаточно, чтобы сплести финальную мольбу.

Бой окончен, скоро ночь.
Улетайте, птицы, прочь.

— Могущественнее меча, — пробормотал Тирас, и меня накрыло теплой волной его облегчения.

Истрепанные крылья вольгар затрепетали, силясь приподняться над землей. Я скорее услышала, чем увидела, как оставшиеся твари исчезают в облаках, после чего наконец позволила себе расслабиться и отключиться — от царящего вокруг хаоса, запаха крови и бремени собственного дара. Кель что-то торжествующе орал, вокруг раздавались крики триумфа. Они золотыми перьями касались моего лица.

— Она ранена? — спросил кто-то, и я почувствовала, как вокруг тела сжимаются стальные обручи. Я плыла среди солдат с запрокинутой к небу головой.

— Мы это сделали, ваше величество! — Один из воинов ударил короля по спине, и я проехалась щекой по грязной нагрудной пластине.

Тирас нес меня сквозь толпу, а стальные обручи были его руками.

Я пойду сама.

— Ты будешь отдыхать.

Я пойду сама.

— Упрямая женщина, — пробормотал он. — Спи.

И я уснула.


Глава 17

ПРОСНУЛАСЬ Я В ТРАВЕ, среди чужих стонов, проклятий и густой вони крови и мертвечины. Рядом заржал Шиндо, и я машинально протянула руку, чтобы успокоить его и себя заодно. В изголовье обнаружилась фляга; я с благодарностью утолила жажду, а остатками воды ополоснула лицо и руки.

На землю спустилась ночь, но вокруг царило оживление. Кто-то хлопотал над ранеными, кто-то стаскивал трупы в кучу, кто-то с тревогой вглядывался в небо. Я поднялась на слабые ноги и побрела в сторону деревьев. Мне отчаянно требовалось уединение, тишина и место, где я могла бы спокойно смыть кровь и копоть. Волосы слиплись от грязи, а кольчужная рубаха, хоть и удерживала тепло, но до боли натерла непривычное к доспехам тело.

Бой не был окончен, он замер до утра, и я невольно поежилась от мысли, что уготовил нам завтрашний день. Ветер не доносил ни единого слова. Лесные звери спрятались или разбежались. Ночные звуки казались приглушенными, деревья безмолвствовали; даже листья переговаривались шепотом или затихли совсем. Смерть заставила жизнь затаиться.

Я углубилась в подлесок, чтобы справить самые насущные нужды и молясь, чтобы меня никто не увидел. Впереди потянуло прохладной водой, и я, по примеру Буджуни, принюхалась, прислушиваясь. Теперь я отчетливо ощущала влажную землю и болотный мох. Бегущий по лагерю ручей брал здесь начало и был намного полноводнее и шире.

Я двинулась на запах и тихий плеск волн о камни. Как и повсюду, вода несла жизнь, и я старалась ступать осторожнее, на всякий случай вглядываясь в окаймлявшие берег стебли тростника. Ручей слабо мерцал в темноте, в крохотных зеркалах заводей перемигивались звезды. Все дышало покоем и миром. Я опустилась на колени у кромки воды. Штаны тут же промокли, а в ноги впилась острая галька, но я с облегчением тянулась к воде, пока отражение луны у меня перед глазами не пересекла знакомая черная тень.

Я в ужасе вскинула голову к небу: над деревьями один за другим бесшумно пролетали вольгары. Времени на раздумья не было. Я распласталась на животе, боясь выдать себя неосторожным движением или даже вздохом. Птицелюди вернулись не сами. Их кто-то послал, а мы были совершенно не готовы.

Тирас! Тирас! Вольгары здесь! Вольгары вернулись!

Я в панике посылала эту мысль во все стороны, уже не заботясь о том, кто может меня услышать. Похоже, враги уловили мой беззвучный крик первыми, потому что тишина тут же взорвалась визгами и воплями. Я вскочила на ноги и бросилась бежать, боясь, что птицелюди отрежут меня от стоянки войска.

В голове не осталось ни одной связной мысли — только обагренное ужасом «вольгары». Я неслась вперед, не разбирая дороги и даже не пытаясь срифмовать какое-нибудь заклятие. Внезапно один из птицелюдей метнулся вниз, и воздух наполнился хлопаньем мощных крыльев. Я запнулась и упала, чудом избежав заточенных когтей. Вольгар разочарованно взвизгнул и взмыл в небо, однако его место тут же занял другой. Пока он пикировал, я сделала отчаянный рывок, и когти без всякого для меня ущерба проехались по кольчуге, лишь в последний момент запутавшись в растрепанной косе.

Я, чтобы освободиться, изо всех сил дернула ее — напрасно. От ужаса происходящего я едва могла соображать. Вольгар расправил широкие крылья и начал подниматься в небо, увлекая меня за собой. Извернувшись, я уцепилась за когтистую лапу. Я боялась, что меня утащат, больше, чем упасть с высоты. Вольгар хрипло вскрикнул от неожиданности, а в следующую секунду уже захлебнулся кровью. Пернатый живот навылет пробило джеруанское копье.

Пережив краткий миг невесомости, я ударилась о землю с такой силой, что из груди вышибло дух. Кости были целы, но некоторое время я могла только лежать и мелкими глотками проталкивать в легкие воздух.

— Ларк! — заорал Тирас. — Беги к деревьям!

Его голос наконец вывел меня из ступора. Вокруг кипела битва. На меня со всех сторон обрушивался звон клинков, крики мужчин и грохот тяжелых копыт. Я больше не понимала, где лес и ручей, право и лево, друзья и враги. Сейчас я была в самой гуще боя, а потому сделала единственное, что подсказывали мне инстинкты: упала на землю, подтянула колени к груди и закрыла глаза, лихорадочно сплетая заклятье.

Окончен навеки смертельный полет.
Кто выше поднимется, ниже падет.
Пусть каждый желающий крови напиться
На брата-вольгара теперь ополчится.

Я швырнула слова в воздух, и они, взмыв над деревьями, хищно разлетелись в поисках жертв. Первые несколько секунд бой продолжался, как прежде, и я повторила заклятие настойчивее, все шире опутывая вольгар невидимой сетью. В этот раз результат не заставил себя ждать: небеса наполнил свист, и птицелюди устремились к земле, точно пушечные ядра. Визг и вой сменились душераздирающим хрустом. Я уже не вытирала забрызганные кровью щеки — сейчас меня больше волновало, как выбраться из-под крыла мертвого вольгара, каменной плитой придавившего меня к траве.

После отчаянной борьбы мне все-таки удалось подняться на ноги — только чтобы снова присесть и закрыть голову руками, спасаясь от очередного птицечеловека.

— Ларк! — разнесся над схваткой голос Тираса. — Где ты?

Я из последних сил принялась карабкаться по горе тел. Здесь! Я здесь. Я почувствовала, как ко мне в испуге метнулся Шиндо, и скорее инстинктивно вытянула вперед руку. Тирас ухватился за нее и втащил меня на коня, усадив позади себя. На нем не было ни доспехов, ни шлема, ни перчаток — лишь обычная туника и меч в голой руке. Вольгары застали нас совершенно неготовыми. Я обняла короля за пояс и сжала коленями круп Шиндо. Бой продолжался.

Среди вольгар были такие, на которых мои заклятия словно не действовали: они продолжали кружить над поляной в поисках неосторожной жертвы. Но большинство рухнули с неба, как я и приказала, а пережившие падение обратили свою ярость против собратьев. Джеруанским воинам все еще приходилось отражать неожиданные атаки, однако победа постепенно склонялась на нашу сторону. Едва вольгары оказывались на земле, я опутывала их сетью сдерживающих заклятий, и когда над деревьями забрезжил тусклый серый рассвет, большинство птицелюдей были убиты или корчились в предсмертных муках.

Я уткнулась тяжелым лбом в спину Тирасу. Второй бой за сутки подошел к концу, и я даже думать не хотела о том, что за ним может последовать третий. Король начал сгибаться к шее коня — усталость наконец одолела и его. Внезапно по широкой спине пробежала дрожь; я машинально сжала Тираса сильнее, и он, выругавшись сквозь зубы, переместил мою руку выше к груди.

Ты ранен.

— Несерьезно. Просто нужно переродиться.

Я задрала зеленую тунику, и король присвистнул от боли: шерсть пристала к открытой ране. Кожа у меня под пальцами была горячей и пугающе мокрой.

— Уймись, женщина. Ты и так без сил, — вяло приказал Тирас, но я уже нащупала длинный порез на левом боку, между пальцами закапала кровь, и король снова чертыхнулся.

Грязь и копоть, жар и гной
Пусть исчезнут под рукой.
Кожа заново срастется,
Боль здоровьем обернется.

Тирас медленно выдохнул и расслабился, рука накрыла мою, без слов благодаря за поддержку. Я нарисовала в воображении, как края раны стягиваются, порез зарастает и на его месте остается лишь неприметный рубец.

Боль уйдет, свернется кровь
Станет тело целым вновь.

Это было не лучшее мое заклинание, но единственное, которое я сумела придумать в тот момент, и я из последних сил вдавила его в кожу Тираса. Глаза мои закрывались сами собой, сознание балансировало на тончайшей из ниточек, но мне показалось, что на пороге обморока я все-таки услышала бормотание короля:

— Думаю, я тебя удержу.

* * *

Когда я очнулась, было уже темно, а может, прошел день, ночь, день и снова настала ночь. Из-за стен шатра доносились звуки бурного веселья и взрывы хохота — наряду с запахами жареного мяса, от которых у меня заурчало в желудке. На них странным образом накладывалась фантомная трупная вонь: до того, как потерять сознание, я была окружена изувеченными телами.

Пока я спала, меня устроили в тепле, даже с удобством. На мне по-прежнему были туника и штаны, выданные королем перед битвой, однако кольчуга и громоздкие ботинки исчезли, а волосы больше не стягивала тугая лента. Тираса нигде не было видно, хотя следы его присутствия ощущались повсюду. Лежанка из нескольких шкур, покрытых шелком, а также простая, но богатая обстановка шатра недвусмысленно указывали, что король не изменил своему слову. Он продолжал держать меня рядом.

Я осторожно села и потянулась. Я, несомненно, была среди живых, хотя сердце болело и хотелось плакать. Сквозь полог шатра снова просочился аромат свинины на вертеле и какой-то землистый запах вроде дрожжевого хлеба. Желудок тут же отозвался бурчанием, хотя его и сводило тошнотворными спазмами. Я хотела пить, была с ног до головы покрыта грязью и отчаянно нуждалась в ночном горшке. Решив удовлетворить хоть какую-то из этих потребностей, я сползла со своего тюфяка в углу, где лежала, укутанная покрывалом, и кое-как встала. В ту же секунду полог отдернулся, и внутрь проскользнула коренастая тень.

Конечно, я почуяла бы Буджуни раньше, не будь я в таком смятении. Тролль едва ли не пританцовывал и напевал под нос какую-то песенку. Густая борода была тщательно расчесана и заплетена в косы, с кончика самой длинной даже свисал бант. Увидев, что я проснулась, он расплылся в широкой улыбке.

— Долго же ты спала, Птичка! Король сказал, ты всех спасла.

На последних словах Буджуни понизил голос до шепота и опасливо оглянулся, словно нас могли подслушать. Его страх имел основания. Помимо Келя и Тираса, никто не знал, какую роль я сыграла в сражении. В глазах войска я была всего лишь королевской игрушкой. Я слышала, как мужчины отзываются обо мне в подобном тоне.

Мне нужно помыться. И я, не придав значения поздравлениям Буджуни, принялась натягивать стоявшие рядом с тюфяком ботинки. Тролль склонил голову и поджал губы, словно обиженный ребенок.

— Ты не рада, Птичка?

Я не могу радоваться, когда столько людей погибло. Я не хотела никому причинять вред. Ни людям, ни животным, ни даже вольгарам.

— Но иногда нам приходится это делать, — ответил Буджуни мягко.

Я кивнула, однако не нашла в себе сил встретиться с ним глазами. Вместо этого я порылась в сумке, стоящей у изголовья, и вытащила длинное платье, которое захватила из Джеру. Разумеется, в нынешней обстановке оно смотрелось бы чересчур роскошно, но я подумала, что приятно будет ощутить прикосновение шелка к чисто вымытой коже. Буджуни послушно отыскал мыло, одеяло, кусок ткани, которому предстояло выступить полотенцем, свернул все это в аккуратный куль и водрузил себе на голову. Мы выскользнули в ночь и поспешили к ручью мимо других шатров, поменьше, и нескольких разудалых компаний.

Повсюду царило веселье. Кто может быть громогласнее мужчин, которые взглянули в лицо смерти и все-таки дожили до рассвета? Мужчин, которые десятками истребляли врагов, чтобы не допустить кровопролития уже на собственной земле. Мужчин, на чьих клинках и волосах до сих пор виднелись темные пятна. Они пили, ели и с хохотом целовали тех женщин, которые небольшой группой всегда сопровождали королевское войско, куда бы оно ни направилось. Это было объяснимо. Я не понимала лишь, как эти женщины могли обнимать людей, с чьей кожи еще не смыли смерть. Возможно, из благодарности?

Я не знала. Но праздновать с ними не могла. Не могла смеяться, пить из общей фляги и отплясывать у костра, хотя многие улыбались и даже кланялись, когда я проходила мимо, словно и я заслужила свою долю уважения. Я шла с высоко поднятой головой и с опущенными вдоль тела руками. Буджуни семенил следом, глазея по сторонам. Я заметила, как он подхватил чашу с чем-то красным, и задержала дыхание, пережидая рвотный позыв, после чего зашагала к ручью еще быстрее. Мне нужно было помыться. Если я не помоюсь, меня стошнит. Если меня стошнит, я расплачусь. А если я начну плакать, то уже не остановлюсь.

Проточная вода взбодрила меня. Я дважды вымыла волосы и терла голову до тех пор, пока она не занемела от холода. Но онемение было кстати: оно мешало думать. Помыв голову, я двинулась на середину ручья, где вода доходила мне до груди. Там я выскользнула из заскорузлой туники и брюк; ночная тьма служила вполне сносным укрытием, к тому же я не могла оставаться в одежде, пропитанной виной и кровью. Поэтому я скатала ее в мокрый ком, швырнула на берег и взялась за мыло. Кусок был неровным, а течение — бурным, так что действовать приходилось быстро и осторожно. Буджуни стоял на берегу, посвистывая и глазея по сторонам, так что он не вызывал у меня смущения, но и не оставлял без присмотра. Временами он прихлебывал из чаши, однако ни разу не попытался завязать разговор. Когда я выбралась на берег со скрещенными на груди руками, тролль не глядя протянул мне кусок ткани и толстое одеяло, пропахшее пивом и лошадьми. Я с благодарностью завернулась в одеяло целиком и принялась вытирать волосы отрезом ткани.

— Тебе надо поесть, Птичка, — сказал Буджуни тихо. — Ты проспала весь день. Если не поешь, начнет тошнить.

Меня и без того тошнило, но я лишь кивнула и выше подтянула одеяло, укрывая им голову на манер капюшона.

Мы молча вернулись к королевскому шатру. Буджуни бежал за мной, удерживая в коротких ручках пустую чашу, ворох мокрой одежды, тряпки и то, что осталось от мыла. Пока я переодевалась и заплетала влажные косы, он раздобыл где-то еды. Я съела столько, сколько смогла — просто чтобы не обижать друга. За все это время мы не проронили ни слова, однако он оставался рядом, пока веселье в долине не стихло, а на пороге не появился король. Тогда Буджуни поцеловал мне руку, клюнул в щеку и поклонился Тирасу.

— Твоя мама гордилась бы тобой, Ларк, — сказал он на прощание, прежде чем опустить полог шатра.

Я задумалась, не ждет ли его какая-нибудь женщина — женщина, которая сумела по достоинству оценить маленького тролля, — и послала ему вслед пожелание доброй ночи. Полог упал, но я понадеялась, что Буджуни услышал меня даже на расстоянии.

Ночь пришла, темно вокруг.
Мирных снов тебе, мой друг.
Век живи и процветай,
Но меня не покидай.


Глава 18

Я ДАЖЕ HE ПОПЫТАЛАСЬ заговорить с королем — сразу отвернулась к стене и закуталась в одеяла, не понимая, что теперь делать, раз спать мне не хотелось. Я слышала, как Тирас ходит у меня за спиной, но изображала отсутствие всякого интереса, пока он не затушил свечи и не устроился на мехах. Воздух пульсировал от беспокойной энергии. Я знала, что король взволнован, а возможно, я сама заразила его своим волнением. Из нас двоих именно я была лишена покоя, хотя больше не испытывала неудобств или усталости. Я несколько минут вслушивалась в его тихие движения и уже решила, что он уснул, когда Тирас внезапно заговорил, заставив меня вздрогнуть от испуга.

— Я знаю, что ты не спишь. У тебя шумят мысли.

Неужели это я мешаю ему уснуть? Я и не подозревала, что обладаю такой силой. Как бы там ни было, Тирас слышал меня все лучше и лучше, даже когда я этого не хотела. Прости. Я постаралась приглушить мысли и уже почти решила, что мне это удалось, когда Тирас снова принялся ворочаться. В его движениях не чувствовалось никакой скованности, и я вспомнила, что еще недавно он истекал кровью. Как твоя рана?

— Исчезла. Ты остановила кровотечение и облегчила боль, а превращение исцелило меня окончательно.

В шатре снова воцарилась тишина, хотя вокруг кружились десятки незаданных вопросов. В конце концов я не выдержала, раздраженно откинула одеяло и направилась к выходу. Мне хотелось сбежать, но не хотелось оставаться в одиночестве. Позади раздался шорох: король тоже поднялся, но не стал меня удерживать. Я замерла, ожидая его следующих слов. Они меня удивили.

— Я помню, как впервые убил человека. Мне было пятнадцать. Один из отцовских советников решил похитить меня ради выкупа. Он был в отчаянном положении. Но я знал, что отец скорее позволит мне умереть, чем поддастся на шантаж или угрозы. Он никогда ни с кем не торговался.

У меня в памяти мелькнул образ короля Золтева — черные глаза, сверкающий меч, и я невольно поежилась.

— Тот человек меня недооценил. Я знал, что должен спастись сам, поэтому украл его меч. Я помню, как лезвие вошло в живот. Это оказалось проще, чем я думал… А может, страх придал мне сил. — Тирас помедлил. — Но когда я увидел, как из его глаз уходит жизнь, во мне что-то сломалось. В ту минуту я пожалел, что не убил вместо него себя.

Почему?

— Потому что, когда он умер, во мне тоже что-то умерло. Словно он забрал с собой часть моей души. Лучшую часть. Я так ее и не вернул. И мне до сих пор ее не хватает.

Я прекрасно знала, о чем он говорит. Об утраченной невинности. Первое убийство лишило его добродетели и оставило вместо нее сожаление, напрасное и оттого еще более гнетущее.

— Как думаешь, куда он ушел? — спросил Тирас тихо.

Я не сразу поняла, что он говорит о том мужчине. А куда уходим мы все после смерти? Возвращаемся к Творцу Слов? Или рассыпаемся в прах и снова становимся частью элементов, из которых были созданы? Я не знаю. Может, некоторые просто перестают существовать. А другие удостаиваются чести родиться снова или продолжают жизнь в другом обличье. Надеюсь, вольгары, которых я сегодня убила, не поджидают меня где-нибудь.

— Ты беспокоишься из-за них? Что они могут отомстить тебе в другом месте и времени?

Нет. Меня беспокоит не это.

Тирас помолчал, ожидая продолжения, но я лишь крепче обхватила себя руками. Я боялась думать, боялась выдать больше того, чем готова была поделиться.

— Они убили бы всех нас. Ты стольких спасла.

Я стольких убила, — горько отрезала я. За спиной раздался шорох: Тирас подошел совсем близко. Я обернулась, и он остановился в одном шаге.

— Да. Я никогда не видел ничего подобного. — В его голосе слышалось искреннее восхищение.

Мне захотелось кричать. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Я не меч.

— Что? — Вопрос окрасился удивлением.

Я не меч! Я зажмурилась, сдерживая горячие слезы. Я не собиралась делиться с ним ничем из этого. Но поводья самоконтроля уже ослабли, а Тирас слушал чересчур внимательно. Я не оружие. И не хочу им быть!

— Ты та, кто ты есть. Я тот, кто я есть. Наши желания ничего не значат.

Я не оружие! Слова у меня в голове превратились в плач, горький и безнадежный. Я слышала, что Тирас придвинулся вплотную, но так и не ощутила прикосновения. Я была благодарна ему за это. Если бы он до меня дотронулся, я бы точно сломалась.

— Я никогда не хотел быть королем. Но я тот, кто я есть. Наши желания ничего не значат, — повторил он.

Я наконец подняла голову и заглянула ему в лицо, искаженное бесконечным страданием. Ты ошибаешься. Только желания и имеют значение.

— Почему? — пробормотал он, уставившись на меня.

Потому что без желания все превращается в обязанность. У меня задрожали губы, и я поспешно сжала их, словно это могло заставить замолчать и мысли. Тирас надавил подушечкой большого пальца мне на нижнюю губу.

— Ты желаешь меня?

Я отпрянула, сопротивляясь подспудному желанию — странной нужде, которая зародилась где-то в глубине живота и стремительно охватывала все тело. Глаза Тираса вспыхнули, дыхание сбилось. Мне оставалось лишь гадать, какое слово я так неосторожно ему подарила. Я попыталась обогнуть короля, но он преградил мне путь и легко оторвал от земли — одна рука придерживает за спину, другая покоится под бедрами. Затем он вернулся к шкурам, на которых спал, и опустил меня на них.

Это не моя обязанность. И не мое желание.

— Это и то и другое, — ответил Тирас, и у меня свело зубы от его наглости.

НЕТ.

— Да.

Похоть — это еще не желание. Любая другая женщина с радостью ее удовлетворит. Но не я.

— Ты хочешь меня. Я слышу это. Я чувствую это.

Наши желания ничего не значат, — парировала я его собственными словами. — Возможно, я твое оружие. Но не твоя королева.

Тирас присел на корточки и сложил руки на бедрах, разглядывая меня в упор.

— И не хочешь ей стать?

С чего бы мне хотеть?

— Большинство женщин хотят.

Я не большинство.

— Тебя не прельщает власть? Богатство?

Власть — кратчайший путь к смерти. Король задумался, но тут же нашелся с ответом.

— А как насчет восхищения?

Чьего восхищения?

— Благодарного народа, разумеется.

И за что же они будут мне благодарны? Ты ведь не собираешься рассказать им про мой дар?

— Нет, — признал Тирас. — Это их скорее напугает.

Я устало покачала головой.

— Чего ты хочешь, Ларк? — внезапно спросил король с такой мягкостью, что мне захотелось завернуться в его голос, как в одеяло.

Вместо этого я отстранилась и, уставившись в потолок, наглухо закрыла разум и сердце. Я не собиралась делиться с ним своими сокровенными желаниями и мечтами. Они принадлежали мне и только мне.

— Ты не расскажешь? — В голосе Тираса звучало искреннее огорчение.

Я вздохнула и постаралась сменить тему. Будь моя воля, я бы отдала тебе свою силу. Власть над словами. Обменяла бы ее на твою способность Перевертыша и превратилась бы в настоящего жаворонка. Улетела бы далеко-далеко, свила гнездо на самой вершине дерева и пела бы там дни напролет. Летала и пела, вот и все. Если бы я была птицей, люди не могли бы меня разочаровать. Я бы их вообще не замечала. У меня в голове остались бы только четыре слова — спать, есть, летать, петь. Более чем достаточно.

Тирасу хватило дерзости расхохотаться.

— Маленькая лгунья. Тебе этого было бы недостаточно. — Король лег на меха рядом со мной и, приподнявшись на локте, заглянул мне в лицо. Сейчас он был так близко, что горячее дыхание щекотало кожу. — Твои волосы отливают серебром. Это странно, потому что вообще-то они каштановые. Но не сейчас.

Его охватило смущение. Смущение и что-то еще. Я прислушалась, не в силах поверить слову, которое исходило от его тела. Жажда. Жажда? Чего же он так страстно хотел? Мне хватило ума не поверить, что объектом его жажды была я.

Моя мама называла их пепельными.

— Пепельные. — Тирас пропустил между пальцами одну длинную прядь, и его жажда передалась мне.

— Чего ты хочешь, Ларк? — спросил он снова. На этот раз его безмолвное желание было столь пронзительным, что пробило брешь в моей кольчуге. Он что-то от меня скрывал — что-то, о чем я пока не догадывалась.

Я хочу быть желанной. Он оцепенел, и я поняла, что произнесла это вслух. Впустила его внутрь. Совсем чуть-чуть. Он был так близко, а моя жажда так оглушительна.

— Я хочу тебя, — сказал Тирас отрывисто.

Нет. Ты во мне нуждаешься. Я тебе полезна. Это не одно и то же.

— Я хочу, чтобы ты была моей королевой.

Из меня выйдет ужасная королева.

— Я могу научить тебя всему, что нужно. Могу научить, как меня порадовать.

Я вздрогнула и поднялась с мехов. Я вообще не должна была на них ложиться. Меня переполняла злость: на себя — за нечаянное признание, на него — за то, что он решил, будто меня следует учить таким вещам. Тирас встал следом. Я быстро обернулась и выставила перед собой руку, не подпуская его близко. Верхнюю половину лица короля скрывали тени, но на губах, невольно притягивая мой взгляд, лежал лунный блик. Я снова вздрогнула.

Зачем мне этому учиться?

— Затем, что ты, по твоим же словам, понятия не имеешь, как быть королевой. Затем, что я король. И затем, что это твой долг — меня радовать.

Я рассмеялась, хотя сейчас мне больше хотелось завыть на толстую ленивую луну, чей округлый бок маячил в проеме шатра. А сейчас я тебя, значит, не радую? Тирас подошел вплотную и, обвив мою талию руками, без предупреждения оторвал от земли — так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Я не могла понять, что означает его черный взгляд, но чувствовала печаль, наполнившую воздух между нами.

Может, это я научу тебя, как меня порадовать, — насмешливо заявила я, стараясь не поддаваться испугу, хотя он держал меня с такой легкостью, будто я ничего не весила.

— Чему жаворонок может научить орла? — хмыкнул Тирас.

Все его тело — от крепко сжимающих меня ладоней до блеска темных глаз — излучало вызов. Орел не умеет петь. Это было единственное, что пришло мне в голову. Губы короля изогнулись.

— А мой жаворонок не умеет говорить.

Я не твой жаворонок.

— Мой.

Он притянул меня ближе, и я ощутила разряд от пальцев ног до самого сердца — разряд, который через мгновение отразился и в глазах Тираса. Дистанция между нами исчезла. Теперь он почти баюкал меня на весу, перебирая одной рукой длинные пряди.

— Мой, — повторил он и так нежно коснулся губами моих губ, что я даже не сразу это ощутила.

Ласковые, пытливые прикосновения странным образом не вязались с болью в затылке — от властно зажатых в кулаке волос. Мой. Я не знала, откуда взялось это слово — из его поцелуя, мыслей, а может быть, моего собственного разума, — но я охотно проглотила его, и оно укоренилось где-то в животе, там, где расцветали, сливаясь воедино, желание и потребность.

Этот поцелуй оказался совсем не похож на первый. Тирас по-прежнему брал, даже завоевывал, но теперь к силе примешивалась щемящая сладость. Сладость, которой я от него и хотела, по которой и тосковала, сама не зная того. Жажда. Над нами снова воспарило это слово, и на сей раз я распробовала его как следует. У него оказался вкус короля — прекрасного, пугающего и порой приводящего в ярость мужчины, который вторгся в мою жизнь и начал освобождать мои слова.

Он вновь потянул меня за волосы, заставив посмотреть ему в лицо, словно хотел сообщить что-то невероятно важное.

— Ты будешь моей королевой.

Значит, я тебя все-таки радую? — подразнила я Тираса, хотя сейчас мне хотелось только одного — чтобы он вернулся к поцелуям.

Он недоверчиво рассмеялся.

— Нет, ты не жаворонок. Ты огромная завывающая гарпия.

Достойная партия для орла.

— Ты будешь моей королевой, — настойчиво повторил он, опуская меня на ноги и чуть отстраняясь, словно вопрос был закрыт.

Я на мгновение почувствовала себя обесчещенной, пока он пальцем не приподнял мой подбородок и не заглянул в глаза в ожидании ответа.

— Ларк?

Я не смогла сказать «нет». Я слишком сильно этого хотела. Он был прав. Я лгала. Я бы никогда не удовольствовалась жизнью простого жаворонка. Тирас сломил меня. Он поселил во мне желание стать орлом. Я покорно опустила голову, изо всех сил сдерживая кипевший внутри восторг. Я дам ему свое согласие, но никогда не позволю узнать, каким ликованием наполнилась при этом моя душа.

Да, Тирас. Я буду твоей королевой.

* * *

Мы пробыли в Килморде еще две недели — искали уцелевших вольгар, все дальше продвигаясь на север. Я сидела перед Тирасом на спине Шиндо и призывала птицелюдей маленькими группами — только чтобы увидеть, как они заглатывают приманку и гибнут под десятками мечей. Когда я принималась оплакивать убитых вольгар, Тирас отвозил меня в поля, усеянные костями, или в одну из деревень, которые теперь населяли только разжиревшие на человеческих останках крысы.

— Если мы не убьем их, они продолжат сеять смерть, — напоминал король.

Я слушала и верила, но это не избавляло меня от болезненных приступов вины. Мы день за днем очищали от вольгар холмы и долины северных оконечностей Джеру, хотя случались перерывы — порой несколько часов, порой двое суток, — когда Тирас покидал нас, растворяясь в небе. Буджуни заметил его отсутствие на вторую неделю. Я ехала на Шиндо вслед за Келем, который патрулировал уже избавленные от птицелюдей области. Буджуни трусил следом — верный слуга, не знающий устали.

— Где он, Птичка?

Кто?

— Король, простофиля! — рявкнул тролль, рассерженный моей непонятливостью. — Ты же знаешь, о ком я. Хорошо, поясню: мужчина, в которого ты влюбилась по уши и теперь выглядываешь его за каждым кустом.

Я в него не влюбилась.

— Ну-ну.

Он сделал мне предложение. Буджуни запнулся о собственную ногу. А вскочив, разразился такими аплодисментами и криками восторга, что на нас начали оглядываться ехавшие впереди воины. Шиндо раздраженно заржал, и я похлопала его по холке. Тролля было решительно невозможно унять.

— Ты гляди-ка! А он не так глуп, — захихикал Буджуни и от переизбытка чувств выкинул пару коленец, так что Шиндо воззрился на него с недоумением.

Я ему полезна.

— Вот оно что. — Буджуни перестал плясать и склонил голову к плечу. — А он тебе полезен, Птичка?

Вопрос застал меня врасплох. Я не сразу нашлась с ответом. Был ли полезен для меня Тирас?

— Он тебя освободил, — мягко напомнил Буджуни. — Уже кое-что.

Он меня похитил!

— Верно. Но и освободил тоже, признай.

Он научил меня читать… и писать.

— И принял твой дар.

Он меня использует.

— Вижу, это не дает тебе покоя. Но почему? Чтобы тебя использовать, не обязательно на тебе жениться. Он король. И может взять все, что ему заблагорассудится.

И часто так и делает.

— Он знает твой секрет… А ты знаешь его?

По лицу Буджуни расплылась хитрая улыбка, и я вспомнила, с чего начался наш разговор. Я медленно кивнула.

Да. Я знаю его секрет.

— И знаешь, куда он исчезает?

Да. А ты?

— Он очень осторожен. Но Буджуни ловок. И любопытен.

И всегда меня защищает. Тролль кивнул.

— Что есть, то есть.

Если ты сам все знаешь, зачем спрашиваешь?

— Потому что ты его любишь. И я хочу, чтобы ты понимала, кто… и что он такое.

Я не стала возражать. Буджуни был еще упрямее меня. Если он убедил себя в моих чувствах к королю, спорить было бесполезно.

— Ты боишься его, Птичка?

Нет. На этот раз Буджуни лишь молча кивнул. Я подстегнула коня. Кстати, я согласилась выйти за него.

— Ну еще бы ты не согласилась! Все-таки он не худший парень в королевстве.

Если бы я могла фыркнуть, то непременно так бы и поступила. К счастью, Буджуни фыркнул за нас обоих.


Глава 19

ОБРАТНАЯ ДОРОГА НИЧЕМ не отличалась от пути в Килморду. Мы двигались так быстро, как могли. Тирас пропадал один день и две ночи из четырех, чтобы наутро оседлать коня как ни в чем не бывало. Хоть я и не признавалась в этом Буджуни, меня начинало тревожить, что король столько времени проводит в птичьем обличье. В памяти то и дело всплывали мамины сказки. Самый первый Перевертыш в итоге уподобился своему окружению; чем дольше он был зверем, тем сложнее ему становилось вернуться к людям.

Я пыталась вообразить, каково это — быть птицей и часами парить над землей среди ветров и бескрайних воздушных просторов. От Тираса зависело столько судеб, столько проблем ожидали его внимания. Возможно, для него это был единственный способ бегства от постоянной ответственности.

На третий день пути я разыскала Келя, который в отсутствие Тираса служил его негласным заместителем. Я по-прежнему ехала на Шиндо и уже начала свыкаться с тяготами верховой езды. Заметив меня, Кель привычно помрачнел, однако придержал-таки своего жеребца.

Его так долго нет.

— Да уж, — язвительно откликнулся Кель, источая волны злобы.

Я решила не обращать на нее внимания. У меня вообще редко получалось располагать к себе людей.

С ним всегда так?

— Нет, сейчас гораздо хуже. — И воин взглянул на меня с таким отвращением, что я вздрогнула.

За что ты меня ненавидишь?

— Я ненавижу твою суть.

Какую суть?

— Ты Одаренная. — Последнее слово Кель почти выплюнул, как и всегда, когда заходила речь о магии.

Но Тираса ты не ненавидишь.

— Тирас не Одаренный, — ответил он просто.

Я в изумлении уставилась на воина, и он поморщился, будто я была слабоумной.

— Это не дар. Это чертово проклятие.

А в чем разница?

— Он таким не родился.

Я не была уверена, что до конца поняла логику Келя. По моему мнению, Одаренные осознавали свои способности по мере взросления, хотя у немногих — вроде меня, кого наставляли родители, — талант открывался раньше. Одаренные или проклятые, результат был один. Но Кель свято верил в разницу между мной и Тирасом, словно одна способность была врожденной, а другая приобретенной.

— Я был в Корвине в день смерти твоей матери, — внезапно сказал Кель, выдергивая меня из размышлений. — Ты об этом знаешь?

Я потрясенно покачала головой.

— Я слышал, как она прокляла короля Золтева. И видел, как он ее убил.

Горло перехватило. Я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Все, что мне оставалось, — смотреть вдаль, гадая, зачем Келю понадобилось причинять мне боль еще и таким способом.

Мама никому не делала зла. Она не заслужила смерти.

— Она прокляла невинного мальчишку! Тирас тоже не заслужил смерти, однако он день за днем теряет свою жизнь.

Король Золтев сам себя проклял — себя и своих близких. Страх — его наследие.

— Отец просто пытался защитить королевство.

Я вскинула глаза, и Кель усмехнулся.

Отец?..

— Не беспокойтесь, миледи. Я бастард, и притязаний на трон у меня нет. Так что вы с вашим папенькой можете грызться за него сколько влезет. Мне плевать на власть. Но Тирас — мой брат, и я сделаю все, чтобы его защитить. Даже от тебя.

Тирас не рассказывал мне об их родстве, но теперь я отчетливо видела сходство. У обоих была яркая внешность, хотя Тирас казался смуглее. Когда-то его волосы были так же черны, как и у Келя, и я задумалась, не связана ли эта странная седина с его даром. Некоторое время мы ехали в тишине — на расстоянии вытянутой руки, но разделенные неприступной стеной злости. Я тоже ее не заслужила. Но Кель уже составил обо мне мнение, и я даже не надеялась его переубедить.

— Тирас сказал, что собирается сделать тебя королевой. Ларк Джеруанская. Неплохо звучит, а? Он всегда старался держать друзей поблизости. Но врагов, видимо, решил держать еще ближе.

Я не ответила.

— Так что твоему отцу королем не бывать. Если с Тирасом что-то случится, ты будешь править до конца своих дней. А если Корвин попытается тебя убить…

Он умрет.

— Да. Это Тирас мне тоже рассказал. Ловко одурачил твоего папашу, верно?

Я молча натянула поводья, осаживая Шиндо, и Кель одарил меня самодовольной ухмылкой. Он был уверен, что положил меня на лопатки. Не волнуйся, Кель. Я никому не выдам твой секрет. Он нахмурился и поджал губы.

— Какой секрет, миледи? Мое происхождение здесь ни для кого не тайна.

Видишь ли, я заметила, что мои мысли слышат только Одаренные и… животные. Значит, ты относишься либо к тем, либо к другим. Мое мнение по этому вопросу тебе известно.

* * *

Тирас не стал терять времени даром и объявил о помолвке, едва мы вернулись в Джеру. По всему городу зазвонили колокола, а королевские глашатаи два часа надрывался на стене, бесконечно повторяя одно и то же, пока люди на площади собирались, расходились и снова собирались, чтобы обсудить горячую новость.

— Леди Ларк Корвинская, дочь благородного лорда Крейга Корвинского, обручилась с королем Тирасом Дейнским. Так записано и так будет исполнено в первый день Приапа, месяца плодородия. Да скрепит Создатель Слов их союз на благо Джеру.

Глашатай выкрикивал эти строки снова и снова, и они золотым кружевом отпечатывались у меня на сердце и в памяти каждого горожанина. Я слушала объявление с балкона, не в силах до конца поверить, что все это происходит на самом деле. В ответ люди кричали «Да здравствует королева Джеру, леди Дейна», и я каждый раз улыбалась, хотя непривычный титул слегка напоминал детскую дразнилку.

Я стану королевой Джеру, Ларк Дейнской. Ларк Корвинская уйдет в прошлое. Более не дочь лорда, но жена короля. Впрочем, только снаружи. Внутри я останусь все той же маленькой Ларк — хрупкие кости и оголенные нервы. Я была уверена, что не справлюсь с возложенными на меня обязанностями. Когда люди узнают, что я не могу говорить, они станут говорить за меня; они начнут произносить слова, на которые я не сумею ответить, слова, которые будут преследовать меня, станут насмехаться надо мной и каждый день напоминать, что я не гожусь для этой роли.

Трое королевских солдат еще на выезде из Килморды отделились от процессии, чтобы донести весть моему отцу. Приглашения остальным членам Палаты лордов должны были разослать на днях. Я не тешила себя иллюзией, будто меня выбрали по любви, но меня все-таки выбрали, и я наслаждалась осознанием этого факта, даже дрожа перед неизвестностью будущего.

После возвращения Тирас снова попытался запереть меня в комнате. Я заявила, что больше не намерена оставаться пленницей, и король возразил, будто делает это исключительно ради моей безопасности. Я напомнила, что замечательно двигаю телеги и разбираю стены, не говоря уже об открывании замков одним взглядом, — и Тирас состроил гримасу, якобы до смерти напуган моими способностями. В итоге мы условились, что я буду приходить и уходить, когда вздумается, но только в сопровождении охранника. Впрочем, вскоре я выяснила, что времени на прогулки в моем новом расписании не предусмотрено.

Тирас завалил меня томами по истории и законодательству Джеру, не говоря уж об амбарных книгах с отчетами об урожайности и засушливости каждого года с доисторических времен. Я вгрызлась в них так яростно, будто моя жизнь зависела от этих ветхих страниц. Когда королю позволяло время, он читал мне вслух, водя моим пальцем по строкам. Я до смерти хотела научиться всему и сразу, и Тирас, кажется, желал этого так же отчаянно. Он тратил час за часом, отвечая на мои вопросы и проверяя мои знания по темам, о которых прошлые королевы Джеру, вероятно, даже не подозревали.

Я отдыхала, лишь когда он перерождался и исчезал на день, два или три. Впрочем, тогда я принималась скучать по нему с такой силой, что передышка скорее была наказанием, чем наградой, — хотя за внимание Тираса приходилось платить. Если я жаловалась на бесконечные наставления, он становился хмурым и неразговорчивым, отчего я начинала нервничать еще сильнее. Проявления нежности между нами свелись к случайным улыбкам и поцелуям руки. Чем меньше времени оставалось до свадьбы, тем неуютнее я себя чувствовала. Порой я гадала, неужели те поцелуи в Килморде были последними, которые подарил мне король, и тосковала по дням, когда он с такой настойчивостью просил меня стать его королевой.

Однажды вечером Тирас наставлял меня в джеруанском торговом праве, битый час бубня об искусстве ведения переговоров. Духота позднего лета наложилась на монотонность наших занятий, и я впервые не выдержала. Этот талмуд — пустая трата пергамента! Я захлопнула книгу, едва не прищемив Тирасу пальцы, и с гневом шлепнула ее на пол возле своего кресла. Впрочем, мрачное удовлетворение быстро сменилось раскаянием, стоило мне услышать шорох разлетающихся страниц.

Я ее починю, — пообещала я смиренно, но даже не тронулась с места. Тирас тяжело вздохнул и поднялся на ноги.

— Пойдем. — И он протянул мне руку, помогая встать.

Куда?

— Тебе нужно отдохнуть от слов.

Я чуть ли не бегом припустила из библиотеки. Кажется, Тирас был рад перерыву не меньше моего.

— Ты уже видела сторожевую башню, осадную башню, арсенал и укрепления. Мы обошли все стены, побывали на крепостном валу и, разумеется, в подземельях. — Последние слова он произнес с едва заметной усмешкой.

Ты так и не научил меня фехтовать.

— Если наступит такой день, когда выживание Джеру будет зависеть от фехтовальных навыков его королевы, значит, дела наши и вправду плохи, — возразил Тирас сухо. — Но если ты хочешь взглянуть на тренировку, я с радостью тебя сопровожу.

Я бы навестила Шиндо.

— Мудрый выбор. Значит, сегодня мы осмотрим конюшни.

Сперва мы посетили стойла — огромное помещение, в котором находились одновременно сотни лошадей. С королевскими скакунами соседствовали жеребцы для гвардии и городских констеблей, хотя их держали в отдельных загонах. Личные конюшни короля были соединены с главными, чтобы облегчить работу конюхам, наездникам и заводчикам. Воздух наполняли запахи сена, земли и хорошо ухоженных животных; вдыхая их, я постепенно успокоилась, и напряжение в груди ослабло.

Я шагала между рядами стойл, приветствуя лошадей нехитрыми словами и пригоршнями овса. Тирас шел позади и перечислял их имена и родословные, пока мы не остановились перед стойлом Шиндо.

— Шиндо происходит из древнего рода джеруанских боевых коней. Его отцом был Персей, а дедушкой — Микия, — пояснил Тирас, заходя в стойло.

Кажется, конь был одинаково счастлив видеть нас обоих. У меня в памяти что-то забрезжило. Микия. Мне знакомо это имя.

— Он возил меня в детстве. К тому времени, как я достаточно подрос для верховой езды, Микия уже поднаторел в боях, хотя мы родились с разницей в несколько дней. Имя придумала моя мама. «Микия» значит…

Орел.

— Верно, — откликнулся Тирас с удивлением.

Мы встретились глазами поверх спины Шиндо, и я почувствовала, как в горле встал ком — эхо какого-то старого секрета, который я даже не могла вспомнить.

— Откуда ты знаешь? Это язык народа моей матери. Не джеруанский.

Не могу сказать. Это слово… а в каждом слове заключено его значение. Я просто… знаю.

Тирас протянул мне щетку, и следующие несколько минут мы молча чистили и гладили шкуру Шиндо. Тот буквально лучился радостью, неподдельной и заразительной.

Возможно, счастье заключается в простоте.

— И в свободе, — кивнул Тирас.

Я стрельнула в него глазами и наконец решилась задать вопрос, который не давал мне покоя уже некоторое время. Когда ты птица… у тебя бывает искушение улететь и больше не возвращаться?

— Когда я птица, я все равно знаю, что я человек. Я помню, кто я, — пробормотал Тирас.

Приглушенный голос и теснота стойла сделали его ответ похожим на болезненную исповедь. Шиндо сочувственно всхрапнул и склонил голову к хозяину. Тирас помнил, кто он, и все равно превращался в птицу снова и снова. Лучше бы я не спрашивала. Должно быть, это здорово мешает наслаждаться вкусом мышей и кроликов. Я предположила это, только чтобы его посмешить, — и, похоже, добилась успеха.

— В такие минуты я позволяю инстинктам взять верх. — Тирас подмигнул. — Уступаю контроль птице. Сперва это было весьма непросто.

Я даже не могла представить, каково это.

— Когда я только начал перерождаться, я был… напуган. — Король нахмурился. — Не знал, что делать. Куда идти. В итоге я спрятался на птичьем дворе и сидел там, пока не привык к новому телу. Отцовский сокольничий решил, будто я ранен, потому что я часами сидел на стропилах и не улетал. Он приносил мне дохлых мышей и сырое мясо, но я не мог заставить себя их есть… даже когда хотел. Точнее, хотел орел, в которого я превращался.

Ты ее ненавидишь? Я не уточнила, о ком речь, но Тирас понял и так.

— Нет, — ответил он; я чувствовала, что он говорит правду. — Я хотел бы. Было бы намного легче винить в случившемся ее. — Он поднял на меня глаза. — Но я виню своего отца.

Я промолчала.

— Пойдем, — сказал Тирас, на прощание похлопав Шиндо по боку. — Посмотрим птичник.

Я заспешила за ним по проходу. Мой отец, как и любой лорд, держал соколов, но для него они были скорее атрибутом статуса. Сам он не любил ни охоту, ни хищных птиц, считая их злобными. Мне запрещалось даже подходить к вольерам.

Если конюшни были светлыми и теплыми, то в птичнике царили прохладные сумерки, наполненные воркованием, шелестом крыльев и редкими вскриками. Основной уровень, отведенный для соколов и ястребов, был таким просторным, что птицы могли свободно сниматься с насестов, больше похожих на перевернутые пирамиды, и летать по залу, насколько позволяла длина поводка. Тирас объяснил, что верхний ярус — туда вела крутая лестница возле входа — предназначался для почтовых голубей, которые доставляли послания по всему королевству.

Пока мы беседовали, на пороге появился сокольничий. Он поспешил к нам, на ходу стягивая с руки кожаную перчатку. Это был невысокий и опрятный пожилой мужчина, чья заостренная седая бородка и такие же пронзительные серые глаза придавали ему сходство с птицами, за которыми он ухаживал. Приблизившись, он отвесил нам поклон столь глубокий, что едва не уткнулся носом в колени.

— Это Хашим, главный сокольничий, — представил его Тирас. — Хашим, это леди Ларк Корвин.

— Наша будущая королева, — с благоговением произнес Хашим, выпрямляясь и одаривая меня сияющей улыбкой.

Я немедленно залилась румянцем, причем жар зародился где-то в груди, поднялся по шее и обдал стыдливой краской щеки. Я глубоко вздохнула, приказывая себе успокоиться, и протянула Хашиму руку. Тот поцеловал ее со всем возможным почтением.

— У птиц сейчас линька, ваше величество. Как вы знаете, от этого они ведут себя беспокойно. Я надел некоторым соколам колпачки, но не советовал бы подходить к ним близко, — предупредил Хашим, и Тирас согласно кивнул.

Слуга отвесил новый поклон и удалился по коридору к высоким дверям, предоставив нас самим себе. Мы двинулись вдоль ряда пленных птиц, хотя мои глаза то и дело устремлялись к массивным балкам и темным углам, которые могли бы послужить убежищем для орла, а на самом деле напуганного мальчишки.

— Я до сих пор сюда прилетаю, — тихо сказал Тирас. — Хашим — добрый человек и всегда рад меня видеть. Думает, ему удалось приручить орла. Даже дал мне имя.

Мы дошли до лестницы на чердак, где держали голубей, и повернули обратно. Микия? Моя догадка было всего лишь эхом нашей предыдущей беседы, но в горле снова встал горячий ком, и я задумалась, не заболеваю ли. Я осторожно коснулась шеи, однако неприятные ощущения уже отступили.

— Микия, — шепотом повторил Тирас. Затем покачал головой. — Нет, Хашим зовет меня Бродягой. И это все больше и больше похоже на правду.


Глава 20

УТРО СВАДЬБЫ ВЫДАЛОСЬ ясным и солнечным. Город бурлил от предвкушения. Большую часть дня меня купали, натирали маслами, окропляли духами и красили, чтобы наконец нарядить в платье из самого роскошного голубого шелка, который я только видела в своей жизни. Когда приготовления были завершены, женщины отступили на шаг и окинули меня торжественными взглядами — точь-в-точь самодовольные художники. Затем они удалились, сурово велев «ничего не трогать», а я осталась дожидаться стражников, которые должны были сопроводить меня к воротам. Но никто не приходил.

Над городом раскатился колокольный звон, возвещающий начало торжественного шествия. Я задумалась, не стоит ли покинуть комнату и спуститься по лестнице самой — меня раздражало, что я вынуждена ждать стражников. Я представила, как в одиночестве бреду к собору посреди толпы, нарушая этим все существующие протоколы, и тут же передумала. Церемонии значили в Джеру всё. И что-то шло категорически не так.

Вскоре до меня начали доходить шепотки. Они поднимались с улиц и площади и заползали по крепостным стенам в приоткрытые балконные двери. Я в очередной раз прокляла свою способность слышать чужие мысли, будто собственные.

Свадьбы не будет. Король передумал. Ее отец против. Лучше бы короновали леди Фири — самую красивую женщину в Джеру. Леди Корвин даже не может говорить. Она немая, бедняжка. Король опять где-то пропадает…

Шепот, шепот, шепот. Разговорам не было конца, и они жалили меня разъяренными осами. В итоге я захлопнула балконные двери и раскрыла книгу, чтобы заменить чужие слова в голове чем-нибудь по собственному выбору. Но сосредоточиться не получалось. Меня все больше и больше обуревал страх. Затем в коридоре послышались тяжелые шаги, и в комнату, коротко постучавшись, вошел Кель. Он был в своем лучшем наряде, в начищенных до блеска сапогах и с тщательно зализанными назад волосами, однако выражение его лица было скорее похоронным.

— Я не могу найти Тираса.

Я отложила книгу и со всем возможным спокойствием поднялась с кресла, чтобы констатировать очевидное. Он не смог переродиться. Кель поморщился. Ему не нравилось, что я тоже посвящена в тайну Тираса, но он слишком долго нес ее бремя в одиночку, и теперь его неприязнь граничила с облегчением.

— Боюсь, что так, — ответил он тихо.

Ты его видел? Кель вскинул глаза, и я поняла, что он истолковал мой вопрос верно. Я спрашивала, не видел ли он орла.

— Нет.

Законы Джеру не запрещают убивать таких птиц. Что, если его ранили? Кель выругался и, протопав к балкону, настежь распахнул двери, будто надеялся, что Тирас вот-вот в них залетит.

— Ты можешь его позвать? Так же, как звала вольгар?

Я была поражена, что он знает о моем участии в битве. Сколько еще воинов слышали, как я приманивала птицелюдей? Даже в птичьем обличье, он больше человек, чем птица. Вольгары просты. Тирас — нет.

— Пусть так. Но в последнее время он бывает птицей так же часто, как человек. Может быть, даже чаще, — пробормотал Кель, и у меня оборвалось сердце.

Я вышла на балкон и обратила лицо к небу. Затем закрыла глаза и подумала о птице с точеной белой головой и черными перьями. Память с легкостью воскресила широкие крылья, окрашенные на концах алым, и я со всей страстью попросила эти крылья вернуться ко мне. Я сосредоточилась на слове, которое подарил мне Тирас во время той ночной прогулки, когда вел к маленькому домику в лесу. Дом, — говорил он. — Дом.

Вернись домой, Тирас, — взмолилась я. — Вернись домой. Но я ничего не почувствовала. Ни одной связующей нити, ни шепотка на ветру, ни даже сердцебиения. Солнце начинало клониться к западным холмам, а Тирас, где бы он ни был, оставался вне досягаемости. Я его не чувствую. Если он рядом, то не в птичьем облике.

Кель снова чертыхнулся и отошел от балкона.

— Лорды настаивают на начале шествия.

Они знают, что короля нет?

— Да. И хотят публично унизить его.

И меня.

— Боюсь, на тебя им плевать.

Ну разумеется.

— Их цель — любыми средствами опорочить короля, а согласно традициям, ты должна пройти весь путь, чтобы стать королевой.

Я не понимаю.

— Объявление было сделано. Дата назначена. Колокола отзвонили, час настал. Невеста должна прийти в собор до заката, преклонить колена перед алтарем и ждать. Если король не придет, ты не станешь королевой. Никогда. Это будет официальным заявлением, что он… переменил свое мнение.

А если я не пойду?

— Это будет официальным заявлением, что ты отвергаешь короля и его королевство. С тем же результатом. Ты никогда не станешь королевой.

Но сохраню достоинство.

— Да. — Кель поджал губы. — А Тирас будет всенародно опозорен. Чего Палата лордов и добивается.

Его место займет мой отец.

— Тирас потеряет трон как публично отвергнутый, ты его не получишь в любом случае, а твой отец следующий в очереди на престол. Гениально.

Кель всем своим видом излучал отчаяние и безысходность. День и без того был теплым, напряжение же воина наполняло комнату почти нестерпимым жаром.

— Как ты поступишь, Ларк?

Впервые Кель обратился ко мне по имени. Тоска в его голосе неожиданно умерила мое беспокойство. Он просил меня принять решение, но оно было очевидно. Я пойду. И буду ждать у алтаря.

— А если Тирас не появится?

Тогда я пойду обратно. Губы Келя дрогнули при этом простом ответе. Затем он медленно выдохнул.

— Так тому и быть, — сказал он с легким поклоном, взял меня под руку и повел к выходу.

* * *

У замковых ворот нас приветствовали члены Палаты лордов, которые собрались благословить невесту, прежде чем свадебная процессия двинется к собору. Они прибыли в Джеру еще несколько дней назад — вместе с подарками и приличествующими случаю пожеланиями, — но под блестящей оберткой скрывались интриги и заговоры. Я чувствовала слова, которыми они обменивались между собой и которые не были предназначены для ушей короля.

Отец немедленно выступил вперед и протянул ко мне увешанную драгоценностями руку. Кель поклонился и, шагнув в сторону, принялся напряженно разглядывать небо.

— Дочка, — сказал отец.

Его взгляд мельком пересекся с моим и застыл где-то у меня над плечом. Затем он нагнулся, будто бы для объятия, но вместо этого приблизил губы к моему уху. Следующие его слова заставили меня вздрогнуть. — Я клялся твоей матери, что сберегу тебя. Неужели ты заставишь меня предать ее память?

А меня ты предашь? — подумала я, но он, конечно, не услышал.

— Король не тот, кем кажется.

Какой чудесной парой мы будем.

— Я заберу тебя домой, в Корвин. Тебе нужно лишь дойти до собора, и все будет кончено. Король никогда не появится.

Его рука сжимала мою почти до синяков, хриплый голос отзывался в ушах вороньим карканьем, а разум — как и в прошлый раз — источал слово смерть.

Что ты наделал, отец?

— Лорд Корвин, время поджимает. Позвольте и нам поздравить вашу прелестную дочь, — промурлыкал лорд Бин Дар, за спиной у которого маячили лорд Билвик и лорд Голь.

Отец покорно отступил, и лорд Бин Дар согнулся передо мной в земном поклоне. Тем не менее, когда он заговорил, его голос излучал насмешку.

— Скоро вы станете королевой, моя дорогая. Без сомнения, ваш отец и помыслить не мог, что этот день когда-нибудь наступит. — Губы лорда изогнулись, и он театрально щелкнул пальцами. — Я привез вам подарок. Скромный дар для будущей правительницы.

К нам, слегка пошатываясь под тяжестью и величиной своей ноши, засеменил один из слуг. Лорд Бин Дар вытянул холеную руку и эффектно сдернул покрывало с прекрасной золотой клетки. Она была пуста.

— Я хотел привезти вам из Бин Дара певчую птицу, что-нибудь яркое и милое. Но потом подумал, что этот выбор лучше предоставить вам. Поэтому я дарю только клетку. А кого в нее посадить, решайте сами.

У меня перехватило дыхание от ужаса.

— Мы будем ждать вас в соборе, леди Корвин, — пробормотал лорд Бин Дар на прощание и снова согнулся в поклоне.

Лорд Билвик ограничился тем, что смерил насмешливым взглядом мой бюст и бедра и смахнул капельки пота над верхней губой. Лорд Голь выглядел задумчивым. Его мысли вились вокруг колокольни, которая опять начала отсчитывать удары. Их эхо наполняло его разум, даже когда он оставлял у меня на руке холодный поцелуй.

Прочие лорды и дамы обошлись без поздравлений — лишь отвесили почтительные поклоны и заняли свои места в процессии. Лорд Фири по-прежнему был слишком болен и прислал вместо себя дочь. На фоне восьми лордов Джеру она казалась драгоценной розой среди сорняков. Без сомнения, люди будут гадать, почему король предпочел ей меня. Я расправила плечи и вздернула подбородок. Я ничем не заслужила жалости. Пока.

Члены Палаты лордов открывали шествие. За ними на некотором расстоянии должна была следовать я, а за мной, замыкая процессию, жених. На стенах ждали лучники, и королевская гвардия при всех регалиях готовилась сопровождать свадебную процессию.

Горожане от мала до велика высыпали на улицы, выстроившись в длинную линию от крепости до кафедрального собора. Я шла между ними с идеально прямой спиной, а за мной волочился девятиметровый шлейф из нежно-голубого шелка. Люди встречали меня восторженными криками и пригоршнями цветочных лепестков, которые символизировали их благие пожелания. Белые, розовые, золотые, красные… Очень скоро шлейф полностью скрылся под их водопадом, а заодно стал на пару килограммов тяжелее. Я шагала медленно, то и дело поднимая ладонь в царственном приветствии, как мне и было велено.

Теми же лепестками люди усыпали путь передо мной. Это было весьма кстати, потому что шла я босиком: так королева показывала свою уязвимость и смирение народу, которым ей предстояло править. Увитую лентами голову отягощали бесчисленные самоцветы, но я ни разу ее не склонила и не опустила глаз.

У ворот собора меня встретила матрона — старейшая женщина города, которая опустилась на колени возле моих почерневших ступней и омыла их трясущимися руками. Надтреснутым голосом она благословляла мой жизненный путь — и ноги, которые понесут меня по нему. Масло из фиала[2] капало в грязь, но она невозмутимо помазала одну, а затем другую мою ступню, желая терпения, здоровья и благоденствия на каждом шагу Завершив положенные напутствия, она подняла на меня глаза и просто сказала:

— Жди его, — после чего вскинула руки, словно ребенок, который просит, чтобы его подняли.

Двое стражников тут же бросились ей на помощь. Едва наши глаза сравнялись, старуха цепко сжала мою ладонь. Со стороны казалось, будто опытная женщина завещает молодой заботиться о супруге.

— Жди его, — повторила она с настойчивостью, которая придала простому совету второй смысл.

Ждать кого? — невольно вырвалось у меня, хотя она и не могла услышать вопроса.

— Короля, миледи, — незамедлительно ответила старуха, и ее лицо рассыпалось на тысячу улыбчивых морщинок — достаточно глубоких, чтобы спрятать в них и ее, и мои секреты.

Я улыбнулась в ответ. И долго ли ждать?

— Сколько потребуется.

Старуха одарила меня царственным кивком и позволила стражникам увести себя в сторону. Жаль, что она не успела сказать мне больше — например, где взять мужества для ожидания, ведь прямо сейчас мне хотелось лишь одного — броситься наутек. Я нуждалась в матери или хотя бы наставнице, а у меня не было ни той, ни другой.

Я глубоко вдохнула, набираясь сил для решающего шага, и ступила в прохладную темноту собора. Закатное солнце осталось за спиной. Его горизонтальные лучи пронизывали витражи на обеих створках огромных ворот и будто через калейдоскоп отбрасывали радужные блики в черный проход, ведущий к алтарю. Изогнутые каменные скамьи были составлены расширяющимися кругами, словно рябь на воде, идущая от возвышения в центре, где мне предстояло преклонить колени в смиренном ожидании. Жених не должен был увидеть моего лица, пока не опустится рядом, а я не должна была увидеть его.

На скамьях уже теснились важные гости из разных провинций. Палата лордов занимала первый ряд: леди Фири и четверо лордов слева, еще четверо — справа. Священник, назначенный королем для отправления джеруанских ритуалов и церемоний, ожидал у алтаря. На нем была черная мантия с изумрудной оторочкой и высокий золотой колпак, украшенный древними символами королевства. Рот, рука, сердце и глаз — Рассказчица, Пряха, Целитель и Перевертыш. Священник поприветствовал меня по имени и предложил преклонить колени. Когда я опустилась, он поочередно коснулся моих губ, руки, груди и закрытых век, благословляя каждую часть души и тела, а затем поджег фимиам, от которого у меня тут же застучало в висках и пересохло в горле.

После этого он выпрямился и обратил вопросительный взгляд к воротам. Паства в едином порыве обернулась следом, предвкушая увидеть на пороге короля. Повернулись все — кроме моего отца. Он даже не шевельнулся. Впрочем, как и лорд Бин Дар, и лорд Голь. По правде говоря, ни один член Палаты лордов не счел нужным оглянуться на дверь. Все они сидели спокойно, глядя прямо перед собой. По их лицам, точно чернила, расплывалось темное знание — и я читала его со все возрастающей тревогой. Они не могли быть уверены, что король не придет, если только не выведали его секрет и не устроили ловушку.

Мы ждали в тишине — настоящий склеп похороненных надежд. Недоумение прихожан все усиливалось, пока не выплеснулось за пределы их разумов и не докатилось до меня, словно тараном смяв мои границы. Любопытство достигло пика и пошло на спад, когда ответ стал совершенно ясен. Король не пришел.


Глава 21

— ВАШЕ ПРЕОСВЯЩЕНСТВО, пощадите бедную девочку, — сказал мой отец, вставая. — Распустите собрание.

Священник кивнул, хотя глаза под золотым колпаком расширились.

— Конечно, милорд. Как пожелаете. — И он поднял руки, отпуская людей с миром — традиционное джеруанское благословение.

Все прихожане встали как один. Я осталась на месте.

— Миледи, с вами все в порядке?

Я вскинула глаза и медленно, со значением кивнула.

— Вы понимаете, миледи? Король не пришел.

Я снова кивнула, но не поднялась с колен.

— Вы даже шептать не можете? — проворчал священник.

Я не могла. Мои губы складывались в слова, а язык ударялся о небо, формируя звуки, но я не могла их высвободить. Даже шепотом.

— Она не только немая, но и глухая? — забормотал народ, и лорд Билвик не преминул повторить этот вопрос во всеуслышание, так что он заметался между каменными стенами.

Некоторые прихожане ахнули, другие засмеялись, смущенно прикрывая рты руками.

— Леди Корвин, король не пришел. Можете вставать, — насмешливо пояснил лорд Билвик.

Я буду ждать. Конечно, он не мог меня услышать, но эти слова придали мне храбрости, и я повторила их, как мантру. Я буду ждать.

— Вас отвергли, — сухо заметил лорд Голь.

Я буду ждать короля, как велят традиции.

— Закон гласит, что дама должна прийти к алтарю до захода солнца. Но в законе ничего не сказано о том, когда должен прибыть король. Пусть подождет. — Голос леди Фири звонко взметнулся над перепалкой, и в соборе на мгновение воцарилась тишина.

Буджуни шепнул мое имя из темного угла. Тревога тролля заострила слово, и оно незримой стрелой пронеслось сквозь паству, вонзившись в мое трепещущее сердце. Я не осмелилась повернуться к другу, но его присутствие добавило мне мужества.

— Вставай, дочка. — И отец до боли стиснул пальцы у меня на запястье.

В ту же секунду до меня донесся странный звук — скрежет железа, выскальзывающего из кожаных ножен. И еще раз. И еще.

— Леди будет ждать столько, сколько пожелает. Я останусь с ней, — громогласно заявил Кель, и я услышала, как он шагает ко мне от дверей, за которыми выглядывал короля.

— И я! — выкрикнул другой воин.

— И я! — завопил Буджуни, подбегая к алтарю.

— Глупая девчонка. — Отчаянное шипение моего отца больше напоминало пощечину и было много хуже стиснутых на запястье пальцев.

Он рывком освободил мою руку и отступил назад. Но не ушел. Никто не ушел. Я склонила голову и закрыла глаза, старательно отгораживаясь от хаоса вокруг. Я смогла призвать вольгар. Значит, сумею и попросить о помощи птиц Джеру.

Птицы славного Джеру,
Все, что пели поутру,
Прилетите с каждой ветки,
Разомкните прутья клетки.
Если ваш король пленен,
Если умирает он —
Поднимитесь дружно в небо,
Разыщите, где б он ни был,
И избавьте от оков.
Леди ждет, венец готов.

Не знаю, долго ли я повторяла заклинание, — слова лились из моего разума бесконечным потоком, пока я не ощутила, что на храм надвигается ответная волна. Я подняла голову, ожидая увидеть Тираса в проеме ворот. Но вместо этого собор наполнился громким шелестом, какой могла бы издавать песчаная буря, а через мгновение каменные своды вздрогнули от какофонии птичьих голосов и хлопанья тысяч крыльев всевозможных цветов и размеров. Прихожане начали в испуге вскакивать с мест и прикрывать головы руками. Ворота собора по-прежнему стояли нараспашку, и теперь в них со свистом и ревом врывалась пернатая река. Не прошло и минуты, как высокий купол затянула воркующая воронка. Я напряженно выглядывала в ней белую голову и обагренные на концах крылья, но, как ни старалась, не могла отличить одну птицу от другой. Несколько зевак с криками выбежали из церкви, устроив давку в дверях, часть лордов надвинула капюшоны мантий, а королевская гвардия вскинула луки, всерьез намереваясь обороняться от этого нашествия.

Я завертела головой в поисках Келя — сказать ему, чтобы птицам не причиняли вреда, но тот словно под землю провалился. Я закрыла глаза и поспешила сплести новое заклятие.

Где король ваш? Если с вами,
Вам не место в этом храме.

Стая тут же прекратила кутерьму, птицы все как одна нырнули к скамьям и устремились за порог, растаяв в закатном небе. Собор остался стоять, опустевший и оглушенный. Теперь о случившемся напоминали лишь несколько перьев, которые медленно планировали в воздухе и порой задевали за алтарь, прежде чем продолжить свой полет.

— Что это, черт возьми, было? — наконец раздался в тишине чей-то голос.

Священник тут же принялся бормотать о дьявольских происках и силах тьмы, зажег еще одну свечу и воскурил ладан.

— Ну хватит. Представление чересчур затянулось, — заявил лорд Бин Дар, вставая.

За ним поднялся лорд Голь, а потом и другие вельможи.

— Согласен, — послышался от дверей голос короля. — Поэтому предлагаю перейти сразу к делу.

Из сотен глоток вырвался судорожный вздох. На всех устах было только одно слово — Тирас, Тирас, Тирас. Палата лордов сидела ниже травы и белее мела, их глаза испуганно шарили по сторонам, и я с трудом поборола искушение обернуться, однако осталась ждать на коленях с идеально прямой спиной и опущенными глазами, как и предписывали традиции Джеру.

Я считала шаги Тираса, пока он медленно и гулко шел по проходу, и каждый из них совпадал с двумя ударами моего сердца. Наконец он опустился рядом и положил ладони на алтарь. Глаза короля сверкали, и, несмотря на смиренную позу, его вид был видом завоевателя. Мне хотелось потребовать объяснений, разнести его в пух и прах, осыпать колкостями, но я была так потрясена, что не смогла вымолвить ни слова.

— Ты все еще здесь, — пробормотал Тирас, едва шевельнув губами.

А ты все такой же осел, — ответила я, когда ко мне наконец вернулась способность говорить. Облечение повлекло за собой слабость, но я строго велела себе продержаться еще чуть-чуть.

— Продолжайте, ваше преосвященство, — приказал король.

— Н-но… где вы были? — заикаясь, выговорил священник, и челюсть Тираса застыла от такой наглости.

— Есть люди, которые не желают, чтобы я продолжал жить, править или возвел на престол королеву. Вы из их числа?

— Н-нет, ваше величество. Разумеется, нет. Благодарение Богу, что вы здесь, — забормотал служитель, быстро творя в воздухе знак Создателя, словно тот мог защитить его от королевского гнева.

Круглые глаза под колпаком метались между пораженными лордами и коленопреклоненным Тирасом, который в нетерпении ожидал начала церемонии. Осенив себя еще одним знаком Создателя, священник развернул плечи и приступил к делу. На лордов он больше не смотрел. Я тоже.

В голове бушевал океан слов, в груди — ураган чувств, и происходившее в следующие минуты по большей части прошло мимо меня. Священник пространно благословил короля, коснувшись его век, висков, линий жизни и запястий, а затем повторил то же со мной. По его велению я возложила руки на раскрытые ладони Тираса; от совпадения их узоров и морщинок у меня перехватило дыхание, а босые пальцы ног непроизвольно поджались.

Когда священник спросил, готова ли я отдать Тирасу Дейнскому свою жизнь, разделить с ним его имя и впустить в свое тело, я смогла лишь кивнуть, хотя Тирасу досталось еще и слово. Самое короткое и важное на свете. Да. Когда священник спросил Тираса, готов ли он наделить меня своим именем и семенем, тот тоже кивнул, после чего его низкий звучный голос взметнулся к самому куполу собора.

— Да.

Священник возложил на алтарь Книгу Джеру, раскрыл ее на странице королевской династии и протянул мне перо. Я отыскала строчку с именем Тираса и недрогнувшей рукой вписала свое имя в пустое место напротив.

— Она не умеет ни читать, ни писать, — тут же запротестовал за спиной отец. — Она не может дать своего согласия!

— Может, — ответил Тирас, переведя взгляд с выведенных мной букв на Корвина. — И дала.

— Что ты наделал? — простонал отец, и его вопрос прозвучал странным эхом вопроса, который я задала ему у ворот. Впрочем, он остался без ответа.

Священник уколол наши с Тирасом пальцы и снова сложил ладони, символически соединяя жизни и родословные.

— Так записано и так исполнено в первый день Приапа, месяца плодородия. Да скрепит Создатель Слов их союз на благо Джеру, — провозгласил он, повторяя слова глашатая, который зачитывал объявление о помолвке.

В следующую секунду на меня надели корону из джеруанской руды — такую тяжелую, что я едва могла держать голову прямо.

— Можешь встать, Ларк Дейнская.

Я поднялась на ватные ноги, надеясь, что метры голубого шелка и окружающий воздух послужат мне своеобразной опорой.

— Король Джеру, узри свою королеву! — торжественно произнес священник, в его голосе слышалось неприкрытое облегчение.

Те несколько секунд, пока Тирас молча смотрел на меня с колен у алтаря, показались мне вечностью. Затем он тоже встал, взял мою руку и, не отрывая взгляда, развернул к пастве. Члены Палаты лордов взирали на меня ревнивыми глазами, с черными сердцами, и их желчные мысли окрашивали воздух вокруг желтым.

— Народ Джеру, узри свою королеву, — объявил Тирас, и все собравшиеся дружно опустились на колени, но глаз от меня не оторвали, как и повелел король.

Все было позади.

* * *

Я с трудом высидела до конца пира: голова болела, а позвоночник ныл от попыток удержать от падения себя и корону. Наконец свита удалилась, и я с облегчением поднялась по винтовой лестнице в опочивальню. Одна из служанок шла следом, придерживая шлейф. Это была не Пия, а незнакомая мне девушка с нежными пальцами и робкой улыбкой. Она аккуратно сняла с меня корону, освободила волосы от самоцветов и расчесала их точными и осторожными движениями.

Она же приготовила мне ванну, хотя сейчас мне больше всего хотелось уснуть. Я и вправду ненадолго задремала, пристроив голову на бортик железной ванны, но она тут же попросила меня встать и взялась за полотенце. Пока меня вытирали, я клевала носом и покачивалась, словно Буджуни, перебравший на пирушке. Затем служанка втерла мне в кожу масло — судя по запаху, то же самое, которым меня натерли перед входом в собор. Я мгновенно вспомнила старуху, ее улыбчивое лицо и надтреснутый голос.

Жди его. Эти слова отозвались в животе ноющим чувством — болью, смешанной с удовольствием. Я хотела дождаться Тираса. Хотела увидеть, придет ли он ко мне без зова — на двух ногах, а не с черными крыльями. Во время пира он не покидал меня ни на секунду, а его рука то и дело придерживала мой локоть. Меня мучили десятки вопросов и страхов, но их было совершенно невозможно озвучить посреди царившей в зале суматохи.

Когда я высказала удивление по поводу наряда Тираса — точно такого же, который я видела утром на Келе, — король признался:

— Кель сидит голый в ризнице. Лучше он, чем я. Я послал к нему доверенного человека с плащом и сапогами.

Я беззвучно рассмеялась, и губы Тираса тоже дрогнули в улыбке, хотя темный взгляд остался серьезен.

— Мне устроили ловушку, Ларк, — сказал он тихо. — Ловушку, которую ты чудом открыла. И я боюсь, что она была не последней.

В эту секунду нас прервали очередным тостом, и я терялась в догадках и тревогах, пока у меня не закончились силы на те и другие и я не покинула Тираса ради относительного спокойствия королевской опочивальни.

Служанка помогла мне облачиться в белоснежную сорочку из шелка, столь тонкого, что его прикосновение к коже было сродни ласке, и я забралась на кровать. К этому времени я настолько вымоталась, что смогла лишь благодарно улыбнуться в ответ. Меня переполняло облегчение, что этот бесконечный день наконец завершился. Служанка затопила камин, хотя в комнате и без того было не холодно, и я решила не забираться под одеяла. Как бы я ни хотела дождаться Тираса, усталость оказалась сильнее, и я провалилась в сон, едва приникла к подушке.

Не знаю, долго ли я спала, но проснулась сразу же, как только услышала шепот над ухом и ощутила мягкое прикосновение пальцев к щеке.

— Чего ты хочешь, Ларк?

Я распахнула глаза. Надо мной в полумраке белело лицо короля. Огонь почти погас, но над миром взошла огромная белая луна, и теперь ее тихий свет заливал комнату. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы окончательно стряхнуть с себя паутину сна, осознать присутствие Тираса и уяснить смысл его вопроса.

Я была его королевой. Он был моим королем. И был здесь, со мной, в темноте. Как ни странно, я не испытывала ни смущения, ни страха перед тем, что должно было свершиться. Я осторожно выпрямилась на кровати, не желая, чтобы он убирал руку с моего лица. Мне нравилось, когда он так меня касался, хотя вряд ли он догадывался насколько. По крайней мере, я надеялась, что не догадывался.

Чего я хочу? А чего хочешь ты, муж? Тирас улыбнулся, словно обращение пришлось ему по вкусу, но почти сразу же помрачнел. Лоб рассекла тревожная складка. Когда он заговорил, его голос звучал серьезно и глухо.

— Я хочу знать, что мое королевство в безопасности, — ответил он без запинки. — Наше королевство, Ларк. Поэтому я тебя и выбрал. Ты защитишь нашу землю.

Я накрыла его руку своей, пытаясь успокоить, но в груди у меня тоскливо заныло. Я была выбрана ради защиты. Оружие, как и всегда. Ты и сам справляешься с этой задачей, — утешила я его. Плечи Тираса поникли, хотя он не отвел взгляда.

— Птица не может удержать меч.

В этих словах было столько боли, что я не нашлась с ответом. Сердце под белым шелком забилось быстрее, переполненное сочувствием, печалью и внезапным страхом. Словно почувствовав перемену во мне, Тирас оторвал ладонь от моей щеки и переместил на шею, туда, где билась голубая жилка.

— Птица не может удержать меч, моя королева. А очень скоро от меня не останется ничего, кроме птицы.

Я помотала головой, отказываясь верить его мрачному предсказанию, и рука Тираса в отчаянии смяла ткань сорочки, словно ему нужно было за что-то ухватиться.

— Но не сегодня… Сегодня я все еще человек. Все еще король. А ты моя жена.

Его глаза полыхнули. Лежащая у меня на груди рука сжалась и снова расслабилась, будто он отпускал отчаяние и позволял желанию занять его место. Я запретила себе отворачиваться, хотя мое тело источало слово бежать, а сердце умоляло о нежности. Я не была красивой. Не могла похвастаться силой, не пылала здоровьем. Я была маленьким эфемерным завитком белого дыма — бледной молью, как сказал однажды Кель. Но взгляд Тираса странным образом наполнял меня жизнью и храбростью. Он заставлял чувствовать себя могущественной.

Король потянул за шнурок, соединяющий у меня на груди две половинки сорочки. Я не вздрогнула и не отстранилась, хотя и не стала помогать ему себя раздевать. Оголенной кожи коснулся ночной воздух. Лунный пунктир вел от окна к кровати, где я лежала недвижимая и нагая, пересекал покрывала, скользил по моему телу и взбирался на стену, окаймляя силуэт склонившегося надо мной Тираса.

— Твоя кожа как лед, — прошептал он.

Мне не холодно, — откликнулась я спокойно. Мой внутренний голос был совершенно невозмутим, и только я знала, каких трудов это стоило. Только я знала, как сильно желала его, как страстно хотела податься вперед и прильнуть всем телом. Я бы отдала ему что угодно. Но не это знание.

Тирас помотал головой, и светлые волосы разметались по плечам.

— Нет, я о другом. Она сияет, как лед. Ты серебряная с головы до ног. — И он плавно провел ладонью от плеч до бедер.

Нет, мне было не холодно. Под этим серебром текла расплавленная лава. Во мне кипели ужас, любопытство и сопротивление, замаскированные под безразличие.

— Ты сияешь, Ларк.

Ладонь Тираса скользнула вверх и остановилась на моих распущенных волосах. Я судорожно сглотнула, готовая вот-вот расплакаться.

Тогда почему меня никто не видит?

— Я вижу, — просто ответил он.

И это было так. Я лежала перед ним нагая и уязвимая, полностью в его власти. Черные глаза изучали мое тело, вбирая и присваивая каждый квадратный сантиметр. Я с трудом поборола желание укрыться, отвернуться, хотя бы отвести глаза. Тирас расстегнул рубашку и отбросил ее в сторону. За ней последовали брюки. Затем он лег рядом — кожа к коже, предплечье удерживает мою голову, горячие губы ласкают рот. Я невольно возблагодарила свою мать и Творца Всех Слов, что мои собственные губы не могли ни скулить, ни умолять, потому что я непременно сделала бы и то и другое.

— Впусти меня, Ларк, — прошептал король.

Я знала, что он говорит не только о теле, хотя тяжесть его плоти требовала сдаться, а жаркие губы настаивали на подчинении. Он просил отдать ему мои слова. В тело. Но не в душу, — ответила я, решив сопротивляться до конца.

— Везде.

Очередной поцелуй выжег это требование на моем языке, и я на мгновение забыла о борьбе, когда наши рты сомкнулись, а тела сплелись воедино, беззвучно обмениваясь тайнами. Я обняла Тираса обеими руками, и он перекатился вместе со мной на спину, приняв мой вес на себя.

— Впусти меня, — повторил он настойчиво, и я вновь ощутила его жажду — жажду, которая проистекала из источника намного древнее нас обоих.

Тирас. Тирас. Тирас. Это была единственная мысль, которая осталась у меня в голове, и, кажется, она его вполне удовлетворила. И все же я чувствовала, как от его кожи струится печаль и плывет по комнате, словно затянувшее луну облако.


Глава 22

КОГДА Я ПРОСНУЛАСЬ на следующее утро, Тирас уже ушел, а я ощущала себя совершенно по-новому. У меня болело в таких местах, о которых я и не подозревала, и я была счастлива, как никогда прежде. Меня буквально познали — выведали секреты и исследовали белые места на карте, так что теперь мне предстояло знакомиться со своим телом еще раз.

Боль только обострила удовольствие, засвидетельствовала произошедшее ночью и запечатлела Тираса в моем сердце и теле. Я чувствовала его желание заявить на меня право — даже во время самых нежных поцелуев, когда он проглатывал мои стоны и успокаивал горящее тело мягкими прикосновениями и ласковыми словами. Эти слова исходили от его кожи и когда он молчал, и я собирала их, словно опавшие листья, навсегда сохраняя между плотных страниц своей памяти.

Служанки принесли мне воды для купания, но, едва ванна была наполнена, я отослала их прочь. Я чувствовала себя так, будто сбросила старую кожу, сгорела и переродилась, и мне нужно было побыть наедине с этой новой собой. Я заплела волосы в косу и уложила ее кольцом вокруг головы, чтобы не замочить. Затем скользнула в благословенное тепло и закрыла глаза, дрейфуя на волнах покоя и уединения за сомкнутыми веками.

Я не услышала ни скрипа двери, ни тихих шагов по толстому ворсу ковра, но ощутила Тираса, стоило ему приблизиться. Брови короля были сведены к переносице. Он присел возле огромной железной ванны, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и приложил большой палец к моей верхней губе.

— Ты дуешься, даже когда улыбаешься, — мягко заметил он. — Как у тебя это получается?

Тебя это не радует? Тирас улыбнулся. Смуглая рука скользнула вниз, задержалась на остром выступе подбородка, провела по белому изгибу шеи и опустилась в воду, плескавшуюся вокруг моей груди.

— Радует, — прошептал он. — Ты меня радуешь. А еще ты меня удивляешь.

У меня хороший учитель. Я хотела его подразнить, прикрыть сердечную наготу колючками и крапивой, но вместо этого выдала чистую правду. Быстро сглотнув, я отвела взгляд. Впрочем, следующие слова Тираса снова притянули мои глаза к его лицу.

— Когда я превратился в человека вчера утром, меня кто-то ждал.

Я встревоженно подалась вперед. Кто?

— Я не знаю. — Он покачал головой. — Во время превращения я глух и слеп. В эти минуты я будто перестаю существовать, зажатый между двумя сторонами своей личности. Я подлетел к балконной двери и начал превращаться. Это все, что я помню. Когда я очнулся, обнаружил себя сидящим в цепях в подземелье, совершенно нагим.

Я в ужасе воззрилась на Тираса. Разум кипел от догадок, кто, как и, самое главное, зачем мог такое сделать.

— Кто-то проведал о моем даре. Кто-то знал, когда я беспомощнее всего. И знал, где меня ждать, — добавил Тирас сумрачно.

Возможные последствия такого знания заставили нас замолчать. Уставившись в пустоту, мы напряженно размышляли. Наконец я покачала головой. Что-то не сходилось.

Если бы мой отец прознал, что ты Перевертыш, он бы немедленно тебя выдал. Ему незачем играть в эти игры.

— Да. А Палата лордов не стала бы терять время, пытаясь сорвать свадьбу.

Мое сознание посетила предательская мысль, и я высказала ее, не задумываясь, как она может быть истолкована.

А что, если это Кель пытался защитить тебя… от меня? Разве есть способ лучше, чем удостовериться, что я никогда не стану королевой?

Тирас уставился на меня с искренним ужасом, после чего прикрыл глаза, словно эта мысль причиняла ему боль.

— Думаешь, это Кель? — глухо спросил он, внезапно обнаружив собственную ранимость.

Я задумалась о его брате, его единственном друге. Кель меня не любил. Но любил Тираса. В этом я не сомневалась. Если это Кель… Его мотивы были чисты. По лицу короля пробежала тень облегчения. Однако уже в следующую секунду его челюсть напряглась, а глаза сузились.

— Если это Кель, он за это ответит.

Я надеюсь, что это он.

— Почему? — удивился Тирас.

Потому что он бы никогда не причинил тебе вреда. Но если это кто-то другой…

— Наши беды только начинаются, — завершил король мою мысль.

Я кивнула.

— В подземелье высоко на стене есть решетка, ведущая во двор. Я слышал через нее, как дали сигнал к началу шествия, но никто не услышал моих криков и так и не пришел за все время, что я там сидел.

Как тебе удалось выбраться?

— «Прилетите с каждой ветки, разомкните прутья клетки», — процитировал король с улыбкой.

Ты меня слышал?

— Уже в сумерках решетка неожиданно выскочила, и я услышал, как за стеной кричат птицы. Множество птиц. Я переродился, и кандалы, слишком широкие для орлиных лап и крыльев, спали. Тогда я вылетел через люк и стал одной из тысяч птиц, которых ты призвала к собору. Я думал, что опоздал.

А я думала, что ты не можешь переродиться. Поэтому решила ждать… пока у тебя не получится.

— Упрямая женщина, — пробормотал король, хотя его лицо разгладилось, а глаза потеплели.

Я не знала, что еще делать. Лорды злились. Люди… надо мной насмехались, и я хотела только стать невидимой, как обычно.

Тирас поднял руку из воды и кончиками пальцев коснулся моего подбородка.

— Тебя легко проглядеть. Такая тихая, бледная и тоненькая. Но теперь, когда я узнал эти серые глаза, эти тонкие черты и бледно-розовые губы, я не хочу смотреть ни на кого другого. Мой взгляд повсюду будет следовать за тобой.

Я не удержалась от еще одного признания. Зато тебя… проглядеть… невозможно. У Тираса перехватило дыхание, и я впервые сама подалась к нему, вжалась губами в губы и обхватила лицо ладонями. Несколько секунд он позволял мне вести, испытывая и искушая его. А затем поднялся и вынул меня из воды, словно нимфу из моря. После этого меня познали еще раз.

* * *

Отец покинул Джеру без единого слова. Может, смирился с тем фактом, что королем ему не бывать, а может, удалился в свою крепость зализывать раны и строить новые интриги.

Лорды из Инука, Янды и Квандуна уехали через два дня после свадьбы, но леди Фири, лорд Голь и лорд Бин Дар задержались в Джеру еще на неделю, отчего все чувствовали себя неловко, а Тирасу пришлось принять такие меры по обеспечению моей и своей безопасности, каких в замке раньше не видели.

Почему мы вообще должны их терпеть? — спросила я Тираса во время вечерних увеселений, пока наш взор тешили танцоры и менестрели. Мне страстно хотелось избавиться от тяжелой короны и тайных переглядываний и перешептываний Палаты лордов, которые вились по залу, точно змеи.

— Они лорды Джеру, хозяева земель, которыми их династии правили с сотворения мира. А ты хотела бы убить их во сне, моя кровожадная гарпия? — пробормотал Тирас с едва заметной усмешкой.

Я подумала о муже, о том, как его заковали голого в кандалы и бросили в подземелье, и с трудом удержалась от искушения кивнуть. Тирас допросил Келя при первой же возможности. Я при этом не присутствовала, но чувствовала волну возмущения и обиды, которая взметнулась от воина, даже когда он внешне спокойно клялся брату в верности. Тирас ему поверил. И я поверила, хотя мое сердце и желало иного.

Они мечтают тебя сместить.

— Я король, но опираюсь на поддержку провинций. Если они восстанут против меня, против Джеру, королевство в его нынешнем виде перестанет существовать. Они посадят на трон марионетку. Кого-то, кем будет легко управлять.

Вроде моего отца.

— У меня сильная армия. Верные солдаты. Но они набраны из разных провинций и клялись защищать всё Джеру, а не только короля.

Нас прервал Кель, за которым следовала посланница из Фири. Она дважды присела в глубоком реверансе — сперва перед королем, потом передо мной, — как бы невзначай продемонстрировав прекрасный бюст. Кель занял привычное место рядом с Тирасом, и леди Фири протянула мне руку.

— Вы удостоите нас честью, ваше величество?

Я увидела у нее за спиной длинный ряд дам, выстроившихся для традиционного танца, и яростно замотала головой.

— Это обычай, — возразила она, очаровательно надув губки и схватив мою ладонь. — Вы должны!

Но я не умею, — обратила я к Тирасу беспомощный взгляд.

— Ты королева Джеру, а значит, непременно должна участвовать в танцах, — заявил он с лукавой усмешкой. — Не беспокойся, у леди Фири ты в надежных руках.

В итоге я привлекла своим сопротивлением больше внимания, чем если бы согласилась сразу. Я покорно встала и заняла указанное место среди развевающихся юбок, рукавов и лент.

— Вы знаете этот танец, ваше величество? — невинно поинтересовалась леди Фири.

Я покачала головой.

— Тогда повторяйте за мной. Все очень просто.

Менестрели ударили по струнам, и я немедленно узнала мелодию. Это была та же песня, которую пела моя мать, а до нее — ее мать, а до нее — ее мать. Традиционная песня джеруанских женщин. Она служила непременным атрибутом всех празднеств и ритуалов, но за двадцать весен мне выпало преступно мало поводов для веселья, и теперь эта музыка казалась давно потерянной сестрой, родной и все же незнакомой.

Я старательно повторяла грациозные шаги и повороты своей наставницы, покачивала вслед за ней руками и бедрами, но мой разум блуждал по лабиринтам памяти. Я вспомнила слова еще до того, как женщины затянули песню, хотя и не могла присоединиться к их торжественному хору.

Дочь Джеру, дочь Джеру,
Кто там едет поутру?
Пробил час, летит гонец,
Ждут невесту под венец.

Эти нехитрые строки звучали у меня в памяти глубоким и нежным материнским голосом, словно она выпевала из прошлого мое будущее. Я кружилась, не зная шагов, и танцевала, не представляя, какое движение идет следующим. При очередном повороте я поймала за мельтешением рукавов и подолов взгляд Тираса, и голос у меня в памяти стал предостерегающим.

Крепки мачты корабля,
Верно сердце короля.
Дочь Джеру, дочь Джеру
Едет в церковь поутру.

Это была просто старая глупая песенка, песенка о том, как однажды в твои ворота постучится могущественный мужчина и сделает тебя своей принцессой — как будто в этом заключался предел мечтаний джеруанских женщин. Но она не давала мне покоя, словно моя мать, Рассказчица огромной силы, действительно претворила ее в жизнь. Она пела мне ее вместо колыбельной: «Пробил час, летит гонец, ждут невесту под венец…»

Пробил час, летит гонец.

Часа правды ожидай.

Девичья песня и материнское проклятие, которое она шепнула мне на ухо перед смертью, неожиданно слились для меня воедино.

— Ваше величество, вам нехорошо?

Леди Фири осторожно коснулась моей руки. Я осознала, что стою посреди зала как вкопанная, мешая движению остальных женщин. Я помахала ладонью перед лицом, показывая, что мне нужно на воздух, и леди Фири быстро кивнула.

— Выйдем в сад.

Я с благодарностью последовала за ней, стараясь держать подбородок как можно выше — в противном случае корона грозила съехать мне на глаза и уши. Я знала, что кажусь из-за этого высокомерной, но это было лучше, чем выставить себя на посмешище.

Сад утопал в ароматах последних летних цветов. Траву уже припорошили листья, воздух становился все более свежим и прозрачным. Зимой в Джеру было не так снежно, как в Корвине, Килморде или даже Билвике на востоке, но дни становились все темнее и короче, и солнце быстрее спешило скрыться за западными холмами, забирая с собой Тираса.

— Вы солгали, — заявила леди Фири беспечно. — Вы знали танец и прекрасно с ним справились. Наверное, вам хотелось удивить и порадовать короля?

Ее слова пробудили во мне непрошеные воспоминания и заставили залиться краской. Я неопределенно пожала плечами и кротко улыбнулась, изображая совершенную невинность.

— Знаете, вы очень милая. Я сперва этого не поняла, но теперь разглядела. Как думаете, мы сможем подружиться, леди Ларк? Вас ведь так зовут?

Я задумалась, можно ли ей доверять. Когда я ждала у алтаря, она выступила в мою защиту. И поддержала Тираса в его противостоянии с северными лордами. Кель был от нее без ума, а я отчаянно мечтала иметь подругу. Но ее глаза уж слишком часто задерживались на Тирасе, а разум теснили тщательно скрываемые слова, будто она тоже меня опасалась.

Я кивнула, подтверждая, что она может звать меня по имени. Леди Фири тут же склонилась к моему уху и заговорщицки прошептала:

— Кстати, я вас слышу.

Я отшатнулась, как от пощечины. Но она лишь рассмеялась — серебристый, хрустальный звук, от которого даже цветы приподняли свои головки.

— Когда вы говорите, я слышу ваш голос у себя в голове. Тогда на пиру вы спросили, не хочу ли я еще вина. Вы думали, будто я вас не узнала.

Я смотрела на нее беспомощным взглядом, не желая ни в чем признаваться. Леди Ариэль мягко приложила пальчик к пульсирующей жилке у меня на шее.

— Не волнуйтесь. Род Фири тоже берет начало от Одаренных. У меня есть свои постыдные секреты. Ваша мать была из инукского дворянства, не так ли?

Я не ответила.

— Вся династия Инук произошла от первой Рассказчицы. Инук и Янда. В Килморде тоже были Одаренные, но вольгары уничтожили большинство из них. Некоторые думают, что вольгары — потомки первого Перевертыша. Правда, тот был волком, а вольгары — птицы…

Голос девушки звучал буднично и даже весело, хотя она не убирала руки с моей шеи, мягко придерживая, почти лаская.

— А другие считают, что вольгары были созданы из грифов. И я склонен верить в это после того, как столкнулся с ними в битве. Род Бин Дар произошел от Пряхи, как и Квандун. Все это — часть нашей истории, — раздался позади негромкий голос Тираса.

Я не услышала и не почувствовала его приближения — из-за стучащей в висках крови и пальцев леди Фири у меня на горле. Девушка тут же убрала руку и обернулась со скромной улыбкой. За Тирасом маячил Кель — его верная тень в эти тревожные дни.

— Его величество совершенно прав. — Леди Ариэль склонила голову. — Но Корвин и Дейн произошли от воина, который поразил дракона-Перевертыша. В их жилах нет дара. Вот почему Дейн столетиями удерживает трон, а Корвин — следующий в очереди на престол. Нет дара. Нет изъяна.

Она посмотрела на меня и подмигнула.

— Но затем династии начали скрещиваться, кровь смешалась, и все пошло не так. Вы согласны, Кель?

Она улыбнулась ему игриво. Или даже провокационно, я не была уверена. Леди Фири казалась дружелюбной и расслабленной, но слова, которые произносили ее губы, очевидно отличались от тех, что роились в этой кудрявой головке. Ее что-то тревожило. И похоже, этим чем-то была я.

— Без сомнения. Но король происходит из Дейна. И я тоже. Мы оба… лишены изъяна, — добавил Кель после секундной запинки.

Леди Фири скользнула к нему, повернувшись спиной ко мне и Тирасу, будто мы были старыми друзьями. Затем она привстала на цыпочки и почти коснулась губами уха Келя. Я не должна была услышать ее следующие слова, но они настигали меня повсюду и, как обычно, нашли и теперь.

— Но мы все знаем, что это не так, верно?


Глава 23

ЛОРДЫ И ЛЕДИ НАКОНЕЦ покинули Джеру. После их отъезда в замке воцарился относительный мир, но в последовавшие за свадьбой дни и недели Тирас потерял последний покой. Время словно ускользало от него. Он почти не спал и постоянно пребывал в движении, а если ненадолго и останавливался, то только чтобы выслушать жалобы, вынести справедливый приговор или наставить меня в очередном вопросе управления. Учеба казалась бесконечной. Тирас повсюду таскал меня за собой, показывая и объясняя, а если я выказывала усталость или недовольство, лишь вскидывал темные глаза и напоминал, что я теперь королева и мне «многому нужно научиться». Он умудрялся выводить меня из себя, даже когда я делала все, чтобы заслужить его одобрение.

Ночами Тирас покидал меня ради неба, а тусклый осенний рассвет все чаще не мог превратить его в человека. Я по возможности коротала время за чтением и письмом, но тосковала по нему с такой силой, что каждая разлука казалась вечностью, а возвращение становилось поводом для праздника. Во тьме или на свету, в огромном тронном зале или в уединении нашей спальни он был жестким, но нежным, надменным, но предупредительным и занимался со мной любовью так свирепо и ненасытно, что мне не оставалось ничего, кроме как подчиняться его воле, хотя я изобретала все новые способы бросать ему вызов.

Раз в неделю, если Тирас не исчезал в облаках, я принимала вместе с ним длинную череду жалобщиков. Тирас выслушивал детали дела и, быстро вынеся вердикт, подзывал следующего. Большинство его решений принимались с уважением, хотя несколько человек пытались спорить, а один даже плюнул ему под ноги, прежде чем стража спохватилась и вывела наглеца.

Через две полных луны после свадьбы перед королем предстала женщина в цепях. Ее лицо и одежда были грязны, словно ее волокли по улицам. Мужчина, который ее привел, гордо выступил вперед и заявил, что поймал Целительницу. Я взглянула на кандалы, сковывавшие запястья женщины, на глухую тоску в ее глазах и прервала допрос таким мысленным криком, что Тирас поморщился. Вели этому человеку ее освободить!

— Какие у тебя доказательства? — спросил король, не обращая на меня внимания.

Она лечит людей? В этом ее преступление?! Меня переполнял гнев, но Тирас даже не повернул головы. Он продолжал терпеливо слушать мужчину, который описал два разных случая, когда Целительница возложила руки на его умирающих детей и те чудесным образом выздоровели.

— Это правда? — спросил Тирас женщину, которая едва приподняла голову.

— Да, — ответила она тихо.

Мужчина, который ее привел, демонстративно бросил цепи к подножию трона.

— Она колдунья, ваше величество, — пробормотал он со страхом. — Даже стоять с ней рядом не хочу.

— Где дети, которых она исцелила? — спросил Тирас.

Мужчина обернулся, и из очереди вышла женщина с двумя малышами.

— Это твои дети? Зачем ты их сюда привел? — В голосе короля послышалось недоверие, но я уже не могла обуздать кипевший во мне гнев. Он окрашивал воздух вокруг алым, и меня удивило, что его больше никто не видит.

— Они выздоровели неестественным образом. Я хочу, чтобы вы велели ведьме снять проклятие, — заявил мужчина.

Он хочет своим детям смерти? — спросила я, и Тирас бросил на меня предупреждающий взгляд, приказывая сидеть тихо.

— Я не могу этого сделать. Я исцеляю, а не причиняю вред. Не в моей власти снова сделать их больными, — объяснила женщина с такой усталостью, будто повторяла это уже в тысячный раз.

— Почему ты исцелила их, если знала, что это запрещено законом? — обратился к ней Тирас.

— Потому что… могла. Было бы жестоко смотреть на их мучения и не облегчить их, если это в моей власти, — слабо возразила Целительница.

— Подведите сюда детей, — велел король.

Женщина — очевидно, их мать — заторопилась к трону. Малыши с круглыми от страха глазами цеплялись за ее юбку.

— Сейчас они совершенно здоровы? — спросил Тирас женщину, чей взгляд метался между королем и мужем.

— Да, — прошептала она.

— Ты хочешь, чтобы они снова заболели?

— Нет, ваше величество. Но я боюсь.

— Чего ты боишься?

— Что она забрала у них что-то.

— В обмен на свое лечение?

Мать кивнула.

— И что, по твоему мнению, она забрала? — спросил Тирас.

— Их души, — пролепетала женщина с мокрыми от слез глазами.

— Ты взимала плату за лечение? — обратился Тирас к Целительнице, которая тут же в ужасе замотала головой.

— Нет, сэр. Я могу только исцелять, но не проклинать. Я не владею даром Рассказчицы.

Тирас, отпусти ее. Голова женщины дернулась в мою сторону, а глаза расширились. Она явно меня услышала.

— Что велит правосудие? — спросил Тирас мать, в то время как его рука снова сжала мою в предостерегающем жесте.

— Забить ее камнями! — выкрикнул мужчина, и его супруга вздрогнула.

— Ты просила эту женщину исцелить твоих детей? — спросил король трясущуюся мать.

— Да, — прошептала она.

Отец застонал и с пылом принялся оправдываться перед Тирасом.

— Она околдовала мою жену! Мы были напуганы. Мы боялись, что наши дети умрут!

— Быть Целителем незаконно, — спокойно напомнил Тирас. — Так же, как и обращаться к их услугам. Наказание одно.

В зале воцарилась гробовая тишина. Мужчина начал дрожать.

— Что велит правосудие? — повторил Тирас, на этот раз обращаясь к отцу. — Я предоставлю решать тебе. Но, какое бы наказание ни получила Целительница, твоя жена получит то же самое.

Казалось, мужчину потряс такой поворот событий. Он растерянно посмотрел на детей, затем на плачущую жену и Целительницу, которая сейчас была полностью в его власти.

— Я… отзываю… свои обвинения, — пролепетал он наконец.

— Как пожелаешь, — кивнул Тирас. — Сними цепи.

Мужчина подчинился, более ни разу не подняв глаз, после чего отвесил несколько раболепных поклонов и поспешил увести семью из зала.

— Ступай, Целительница, и не твори зла, — отпустил ее Тирас традиционной фразой, глядя почему-то на Келя.

Между братьями что-то проскочило, и когда Целительница вышла из зала, Кель последовал за ней.

* * *

В ту ночь я так и не дождалась Тираса. Я лежала в темноте с закрытыми глазами, натянутая, как струна. Я знала, куда ушел Кель. Он догнал Целительницу и предложил ей убежище в стенах замка. Возможно, прямо сейчас она спала в моей старой комнате — той, где я училась читать и где Тирас рисовал на стенах.

Если не обращать внимания на лохмотья и грязь, Целительница была довольно милой. Даже красивой. У нее были длинные темные волосы и оливковая кожа — две черты, которые нравились Тирасу, по словам Келя. И которых была совершенно лишена я. Она будет ему полезна. Возможна, она сумеет излечить короля — и на этот раз взыщет плату. Возможно, вместо души она потребует его сердце.

Я откинула одеяло и принялась одеваться, не обращая внимания на растрепанные чувства и волосы. Шагая по замку, я силой мысли распахивала двери и зажигала канделябры. Оставалось лишь надеяться, что Тирас сейчас в поднебесье, а не там и не так, как уже нарисовало мне мое воображение. В итоге я нашла его с Келем в библиотеке, от пола до потолка заставленной книгами. Я часто бывала здесь после замужества, комната уютно пахла мудростью, словами и Тирасом — Тирасом, который теперь протянул мне руку в знак приветствия. Я не тронулась с места, чтобы пожать ее, и король опустил ладонь. Кель посмотрел на нас по очереди с пониманием, взбесившим меня.

— Хватит пялиться на мою жену, Кель, — неожиданно заявил Тирас, словно я была непристойно одета.

Я стояла босиком, с распущенными волосами, но была вполне одета и не собиралась извиняться и не испытывала стыда за свое вторжение. Впрочем, из вежливости я мысленно обратилась сразу к обоим.

Если ты пойдешь к Целительнице, я хочу при этом присутствовать.

— О чем ты говоришь? — медленно спросил Тирас.

О той, которую судили сегодня. Тирас вскинул брови, будто удивленный, и сердце у меня в груди подпрыгнуло, истолковав это удивление в качестве признания. Я знаю, что Кель пошел за ней. Тот чертыхнулся, и Тирас откинулся на спинку кресла, глядя на меня из-под полуопущенных век. Она здесь? В замке?

— Нет, — ответил он. — Но мы знаем, где она.

Воин снова выругался, и Тирас кратким приказом отослал его прочь, по-прежнему не сводя с меня глаз. Я дождалась, пока за Келем закроется тяжелая дверь.

Я не позволю списать меня со счетов.

— Что?

Возможно, она сумеет тебя исцелить. Я — нет. Но я не позволю мной пренебречь.

— Так вот к чему все это, леди Дейн?

Она может быть полезна тебе. Я уже исчерпала свою полезность?

— Ты даже не представляешь, насколько мне полезна. Ты выносишь для меня ребенка. Сына, который станет королем.

Ухмылка на его лице привела меня в такую ярость, что я на мгновение потеряла способность мыслить связно. Самодовольный… осел… невероятно! Я стояла, сжав кулаки, стиснув зубы и из последних сил сдерживаясь, чтобы на него не броситься.

Тирас со смехом поднялся, и я поняла, что он дразнил меня нарочно.

— Ты только посмотри на себя! Стоишь тут, как чертова ледяная статуя. Но под этим льдом скрывается огонь. Я чувствую его. — И он склонился ко мне. — Ты так стараешься выглядеть равнодушной, но я-то знаю, что это не так.

Я не оружие и не твоя племенная кобыла! Хочешь меня использовать? Черта с два!

Он нагнулся ниже, нахальный и всезнающий.

— Не дашься?

Теперь Тирас стоял так близко, что мне приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо. Наши тела ничуть не подходили друг другу: я была такой маленькой, что его бедра касались моего живота, а нижние ребра вжимались в грудь. Он стоял с опущенными руками, подавляя меня одними своими масштабами, и это выводило из себя особенно. Думаешь, если ты крупнее меня, то можешь меня подчинять?

— Мне не нужно тебя подчинять. Ты это знаешь. И я знаю.

Я твоя жена, но буду поступать, как МНЕ угодно, — вскипела я, и в голове само собой сложилось заклинание.

Пояс, вылети из брюк,
Погоняй его вокруг.

Ремень Тираса змеей выскользнул из брюк, изогнулся в воздухе и звонко хлестнул его хвостом. Глаза короля округлились, и он пошатнулся, пытаясь одной рукой поймать непокорный кусок кожи, а другой удерживая спадающие штаны. Но я еще не закончила.

Соскочи с ноги, сапог,
И отвесь ему пинок.

Тирас рухнул на спину. Казалось, его сапоги зажили отдельной жизнью: не только слетели с ног, но и принялись выплясывать по полу, мимоходом попинывая зад и бедра хозяина. Тот взвыл в бессильной ярости.

— Ларк!

Поднимись с груди, туника,
И избавь меня от крика.

Туника немедленно поползла вверх — как если бы Тирас задирал ее, чтобы снять, — и послушно скрыла красное от гнева лицо. Я начала хохотать. Я просто не могла удержаться. Тирас сидел на полу библиотеки в приспущенных штанах, с ног его свисали носки, на голову была намотана туника, а вокруг увивались, пиная и щелкая хозяина, сапоги и ремень. Развеселившись, я не заметила, как король вслепую вытянул руку и дернул меня за юбки. Я повалилась рядом.

— Отзови свою свору, Ларк! — промычал он, и я захохотала еще пуще — даже когда он упал на меня сверху и принялся доблестно сражаться с туникой, которая по-прежнему обвивала его голову.

В конце концов я тоже получила пинка от пошедшего вразнос сапога, чудом увернулась от ремня и решила, что пора заканчивать. Я быстренько сочинила отменяющее заклятие, и Тирас разразился потоком брани, когда туника внезапно оставила попытки удушения, а ремень и сапоги шлепнулись на пол как ни в чем не бывало.

Высвободившись, король уперся ладонями в пол по сторонам моего лица. Из обнаженной груди вырывалось тяжелое дыхание, белые волосы почти скрыли глаза. Теперь он всем телом вжимал меня в ковер, не давая ни шелохнуться, ни толком вздохнуть, но, даже полностью обездвиженная, я ощущала себя победительницей. Ты не ранен, муженек?

Его взгляд пылал гневом целых три секунды. После чего вокруг глаз разбежалась сеть морщинок, а губы изогнулись. Тирас рассмеялся вместе со мной, однако не сделал попытки отстраниться.

— Насладилась, да?

От души!

— Скажи-ка, женушка, а есть такое заклинание, чтобы быстро тебя раздеть? — прошептал он, продолжая улыбаться и щекоча дыханием мое лицо.

Я почувствовала, как щеки заливает краска, и закрыла глаза, пытаясь успокоиться, хотя в голову уже пришел стишок, позволяющий раздеть нас обоих.

— Ты выносишь для меня ребенка, — пообещал Тирас снова, и на этот раз веселье в его голосе смешалось с решительностью.

Я распахнула глаза. Его губы скользнули по моим — вверх и вниз, словно кисточка по холсту, — отчего у меня начало покалывать ладони, а внизу живота появилось странное тянущее чувство. Тирас не увеличивал темпа или давления, умудряясь одновременно говорить и целовать меня.

— Ты столько всего можешь — исцелять, убеждать, разрушать, но хочешь, чтобы я поверил, будто ты ничего не чувствуешь. Я знаю, что это не так.

Я многое могу, но ты меня ломаешь.

— Только твои стены, Ларк.

Тирас углубил поцелуй, словно знал, что я прячусь от него там, внутри. У меня поджались пальцы ног, в то время как все тело дернулось ему навстречу, хоть я и отворачивала голову, сопротивляясь уже из чистого упрямства. Тирас переместился ниже и принялся целовать мою шею, не прекращая шептать.

— Я сказал однажды, что ты похожа на лед. И это так… Серебряная, совершенная, сверкающая. И твердая… Ты такая твердая, Ларк. Мне хотелось бы, чтобы ты была иногда мягкой. Чтобы ты меня впустила.

Он просил так обезоруживающе, но я знала, что он говорит не столько об интимной близости, сколько о стенах, за которыми я постоянно от него скрывалась.

Я покачала головой. Если я тебя впущу, от меня ничего не останется. Я и есть этот лед. Холодные неприступные стены. Тирас поцеловал мою грудь и перенес вес на бок, чтобы иметь возможность ласкать меня одной рукой. Я сжала кулаки, пытаясь сдержать разгорающийся под кожей огонь.

— Коснись меня, Ларк, — велел он и игриво укусил мой кулак, побуждая разжать пальцы.

Когда я тебя касаюсь, то перестаю существовать. Тирас застонал и скатился с меня, будто устав от попыток пробиться сквозь стену моей обороны. Затем натянул тунику, вдел ремень в штаны и принялся надевать сапоги.

— Ради всех богов, женщина! Ты не перестаешь существовать. Ты просто меняешься.

Я тоже села, уже тоскуя по его теплу и теряясь в догадках, как дать ему то, что он хочет, но при этом не сдаться. В конце концов я осторожно провела пальцами по его щеке, и Тирас замер, словно мое примирительное прикосновение было последним, чего он ожидал.

Но зачем мне меняться, Тирас? Почему ты так отчаянно хочешь меня сломить?

— Потому что под твоим льдом скрывается огонь, — просто ответил он. — И мне нравится этот огонь.

Я ощущала его напряжение как жар. Он пылал каждую минуту жизни, и эта энергия оплавляла мои границы — одна прозрачная капля за другой. Я помотала головой, с трудом удерживаясь от слез, но мешая ему встать. Нет. Подо льдом только море слов. Тирас замер, пораженный, в одном сапоге.

Ты когда-нибудь задумывался, что это может быть к лучшему? Что я немая. Если я так орудую словами, не произнося ни звука, что случится, когда они вырвутся на волю? Я боюсь себя, Тирас. Для меня это было такое огромное признание, такая колоссальная брешь в моей защите, что я опустила глаза и спрятала лицо в ладонях. Мне требовалось время, чтобы восстановить самообладание. Но Тирас уже оплел пальцами мои запястья и потянул их на себя, заставляя поднять взгляд.

— Ты меня не пугаешь, — прошептал он. — Порой огорчаешь. Выводишь из себя. Но не пугаешь.

Пока.

— И никогда не испугаешь. У тебя добрая суть, леди Дейн. Да, характер не сахар, но сердце доброе.

Он отпустил мои запястья и поднялся на ноги, затягивая ремень. Мне захотелось закричать, схватить его, притянуть обратно. Я была ужасной женой и ужасной королевой. Он собирался подарить мне ребенка, а я устроила из этого эпическое сражение, хотя сама ничего не желала так отчаянно, как зачать с ним наследника.

Тирас?

— Да? — вздохнул он, заправляя тунику в брюки спиной ко мне.

Ты меня поцелуешь? Он обернулся, и уголки его губ тронула почти нежная улыбка.

— Как-то раз ты сказала, что никогда не попросишь о поцелуе.

Я состроила гримасу.

— Тебе нравится, когда я тебя целую?

Да. Улыбка Тираса стала шире, но он не тронулся с места, заставляя меня неуютно ерзать на месте. Просить. Я взглянула на него снизу вверх, признавая свое поражение. Когда ты целуешь меня медленно… и долго… мне легче…

— Впустить меня? — закончил он мысль.

Да. Последнее слово было не более чем вздохом, но я тут же залилась краской. Тирас потянул меня с ковра и обвил руками, баюкая, — точно так, как я и хотела. Я подняла лицо, закрыла глаза и наощупь нашла его губы. И он целовал меня долго-долго.


Глава 24

В ТОТ ВЕЧЕР ТИРАС не превратился в птицу. Ночь словно утягивала его, подтачивая волю, пока сопротивление короля не ослабевало. В полнолуние, под яркими белыми лучами, он сражался дольше, но даже тогда страдал, оставаясь в человеческом обличье, а дневного света уже не хватало, чтобы восстановить его силы. Я могла облегчить его боль и придать выносливости для дальнейшей борьбы, но мои слова и его воля все хуже справлялись с мощью его дара.

Зачастую я просыпалась в одиночестве за много часов до рассвета. Холодная темнота спальни делала отсутствие Тираса еще более тяжелым и удручающим. Моя жизнь превратилась в маятник, который метался между немыслимой радостью и нестерпимым напряжением. Я только и делала, что ждала короля, праздновала его возвращение и вскоре снова его теряла. В отличие от настоящего маятника, этот импульс не затухал, а углублялся с каждым днем. Тирас покидал меня все на дольше, а наши встречи становились реже и короче.

Проснувшись наутро после приемного дня, я увидела на балконе редкую картину — теплые солнечные лучи и орла, замершего на перилах. Я осторожно приблизилась к нему с вытянутой рукой и тоской на сердце, надеясь, что человеческая память возобладает над птичьим сознанием. Орел позволил мне дотронуться до шелковых перьев на своей белой шапочке, после чего скосил глаза в сторону западного леса и, снявшись с перил, расправил крылья. Я осталась беспомощно смотреть ему вслед.

Три дня я ждала возвращения короля. А на рассвете четвертого, когда Тирас так и не появился, отправилась за Келем. Я была намерена разыскать Целительницу, за которой он проследил после суда. Я быстро оделась и причесалась, чтобы ускользнуть из комнаты прежде, чем крепость проснется. Сны ее обитателей источали невесомые слова, которые согревали воздух, и я прислушивалась к ним, пока разматывала тонкую нить напряжения, тянувшуюся за Келем повсюду, куда бы он ни шел. В итоге я обнаружила воина в конюшнях. Казалось, он был почти рад получить от меня задание.

Как выяснил Кель, Целительница жила в маленьком поселении под названием Нивея, которое располагалось на дне обмелевшего древнего моря к западу от Джеру. Тогда после суда Кель отправился за девушкой, следуя за ней на небольшом расстоянии. У западных ворот она смешалась с потоком ремесленников, которые возвращались домой после рабочего дня в городе. Ее скромное жилище было окружено такими же домами мастеров — ювелиров, гончаров и каменотесов, — предпочитавших жить и трудиться вне защиты городских стен.

Мы дождались заката, переоделись в простую одежду и выскользнули за ворота. Мое лицо и волосы скрывала плотная вуаль, а перед нами, балансируя с корзиной на голове, семенил Буджуни. Отвлекающий маневр удался на славу: тролль по-прежнему оставался диковиной для горожан, и мы без труда затерялись на его фоне. Покинуть Джеру было легче, чем вернуться обратно: если бы мы не успели до закрытия ворот, Келю пришлось бы разоблачить себя перед стражей. Впрочем, сейчас нас больше волновало, что Целительница каким-то образом прослышит о нашем приближении и затаится.

— Ее высыпала встречать чуть не вся деревня. А семья вообще была вне себя от радости, — пробормотал Кель, и я расслышала в его голосе тень сожаления. — Если пройдет слух, что королева в Нивее, все сразу подумают худшее.

Его опасения не были беспочвенными. Когда мы добрались до дома Целительницы, гнездившегося среди утесов на изборожденном пещерами дне, воздух вокруг уже звенел от тревоги — почти такой же оглушительной, как вопли вольгар. Нас заметили и узнали. Она знает, что мы здесь. Кель рывком бросился вперед и достиг двери дома как раз в ту секунду, когда через нее попыталась выскользнуть хрупкая фигурка. На пороге завязалась борьба: девушка отчаянно извивалась и брыкалась, пытаясь освободиться. Кель чертыхнулся, когда она проехалась ему длинными ногтями по щеке, и та удвоила усилия.

— Эй, мы с миром! — воскликнул Буджуни, торопливо поднимая пухлые ладошки.

Ты слышишь меня, Целительница? — спросила я так громко, как могла. Она немедленно замерла, глядя на меня круглыми от ужаса глазами и словно пытаясь убедить себя, что мой голос в ее голове — лишь плод воображения.

— Д-да, — выдавила она. — Вы королева. Вы сказали королю меня отпустить.

Ты не сделала ничего плохого.

— Вы королева, — повторила она, и ее слова окрасились тем же смятением, которое царило у меня в груди. Да, я была королевой — и прямо сейчас плохо представляла, что творю.

Мы не причиним тебе вреда. Нам нужна твоя помощь. Мы можем поговорить… внутри? Мы уже привлекли внимание нескольких зевак и не могли дольше оставаться на улице. Кель так и не ослабил захвата, и теперь девушка почти висела в его объятиях.

Наконец она кивнула, и я сделала Келю знак ее отпустить. Он поставил ее на ноги и втиснулся между нами, не подпуская Целительницу ко мне близко. Та направилась в дом, но, проходя мимо воина, мимолетно коснулась его щеки и что-то прогудела. Кровоточащая царапина от ногтей тут же исчезла. Кель чертыхнулся и схватился за меч, но Целительница не удостоила его еще одним взглядом. Она уже продемонстрировала свою силу и одновременно проявила милосердие.

Изнутри каменный домик был таким же маленьким и опрятным, каким выглядел снаружи, — спальня да кухня, вот и все. Я не стала садиться, и Кель замер в дверях, будто на случай западни. Целительница обратила на меня светлые глаза — голубые, как у Келя, и странно контрастировавшие с черными волосами и оливковой кожей. Я тут же показалась себе бесцветной и на мгновение ощутила приступ неуверенности, прежде чем вновь надела ледяную броню и сосредоточилась на стоящей передо мной задаче.

— Вы… как я? — спросила девушка.

Одаренная? Она ахнула, словно всю жизнь избегала этого слова, которое я произнесла так запросто.

— Да, Одаренная.

Верно.

— Ваше величество, — рыкнул Кель, и Буджуни у меня под боком оцепенел.

Я не могу от нее это скрыть, Кель. Воин буквально расплескивал вокруг недоверие, смешанное со страхом перед тем, чего он был приучен бояться. Девушка коротко взглянула на него и вытянула руку, словно желая облегчить его беспокойство. Кель набычился, и она опустила ладонь.

— Я лечу людей. А… вы? — спросила она, снова поворачиваясь ко мне.

Я Рассказчица, хотя в некоторой степени владею и даром исцеления.

— Рассказчица, которая не может говорить?

Я не хотела делиться с ней своей историей и лишь кивнула, не удостоив ее объяснений. Целительница нахмурила брови.

— Зачем вы здесь, ваше величество? Меня опять арестуют?

Я не была уверена, как лучше продолжить разговор, чем поделиться из вороха своих секретов.

— Зачем вы пришли? — настойчиво повторила девушка.

Королю нездоровится.

— И вы не можете его вылечить?

Нет. Не могу. Правда камнем легла мне на грудь, и Целительница склонила голову, словно услышав мою беспомощность.

— Вы хотите, чтобы я его вылечила. — Это был не вопрос.

Я снова кивнула. Девушка прикусила губу, переводя взгляд с меня на Келя и Буджуни.

— Если я помогу, что получу взамен?

Кель фыркнул, будто перед нами стояла типичная вымогательница. Но я понимала ее мотивы. А чего ты хочешь?

— Защиты. Снисхождения. И не только для себя, а для всех, кто такой же, как я. Как мы.

Она просила меня спасти всех Одаренных, в то время как я не могла спасти даже Тираса. И все же я не раздумывала ни секунды. Я сделаю все, что в моих силах. Это было большее, что я могла предложить, и Целительница, видимо, поняла. Она кивнула, и я наконец перевела дух.

— Чем болен король?

Я снова засомневалась, боясь поделиться чем-то, что уже не смогу забрать — и что поставит под угрозу Тираса и саму юную Целительницу, обремененную непосильным знанием. Король… тоже, как мы. Она замотала головой.

— Не понимаю.

Он Одаренный. Девушка недоверчиво вскинула на меня глаза.

— Сын короля Золтева — Одаренный? — изумилась она. После чего захохотала — громкий, нервный смех, исполненный скорее горечи, чем веселья. — Воистину, боги не лишены чувства юмора. Должно быть, старый король сейчас вертится в аду.

— Старый король был моим отцом, и лучше бы тебе об этом помнить, — прошипел Кель, оскалив зубы.

Целительница обратила на него стальные глаза:

— А вот это меня почему-то не удивляет.

Король Тирас не похож на своего отца, — заверила я ее поспешно.

— Нет? Я не была бы в этом так уверена. — Целительница не отводила взгляда от Келя, словно поведение воина ставило под сомнение и благородство его сводного брата.

Мне ничего не оставалось, кроме как выдать правду. Его поглощает ипостась Перевертыша.

— Быть Одаренным — это не болезнь, — возразила девушка, повторив то же самое, что я сказала однажды Тирасу: «Я не могу починить то, что не сломано».

Я лишь прошу тебя попробовать, — взмолилась я, и она посмотрела на меня с откровенным сомнением.

— Сделаю, что смогу, ваше величество.

* * *

Целительницу звали Шенной, и, верная своему слову, через четыре дня она пришла вместе с Келем в Джеру. Тогда же вернулся и Тирас, хотя его глаза изменились. Обычно они имели такой темный оттенок карего, что казались почти черными. Теперь же зрачок обрамляла теплая янтарная радужка. Глаза орла.

— С волосами произошло то же самое. Однажды я превратился в человека, а они нет. Остались белыми, как перья орла. Скоро у меня будут когти вместо пальцев и крылья вместо рук. — Голос короля был спокоен, но в золотых глазах металась тревога.

Когда Целительница спросила разрешения до него дотронуться, он кивнул, не сводя с меня взгляда. Я была против, и он это знал.

— Упрямая женщина, — прошептал Тирас, и прутья, окружавшие мое сердце, сжались до такой степени, что я не смогла вздохнуть.

Целительница принялась водить ладонями по его вытянутым рукам. При этом глаза ее были закрыты, лицо расслаблено. Работая, она едва слышно гудела: мягкий низкий звук, не отклоняющийся от ноты — словно лютня с единственной струной.

— Это еще зачем? — пробормотал Кель.

Шенна распахнула глаза, но продолжала гудеть еще несколько секунд, водя руками над Тирасом.

— Это звук, который издает его тело, — объяснила она буднично, и хотя внешне нота смолкла, я продолжала слышать ее в голове Целительницы, будто господствующее слово деревьев и птиц. — На этой ноте его тело исцеляет себя, а я просто ей подпеваю, ускоряя выздоровление.

Я взяла Тираса за руку и точно так же закрыла глаза, вплетая свои слова в напев Шенны и приказывая телу короля вновь стать цельным.

— Я не могу его вылечить, — сказала девушка внезапно.

Тирас даже не вздрогнул. Кель принялся расхаживать по комнате, а я чуть не ударилась в слезы. Почему? Мой вопрос прозвучал как крик, и Тирас поморщился.

— Потому что он не болен. Его тело звучит здоровьем и силой.

— Но он становится чем-то иным. И это происходит все чаще и чаще, — возразил Кель, маскируя за злобой страх.

Шенна покачала головой:

— Я знаю многих Перевертышей. Но их дар не выглядит… так. Это всегда собственный выбор.

— Ты знаешь многих? — Тирас поднял на Целительницу свои странные золотые глаза.

— Да, — кивнула она, доверяясь ему. Доверяясь нам.

— Приведи их ко мне, — велел Тирас, и Шенна взглянула на меня в поисках поддержки.

Я могла лишь беспомощно пожать плечами в ответ. Я понятия не имела, что он задумал.

— Нет, — сказала она наконец, помотав головой. — Они никогда не согласятся.

— Тогда отведи меня к ним, — настоял король. — И я докажу, что я один из них.

— Но зачем? — перебил его Кель. — Зачем так подставляться, Тирас?

— Вам понадобятся союзники, когда меня не станет, — ответил тот, на этот раз избегая смотреть мне в глаза.

Сопротивление забурлило во мне. Я отказывалась в это верить. Отказывалась.


Глава 25

МЫ ПОКИНУЛИ ГОРОДСКИЕ стены на рассвете следующего дня, одетые как и прежде — как сельские жители и ремесленники, в вуали и с корзинами в руках, не говоря ни слова и избегая смотреть друг на друга. Когда мы добрались до дома Шенны, она почтительно поприветствовала мужчин, мне же достались теплые объятия, словно моя физическая неполноценность вызывала у Целительницы доверие. Уязвимость много раз служила мне плохую службу, но она же и располагала ко мне людей.

— Я поговорила со старейшинами, и они распространили новость среди Одаренных. Каждый сам решит, приходить сегодня или нет. Если они не захотят показаться, мы должны будем принять их выбор. Я никого не выдам, — заявила Шенна.

Ее родители уже были здесь — вместе с прапрадедушкой, древним старцем по имени Соркин. Он был так сед, что с легкостью мог бы затеряться среди серых утесов Корвина. Но в Нивее скалы были черными и мерцающими, словно глаза Тираса до того, как превращение сделало их золотыми.

Соркин тоже был Целителем и помнил правление еще прапрадеда Тираса — короля, который вызывал даже больше страха и ненависти, чем Золтев. Он внимательно смотрел на нас, источая одновременно испуг и надежду. Когда Тирас отвесил ему глубокий поклон, черты старика немного смягчились. Он, не спрашивая, взял лицо короля в ладони и принялся гудеть — в точности как Шенна накануне. Так продолжалось некоторое время. Затем он уронил руки и отступил на шаг, но нота продолжила звенеть в воздухе.

— Вы не больны, ваше величество, — сказал он, и его брови недоверчиво сошлись к переносице.

— И все же… мне осталось очень мало времени, — ответил Тирас.

Соркин смерил его задумчивым взглядом, не подтверждая, но и не отрицая слова короля, после чего шагнул ко мне и так же обхватил лицо ладонями.

— Я чувствую в вас жизнь, моя королева. — Его глаза метнулись к Тирасу. — Два сердцебиения, две ноты.

У меня перехватило дыхание. Я и сама это подозревала, но предпочитала не делиться ни с кем своими догадками, чтобы выждать еще немного и убедиться окончательно. Теперь сомнений не осталось.

— Эта жизнь совсем юна, но вы определенно носите под сердцем ребенка, — заявил Соркин с уверенностью.

Тирас взял мою руку и запечатлел поцелуй на ладони — там, где священник смешал нашу кровь несколько месяцев назад. На губах короля трепетала радость, которая тут же передалась мне и пустила глубокие корни в сердце. Шенна и старый Целитель заметили его ликование, и их глаза тоже потеплели, а настороженность ушла.

— Хвала богам, — выдохнул Тирас, словно еще один мост был перейден, еще одна битва выиграна, и радость моя омрачилась.

— Хвала богам, — эхом откликнулся Соркин. — А теперь приступим.

Из задней комнаты к нам вышла седая старуха по имени Гвен, при виде которой у меня невольно открылся рот. Это была та самая женщина, которая обмывала мне ноги у порога храма и велела во что бы то ни стало дождаться короля. Заметив меня, она склонилась в осторожном поклоне, и я почувствовала, как светлеет на сердце от ее улыбки.

— В прошлую нашу встречу ты еще не была королевой.

Я присела в глубоком реверансе.

— В эту нашу встречу ты еще не мать, но скоро ей станешь. — И старуха, обернувшись к Тирасу, поприветствовала его почтительным кивком.

— Как мы можем услужить вам, ваше величество? — поинтересовалась она, хотя я подозревала, что ответ ей уже известен.

— В чем ваш дар, матушка Гвен? — Тирас озвучил этот титул с очевидным почтением.

— Я вижу то, чего другие не видят. Знаю вещи, которых другие не знают. И узнаю в людях их дар, — сказала она спокойно.

Вы Провидица? — перебила я в изумлении. Матушка Гвен улыбнулась, словно мой мысленный голос доставлял ей радость.

— Мои уши уже не так остры, как когда-то, но тебя я слышу превосходно.

Я легко поклонилась. Приятно, когда тебя слышат.

— Я Рассказчица, как и ты, моя королева, — продолжила старуха, отвечая на мой первый вопрос. — Хотя я не могу изменить вещи, которые вижу. Не могу повелевать водой или ветром. Но могу предсказать бурю.

— В чем дар короля, матушка Гвен? — мягко, но настойчиво спросил Соркин, возвращая беседу к главной теме. Ему явно хотелось знать, не солгал ли Тирас.

Старуха склонила голову и несколько секунд пристально разглядывала короля, его золотые глаза и белые волосы.

— Его дар странен, — признала она наконец.

— Разве они все не странные? — вмешался резко Кель.

Женщина лишь улыбнулась и кивнула взбрыкнувшему капитану королевской стражи.

— И вправду, молодой человек. Но ваш дар не исчерпывается способностью менять облик, ваше величество, — заметила она, вновь обращаясь к Тирасу.

Тот вскинул брови и перевел взгляд на меня.

— Ваш дар заключается в силе воли, — сказала матушка Гвен; я могла бы подписаться под каждым ее словом. — Люди подчиняются вам. Уступают вашим желаниям. Даже ваш брат, который не склоняется ни перед кем, немедленно падет ниц, стоит вам попросить его об этом.

Кель фыркнул и выставил перед собой ладонь, словно веля старухе держаться подальше. Та на мгновение закрыла глаза и втянула носом воздух, отчего мне на память сразу пришел Буджуни, — а после одарила Келя снисходительным взглядом.

— Отрицать дар Целителя легче всего, особенно тому, кому привычна война и незнакома любовь. В тебе есть сила, молодой человек, — добавила она мягко, но более не произнесла ни слова, оставив Келя и всех нас толковать ее слова как вздумается.

Весь тот долгий день Одаренные прибывали в дом Шенны маленькими группками, будто тщательно распланировали свое появление. Мы не знали, откуда они приходят, и не спрашивали. Ни один дар не повторял в точности другой — каждый был отличен, каждый уникален. И их демонстрация действительно захватывала дух. Пряхам и Перевертышам было легче всего показать свои способности. Дар Целителей проявлялся, лишь когда представлялась удобная возможность, а предсказания Рассказчиков невозможно было проверить. Будущее еще не наступило, и никто из собравшихся не повелевал словами так, как я.

Мужчина, который был размером с утес и вынужден был пригнуться, заходя в дом, переплел несколько камней в хлеб и угостил всех желающих. Один ребенок обращал хлопок в уголь незаметным движением запястья. Другая женщина превратила меч Келя в веревку, а веревку — в змею. Я в испуге отскочила, чем вызвала смех Пряхи.

— Это не настоящая змея.

Я посмотрела, как она свивается в кольцо на полу, и вопросительно подняла брови: выглядела она очень правдоподобно.

— Я могу превратить один предмет в другой, но не могу одушевить его. Это лишь подобие жизни.

— Что вы имеете в виду? — удивился Тирас.

— Некоторые считают, что вольгары порождены одним Прядильщиком, который попытался переплести грифов в людей. Это невозможно. У вольгар могут быть человеческие части тела, но у них нет человеческих сердец. Нет души или разума, способности рассуждать или любить. Нет добродетели. Лишь голые инстинкты. Это твари, превращенные из других тварей.

— Но грифы — живые существа, — возразил Кель.

Соркин поднял змею и без предупреждения оторвал ей голову. Из чешуйчатого тела показались потрепанные волоски веревки.

— Она не кусается. Не ест. Не спит. У нее нет ни инстинктов, ни внутренностей настоящей змеи. Это все та же веревка, наделенная иллюзией жизни. Человек может стать чудовищем. Но чудовище никогда не станет человеком.

В домике воцарилась тишина, и Тирас на один удар сердца повернул ко мне свои золотые глаза.

— Что делает человека чудовищем? — спросил он тихо, обращаясь к Соркину, но глядя при этом на меня.

— Его выбор.

— Не его дар? — с горечью откликнулся Кель.

— Нет, — покачал головой Соркин. — То, как человек распоряжается своим даром, и есть его истинная мера.

Кель промолчал, и демонстрация продолжилась. Лу, маленькая девочка с зелеными глазами и иссиня-черными волосами, обернулась котенком и принялась возиться у моих ног. Тролль с длинной рыжей бородой стал козлом, который безостановочно блеял и кусал все, что попадалось на глаза. Мальчик по имени Хейзел переродился в жеребенка с тонкими ногами и струящейся гривой, а одна из женщин, мать троих детей, могла превращаться в любое животное по своему желанию.

Они все слышали меня: Пряхи, Перевертыши, Целители и Гвен — единственная, помимо меня, Рассказчица в комнате. Каждому человеку, который отважился обнажить перед нами свой дар, я в ответ сочиняла заклятия, отчего тарелки в тазу вымылись сами, на носке заштопалась дырка, в очаге вспыхнул огонь, а одна незадачливая черепаха даже воспарила под потолок. Собравшиеся с восторгом глазели, хлопали в ладоши и просили еще. Я охотно отвечала их просьбам, надеясь, что этого хватит, чтобы унять страхи и установить между нами доверие. Но Соркин был непреклонен и на исходе дня потребовал доказательств и от короля.

— Мы показали вам свои дары. Покажите теперь и вы, на что способны, — спокойно, но настойчиво попросил старый Целитель.

Я не хочу, чтобы он превращался, — запротестовала я, возвысив свой голос так, чтобы его услышали все присутствующие. Те удивленно воззрились на меня. Ему с каждым разом все тяжелее превращаться обратно, — объяснила я, и воздух, словно пылью, наполнился изумленными шепотками и незаданными вопросами. Я усилием воли отмахнулась от них.

— Ларк, — пробормотал Тирас, и я по одному этому слову поняла, что мои возражения бесполезны. — Я дал слово.

— Возможно, если он переродится, нам будет легче понять причину его боли, — заметила Шенна, протягивая руку к королю.

Соркин тоже приблизился, и Тирас склонил голову, словно принимал от них благословение, а не требование поставить свою жизнь под угрозу. Дед с правнучкой начали напевать на два голоса, но мягкая низкая вибрация, которая исходила от тела Тираса совсем недавно, сменилась теперь пронзительным звоном. Целители попытались воспроизвести ее, растянув ноту. Не прошло и нескольких секунд, как Шенна беспомощно покачала головой, хотя продолжала подпевать вибрации короля, поддерживая и усиливая ее.

Тирас рыкнул, запрокинул голову и взвыл так, словно у него из груди вырывали сердце, — сопротивляясь тяге превращения и все же уступая ей. Казалось, миллионы сверкающих частиц собрались вместе, чтобы взорваться и сложиться по-другому, уничтожить стоящего перед нами человека и воскресить его в ином облике. Белые волосы шелковым капюшоном прильнули к его голове и шее и окончательно скрыли лицо, которого уже не существовало. Перед нами еще таяли очертания мужской фигуры, а по воздуху уже ударили черные, обагренные на концах крылья.

Это было прекрасно и пугающе, торжественно и трагично. Я с трудом подавила желание броситься вперед, в это сияющее облако, чтобы тоже преобразиться и последовать за Тирасом туда, куда он от меня уходил. Шенна и Соркин отшатнулись, словно никогда не видели ничего подобного, и Кель распахнул дверь дома.

В отличие от других Перевертышей — котенка, лошади, козла и женщины, которая без усилий принимала любой облик, — мой король-орел вспорхнул в ясное небо и не вернулся.

* * *

Пропал. Слово, уроненное орлом с балконных перил, заставило мое сердце сжаться. Нет. Ты не пропал. Я знаю, кто ты, — утешила я его, оглаживая перья на груди.

Ларк. Над ним воспарило мое имя, и я поняла, что он хочет сказать то же самое. Он знал, кто я. Он по-прежнему оставался Тирасом, и это было едва ли не хуже всего.

* * *

— Король просит вас к себе, миледи, — объявила Пия, влетев в мою комнату неделей позже; я оцепенела, и книга, которую я держала в руках, шлепнулась на пол. — Хочет, чтобы вы присутствовали на его встрече с советниками.

Он вернулся? — ошарашенно спросила я, но Пия, конечно, меня не услышала и лишь продолжила хлопотать по хозяйству, словно отлучки и возвращения короля были для нас обеих сущим пустяком. Я сомневалась, что она вообще заметила его отсутствие.

Торопливо приведя себя в порядок, я поспешила по переходам и лестницам к комнате, которую любила в замке больше всего. На этот раз Тирас ждал меня не один, поэтому я загодя успокоила дыхание, выровняла шаг и приняла хладнокровный вид. Впрочем, стоило мне услышать за дверью приглушенные голоса, как сердце подпрыгнуло в предвкушении встречи.

Нахмуренный Тирас сидел в библиотеке над амбарными книгами и отчетами. Над ним склонились Кель и еще два члена королевской стражи. Когда я скользнула внутрь, Тирас поприветствовал меня жестом, не поднимая головы. Остальные мужчины привстали, отвесили мне поклон и снова вернулись к совещанию. Я устроилась в своем любимом кресле с пером в руке и принялась делать детские, ничего не значащие записи — как будто в самом деле понимала что-то в их беседе. На Тирасе были перчатки для верховой езды и походные сапоги выше колена, будто он прибежал с конного двора и сразу бросился в работу. Никто не сделал ему ни одного замечания. Он заполнял собой все доступное пространство, притягивал внимание и заставлял библиотеку казаться меньше, а предстоящий день — бесконечно дольше.

Мы занимались делами королевства несколько часов подряд. В библиотеку и обратно струился непрерывный поток посетителей, который делал невозможным личную беседу. Впрочем, я не упускала возможности послать Тирасу смешную мысль или слово — просто яркую бабочку, призванную привлечь его внимание. Он не отвечал, хотя изредка улыбался и поднимал на меня глаза, подтверждая, что я достигла своей цели.

Я добросовестно тренировала терпение, пока он выслушивал доклады, диктовал приказы и трудился с одержимостью человека, чье время на исходе. Когда очередная встреча подходила к концу, Тирас упомянул инспекцию, которую проводил за несколько дней до того, — смотр королевских рудников и складов. Я немедленно выпрямилась, пребывая в полной растерянности.

Когда ты вернулся? — настойчиво спросила я, хотя Тирас в этот момент говорил. Он не ответил, и я прикусила губу, дожидаясь, когда он закончит инструктировать главного землемера. Но затем наставления короля обратились к другому предмету, и я снова его перебила. Тирас? Золотые глаза на мгновение встретились с моими — и опять уткнулись в бумаги, словно работа требовала от него абсолютного сосредоточения. Когда ты вернулся?

— Я вернулся три дня назад, — ответил он наконец, хотя присутствовавшие не могли слышать моего вопроса. — Объезжал форпосты и патрулировал границы. Многое нужно было сделать.

Три дня?.. Щеки обожгло жаром, будто мне отвесили пощечину. Он был Тирасом уже три дня. Не птицей. Человеком. И даже не дал мне знать.

— Многое нужно было сделать, — повторил Тирас сухо, хотя его глаза предупреждающе сузились, словно он боялся, что я сейчас начну швыряться книгами.

Королевские советники негромко откашлялись. Видимо, они тоже почувствовали безмолвное противостояние в нашей странной односторонней беседе. Я сглотнула, не давая непроизнесенным словам превратиться в гневные заклятия. Но они ускользали, разрастались и змеями шипели у меня в голове. Я встала, не уверенная, что сумею их удержать. Советники поспешно вскочили на ноги. Свернутые свитки и листы бумаги посыпались на пол. Я коротко кивнула им и едва ли не бегом направилась к двери.

— Ларк! — окликнул меня Тирас.

Я не обернулась.


Глава 26

Я НАДВИНУЛА КАПЮШОН и быстро зашагала по холму, который вел к кафедральному собору и дальним утесам на границе города. Охрану я брать не стала — я больше не была узницей. Широкий капюшон плаща надежно скрывал лицо, и если кто-то из прохожих меня и узнавал, он предпочитал держаться подальше. Я шла, не поднимая глаз, пока не добралась до колокольни. Там я остановилась перевести дух, ожидая, пока тягучий звон не обозначит конец еще одного часа и наступление вечера.

Солнце уже опускалось за горизонт, щеки пощипывал легкий морозец. Я заметила, что от быстрой ходьбы у меня напрягается живот, словно пытаясь уберечь ребенка от того вреда, который я по недомыслию могла причинить сама себе. Это не было неприятно или болезненно. Но это заставило меня задуматься. Я не могла игнорировать растущую во мне жизнь, сколь бы крохотной она ни была. Тирас делал с моим сердцем то же самое. Оно сжималось, куда бы он ни уходил, заставляя меня помнить, думать о нем — и ждать. «Жди его», — сказала в день свадьбы Гвен. Ее слова оказались пророческими. Я только и делала, что ждала.

Неожиданно я ощутила за спиной Шиндо, его возбуждение и радость оттого, что хозяин наконец его оседлал, а легкие наполнил свежий воздух. Я даже уловила момент, когда он почуял меня и прибавил ходу, но не обернулась для приветствия.

— Ларк, — позвал Тирас.

Его слова разительно отличались от тех, что исходили от его коня. Самыми громкими были упрямая женщина. Я резко остановилась и обернулась, поспешив возразить королю еще до того, как он со мной поравняется. Я, может быть, и упрямая женщина, зато ты бесчувственный осел.

— Ты королева. И должна мыслить соответственно. Вести себя соответственно. Ты должна помнить о долге, даже когда злишься на меня.

Ты выбрал меня, помнишь? Меня. Ларк Корвинскую. Я не Перевертыш. И не могу превратиться в королеву по щелчку пальцев. Он скрипнул зубами.

— Где твоя стража? Ты должна брать охрану, когда уходишь из замка!

Мне не нужны конвоиры. Ты в точности как мой отец. Я больше не буду пленницей.

— Прекрати бродить по темноте, Ларк. Это небезопасно. Особенно когда меня нет рядом.

Я повернулась и зашагала прочь, выведенная из себя его приказным тоном. Тирас пришпорил Шиндо, в два счета нагнал меня и, ухватив за локоть, втащил на коня перед собой — совсем как вечность назад в Килморде. Рука в перчатке накрыла живот ниже пупка. Я мотнула головой, капюшон соскользнул на спину, и губы Тираса немедленно нашли мое ухо, но он не мог решить, отругать меня или ткнуться в шею с поцелуем. В итоге он сделал и то и другое. Щетинистая щека скользнула по моей скуле и горлу, прежде чем он заговорил снова.

— Ты не невидимка. Я знаю, ты думаешь иначе. Но тебе могут причинить вред. — Слова Тираса звучали тихо, но строго. — Зачем ты это делаешь?

Что именно? Злюсь на тебя, когда ты возвращаешься, но избегаешь меня? Он замер, обдумывая ответ.

— Нет, — прошептал король, и слово окрасилось раскаянием; я слепо уставилась за горизонт, стараясь не моргать, чтобы из глаз не потекли злые слезы. — Нет, я не об этом. Зачем ты блуждаешь в лесах по ночам? Я вижу тебя, даже находясь в птичьем обличье. Слежу за тобой. И волнуюсь.

Последние слова неожиданно прозвучали так мягко, что мое самообладание треснуло, как сухие листья под копытами Шиндо. Я знаю, что ты за мной следишь. Потому и хожу в лес. Я ищу тебя. Он сильнее прижал меня к себе и снова приблизил губы к моему уху, но так ничего и не сказал. Его разум источал желание, и оно окутывало нас обоих, затмевая все вокруг. Ты велел мне впустить тебя, Тирас. Умолял об этом. И я впустила. Открыла свои двери нараспашку. А ты… остался на пороге.

Он чертыхнулся и, обхватив мой подбородок, заставил повернуть к нему лицо.

— Разве ты не понимаешь? Я ничего так не хочу, как остаться с тобой. Но я теряю себя!

Я замотала головой, пытаясь высвободиться. Нет. К тоске Тираса примешалось сомнение, но через мгновение он отбросил то и другое и зубами стащил левую перчатку, обнажив то, что под ней скрывалось. Рука короля по-прежнему была человеческой, но кончики пальцев теперь венчали орлиные когти. Я замерла, оглушенная. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я даже не могу коснуться тебя без перчаток, Ларк! — простонал он. — Я тебя пораню.

Я не задумываясь накрыла когти рукой. Это были настоящие лезвия вдвое длиннее его обычных ногтей, твердые и заостренные. Пальцы Тираса дрогнули, словно он хотел отнять руку, но в последний момент не решился. Я поднесла его ладонь к губам и нежно поцеловала, после чего приложила к своей щеке. Такой ответ был нагляднее любых слов.

— Я теряю себя часть за частью, — прошептал он. — И ты должна меня отпустить. Джеру нужна королева. Сильная, мудрая и могущественная.

Это не про меня.

— Конечно, про тебя. Я знал это с момента нашей встречи.

Что толку от моего могущества, если я не могу тебя спасти? Внутренний лед, который меня защищал и делал сильной, начал крошиться и таять, пока не хлынул из глаз потоком слез. Тирас крепче обнял меня и прислонил мою голову к своему плечу. Ты выбрал меня, потому что я тебе полезна. Но я тебя выбрала, потому что хотела. Понимаешь, Тирас? Все, чего я когда-либо хотела, — чтобы ты тоже любил меня.

Он замер, отстранился и взглянул на меня сверху вниз. Я с трудом подавила желание вырыть в земле дыру и в нее залезть. Глаза Тираса мерцали в сгущающихся сумерках. Наконец он недоверчиво покачал головой и бережно коснулся моей щеки костяшками пальцев, чтобы сразу же отдернуть руку и спрятать когти в ладони. Затем он без единого слова натянул перчатку и пришпорил Шиндо, словно дар речи ему изменил. Впрочем, мне тоже.

— Я должен тебе кое-что показать. — И Тирас кивнул на узкую дорогу, которая вела вверх к отвесным скалам и неглубоким пещерам, обрамлявшим Дейн с востока.

Здесь стена была не нужна. Джеру располагался у подножия холмов на широком плато, которое обрывалось на западе сразу за укреплениями, после чего спускалось на уровень моря, к деревушке Нивея на окраинах.

Я оценила высоту скал и крутизну тропы. Скоро стемнеет.

— Я не оставлю тебя… пока. И Шиндо знает дорогу.

И действительно, конь уверенно взбирался по камням, будто не замечая двойной ноши. Через четверть часа мы оказались на смотровой площадке, резко выдающейся над обрывом. Весь город лежал у наших ног. Тени приглушили краски, а зимний свет смягчил углы и края. Черные башни блестели в последних лучах, и зеленый цвет флагов перекликался с вечнозелеными деревьями, которые выстроились под стенами замка, будто верные стражи.

Тирас соскользнул с Шиндо и помог мне спешиться. Затем привязал коня к ближайшей ветке и устроился на одном из валунов, которые во множестве покрывали площадку.

— Это было любимое место отца, — сказал он негромко.

Я напряглась, не желая говорить о короле Золтеве, и, словно извиняясь за неприятные воспоминания, Тирас провел по моей груди тыльной стороной ладони, чтобы успокоить мое сердце. Впрочем, тему не сменил.

— Он сидел прямо здесь, смотрел на город и клялся, что ни одна живая душа не отнимет у него Джеру. Это был его главный страх. В каждом он видел угрозу.

Поэтому решил устранить всех, кто мог превзойти его силой.

— Да, — пробормотал Тирас. — Именно так.

Ты тоже боишься потерять Джеру. Фраза прозвучала резче, чем мне хотелось бы.

— Но не потому, почему ты думаешь, — ответил король, даже не думая обижаться. — Я не боюсь, что кто-то отнимет у меня Джеру. Я боюсь, что не смогу его защитить.

Некоторое время мы провели в молчании, глядя, как удлиняются и сливаются тени. День подходил к концу. Замковые стены озарились факелами, и окна домов вспыхнули теплым светом, будто на город набросили сияющую сеть.

— Ты знаешь, как он умер, Дарк? — спросил Тирас.

Я вдруг поняла, что нет. Король Золтев отправился к праотцам через три года после убийства моей матери. В ту пору мне было восемь. Буджуни взял мою руку в свои ладошки и объяснил, что король мертв и больше не сможет причинить мне вред. Меня все еще мучили кошмары про него и обагренный в крови меч, так что весть об уходе Золтева стала для всей крепости большим облегчением.

В тот день я отправилась в мамину комнатку на вершине башни и долго перебирала ее вещи. А затем впервые со дня ее смерти попробовала сделать кукол и заставить их танцевать, летать или прыгать. Я думала, что раз злого короля больше нет, то и мне нет нужды молчать. Но мой голос оставался заперт в горле, а марионетки лежали на полу неподвижные и безжизненные — точно как тело матери на камнях двора. Нет. Я не знаю, как он умер.

— Он покончил с собой. Прямо здесь. С ним были Кель и еще несколько членов стражи. Они сказали, что он просто… спрыгнул. Мы так и не нашли тела.

Если убьешь меня, потеряешь душу, а твоего сына отнимут небеса. В памяти неожиданно всплыли мамины слова. Я знала, что Тирас их тоже услышал.

— Ради чего он потерял душу? — прошептал он. — Я никогда не мог понять, зачем он убил себя, если не испытывал ни стыда, ни раскаяния. Все поступки отца, даже его смерть, вызывали чувство вины только у меня.

При чем здесь ты?

— Иногда я думаю, что это мой дар подтолкнул его к самоубийству. — Тирас смотрел на меня не отрываясь. — Я потратил пятнадцать лет, пытаясь стать его полной противоположностью. Добрым королем. Справедливым правителем. Хорошим человеком.

И тебе это удалось. Он покачал головой, по-прежнему не сводя с меня глаз.

— Я похож на отца больше, чем думал. Он причинил тебе боль — я тоже. Увез тебя из дома, использовал твой дар, подчинил волю и вторгся в тело. Ты бесконечно отдавала, а я лишь бесконечно брал, привнося в твою жизнь только тревогу, страх и вынужденную ответственность. Все, чего я хотел, — спасти свою страну. Я говорил себе, что делаю это ради Джеру. Но именно так всегда говорил мой отец, когда делал нечто ужасное.

К горлу подступила желчь — вкус отрицания. Я поднялась и зашагала прочь от Тираса и от обрыва. Мне требовалось подготовиться к тому, к чему он, без сомнения, вел. Но король последовал за мной.

— Ты не должна была полюбить меня, Ларк. Я не дал к этому ни единого повода. И я не должен был полюбить тебя. Но полюбил. И это ужасно.

От изумления я повернулась так резко, что непременно упала бы, если бы Тирас не шел за мной по пятам. Он подхватил меня, снова поставил на ноги и крепко сжал плечи. Лицо короля было напряжено, а вокруг него лучами расходилось отчаяние, словно покрывая воздух рябью. Я рассмеялась. Это был сухой беззвучный смех, от которого у меня заныло в груди. Я в точности знала, о чем говорит Тирас. Это действительно было ужасно. Я смеялась, пока у меня не исказилось лицо и веселье не сменилось скорбью. Но Тирас еще не закончил.

— Каждую секунду, что я провожу в птичьем обличье, я жажду быть человеком. Ради тебя. Ради себя. Ради ребенка, которого так хочу увидеть. Не ради Джеру. Ради нас троих. Ты сказала, я выбрал тебя, потому что ты мне полезна. И это правда. Но знай, Дарк, — голос Тираса надломился, но он даже не сделал паузы, — я любил тебя каждую минуту каждого дня, что мы провели вместе, и буду любить, пока не умру. Птицей, человеком или королем — я люблю тебя, и этого ничто не изменит.

* * *

Поцелуи, которые дарил мне Тирас в тишине нашей спальни, были лихорадочными, а прикосновения — нежными. Он ласкал меня тыльной стороной ладоней, не позволяя когтям касаться тонкой кожи. Я отвечала со всей возможной страстью, чувствуя, какая битва кипит в нас обоих. Сердце Тираса желало меня притянуть, а разум — оттолкнуть ради моего же блага. Я изучала его горячо и ненасытно, стараясь запомнить каждую черточку, линию и шрам, и до дрожи боялась, что любая секунда может оказаться последней. Мы торопились. Мы смаковали. Мы спешили к финишу, чтобы немедленно начать все сначала.

Казалось, Тирасу претила мысль отпустить меня хоть на мгновение, но, когда страсть улеглась, сменившись умиротворением, а наша кожа остыла, он все-таки отстранился. Я тут же подалась следом, хотя на веках лежала такая же тяжесть, как и на сердце.

— Упрямая женщина. Спи. — Обычный приказ был пронизан нежностью, и мои губы дрогнули в улыбке, прежде чем найти рот Тираса.

Я не могла спать. Я выжимала каждую секунду из оставшегося нам времени, покрывая поцелуями лицо и тело своего короля, пока он не выгнулся на кровати с расширенными от боли глазами. При этом он продолжал тянуться ко мне, и я торопливо прижала ладони к его груди, впечатывая в кожу все мыслимые заклинания и умоляя остаться со мной. Но теперь он был частью меня, а я не могла себя исцелить.

Он превратился в птицу еще до того, как добрался до балконных дверей, нырнул в черное небо и пропал, будто его никогда и не было.


Глава 27

ТИРАС HE ПОЯВЛЯЛСЯ в замке целый месяц. Он больше не перерождался. Он был орлом днем и ночью. Порой, когда я спала, он прилетал ко мне в птичьем обличье и оставлял розу, роскошное перо или мерцающий черный камень величиной с мой кулак. Каждое утро я находила на балконных перилах новый подарок, но ни следа Тираса. Затем он перестал прилетать совсем, хотя я выглядывала его, куда бы ни направлялась. Не проходило и дня, чтобы я не навещала птичий двор, якобы заинтересованная соколами, которых мои визиты заметно раздражали. На самом деле мой взгляд был прикован к темным стропилам и углам птичника. Хашим, главный сокольничий, не задавал вопросов, но через несколько дней встретил меня осторожным намеком.

— Должно быть, король рассказывал вам о моем друге-орле, — пробормотал он, прикрепляя колокольчик к колпачку сокола.

У меня защемило сердце, но я даже не вздрогнула, лишь продолжила выжидательно смотреть на слугу. Тот поднял на меня лучащиеся добротой глаза.

— Он не возвращался, моя королева, и уже довольно долго. Я тоже его жду. Если он покажется, я немедленно вам сообщу, не беспокойтесь.

Мне оставалось лишь кивнуть. Я боялась случайно выдать себя или Тираса и не знала, насколько Хашим посвящен в секреты короля. Кель ходил не менее поникший и притихший. Между нами так и не возникло особенной теплоты, но мы заключили подобие союза, чтобы защитить Тираса и Джеру, хотя это становилось труднее с каждым днем. Мы распустили слух, что король посещает отдаленные провинции ради их инспекции и поддержки, но не смогли объяснить гвардии, кто же сопровождает его в этих официальных визитах.

Через двадцать восемь дней после исчезновения короля в замок прилетел голубь с вестью из Фири. Там объявились вольгары, их гнезда на побережье Джираенского моря наполняли местных жителей объяснимой тревогой. Лорд Фири пока не запрашивал подкрепления, но новости омрачили и без того невеселую атмосферу в замке.

Чего Тирас от меня ждет? — спросила я Келя, вышагивая по библиотеке. — Он нужен дома!

— Может настать день, когда он не вернется, Ларк, — ответил Кель тихо. — И нам нужно быть к этому готовыми.

Он вернется. Всегда возвращается.

— Ты должна начать принимать решения без него. Для этого он тебя и готовил.

Я не могу править в одиночку.

— Он был уверен, что сможешь.

Это была самая большая любезность, которую я слышала от Келя за всю свою жизнь, и когда он поднял на меня голубые глаза, я увидела в них нечто новое: зарождающееся уважение, проблеск прощения… Впервые я не чувствовала с его стороны ни презрения, ни ненависти.

— Тебе нужно с чего-то начать. Приемных дней не было уже месяц. Люди волнуются, преступность растет, темницы переполнены, и стража не знает, что делать с заключенными. Ты должна занять место Тираса. Ты королева.

Ты мне поможешь? Будешь говорить за меня? Настала очередь Келя хмуриться. Как я буду оглашать приговоры, если даже не могу говорить? Он застонал и ударил кулаком по воздуху. Мы с Тирасом иногда притворялись, будто шепчемся на ухо. Так это выглядело менее странно в глазах окружающих.

Кель смерил меня таким взглядом, словно уже пожалел о своем предложении, но в итоге кивнул. По городу пустили новость, и на следующее утро я вошла в тронный зал, окруженная недоумением и смущением, шепотками и удивленными взглядами. Я опустилась на трон, и стражники, уже проинструктированные Келем, начали выстраивать в цепочку колеблющихся истцов, которые не меньше меня сомневались в успехе этой затеи.

Приемный день начался. Люди подходили один за другим, быстро излагали свое дело, и я выносила решение. Как и всегда, я прислушивалась скорее к тому, о чем они умалчивали, до дрожи боясь сделать неверный выбор. Затем Кель наклонялся ко мне, я складывала ладони чашечкой и притворялась, будто шепчу ему на ухо, хотя губы мои на самом деле не шевелились. Он оглашал приговор во всеуслышание, и мы переходили к следующему делу. Кель ни разу не подверг мое решение сомнению и не вскинул снисходительно бровь.

По мере того как день клонился к закату, я чувствовала себя все увереннее. Теперь я почти полностью полагалась на свою способность слышать то, чего другие не слышат. Если я сомневалась, то спрашивала совета Келя, но со временем это случалось все реже и реже. Уже на исходе дня перед нами предстал мужчина, который бросил к подножию трона большой кожаный мешок.

— Изложи королеве свое дело, — велел Кель нетерпеливо.

— Я поймал Перевертыша, — гордо заявил мужчина. — На благо Джеру, разумеется.

— Покажи, — приказал Кель точно таким же тоном, как у Тираса, и я услышала в его голосе тень страха, который сжал и мою грудь.

Мужчина развязал мешок и вытряхнул на пол огромную черную птицу с белой головой, после чего подбоченился и отступил на шаг, словно ожидая медали. Птица не подавала признаков жизни. Я в ужасе вскочила с трона, и Кель зашипел у меня за спиной, веля охотнику отойти подальше. Я рухнула на колени перед орлом и приподняла обагренные на концах крылья. Меня начало трясти, глаза заволокло слезами, и Кель поспешил оттащить меня назад. Перья были еще теплыми, и я почувствовала, как к горлу подступает желчь. Я упала на трон — ноги меня не держали.

— Откуда ты знаешь, что это Перевертыш? — спросил Кель ледяным голосом, отчего охотник вздрогнул — кажется, он только сейчас сообразил, что его подношение пришлось не по нраву.

— Я… видел, как она превратилась в орла, — пролепетал он, и меня затопило надеждой пополам с чувством вины.

Она?

— Она? — переспросил Кель.

— Сперва это была женщина… а в следующую секунду — птица. Она улетела, но я поставил силки и поймал ее по возвращении.

— И убил? — рявкнул Кель.

— Она Перевертыш, — растерянно ответил мужчина, будто это все объясняло.

Я снова поднялась на ноги. В груди металась ярость, и охотник, видимо, прочел что-то по моему лицу, потому что начал пятиться.

— Я не хотел ее убивать! В ловушке она была еще живая. Я просто надел на нее кожух и сунул в мешок. Видно, она задохнулась по дороге.

Закон гласит, что только король имеет право судить Одаренных. Кель повторил мои слова, и мужчина задрожал.

— Н-но… король Золтев… — заикаясь, пробормотал он.

— Он больше не король, — отрезал Кель и вернулся к трону, якобы чтобы выслушать мой приговор.

Он теряет право на охоту. Если его снова поймают с силками, он будет казнен. Убийство орлов — Перевертышей или нет — отныне запрещено. Так будет записано, и так будет исполнено. Кель озвучил мое решение.

— Но… на что мне жить? — взмолился мужчина.

Скажи ему, что он может ставить ловушки на грызунов и змей. Пусть каждую неделю приносит добычу во двор замка, и госпожа Лорена будет вознаграждать его за службу Джеру. Охотник с округлившимися глазами выслушал мой ответ и потянулся забрать орла. Вели ему оставить птицу. Кель повторил приказ. Я хочу знать, где он ее убил.

— В западных лесах есть небольшой домик неподалеку от крепостной стены. Она пряталась там, — охотно объяснил мужчина, радуясь возможности хоть чем-то угодить королеве.

Мое сердце снова забилось сильнее. Я не могла больше продолжать слушания, и Кель объявил очереди, что мы возобновим их на следующее утро. Я неподвижно ждала на троне, когда зал опустеет и стражники разойдутся по своим постам. Кель стоял рядом с бездыханной птицей. Кулаки воина были сжаты, глаза влажно блестели.

— Я больше не знаю, что делать, — признался он. — Не знаю, что правильно, а что нет. И боюсь, что никогда уже не увижу брата.

* * *

Я отправилась на поиски Тираса — не в первый раз за эти двадцать восемь дней. Я вновь и вновь пренебрегала просьбой короля, блуждая по лесу в одиночестве или в компании Буджуни, если мне не удавалось от него отвязаться. Тролль держался рядом, но не лез с разговорами, чувствуя, какая сумятица царит у меня в голове. Однако на моей стороне была магия, и в эту ночь я ускользнула незамеченной.

Я дошла до домика в западных лесах, где Тирас впервые раскрыл мне свой секрет — и который так точно описал охотник. На этот раз меня не встречал, роняя путеводные слова, орел, и все же в доме ощущалось присутствие человека. Блюдо, гребень, дрова у очага. Раньше ничего этого не было. Я в растерянности коснулась гребня и повернулась к кровати, где провела ту памятную ночь после побега из замка, раздумывая, что мне делать дальше и куда идти теперь. Постель была не заправлена. В ней явно недавно спали. Неужели Тирас переродился и утаил это от меня? Возможно, дар забрал еще какую-то его часть — столь важную, что он решил, будто отныне ему не место среди людей?

Ноги внезапно ослабели, и я опустилась на кровать. Тирас? — позвала я. — Тирас, пожалуйста, не прячься от меня. Распахнутая деревянная ставня негромко стучала о стену. Я вслушивалась в темноту в ожидании ответной мысли, сердцебиения, трепета крыльев, но ощущала только собственную тревогу. В конце концов я бессильно понурила голову, скользя взглядом по плотно утоптанному земляному полу. Из-под кровати высовывался кусочек белого кружева.

Я удивленно потянула его, но он не поддался, словно зацепившись за что-то тяжелое. Я поспешно встала на колени и приникла к полу. Под кроватью лежала незастегнутая дорожная сумка, набитая какими-то тряпками. Я вытащила ее и осторожно перебрала содержимое. Кружево оказалось приторочено к вырезу пышного платья, чей бледный цвет трудно было различить в темноте. Под ним обнаружилась пара изящных туфелек размером чуть больше моих, шелковое белье, еще одно платье и прекрасный багряный плащ. Кто-то устроил тайник в доме короля.

Я выдохнула в болезненном облегчении, по-прежнему качая головой. Общая картина событий от меня ускользала, но одно я знала наверняка: здесь была женщина. Перевертыш. И теперь она была мертва.

* * *

Когда я вошла в тронный зал на следующий день, орла в нем уже не было. Полы отмыли до блеска, зал проветрили, но я не могла забыть о птице, которая на самом деле была человеком. Кель уже ожидал меня у трона, готовясь вновь выполнять обязанности рупора, и я решила расспросить его о судьбе орла после приемного дня. Я сомневалась, стоит ли ему рассказать о своем вчерашнем открытии; узнай он, что я блуждаю в лесах по ночам, — непременно приставит ко мне круглосуточную охрану.

Я поприветствовала собравшихся легким кивком и жестом предложила первому жалобщику подойти к трону. Гвардия засуетилась, упорядочивая очередь и принимая дополнительные меры для моей безопасности. Некоторые люди встречали приговор без восторга, а другие и вовсе представали передо мной в цепях.

День тек своим чередом, а решения принимались без остановки. Внезапно толпу всколыхнул шепоток, и за дверями раздался крик. Охрана немедленно сомкнула передо мной ряды, опасаясь, что в очереди возникла потасовка. Но я уже ощутила его имя, словно все мысли собрались в одну точку. Король Тирас. Король Тирас. Я вскочила, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за плечами гвардейцев. Кель тоже встал, растолкал стражу и бросился к дверям, держа руку на мече.

— Разойтись! Всем назад! — рявкнул он.

Я как могла тянулась на цыпочках, но плотная стена стражи загораживала обзор. Затем я вновь услышала его имя — уже не в мыслях, а из десятков уст.

— Король Тирас вернулся! Король здесь!

Я не запомнила, как спускалась с помоста. Знаю только, что шла сквозь толпу, а Кель и стражники с раскинутыми руками пытались создать для меня проход. Но люди и так расступались, приветствуя меня почтительными поклонами и кивками.

Тирас ждал на пороге зала, на голову возвышаясь над окружающими. Он был одет для приемного дня, если не считать черных перчаток до локтей, которые придавали ему сходство с королями-воинами, чья кровь текла в его венах. Белые волосы венчала корона, с плеч струился зеленый плащ. Губы Тираса не улыбались, но теплые янтарные глаза были прикованы ко мне — такие же родные, как мое собственное сердцебиение. Я перешла на бег и через мгновение оказалась в его руках.

— Ты ведешь себя не по-королевски, — пробормотал Тирас, легко приподнимая меня над полом и зарываясь лицом в волосы. — Люди решат, что я размазня.

Я не нашлась с ответом — слова вдруг покинули меня. Сейчас я могла только судорожно цепляться за короля, пока тот баюкал меня в объятиях. Затем он отнял лицо от моей шеи и, не размыкая рук, распустил собрание:

— Ступайте и не творите зла.

Я не услышала от толпы ни слова, ни даже мысли возражения.


Глава 28

НАМ HE ДАЛИ отпраздновать его возвращение. Тем же вечером в коридоре загрохотали сапоги, и Кель постучал в дверь королевской опочивальни.

— Тирас! У нас гость. Давай скорее.

Мы без единого слова оделись и поспешили к центральному двору, по которому уже метались тени от зажженных факелов. Зубья парапета выдавались из стены, как настоящие черные зубы. Капитан ночной стражи начал объяснять Келю ситуацию.

— Она постучалась в городские ворота и попросила ее впустить. Сказала, что ее зовут леди Ариэль Фири. Пришла одна, пешком, без сопровождения.

Кель выругался и бросился к воротам, которые отделяли внутренний двор от внешнего.

— Где она сейчас? — резко спросил Тирас.

— Дозорный предложил ей подождать до рассвета, ваше величество. Таковы его указания.

— Она до сих пор за воротами?! — зарычал Кель, снова подбегая к дозорному.

— Нет, сэр, — поспешил оправдаться стражник. — Дозорный испугался, что перед ним действительно может быть благородная дама, и разбудил меня. Я послал стражников на стены — проверить, не ловушка ли это. Но леди и вправду была одна, поэтому мы опустили мост и привели ее в замок.

В ту же секунду со стены донесся гул трубы, и мы бросились к воротам нижнего двора, глядя, как медленно поднимается тяжелая решетка. Леди Ариэль высвободилась из рук двух сопровождавших ее стражников, сделала несколько шагов и упала на колени. Пыльные всклокоченные волосы рассыпались по рваному малиновому плащу, тоже забрызганному грязью. Я немедленно узнала запах, который ее окружал, и зеленые подтеки на светлом подоле платья. Кровь вольгар. Не человеческая. В руке девушка сжимала кинжал, как будто недавно ей пришлось сражаться за свою жизнь.

Кель немедленно бросился к ней и заключил в объятия. Кинжал выскользнул из пальцев леди Ариэль и ударился о булыжники двора с глухим лязгом, от которого она вздрогнула. Воин не стал его поднимать, но леди Фири, которая выглядела совершенно оглушенной, сама потянулась к клинку, словно вот-вот ждала нападения.

— Ариэль, вы в безопасности. Успокойтесь, — прошептал Кель, и девушка обессиленно уронила голову ему на плечо. Руки плетьми повисли вдоль тела.

— Их было так много, — глухо выдавила она. — Так много…

— Вы одна? — В голосе Тираса слышалось напряжение. — Где ваши охранники?

— Мертвы. — Леди Фири еще ниже опустила голову, но я увидела, как затрепетали ее ресницы.

— До Фири три дня пути на лошади. Вы прибыли одна? — не сдавался король.

Тирас, пожалей девушку. Тирас кивнул, хотя его брови сошлись к переносице, а губы сжались в тугую линию.

— Проводи ее внутрь, Кель. Вопросы могут подождать. Пусть передохнет и поест.

Леди Фири отказалась спать, но с благодарностью приняла помощь служанок, которые искупали ее, нашли новое платье и накрыли в столовой предрассветный ужин для нас четверых. Тепло и забота придали девушке мужества, и она наконец смогла объяснить, как оказалась в Джеру в таком плачевном состоянии.

— Мой отец давно болеет. Не знаю, сколько еще выдержит его сердце. Когда начали приходить вести о гнездах вольгар на побережье, он настоял, чтобы я отправилась сюда. Он так хотел уберечь меня от опасности, что я не решилась спорить.

— Мы получили предупреждение из Фири несколько дней назад, — подтвердил Кель, и леди Ариэль кивнула, уставившись в пространство между ним и королем.

— Меня сопровождали члены отцовской стражи, но на исходе второго дня на нас напали вольгары. Кажется, они преследовали нас от самого Фири. — Леди Ариэль прервала рассказ и прижала к губам трясущуюся руку.

Я мгновенно вспомнила собственную дорогу из Корвина в Джеру, когда впервые увидела птицелюдей, их грубую кожу и огромные крылья, то, как они срывали всадников с седла.

— Мы не смогли дать отпор. Они просто обрушились на нас с неба. Мой конь бросился к деревьям, и я положилась на него, так и не осмелившись обернуться.

— Что случилось потом? — мягко спросил Тирас.

— Он бежал и бежал, — прошептала девушка. — Он был жутко напуган. А когда наконец остановился, упал на колени и уже не поднялся. У него текла пена изо рта, а на груди была кровь. Видимо, его ранили в битве, но я даже не…

— И вы прошли остаток пути пешком, — закончил за нее Кель.

— Да. — Девушка беспомощно вскинула на него глаза — темные, мерцающие и столь прекрасные, что даже у меня захватило дух.

Кель медленно перевел взгляд на Тираса:

— Что будем делать?

Мы с тобой поедем в Фири, — сказала я, поворачиваясь к Тирасу. — А Кель останется в Джеру с леди Ариэль. Кто-то должен остаться.

— Я капитан чертовой стражи, Ларк! — перебил Кель. Его горячим облаком окутывало напряжение.

Тирас предупреждающе посмотрел на брата, но тот уже отодвинул стул и без единого слова покинул комнату. Леди Ариэль проводила его понимающим взглядом и встала, чтобы уйти следом.

— Вам лучше отдохнуть, леди Фири. Мы примем решение завтра, — пробормотал Тирас, тоже поднимаясь и протягивая мне руку. — Госпожа Лорена покажет вам ваши покои.

— Ваше величество, вы когда-нибудь признавали Келя своим братом? — неожиданно спросила девушка.

У меня округлились глаза от ее дерзости, и она тут же присела в реверансе, низко опустив голову.

— Простите меня, — сказала она с искренним раскаянием. — Я сама не своя от всех этих событий… И очень волнуюсь за Келя. Я сказала, не подумав.

Тирас бросил на нее внимательный взгляд, и его губы слегка изогнулись. Но меня было не так просто одурачить. Дерзость леди Фири встревожила его. А ее вопрос — еще больше.

— Я понимаю, — кивнул он, прощая гостью. — Отдохните как следует.

Но леди Фири еще не закончила.

— Ваша светлость, пожалуйста, не ездите в Фири, — взмолилась она, обращаясь уже ко мне. — Если с вами или с ребенком что-нибудь случится, я себе не прощу.

Я машинально коснулась едва заметной выпуклости под платьем, удивленная, что ей все известно. Живота еще не было видно. Возможно, среди челяди пошли слухи о моем утреннем недомогании и кто-то из них проболтался леди Фири, пока ей прислуживал?

Девушка тепло улыбнулась.

— Вам нужно беречь себя, моя королева.

Я склонила голову, не подтверждая, но и не отрицая ее слова.

— Мы рассмотрим все варианты. Доброй ночи, миледи. — Голос Тираса был холоден, и она услышала его недовольство.

Госпожа Лорена выступила вперед и попросила леди Фири следовать за ней. Мы молча наблюдали, как они удаляются по коридору. Когда эхо шагов стихло за поворотом, я обернулась к Тирасу. Если со мной, а значит, и с моим отцом, что-нибудь случится, кто следующий в очереди на престол?

— Если нет наследников ни Дейна, ни Корвина… — начал Тирас.

Но наследники Дейна есть. Кель принадлежит к королевской династии.

— Да, но мой отец никогда его не признавал. Он Кель Джеруанский. Не Кель Дейнский.

А если его признаешь ты? Публично объявишь своим братом?

— Кель не хочет быть королем. Что бы там ни думала леди Фири.

Наши желания мало что значат, — напомнила я его собственные слова после битвы с вольгарами. Тирас задумчиво посмотрел на меня, и уголки его губ опустились. Если ты признаешь Келя… тогда, если со мной и нашим ребенком что-нибудь случится… он будет следующим в очереди на трон. Дополнительная защита для Джеру.

— Да. Только Кель меня никогда не простит.

Я тебя простила.

— Без желания все превращается в обязанность, — прошептал Тирас, цитируя меня, как я недавно цитировала его. — Но иногда наше величайшее желание заключается в том, чтобы исполнить свои обязанности.

Он закрыл глаза, словно прося небо послать ему сил, но я слышала в его мыслях только тоску, и сердце у меня сжалось.

* * *

Тирас провел весь следующий день взаперти, в окружении карт и своих офицеров. Их приглушенные слова долетали до меня из-под закрытых дверей. Я с легкостью могла бы призвать их к себе, если бы захотела. Но я не хотела. Я проснулась с чувством тошноты и чугунной головой и предпочла остаться в комнате в компании сухариков, мятного чая и Буджуни. Я лежала на кровати, разметав волосы по одеялу, а тролль бережно расчесывал их щеткой, словно в прошлой жизни был дворцовой служанкой, и, надо сказать, отличной.

Его распирало от кухонных сплетен, и я вяло прислушивалась, плывя на волнах его любви и нежности. Закончив с пересказом слухов, он принялся мурлыкать себе под нос, и я охотно вплела свой мысленный голос в его напев.

Дочь Джеру, дочь Джеру,
Кто там едет поутру?
Пробил час, летит гонец,
Ждут невесту под венец.
Крепки мачты корабля,
Верно сердце короля.
Дочь Джеру, дочь Джеру
Едет в церковь поутру.

Неожиданно Буджуни замолчал, и щетка у меня в волосах замерла, словно наткнувшись на колтун. Когда он так и не вернулся ни к пению, ни к расчесыванию, я открыла глаза и приподняла голову. Тролль уставился на серебристый перелив моих волос, видя за ним что-то, чего там нет.

Буджуни? — позвала я. — Что случилось?

— Птичка, ты когда-нибудь задумывалась, что это могло быть не проклятие, а пророчество? — спросил он туманно, наконец обратив ко мне взгляд.

О чем ты?

— О дне смерти твоей матушки. И о словах, которые она сказала тебе и твоему отцу.

Я с трудом сглотнула. Меня и без того тошнило, а из-за болезненных воспоминаний желчь поднялась к самому горлу.

— Возможно, матушка не запрещала тебе говорить, — продолжил Буджуни. — Возможно, она лишь пообещала твоему отцу, что ты будешь молчать, и велела беречь тебя, желая защитить.

Я недоуменно уставилась на него.

— Мешара не умела повелевать словами, как ты. Ее сила заключалась в другом. Она обладала даром предвидения, предостережения. Но не могла менять словами реальность.

Я непонимающе покачала головой.

— Эта девичья песня… матушка пела ее тебе. Она напомнила мне о Мешаре и о вещах, которые она знала. Знала, Ларк! — решительно повторил Буджуни.

Но моя мать не первая пела эту песню. Меня снова затошнило. Я не хотела говорить ни о маме, ни о дне, когда она умерла.

— Нет. Я этого и не утверждаю. Песня просто открыла мне глаза.

Я подождала, зная, что он пояснит свою мысль.

— Я слышал, что шепнула тебе матушка в тот ужасный день. Я боялся, что король нанесет второй удар, и попытался ее прикрыть. — Голос Буджуни надломился от душивших его горестных воспоминаний, и меня затопило своими и чужими эмоциями. — Ты помнишь, что она сказала тебе, Птичка?

Она велела мне молчать. Не разговаривать.

— Да, — шепнул тролль, кивая. — Она знала, что твой дар опасен. И велела обождать с ним до часа правды.

Часа правды?

— Ты же пользуешься своим даром теперь.

Тогда почему я не могу говорить?

— Вероятно… можешь. — Тон Буджуни сделался почти умоляющим, но я по-прежнему смотрела на него с сомнением. — Ты была маленьким ребенком. У тебя на глазах произошло нечто ужасное…

Я замотала головой, но он не остановился.

— Ты винила в случившемся себя. И начала бояться собственных слов.

Нет! Я не могу говорить, Буджуни. Думаешь, я не пыталась? Я не могу выдавить ни звука!

— Тсс, Птичка! — запричитал он, морщась и поглаживая меня по щеке. — Тише, тише. У бедного Буджуни сейчас взорвется голова.

У меня самой голова была готова взорваться. Я осторожно опустила ее на подушки и сосредоточилась на медленных глубоких вдохах. Через секунду тролль продолжил расчесывать мои волосы, словно беседа была окончена. Но меня слишком сильно тошнило, чтобы попытаться ее осмыслить, и что бы там ни думал Буджуни, я по-прежнему не могла говорить. Он снова принялся напевать, но на этот раз я к нему не присоединилась. Желудок постепенно успокоился, и тошнота отступила.

— Хотел бы я знать, что за слово ты подарила принцу в тот день… — пробормотал тролль.

Я не была уверена, что расслышала его правильно. Меня неудержимо клонило в сон, но на изнанке закрытых век все-таки вспыхнула картинка — воспоминание об огромном коне и черноволосом темноглазом принце.


Глава 29

РАЗБУДИЛИ МЕНЯ УЖЕ другие руки — руки, которые нежно перебирали мои волосы, — и янтарный взгляд, напомнивший, как быстротечно время.

— Я должен был дать тебе выспаться, — прошептал Тирас, — но слишком сильно соскучился.

В его голосе сквозило чувство вины, и я невольно улыбнулась. Однако выражение лица короля было далеко от веселья, и я первая потянулась к нему, чтобы стереть печаль поцелуями. Он ответил без колебаний, и некоторое время мы были потеряны для мира, пребывая за стеной ощущений и бессвязных мыслей.

— Многое нужно сделать, — наконец произнес Тирас, отстраняясь.

Я вздохнула, всем сердцем ненавидя эти слова — и еще больше ненавидя тот факт, что на самом деле он жаждет остаться здесь, со мной, в уютном полумраке нашей спальни. Ему и вправду многое нужно было сделать, он не хотел этого, но делал — и это была одна из причин, по которой я так беззаветно его любила. Тогда не будем мешкать. Наши лбы соприкоснулись, и я ощутила волну его облегчения и благодарности.

— Спасибо, — прошептал Тирас.

Когда мы выезжаем в Фири? Он окаменел. Затем медленно поднял голову, и облегчение сменилось тревогой.

— Я не могу взять тебя с собой, Ларк. Я больше никогда не пущу тебя на поле боя.

Ты же знаешь, что должен.

— Я не могу, — твердо повторил он. — Думаешь, я позволю леди Фири хозяйничать в своем замке, пока моя жена будет биться с вольгарами?

Да.

— Нет, Ларк.

Мы молча оделись к ужину и спустились в главный зал. Прежде чем перешагнуть порог, Тирас на мгновение прижал меня к себе, а затем так же стремительно отпустил.

Кель уже ждал нас, беспокойно вышагивая по черным плитам. Когда Тирас закрыл за собой тяжелые двери, воин нахмурился и скрестил руки на груди.

— И каков план? Фири атакуют, а мы наряжаемся к ужину? Будем спокойно спать в своих постелях, пока люди умирают?

— Тише, брат, — ответил Тирас невозмутимо, и Кель тяжело вздохнул.

— Я поеду, — твердо сказал он. — Возьму двести своих лучших солдат. Вольгары не могли так быстро восстановить численность. Мы защитим крепость лорда Фири и проведем разведку. Сожжем гнезда птицелюдей и уничтожим яйца. А ты останешься с королевой в Джеру. Это будет логичнее всего.

— Я поеду с тобой, — ответил Тирас, и брови Келя взметнулись вверх. Он вопросительно посмотрел на меня, после чего снова перевел взгляд на брата.

— А если ты не вернешься? — спросил он тихо.

Тирас закрыл глаза и склонил голову, будто собираясь с силами для следующих слов. У меня вспотели ладони. Когда король раскрыл глаза, они напоминали золотые монеты — такие же незамутненные и жесткие.

— Сегодня вечером я признаю тебя братом, — произнес он. — Сделаю официальное заявление. Ты станешь Келем Дейнским и займешь свое место в очереди престолонаследия.

Несколько секунд в зале царила оглушительная тишина. Затем Кель отступил назад и замотал головой:

— Я не хочу быть королем, Тирас. И не буду.

— Этому миру нет дела до наших желаний! — взорвался Тирас, и спокойствие на его лице испарилось, смятое отчаянием. — Упаси нас боги чего-то желать! Потому что мы никогда не получаем того, чего хотим. Никогда! Речь идет о судьбе всего Джеру. Ты бы предпочел, чтобы Корвин, Бин Дар или Голь наложили на него свои грязные руки?

— Мне плевать, — ощерился Кель. — И всегда было плевать на эту возню за трон. Я служу только тебе.

— А я служу Джеру. Я поклялся защищать его. Но не смогу защитить ни тебя, ни Ларк, если не уберегу королевство. Не смогу защитить своего ребенка. Как ты не понимаешь?

— Ты не обязан расплачиваться за грехи отца, — прошипел Кель, наставляя на брата дрожащий палец.

— Обязан! — рявкнул Тирас. — Всю свою жизнь с тринадцати лет я только и делаю, что за них расплачиваюсь!

— Поэтому ты женился на Рассказчице. Завел с ней ребенка. Обхитрил Корвина. А теперь хочешь сделать меня запасным вариантом? — Кель бросил на меня пылающий взгляд, и я прочла на его лице извинение, хотя все равно вздрогнула, обожженная его яростью.

— Нет. Не запасным вариантом, — покачал головой Тирас. — Я хочу, чтобы ты встал у руля. Мы вместе отправимся в Фири на борьбу с вольгарами. И там я встречу свой конец. Пришло время.

Мы с Келем воззрились на него в немом ужасе.

— Что ты задумал, брат? — наконец выдавил воин.

— Я не могу больше исчезать и появляться через месяц. Ты сам это говорил. Люди начинают терять в меня веру. А рано или поздно — и скорее рано, если судить по моим рукам, — я превращусь в орла в последний раз и уже не стану человеком. Что тогда?

— Тогда будет править королева. А когда твой наследник войдет в должный возраст, он или она унаследует трон.

— Я не могу оставить Ларк без защиты, — глухо сказал Тирас. — Не могу оставить ее без поддержки.

Я замотала головой. Нет. Нет. Это было совершенно не то, чего я хотела.

— Она и сама может себя защитить, — возразил Кель. — Вспомни, как она повергла вольгар одним словом.

— Но она не может говорить. Ты станешь ее голосом. Ее опорой. И отцом моему ребенку.

— Я тебя не понимаю.

— Ты будешь королем. А она королевой.

Тирас на меня даже не посмотрел. Я пошатнулась и прижала руку к животу, прикрывая растущую во мне жизнь, — в то время как вторую половину моей жизни, моего сердца, прямо сейчас отрывали от меня с кровью.

— Ну нет, — с сомнением прошептал Кель. — Это уже слишком, Тирас. Ты не можешь так со мной поступить. Не можешь двигать меня, как пешку, и ждать, что я молча это проглочу!

Когда я заговорила, мой голос походил на камень из рудников Джеру — такой же темный и тяжелый. Я всегда склонялась перед твоей волей, Тирас. Но я не позволю передать себя по наследству, будто фарфоровую безделушку. Я отправляюсь в Фири.

— Нет, Ларк. В Фири едем мы с Келем.

Поедем все вместе! Я уже сталкивалась с вольгарами. И сделаю это снова.

— Это было до того.

До чего? До того, как ты построил все свои планы? — Слова вспыхивали у меня в голове, как молнии в грозовом облаке. — Я нужна тебе.

— Джеру ты нужна больше. Нашему ребенку ты нужна больше! Это небезопасно. Ты не меч. Не оружие. Помнишь? Вдруг с Келем что-то случится, а я чертова птица? Что тогда? Ты в одиночку поведешь солдат в битву? Нет. Ты останешься здесь и сделаешь, как я сказал.

Он был непреклонен. Тверд, холоден и совершенно уверен в своем праве приказывать. Но я была Рассказчицей. И никто не смел говорить мне, что делать. Я гневно раскинула руки. В голове уже сплетались горячие злые слова.

Ветра, под которыми стонет земля,
Снесите до камушка трон короля.

Окна задрожали, затрещали и звонко осыпались на пол. В зал со свистом ворвался шквальный ветер, который яростно взметнул мои юбки и взъерошил волосы. В следующую секунду трон Тираса покачнулся под его напором и с грохотом обрушился на мерцающий черный пол, чтобы тут же подняться в воздух, пролететь через весь зал и врезаться в дальнюю стену. Две задние ножки по основание ушли в красочную фреску с историей Джеру.

— Дарк! Хватит! — взмолился Тирас, но я только начала.

В груди метался вопль, созвучный завываниям призванного мной ветра, а в горле теснились слезы, которые я так редко выпускала на волю. Слезы, которых хватило бы, чтобы оросить все королевство.

Дожди, что клубятся среди облаков,
Оденьте меня в свой атласный покров.

Я замерла посреди кипящего голубого потока, окутанная стеной воды, словно морская богиня. Слезы смешивались с дождевыми каплями и пропитывали платье и волосы, пока те не промокли насквозь. Буря не пощадила ни тронный зал, ни фрески на стенах. Короли и герои прошлого плакали вместе со мной, и длинные скорбные подтеки стремительно уничтожали их лица и память о том, что произошло в незапамятные времена.

— Ларк! — снова услышала я крик Тираса. На этот раз он не остался в стороне, а ринулся сквозь водный кокон, сжал меня в объятиях и накрыл холодный рот своими губами, теплыми, уверенными, вымывающими из моих слов вкус войны.

— Успокойся, — попросил он, и искренность этой просьбы была сродни оружию, которое превосходило по силе мои разрушения.

Ты не можешь меня оставить!

— Прости меня, — прошептал Тирас.

— Ради всех богов, Ларк! — заорал Кель, чей силуэт был едва различим сквозь толщу воды. — Прекрати!

Я глубоко вдохнула. Я забыла, где я. Я забыла, кто я.

Осколки и слезы, ветра и вода,
Вернитесь туда, где вы были всегда.

Все сразу затихло. Успокоилось. Почти излучало раскаяние. Но для меня ничто не осталось прежним. Сейчас я слышала только собственное тяжелое дыхание. Грудь горела, словно я пробежала огромное расстояние в погоне за тем, чего невозможно достичь. Я стояла, низко опустив голову. Мне незачем было смотреть на разнесенный зал. Тирас стоял рядом — такой же тихий и неподвижный, как воздух вокруг нас, — прижимая к себе мою голову и все еще впечатывая губы в завиток уха. Он тоже вымок до нитки, и я ощущала тепло его кожи сквозь облепившую тело ткань.

— В кои-то веки я согласен с королевой, — пробормотал Кель и без единого слова вышел из зала.

Сапоги воина хлюпали на каждом шагу. Огромная дубовая дверь скрипнула у него за спиной, и я услышала, как он успокаивает встревоженных слуг в коридоре.

Ты не можешь оставить меня, Тирас.

— Я не могу тебя удержать. — В голосе короля слышалось такое же страдание, как и в моих судорожных вздохах. — И не могу продолжать эту двойную жизнь.

Я стиснула в пальцах его рубашку, разрываясь между желанием измучить и исцелить его одновременно. Ногти до боли впились в мокрую кожу, но он держал меня крепко, отчаянно, прижимаясь губами к волосам и словно пытаясь стать со мной одним целым. Все, что мне удалось, — высвободить зажатые между нашими телами кулаки и несколько раз бессильно ударить его по спине.

Если ты не можешь меня удержать, отпусти. Тирас уронил руки и отступил на шаг, будто признавая мое право приказывать.

— И что? Куда ты пойдешь? — спросил он голосом столь тяжелым, что каждое слово грозило проломить подо мной каменный пол.

За тобой.

— Это невозможно, — прошептал он. — Туда, куда я ухожу, тебе пути нет.

Мне хотелось возразить, заставить его, обрушить небеса на землю и открыть под ногами врата в ад. Но хотя на губах уже трепетали обжигающие слова, я не смогла их произнести. Мне было не под силу сплести заклятие, которое подарило бы нам будущее или изменило прошлое.

Обещай, что запомнишь и будешь слушаться, — сказала мне мать много лет назад. — Обещай, что запомнишь. И я помнила. Помнила, как меч короля со свистом рассек воздух. Помнила жар крови, брызнувшей мне на платье. Помнила слова, которые мама прошептала мне на ухо, умирая. Я никогда не забывала. Скрой свои слова, родная. Выживай, учись, молчи. Я сделала шаг назад. Потом еще один. Тирас был прав. Он не мог меня удержать. А я не могла удержать его.

Мокрое платье облепляло мне ноги, сковывая движения, но я дрожащими пальцами подобрала подол и направилась прочь. Тирас остался стоять посреди тронного зала, окруженный историей своего королевства, которая грязными каплями стекала со стен и собиралась в лужи на полу. Я бы все отдала, чтобы забыть эту историю.

* * *

Закатное небо пронзили голоса труб. Люди выбегали из домов и высовывались из окон, прислушиваясь к голосу глашатая, который раз за разом повторял с башни возле замковых ворот:

— Его величество, король Тирас Джеруанский и лорд Дейнский, признает благородного Келя Джеруанского, капитана королевской гвардии и сына покойного короля Золтева Дейнского и Мириам Джеруанской, своим братом по крови и по оружию, отныне и впредь. Что сказано королем, то человеку не оспорить. Что скреплено кровью, то человеку не разрушить.

* * *

Я смотрела, как Кель выстраивает королевскую гвардию — добрую тысячу человек. Еще двести остались охранять замок и город в его отсутствие. Короля нигде не было, хотя Кель оседлал Шиндо и вел его в поводу за своим жеребцом. Я не видела Тираса с тех самых пор, как покинула тронный зал. Он не догнал меня в темном переходе, чтобы запечатлеть на мне горестный поцелуй; я не отыскала его, чтобы сказать последнее прощай, и мы так и не возвели моста над бездной, которая отделяла наши желания от наших возможностей.

Мы с леди Фири следили, как опускается решетка, пока не остались во дворе одни.

— Короля с ними нет, — заметила она с осторожным любопытством.

Я ответила без промедления. Он выехал еще на рассвете с десятком человек. Разведывательный отряд. Они присоединятся к войску позже.

Леди Фири кивнула, принимая объяснение, и я впервые задумалась, искажает ли ложь мой мысленный голос.

— Ну, с Богом, — прошептала она.

Глаза девушки не отрывались от поднятых армией клубов пыли. Замок стоял на возвышении, и отсюда нам были хорошо видны земли Дейна, которые простирались за городской стеной. Сейчас войско направлялось на север, к Килморде, чтобы после гряды холмов на границе отклониться западнее, в сторону Фири.

Внезапно по небу разнесся гортанный крик, и на одну из бойниц плавно опустился орел. Он раскинул крылья, красуясь, и обагренные на концах перья глянцево блеснули в солнечных лучах. Свет, одновременно теплый и ослепляющий, полился на наши головы обещанием надежды и освобождения, хотя король и оставался птицей.

Я не произнесла его имени даже в мыслях, боясь выдать себя перед леди Ариэль. Все, что мне оставалось, — смотреть на него не моргая. Глаза нестерпимо жгло, но мои ладони были холодны как лед. Ларк. Я ощутила, как имя проплыло по воздуху и опустилось мне на грудь — теплое, мягкое перо.

Моя, — сказал он. Еще одно перо.

Навек, — ответила я. — Навек.

Леди Фири потянулась, чтобы взять меня за руку, словно это «навек» было простым «аминь» к ее недавнему напутствию, но я не подала ей ладони. Мне нужны были они обе, чтобы удержать рассыпающиеся части себя. Затем Тирас улетел — черное пятно на ясном голубом фоне, — оставив в небесах дыру, которая искушала меня последовать за ним или же в нее упасть. Я пошатнулась.

— Ваша светлость? — Голос леди Фири звучал тревожным эхом колоколов, которые в скорбном предчувствии надрывались на кафедральном холме.

Я не ответила. Проделанная Тирасом дыра становилась все темнее и глубже, пока в ней не осталось даже проблеска синевы и я не позволила ей утянуть себя на дно — вниз, вниз, вниз, туда, где томились в плену мои слова.


Глава 30

ТРИ ДНЯ Я ЖИЛА в этой дыре, лишенная звуков, тепла и света. Я выполняла свои обязанности, не понимая, что делаю. Спала, не видя снов. Ела, не ощущая вкуса. Буджуни спал на полу возле моей кровати, хотя я неоднократно просила его уйти. В ответ он лишь сочувственно на меня смотрел и принимался ворочаться в тряпках на ковре. Мы не разговаривали. Не потому что он не пытался, а потому что я не могла отыскать слов в том огромном черном океане, в который превратилась моя жизнь. Все силы уходили на то, чтобы просто держать глаза открытыми и не позволять темноте поглотить себя. У меня не осталось надежды. Я не чувствовала радости. Не видела такого варианта будущего, который не причинял бы мне нестерпимых страданий, а потому вскоре перестала думать вообще. Я не рождала слов и не сплетала заклятий. Я просто существовала. На большее у меня не хватало мужества.

На утро четвертого дня главный сокольничий попросил аудиенции в тронном зале. Представ передо мной, он опустился на одно колено, низко склонил голову и замер. Секунды складывались в минуты. Наконец я вопросительно тронула за рукав ближайшего стражника, и тот в свою очередь осторожно коснулся плеча Хашима.

— Сэр? — позвал он. — Вам нехорошо?

— Мы получили весть из Фири, моя королева. С почтовым голубем.

Голос Хашима был ровным, но пальцы дрожали, заставляя трястись зажатый в них клочок пергамента. Затем он встал и протянул мне записку. Я не взяла ее. Не смогла. Хашим бессильно уронил руку, и его плечи поникли.

— Король… король мертв.

Стражники у трона ахнули. Я продолжала сидеть со сложенными на коленях руками, застывшим лицом, онемевшим сердцем и сознанием таким же черным, как дыра, от которой не смогла убежать.

— Я уверен, что войско еще пришлет официального гонца и тело короля доставят обратно в Джеру. Я сообщу вам, как только что-то узнаю, — пообещал Хашим.

Я машинально протянула ему руку и, когда он ее принял, молча склонила голову — с пугающим спокойствием, словно благодаря его за дурные вести.

— Ваше величество? — робко позвал один из стражников. — Что… что нам делать теперь?

— Кто-нибудь может говорить за вас? — спросил Хашим.

Меня посетило желание открыться ему, узнать, не станет ли он моим голосом, но я засомневалась. У меня больше не было ни надежд, ни сил на доверие. Поэтому я потянулась к пачке пергаментных листов, перу и чернилам, которые с недавнего времени держала на столике рядом с троном, и вывела имя единственного человека, кто мог бы мне помочь. Кто уже знал мой секрет. Руки были как чужие, буквы плясали, и прежде чем я закончила, пергамент украсили несколько клякс.

Найдите леди Фири.

* * *

— Нужно сообщить Палате лордов, — сказала леди Фири.

Ее лицо было так же непроницаемо, как и мое, голос спокоен. Если она и была поражена или расстроена, то ничем этого не выдала. Я не могла ее судить — за моими собственными стенами простиралась выжженная пустыня. Сейчас мы совещались в библиотеке, и хотя я сидела на обычном месте короля, окруженная его вещами, они не могли придать мне хоть толику его уверенности.

— Глашатай сделает объявление на закате, и в городе начнется Пентос, период траура, — продолжила леди Фири.

Я тупо кивнула и отыскала глазами своего личного телохранителя, который по стечению обстоятельств также принял на себя роль королевского представителя и вестника.

— Я прослежу, чтобы все было сделано, — пообещал он. — Мне связаться с советниками?

Я снова кивнула, пытаясь подавить чувство беспомощности, которое разрасталось у меня в груди, словно черный дым. Тирас так торопился сделать из меня хорошую королеву, и все же я оказалась не готова к этому. Леди Фири дождалась, пока стражник покинет библиотеку, выдвинула стул и села напротив меня. Движения девушки были быстрыми и точными, а тон — сдержанным.

— Лорды приедут в Джеру, ваше величество, — предупредила она. — И наверняка попытаются вас сместить. Признать непригодной для трона. Вам следует заранее продумать стратегию.

Я не ответила сразу, и леди Фири бросила на меня долгий взгляд. Ожидая. Пытаясь войти в мое положение. Прямо сейчас мое сердце было слитком джеруанской руды — черным, твердым и таким тяжелым, что мне стоило огромных трудов держать плечи развернутыми. Тело мелко дрожало, норовя обмякнуть под этой скалой, распластаться на ковре и никогда уже не подниматься. Кель. Это была единственная мысль, пробившаяся сквозь стену моего оцепенения, но леди Фири кивнула.

— Лорды подождут, пока прах короля не будет предан земле. Но если военные действия в Фири продолжатся и Кель не сможет сопроводить его тело в Джеру, похороны придется провести без него. Прецеденты существуют, а ритуалы должны быть соблюдены в любом случае.

Тела не будет. Тирас исчез, но не умер. Я заставляла себя верить в это. А что, если он… не вернется? Леди Фири метнула в меня колкий взгляд:

— Кель?

Я говорила не о Келе, но все равно кивнула. Ее предположение растопило каменную корку у меня на сердце и обратило его в чистый страх. Что, если не вернется ни один из них?

— Тогда вам придется принять решение. Вы хотите быть королевой? — мягко спросила леди Фири. — Вы носите наследника, но… возможно, в этом случае будет мудрее уступить лордам.

И что они сделают? Чего они хотят?

— Власти. Контроля. — Леди Фири пожала плечами. — Тирас был не очень-то гибок.

Если меня сочтут непригодной… кто меня заменит?

— Скорее всего, Палата лордов назначит регентом вашего отца. Вы останетесь королевой, но реальная власть будет у него. Конечно, однажды престол унаследует ваш ребенок… если доживет до тех времен. Или вы можете выбрать себе другого мужа. Кого-то, кто обеспечит вам защиту… и голос.

Тон леди Фири был кроток, но я чувствовала тень насмешки и сомнения, которая окружала ее мысли. Я не знала, на кого направлено ее презрение — на меня или на царящие в Джеру порядки, ограничивавшие всех женщин королевства. А как бы поступили вы, леди Фири? Она удивленно вскинула бровь.

— Я? — Девушка рассмеялась и покачала головой, но темные глаза опасно блеснули, а губы сжались в тонкую полоску. Когда она снова на меня посмотрела, ее взгляд был прям и тверд. — Я бы не поддалась. Затаилась. Выждала. И в нужный час… сделала бы свой ход.

* * *

Когда над городом разнесся плач труб, я вернулась в спальню и спряталась в гардеробе короля, среди его вещей, отчаянно стараясь удержать в памяти родной запах. Но от слов было не скрыться и там. Глашатай долгих два часа выкрикивал объявление закатному небу, возвещая горожанам Джеру о смерти короля.

— Его величество, король Тирас Джеруанский и лорд Дейнский, мертв. Король Тирас был отважен в битве и силен телом и духом. Он был мудр и справедлив. Джеру оплакивает утрату, и весь Дейн скорбит. Ее величество королева объявляет семидневный Пентос, период траура. В это время на улицах воцарится тишина, а горожане будут возвращаться в свои дома сразу после заката и оставаться там до рассвета. На седьмой день король перейдет в лучший мир, и траур окончится. Да примет Создатель Всех Слов его душу и защитит нашу землю.

* * *

Провинция Корвин находилась к Джеру ближе всего, а потому мой отец прибыл в замок первым из лордов. Я — с идеально прямой спиной и каменным лицом, хотя на сердце у меня царил ужас, — встретила его в библиотеке. Он ворвался в комнату в развевающемся плаще, потирая руки и шныряя глазами по сторонам. Садиться он не стал — лишь дождался, пока телохранитель выйдет в коридор, и закрыл за ним тяжелую дверь. Я не боялась оставаться с ним наедине — моя мать об этом позаботилась.

— Они хотят убить тебя, дочка, — начал он без лишних вступлений.

Отец не уточнил, кто это — «они», но я знала и так. Я указала раскрытой ладонью на кресло перед столом, и отец опустился в него с неизменным изяществом, перекинув через подлокотник край плаща, чтобы тот не помялся.

Я знала, что он не услышит мой голос, поэтому и не пыталась заговорить. Вместо этого я нацарапала простенькую записку и подтолкнула к нему пергамент. Даже такое общение казалось удивительно странным. Отец всю жизнь относился ко мне как к бракованной, но ценной фамильной собственности — чему-то, что тщательно берегут, не доставая при этом из темного угла.

Я умру, ты умрешь.

Он прочел записку и равнодушно отодвинул ее в сторону.

— Лорды об этом не знают. Они презирают Одаренных и не поверят пророчеству Мешары. А если и поверят, оно их не остановит.

Я ненавидела свой детский почерк, скачущие буквы и простые слова, но больше у меня ничего не было. Я взяла другой пергамент.

Я жду ребенка.

Отец уставился на меня с откровенным ужасом.

— Еще одна причина тебя убить, — пробормотал он, в то время как его мысли вопили: «Глупая девчонка. Глупая, глупая девчонка».

Кель Джеруанский, брат короля, следующий в очереди на трон, — вывела я дрожащей рукой, упорно сглатывая подступающие слезы. Это предложение заняло у меня столько времени, что отец начал ерзать в кресле и выхватил листок, едва я дописала последние слова.

Пробежав его глазами, он лишь фыркнул:

— Мне об этом ничего не известно.

Я взяла новый лист.

Король его признал.

У отца отвисла челюсть. Несколько секунд он сидел неподвижно, а вокруг него, точно искры, лихорадочно метались слова. Затем он откинулся в кресле и провел по лицу изящной рукой.

— Палата лордов будет в ярости.

Я подтянула к себе бумагу и спокойно подытожила.

Я умру, мой ребенок умрет. Я умру ты умрешь. Я умру, Кель станет королем.

Отцу не потребовалось много времени, чтобы сделать вывод.

— Ты должна назначить меня регентом, дочка. Лорды согласятся. Так вы с ребенком будете в безопасности.

Я внимательно на него посмотрела. В кои-то веки мы глядели глаза в глаза. В голове роилась тысяча вопросов, но мне бы понадобилась целая жизнь, чтобы изложить их на бумаге. Я подумала о Корвине, о лесах, где выросла. Я могла бы туда вернуться. Спокойно воспитать ребенка. Отказаться от притязаний на трон. У меня не было ни малейшего желания царствовать, а без желания все превращалось… в обязанность. Я закрыла глаза и опустила подбородок на грудь. Затем обмакнула перо в чернила и вывела на бумаге короткое признание.

Я никогда не хотела быть королевой.

Отец расплылся в улыбке. Она совершенно преобразила его лицо, и я подумала, что это первая улыбка, которую я вызвала у него за двадцать лет.

— Тогда решено. Когда лорды прибудут, мы скажем им, что все уже улажено.

Я медленно покачала головой. Нет. Улыбка отца немедленно погасла, уступив место глубоким морщинам разочарования.

— Другого пути нет, дочка.

Король выбрал меня.

Отец выдернул бумагу из-под острия пера и разорвал ее пополам.

— Он тебя не выбирал! Ему нужен был твой дар, твоя сила. Он использовал тебя! — выплюнул лорд Корвин, перегнувшись через стол так резко, что мне стали видны угольные крапинки в бледно-серых глазах.

Мое сердце сделало кульбит, легкие замерли на выдохе. Я не могла отвести от него взгляд. Отец уперся ладонями в стол, почти касаясь моего лица.

— Думаешь, я не знаю, на что ты способна? — внезапно прошипел он. Слова вырывались у него изо рта с глухим звуком, напоминающим трение песка о камни. — Ты как твоя мать… только в тысячу раз хуже! Ты убила ее и обрекла меня на жизнь в страхе.

Я поднялась на трясущиеся ноги.

Вернись ко мне, моя корона,
И укажи хозяйку трона.

Не прошло и пары секунд, как черная корона, которую я так редко надевала, вылетела через балконные двери опочивальни, пронеслась по двору и нырнула в окно библиотеки, после чего царственно опустилась на мои уложенные вокруг головы косы. Это был единственный доступный мне ответ, который не требовал слов.

Отец с руганью отпрянул.

— Ты… ты ребенок! Немая! Ты не можешь править Джеру. Лорды тебя уничтожат!

Он прекратил шептать. В его голосе звучало отчаяние, и я на секунду подумала, что оно вызвано страхом за мою жизнь.

— Если бы я мог, убил бы тебя собственными руками, — прошипел отец, и последняя надежда умерла.

Я молниеносно сплела заклинание. Кресло, из которого Корвин только что встал, боднуло его под колени и, когда он повалился назад, стремительно взмыло в воздух. Отец закричал и попытался спрыгнуть на пол, но кресло накренилось, словно вставший на дыбы жеребец, и помчалось к дверям библиотеки. Я предупредительно распахнула их усилием мысли.

Един для всех гостей закон:
Нахалы пусть ступают вон!

В коридоре раздался грохот, стон, и через мгновение пустое кресло вернулось на прежнее место. Я коротким приказом захлопнула двери и заперла их изнутри.


Глава 31

ЗА ДВЕРЬЮ БИБЛИОТЕКИ послышалось знакомое фырканье, и я отперла замок одним усталым словом.

— Птичка? — прошептал Буджуни с порога, оглядывая пустую комнату.

Я здесь.

— Где?

Под столом. Он не спросил, почему я прячусь, просто прикрыл дверь, обошел стол и заглянул за кресло, которым я забаррикадировалась. Тролль был таким маленьким, что ему даже не пришлось нагибаться. Увидев меня, он отодвинул кресло, тоже залез под стол и утешительно похлопал по коленке.

— Ты плачешь… Это хорошо. Не будешь скорбеть — не залечишь рану.

Мой отец здесь.

— Я знаю, — вздохнул Буджуни.

Я его ненавижу.

— Нельзя исцелиться, ненавидя. Отпусти его, Птичка, — пробормотал тролль, вытирая мне слезы пухлыми пальцами.

Я не шевельнулась, но с благодарностью приняла его заботу. По правде говоря, я еще никогда не чувствовала себя такой беспомощной.

Лорды съезжаются в Джеру.

— Вот оно что.

Отец знает о моем даре. И молчит только потому, что боится за свою жизнь. Но он в отчаянии. Будь он уверен, что меня можно отстранить от власти, не убив, он бы уже так и сделал. Если он выдаст меня Бин Дару или Голю, они захватят трон и уничтожат всех Одаренных в Джеру.

— Тому, кто беспощаднее всех, обычно есть что скрывать, — задумчиво сказал Буджуни.

Некоторое время мы сидели в напряженном молчании, подавленные возложенной на нас ответственностью. Но прятаться до бесконечности было невозможно, и это только усиливало мой страх. Я могла бы отправиться в Нивею, прежде чем лорды прибудут, и предупредить всех. Они наверняка уже слышали… о смерти короля. Буджуни принялся мотать головой еще до того, как я закончила говорить.

— Нет, Птичка. Нельзя сейчас покидать город. Под каждым камнем глаза и уши. Я сам предупрежу Целительницу, а она расскажет остальным.

Мне так страшно, Буджуни. Я не могу сражаться в одиночку против целого мира. Это признание словно прорвало плотину у меня в душе. Буджуни взглянул на мою низко опущенную голову и стиснул мне руку обеими ладошками. Когда он заговорил снова, голос его был озабоченным.

— Хорошо бы тебе связаться с Келем. Что-то не так, Птичка. Все случилось слишком быстро.

Тирас говорил, что не вернется. Что этому должен прийти конец.

— Вот оно что, — повторил Буджуни. — Но не таким образом. Не так, что ты одна в Джеру, а Кель с армией — в Фири. Какой в этом смысл?

Скорбь и ощущение покинутости так тесно переплелись у меня в голове, что я уже не могла отличить одно от другого. Подозрение Буджуни заставило меня на мгновение забыть об этой боли, и то, что я за ней увидела, превратило простой страх в ужас. Такой сценарий и вправду не имел смысла. Если только с королем действительно что-то случилось.

* * *

Решение пришло ко мне ночью. Я лежала в темноте, не отрывая взгляда от балконных перил, где Тирас раньше оставлял мне подарки — маленькие безделушки, свидетельствующие, что он рядом, бессловесные послания от короля. Я резко села в кровати. Птицы доставляют послания. Я отбросила одеяло, натянула плащ и тапочки и, как была, поспешно начала спускаться с лестницы, на ходу сплетая отвлекающие заклятия. Я не боялась, что меня кто-нибудь увидит. Я боялась, что за мной кто-нибудь увяжется.

В птичнике было тихо и сумрачно. Соколы и ястребы дремали на своих насестах, точно капризные принцессы. Я сделала пару шагов, надеясь, что Хашим еще не ушел в крепость на ночь, и почти сразу услышала, как он спускается по лесенке с верхнего яруса. Я мгновенно замерла, уже сомневаясь в своем решении. Хашим спрыгнул с предпоследней ступеньки, развернулся и только тогда заметил меня.

— Ваше величество! — Его взгляд машинально метнулся к балкам в поисках крылатого бродяги. — Как… что… — Он пытался взять себя в руки. — Чем я могу вам услужить?

Я сделала глубокий вдох. Хашим, вы меня слышите? На его лице не дрогнул ни один мускул, но глаза чуть заметно расширились. Ликование охватило меня. Мне нужна ваша помощь. Я не знаю, к кому еще обратиться.

— Ваше величество?.. — произнес он столь неуверенно, что я немедленно пожалела о своей затее. В какое положение я его ставлю?

Я мрачно кивнула. Да, Хашим. Он шагнул ближе. Губы сокольничего дрожали, глаза блестели от страха.

— Да, я… я вас слышу, — прошептал он. — Чем я могу вам помочь?

Я протянула руку, и он пожал ее без малейших колебаний. Напряжение в груди немного ослабло. Я не напугала его, просто удивила. Мне нужно доставить срочное сообщение капитану гвардии. Вы можете отправить почтовую птицу в Фири?

— Да, ваше величество. Но птицы летают только до какого-то конкретного места, — засомневавшись, начал объяснять Хашим. — Может статься, что королевская армия сейчас за пределами Фири, а сама крепость подвержена атаке. Тогда птица доставит записку в Фири, а капитан получит ее через некоторое время. Если получит вообще.

У меня оборвалось сердце. Я беспомощно отпустила руку Хашима.

— Какое послание вам нужно передать? — спросил он мягко.

Мне нужно услышать лично от капитана, что король мертв. У сокольничего просветлело лицо.

— А есть основания надеяться, что он жив?

Есть основания надеяться и основания бояться. Но капитан должен узнать, что происходит в Джеру. Лорды собираются захватить трон.

— Тогда я отправлюсь в Фири сам, ваше величество. И разыщу капитана.

У меня приоткрылся рот. Но… до Фири несколько дней пути верхом, и это может быть опасно. Вы нужны здесь. Хашим выдержал мой взгляд не дрогнув, доверяясь мне.

— Мне не понадобится столько времени, моя королева. И, по счастью, у меня толковые помощники. Птичник будет в надежных руках. Я вернусь самое большее через три дня.

Не понимаю.

— Видите ли, мы с королем схожи в некоторых отношениях, — прошептал он. — Я… полечу в Фири.

* * *

Лорды прибывали один за другим в сопровождении своих небольших армий, словно смерть короля автоматически означала войну. Они без спросу расположились в крыльях замка и заняли для совещаний тронный зал. Мне тоже велели прийти, хотя мое мнение явно никого не волновало. Лорды из Бин Дара, Голя и Билвика непрерывно спорили с лордами из Квандуна, Инука и Янды. Леди Фири наблюдала за ними, прищурив глаза и сложив руки на коленях, и я задумалась, не решила ли она последовать собственному совету — дождаться нужного часа и сделать ход.

Признание Келя братом короля привело в бешенство абсолютно всех лордов, включая наместников южных провинций, однако советники Тираса поспешно отыскали прецеденты в истории и сослались на соответствующий закон Джеру. Корвин заявил, что Палата лордов должна назначить регента, и предложил — на правах отца королевы — свою кандидатуру. Советники нервно переглянулись. Им было прекрасно известно, что Тирас не желал видеть Корвина на троне ни при каких обстоятельствах.

— Это королева запросила регента, лорд Корвин? — мягко поинтересовалась леди Фири, чем привлекла внимание остальных семи лордов.

— Желания королевы никому не известны. Она не может говорить и вследствие этого не способна править, — парировал отец.

— Это не доказано, Корвин, — прогрохотал лорд Янда, и лорд Инук, кузен моей матери, его поддержал.

Затем все снова начали спорить. Голоса с каждой минутой становились громче, а лица — краснее, но никто так и не попытался спросить моего мнения. Я достала свой блокнот из перевязанных листов пергамента и открыла его на чистой странице. После чего очень тщательно составила заявление для Палаты лордов, моего отца и тех, кто сомневался в моей готовности или способности править. Пока я посыпала лист песком, мужчины горячились все сильнее, а пока отряхивала его от крошек, чуть не полезли в драку. Когда я встала, лорды тоже поднялись, хотя не перестали при этом спорить и так на меня и не взглянули.

Я прошествовала к креслу леди Фири и протянула ей бумагу. Вас не затруднит это прочесть? Брови девушки удивленно взметнулись, но она тотчас встала и приняла из моих рук лист.

— Королева подготовила заявление и просит меня прочесть его собранию. — Голос леди Фири с легкостью взвился над перепалкой.

Я убедилась, что привлекла всеобщее — подозрительное — внимание, вернулась на свое место и склонила голову, приглашая леди Фири начинать.

— «Я Ларк Корвинская, ныне Дейнская. Я была коронована как королева Джеру в присутствии Палаты лордов. Я коренная уроженка Джеру благородного происхождения. Я здорова телом и духом и ношу под сердцем наследника престола. Я лишена голоса, но могу читать и писать, изъявлять свои желания и отдавать приказы. Я верна Джеру и покойному королю. Он желал, чтобы правила я. Если Палата лордов настаивает на назначении регента для помощи мне в делах войны и мира, я прошу, чтобы Кель Дейнский, брат короля, выполнял обязанности консорта до тех пор, пока королевский наследник не достигнет совершеннолетия».

Мое заявление было встречено гробовым молчанием и косыми взглядами. Леди Фири так и не подняла глаза от пергамента, и у меня болезненно свело желудок. Мне нужен был союзник. Хотя бы один человек на моей стороне.

— Меня интересует… знает ли королева законы касательно Одаренных? — вкрадчиво поинтересовался лорд Бин Дар, наконец нарушив воцарившуюся в зале тишину.

Я спокойно встретила его взгляд, поощряя его развернуть мысль. Он не замедлил продолжить.

— У меня есть свои глаза в Джеру. Источники. Обеспокоенные граждане. Ходят слухи, что наша королева общалась с Целителем. Покойному королю не хватило решимости с ними покончить. Он пренебрежительно относился к своим обязанностям и, как итог, лишился жизни в битве с вольгарами, коих же и вскормил своим попустительством. Джеру охвачено войной. Мы должны уничтожить Одаренных, или они уничтожат нас.

Мне вдруг вспомнились слова Буджуни: «Тому, кто беспощаднее всех, обычно есть что скрывать». Я задумалась, что скрывает лорд Бин Дар и что на самом деле выигрывают лорд Голь и лорд Билвик, поддерживая его.

— Мой вопрос заключается в том, королева Ларк, — последние слова Бин Дар произнес с чуть заметной усмешкой, будто мое имя в сочетании с этим титулом звучало нелепо, — как вы относитесь к Одаренным? Ваша мать была Рассказчицей. Позволите ли вы им и дальше жить, плодиться и отравлять Джеру? Хватит ли вам мужества окончательно выкорчевать эту заразу?

Он знал, что я не могу ответить вслух. Они все знали. Я поочередно окинула взглядом каждого лорда: тучного и худощавого, потного и бледного, строящего козни и смертельно уставшего от всей этой возни. Билвик и южные наместники думали о том, чем их будут кормить за ужином, — мы совещались почти целый день. Лорд Голь и леди Фири оставались в стороне, непроницаемые. Отец в ужасе смотрел на меня, молясь, чтобы я не начала швыряться стульями, а лорд Бин Дар спокойно ждал моей реакции, крутя перо в руке, напоминающей кисть скелета.

Я задержалась взглядом на светлом острие, которое вращалось между его пальцами — и неуловимо изменилось, стоило мне моргнуть. На какую-то долю секунды перо превратилось в узкий бокал, словно жажда лорда Бин Дара взяла верх над его самоконтролем. Я моргнула еще раз, и перо вернулось на место — крутясь, крутясь, крутясь. Мои глаза расширились, его — сузились, и ответ стал очевиден. Я взяла собственное перо, обмакнула его в чернила и вывела на пергаменте буквы такие крупные, чтобы их могли без труда прочитать все члены Палаты лордов:

Предлагаете начать с вас, лорд Бин Дар?

* * *

На закате седьмого дня Пентоса я с ног до головы облачилась в черное и поднялась по холму к кафедральному собору — в точности как в день свадьбы. По небу плыл плач колоколов. Я не знала, как им удалось изменить свое звучание, став из ликующих горестными, из пророчащих счастье — зловещими. Возможно, дело было не в колоколах, а во мне: моих ушах, сердце и погибшей надежде. Возможно, это я изменилась, оказавшись в итоге Перевертышем. На этот раз люди не бросали передо мной цветы — лишь молча смотрели вслед процессии. Одни плакали, другие держались стойко, но все были одеты в разнообразные оттенки серого, коричневого и черного.

В дни войны павшего монарха нередко хоронили на поле боя — там, где он встретил свой конец. А иногда, как в случае с королем Золтевом, останков не было вовсе. Если тело Тираса прибудет в Джеру, его еще на семь дней возложат на огромный костер над городом. По истечении это срока костер подожгут, и земная оболочка короля обратится в прах и пыль, из которой он и был создан. Но я знала, что тело Тираса не вернется в Джеру. Его останки никогда не превратятся в пепел. Мы так и не получили ни славных подробностей о его смерти, ни вестей о том, как продвигается борьба с вольгарами. Хашим все не возвращался. Вскоре Тирасу воздвигнут статую — рядом с памятниками его отцу и деду. Склон холма за кафедральным собором уже был усеян десятками скульптур, прославляющих королей-воинов Джеру.

Лорды шествовали за мной с подобающими случаю скорбными лицами. Я изо всех сил старалась не обращать на них внимания, хотя моих плеч и затылка то и дело касались холодные мысленные шепотки. После того как я бросила вызов Бин Дару, он неожиданно отказался от преследования Одаренных, и эту тему мы больше не поднимали.

Я не сомневалась, что меня сместят. Совещания Палаты лордов не исчерпывались перебранками в тронном зале. Замок переполняли их тайные договоренности и угрозы, шантаж и торг. Я слышала, как они перебрасываются моим именем и бессчетное число раз назначают цену за мою жизнь. Лорды Инук, Янда и Квандун были не против, чтобы я осталась королевой, хотя и не испытывали особой симпатии ко мне или верности Тирасу. Их заботило лишь, чтобы королевством разумно управляли, а их собственные провинции не пострадали от смены власти. Билвик, Голь и Бин Дар хотели, чтобы я ушла. Мой отец и леди Фири остались в стороне — каждый по своим причинам — и мрачно наблюдали за развитием событий. Отец боролся за мою, а следовательно, и свою жизнь, причем обеспечение ее безопасности так или иначе было связано с его приходом к власти.

Леди Фири держалась особняком. Мне ни разу не удалось уловить ее мысли так, как я проделывала это с остальными наместниками. Я подозревала, что ее смешанные чувства в немалой степени связаны с Келем и его возможным возвращением; она цепенела всякий раз, когда мое имя упоминалось в сочетании с его. В итоге переговоры зашли в тупик, и все стороны пришли к заключению, что не будут принимать никаких решений, пока не закончится Пентос и не вернется брат короля. Так что я поднялась, одетая в черное, на кафедральный холм — на этот раз вдова, а не невеста, — преклонила колени и начала умолять Тираса воскреснуть.


Глава 32

В ТУ ЖЕ НОЧЬ, словно услышав мою поминальную молитву, на стену сада за тронным залом опустился орел. Его заливал лунный свет — ярко-золотой и неожиданно теплый, — и это тепло в один миг растопило каменную корку, которой успело покрыться мое сердце. Орел распахнул крылья, ударил ими по воздуху, и я последовала за ним в ночь, как и раньше. Я не стала ждать Буджуни или вызывать стражу. На это не было времени, и мне хотелось обойтись без публики, если Тирас все-таки сумеет переродиться.

Тирас? — Идем, — позвал орел, перелетая с ветки на ветку и поминутно кося на меня янтарным глазом. Я чуть не бегом ринулась через лес, обезумев от радости и надежды и видя перед собой только обагренные на концах перья. Орел то складывал, то разворачивал крылья, уводя меня все глубже в чащу. Сердце превратилось в грохочущий барабан, дыхание сперло от предчувствия. Я верила, что Тирас сможет ради меня переродиться, что скоро я увижу его снова.

Вынырнувший из чащи домик был тих и темен, ставни, как ни странно, широко раскрыты. Орла нигде не было видно, и я замерла, охваченная внезапным испугом, что в своей тоске приняла за него какую-то другую птицу. Я вновь позвала Тираса, наполнив его именем темноту вокруг, но не дождалась ответа. Даже ночные создания — воркующие, жужжащие и стрекочущие — отчего-то притихли.

Неожиданно домик озарился теплым светом. Кто-то зажег на столе фонарь, и его мерцающий язычок успокоил меня, словно материнский голос. Я подхватила юбки и с плачем бросилась бежать, пока не перешагнула порог с именем Тираса на устах. Чтобы тут же осечься. Вместо Тираса я увидела девушку. На ней было платье с кружевом, которое я обнаружила в сумке под кроватью, — платье, которое, как я думала, принадлежало пойманной и убитой женщине-Перевертышу.

Леди Фири? Она рассмеялась, завязывая ленты под горлом.

— А я говорила, что в жилах моей семьи течет кровь Одаренных. Неужели ты приняла это за фигуру речи?

Ты… орел?

— Я могу стать любым животным, каким захочу. Мышкой в углу, которая подслушивает планы короля. Птицей на подоконнике, которая собирает информацию, точно хлебные крошки. Кошкой, притаившейся в тенях. Голубем, доставляющим вести из Фири.

В животе тревожно заныло. Это тебя поймал тот охотник? Она самодовольно улыбнулась и склонила голову, словно ожидая аплодисментов. Но… ты же… умерла! Леди Фири махнула рукой:

— Просто притворилась. Никто не подумает, что птица способна разыгрывать смерть. — И ее губы тронула печальная улыбка, от которой у меня встали дыбом волоски на шее. — Я дождалась, пока все уйдут, и улетела. Кель это видел, кстати. Он тебе не сказал?

Я покачала головой. Нет. Он мне ничего не сказал. Но одно было ясно наверняка: леди Фири знала секреты всех обитателей замка. Ты хотела, чтобы я приняла тебя за короля.

— Да.

Почему?

— Я знала, что ты пошла бы за ним. В ту ночь я допустила промах. Расчет времени оказался неверным, и король вернулся раньше. Мне пришлось изменить стратегию.

Я уставилась на нее в полном недоумении. Но… зачем?

— Я хочу Джеру. Чтобы получить Джеру, мне нужно выйти замуж за короля, но Тирас об этом позаботился, не так ли? Затем он сделал Келя своим преемником. Я этого не ожидала, хотя в глубине души и надеялась. Я думала, что Джеру придется брать хитростью, теперь же мне достаточно выйти замуж. Так, как в свое время это сделала ты.

Я никогда не хотела быть королевой.

— Каждая девочка хочет быть королевой, — огрызнулась леди Фири, и выражение ее лица изменилось так быстро, что я на долю секунды увидела за ним звериный оскал. — Я могу быть львом, змеей, птицей, даже драконом. Почему не королевой? — И она пожала плечами, хотя за ее беспечностью чувствовалась злость.

— Я не могла предугадать все. Тебя, например. Я даже не знала о твоем существовании — и вдруг ты становишься королевой Джеру, преграждая мне путь к трону.

Это ты устроила королю ловушку в день свадьбы.

— Я тоже Перевертыш. И знаю, когда он наиболее уязвим. Знаю его слабости. Это было нетрудно, а моя охрана взяла на себя остальное.

А лорды? А мой отец?

— Я сказала им, что король не придет. Поклялась в этом.

Но он пришел.

— Да. Еще одна вещь, которую я не могла предугадать. — Леди Фири склонила голову к плечу, разглядывая меня в упор. — Твоих рук дело?

Я не ответила, заперев все эмоции на замок. Выходит, она меня не слышала? Мой призыв достиг только птиц?

— На этот раз король не придет, верно? Он не вернется. Зато вернется Кель, законный наследник престола. Значит, ты должна умереть.

А нападения на Фири? Что, если Кель погибнет?

— Вольгары не в Фири. Я соврала. Они здесь.

Я бросилась к двери. Леди Ариэль даже не попыталась меня остановить, но ее слова впились мне в спину заточенным кинжалами.

— Вожак хочет тебя. Я хочу Джеру. Мы заключили сделку.

Я пустилась бежать, на ходу слагая заклинание. Мне нужно было предупредить всех, кто сможет меня услышать.

Каждый друг, услышь мой плач!
Над Джеру парит палач.
Крику горестному внемли,
Защити от неба землю!

Я ощутила трепет крыльев у себя над головой, но это были не крылья орла. Я уже слышала этот звук прежде. Зазубренные когти легко пронзили ткань плаща и платья, царапнули по спине и сомкнулись вокруг моих ребер, словно руки младенца, цепляющегося за материнскую грудь. Ноги оторвались от земли, и я беззвучно зарыдала — о Тирасе, о Джеру, о своем ребенке. В лицо, взметнув волосы, ударил ветер. Деревья внизу уменьшались на глазах. Я ждала, что вольгар в любую секунду отпустит меня и, когда я разобьюсь насмерть, устремится следом, чтобы полакомиться еще горячей плотью. Но вместо этого он цепко сжимал меня в когтях, а огромные крылья размеренно били по воздуху. Вверх, вверх, вверх, вдаль. Вверх, вверх, вверх, вдаль.

* * *

Вольгар не поддавался мне. Я извивалась в его мощных лапах, пытаясь хоть искоса рассмотреть своего похитителя, и лихорадочно сплетала все новые заклинания, которые не оказывали на него никакого эффекта. Вольгар продолжал лететь, не замечая моих слов. Он отличался от других птицелюдей. Шипастая, напоминавшая змеиную голова сидела на вполне человеческих плечах и туловище, хоть они и были покрыты серебристой чешуей, нижняя же часть тела принадлежала птице. Изнанка черных крыльев отливала голубым и зеленым, словно перья павлина. Это создание было ужасающим и прекрасным одновременно — смесь человека, птицы и рептилии. Я могла поклясться, что никогда не видела ничего подобного.

Он уносил меня все дальше и выше, к горам на восточной окраине Джеру. Ряды иззубренных скал и утесов надвигались на нас из темноты, словно огромные кривые зубы. Там вольгар замедлился и начал кружить в потоках восходящего воздуха, пока в отвесной стене не показалась черная пасть пещеры. Крылья хлопнули по воздуху еще раз, и чудовище нырнуло в этот провал, бесцеремонно швырнув меня на пол.

Я плохо понимала, что происходит. Голова кружилась, желудок грозил вот-вот вывернуться наизнанку. Ощутив под ногами твердую землю, я испытала мимолетное облегчение, но оно тут же сменилось парализующим страхом перед тем, что ждало меня впереди. Я попыталась встать, но перед глазами все поплыло, и я была вынуждена ухватиться за скалистый выступ.

Вольгар увлеченно наблюдал за моими попытками взять себя в руки. Драконья голова склонилась к плечу, словно в ожидании, когда я начну задавать вопросы. В пещере было темно — свет полной луны, которая заглядывала в широкий проем, не мог дотянуться до всех углов. Я крадучись двинулась вдоль стены. Я не питала иллюзий, что покину это место живой, но надеялась подобраться поближе к входу.

Мне не хотелось умирать в темноте. Чудовище сделало несколько шагов следом, и нас обоих облило холодным светом луны. Ты знаешь, кто я, маленькая королева? Слова исходили из его разума, не рта. Они вторглись в мое сознание гулким тараном, не оставив места для собственных мыслей, и я наконец поняла, почему Келя так раздражали беседы со мной. Я общалась с людьми так же.

Нет. Я заострила ответ, словно копье, и что было силы метнула его во врага. Тот зашипел, из узкого рта повалил пар. Теперь он почти нависал надо мной, прижимая к краю обрыва. Я поспешила отвернуться, чтобы не выдать своего страха, но он лишь склонился ближе.

— А я знаю, кто ты, — прошептал он, показывая, что владеет и даром человеческой речи. Между плоских губ показался раздвоенный язык, раскаленное дыхание обожгло кожу у меня за ухом.

Я стиснула зубы, запрещая себе кричать даже мысленно, и задумалась, не спрыгнуть ли мне по собственной воле.

— Ты дочь Мешары.

Я оцепенела. Он смаковал имя моей матери, словно аристократ, дегустирующий вино нового урожая. Затем костяшка чешуйчатого пальца дотронулась до моей обожженной шеи, и один из волдырей лопнул с влажным хлопком, пронзив тело резкой болью.

— Я обжег тебя. Прости. Я уже забыл, как нежна может быть женская кожа. Знаешь, а ты и вправду красива. Обманчивой красотой. Как лунный свет. Бледная. Стройная. Тебя легко проглядеть… но, пройдя мимо, обернешься и ахнешь от изумления.

Тирас говорил то же самое. Чудовище шагнуло назад, словно извиняясь за причиненный вред, и я рискнула отступить от обрыва, хотя мой взгляд по-прежнему метался меж скал далеко внизу.

— Ты дочь Мешары, королева Джеру, Ларк Корвин.

Я глубоко вздохнула и наконец отважилась встретиться с ним взглядом.

— Мой сын возвел тебя на трон. Очень умно с его стороны.

Горло обожгло, уши стали гореть, и я машинально коснулась мочки, не поверив своим ушам. Твой сын?..

— Король Тирас, — прошипел он, и буква С змеей скользнула между нами. — Сейчас меня называют Вожаком. Но когда-то я носил имя Золтев. Ты помнишь меня, Ларк Корвин?

Я замотала головой, отказываясь верить. Ты вольгар!

— Вовсе нет. Вольгары — звери, а я человек. Просто с крыльями и когтями.

Я услышала улыбку в его голосе, хотя и не увидела ее. Золтев был… человеком. А ты чудовище.

— Ничто не мешает мне стать человеком, когда я хочу.

По телу вольгара пробежала рябь, и в следующую секунду он предстал передо мной без когтей и крыльев, перьев и чешуи. Я ахнула. Он выглядел как Тирас. Я мгновенно узнала заносчивый скос подбородка и высокомерную позу. Волосы мужчины поседели, а годы добавили ему морщин, но глаза по-прежнему сияли льдистой синевой, как у Келя. Он рассмеялся, когда у меня подкосились ноги. Перед глазами опасно мелькнул край обрыва, и я в последнюю секунду ухватилась за бритвенно-острый уступ. Ладонь обожгло болью, и я почувствовала, как между пальцами закапала кровь, горячая и густая. Такая же кровь много лет назад заливала камни отцовского двора. Она сочилась из раны на маминой груди и пропитывала мои волосы.

Золтев наклонился ко мне и обмакнул палец в багровую лужицу у меня на ладони.

— Но зачем мне быть человеком, если я могу быть Вожаком? — спросил он, отправляя палец в рот, пробуя меня на вкус.

Тело мужчины вновь охватила дрожь, и нижняя половина его туловища покрылась перьями. Ноги выгнулись, превращаясь в лапы неведомой птицы, а за спиной, точно черный флаг, развернулись широкие крылья.

— Я предпочитаю нечто среднее.

Из кончиков пальцев, словно кошачьи когти, выстрелили костяные лезвия, хотя торс остался прежним.

— Я могу быть кем угодно. Я и Перевертыш, и Прядильщик.

Но не Целитель?

— Этот дар мне не нужен. Во всем Джеру не найдется ни одного существа, которое я захотел бы излечить.

Ну конечно. Исцеление требует любви.

— Я перепрял грифов в воинов, в целую армию. Начал с нескольких и приказал им атаковать. Мы оставляли трупы гнить на солнце, и они привлекали новых грифов, которых я тоже превращал в вольгар. Так постепенно я создал целую армию. Я говорил им, что делать. Ими так легко управлять… не правда ли? Ты убила столько моих созданий, маленькая королева. Мне следовало бы в отместку убить тебя.

Я попыталась встать, не желая больше корчиться у его ног. Золтев с улыбкой наблюдал за моими стараниями.

— Да, мне следовало бы тебя убить. Но ты еще можешь пригодиться.

Я вздрогнула. Черные брови короля сошлись к переносице.

— Эти твари подчиняются мне, потому что я их создатель. Но я не Рассказчик и не могу повелевать ими так, как ты.

Я ощущала их даже сейчас — бесхитростные мысли и слова, наполнявшие огромные птичьи тела вольгар. Их жажда крови докатывалась до меня красными волнами, и я беззвучно велела им держаться подальше. Они были совсем близко, хоть я их пока и не видела.

— Я слышу тебя. Ты их боишься. Но они явились не по твою душу.

Зачем тебе все это? Ты же ушел. Заставил своих сыновей, подданных, весь Джеру поверить в свою смерть!

— Я бросился со скалы и обернулся птицей.

Зачем?

— Мешара сказала, что я стану тем, чего боюсь, — чудовищем, и не ошиблась. Я мог бы ее пощадить, но она знала, во что я превращаюсь. Поэтому ее пришлось убить.

Он убил ее, потому что она знала. Буджуни был прав. Моя мать предвидела будущее. Это было не проклятие, а пророчество. Понимание случившегося настигло меня с беспощадной ясностью.

— К тому времени я уже начинал терять контроль. Но после смерти Мешары стало только хуже. Я заходил в конюшни и внезапно превращался в лошадь. Принимал ванну и становился рыбой. Не желая того, превращал все, чего касаюсь, — золото в камни, а камни в воду; хлеб в песок, а клинки в ленты. Однажды я проснулся и обнаружил, что простыня обернулась клубком змей. — Он поджал губы. — Меня пугало, что будет, если мир узнает о моем секрете.

Ты покинул Джеру из страха. Но теперь тебе нечего бояться?

— Я стал всем, чего боялся. Теперь страх — это я сам. И никто не сможет меня остановить. — Он взглянул на дремлющий в отдалении Джеру и распахнул исполинские крылья. — Мой сын тоже Перевертыш. Орел. Но он не может контролировать перерождение. А теперь он исчез. Джеру нужен король, а ты совсем одна, бедняжка. Но я сохраню тебе жизнь, если ты сделаешь, как я скажу.

А как насчет леди Фири? Она думает, что будет королевой. Золтев гортанно рассмеялся:

— Из нее выйдет отличный домашний питомец.

Одну долгую секунду в мире царила абсолютная тишина. Джеру под нашими ногами безмолвствовал, а расстояние порождало иллюзию безмятежности. Затем над крышами взвились языки пламени — пламени, которое без труда достало до черного неба, — и город в одночасье ожил. Прятаться! — думали люди. Бежать! — кричали женщины. Вольгары! — надрывался разум мужчин. Внезапно в воздухе зазвенело отчаянное мама! — и я в ужасе зажала уши, не желая слышать этих слов — и не в силах отстраниться.

Тирас! — закричала я. — Тирас, твой город горит!

— Зови его, Ларк Корвинская. Зови своего короля-орла. Зови моего сына, дабы он узрел возвращение отца. Очень скоро вольгары утолят голод, и когда люди начнут умолять о пощаде, я милосердно дарую им ее. Отзову птицелюдей. И возьму то, что принадлежит мне по праву.

Слушай мой приказ, огонь:
Горожан Джеру не тронь.
Пусть прожорливый пожар
Поглотит одних вольгар!

Золтев рассмеялся, спросив с сарказмом:

— Город горит, а ты сочиняешь стишки?

Убирайтесь, птицелюди,
Пира дикого не будет.
Огненная круговерть
Принесет вам только смерть.

— Ты правда думаешь, что они тебя услышат? — усмехнулся Золтев. — Что твои слова действуют на таком расстоянии?

Пусть разверзнется земля
Под ногами короля,
Погребет его средь скал,
Чтобы город мирно спал.

Золтев оскалился и хлестнул по моему лицу когтистой лапой. Один бесконечный удар сердца я парила в невесомости, застыв между падением и полетом, беспомощно раскинув руки и пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться. В следующий миг я стала частью неба — трепещущей на ветру марионеткой, чью голову теснили бесполезные слова.

Я падала.


Глава 33

В СЛЕДУЮЩУЮ СЕКУНДУ я услышала резкий птичий крик, так похожий на крик орла. Он отдавался у меня в голове, пока я летела вниз с распахнутыми от ужаса глазами, и словно в ответ ему, мое горло исторгло хриплый вопль. Затем цепкие объятия земного притяжения вдруг разжались, и меня подхватили чьи-то мощные руки, рев ветра сменился хлопанием огромных крыльев. Король вольгар выхватил меня из бездны.

Я стала брыкаться. Плащ соскользнул и продолжил полет к скалам, трепеща на ветру, словно алая птица, попавшая в шторм. Какое-то время нас швыряло по воздуху бессмысленной мешаниной рук, ног и крыльев, и я закрыла глаза, готовая встретить конец. Однако в следующую секунду королю удалось поймать воздушный поток, мы кое-как выровнялись и начали набирать высоту навстречу звездам. Смерть осталась позади. Я снова закричала, и похититель прижал губы к моему уху:

— Тише, Ларк. Это я.

Только тогда я поняла, что руки, обхватившие меня, не покрывала чешуя. Черные крылья, бившиеся над нашими головами, были лишены зеленого отлива, а мужчина, прервавший мое падение, не имел ничего общего с чудовищем. Тирас. Тирас?! Я начала плакать — от радости и надежды, неверия и восторга. Мир проплывал под нами, волшебный и умиротворенный, и я была готова лететь так вечно, никогда не возвращаясь на грешную землю. Однако над ней уже разносились крики боли, шипящими искрами впиваясь в мое сознание.

Дым, чад и реки пламени растекались от Джеру во все стороны. Неожиданно мы оказались посреди стаи вольгар, которые с пронзительным визгом ныряли вверх и вниз. На нас они не обращали внимания, Тирас был просто одним из них — птицечеловеком, заявившим свои права на жертву, и я осторожно попробовала сплести новое заклинание.

Вас из грифов перепряли,
Душу вечную отняли.
Нет для вас пути назад,
Ждет убийцу суд и ад.

— Это должно закончиться, — пробормотал Тирас мне на ухо. — Джеру в огне, отец восстал из мертвых. Всему этому пора положить конец.

Вольгарам настало время умереть. Я не могла просто отослать их прочь, припугнуть или связать крылья. Я должна была уничтожить их, иначе это продолжалось бы вечно.

Сердце каждой злобной птицы,
Прекрати отныне биться.
Кончен гибельный полет —
Пусть крылатый враг умрет!

Вольгары начали падать на землю, точно оглушенные, крылья беспомощно трепетали на ветру, пернатые тела корчились от боли. Мы последовали за ними, перемахнули через городскую стену и тут же попали под обстрел лучников, которые не видели разницы между стаей птицелюдей и королем-орлом. Я прекратила опутывать вольгар смертоносными заклятиями и поспешила сплести другое, для защиты нас с Тирасом. Король мягко спланировал на крышу крепости, сложил крылья и выпустил меня из рук, чтобы немедленно броситься к изумленным стражникам и начать раздавать приказы.

— Ваше величество?! — послышался чей-то крик, и один из стрелков опустил лук, протирая кулаком глаза.

На Тирасе были брюки и сапоги, однако вся верхняя часть туловища оставалась обнаженной. И действительно, никакая рубашка не могла бы скрыть огромные крылья у него за спиной — черные с красным, как у его орлиной ипостаси, но гораздо больше. Округлые надкрылья возвышались над широкими плечами, а обагренные кончики касались земли. Волосы, глаза, когти и теперь… это.

— Найдите мне меч! — заорал Тирас, полуспрыгивая-полуперелетая через парапет на уровень ниже и криком привлекая к себе внимание стражников, не давая им остолбенеть в удивлении.

Я заметила в нижнем дворе двух воинов, чьи животы были вспороты когтями вольгар. Рядом с каждым лежало по уже бесполезному мечу, и я не задумываясь призвала их на помощь Тирасу.

Клинки, что брошены, велю:
Теперь служите королю!

Я услышала изумление и страх солдат, которые с раскрытыми ртами наблюдали, как мечи поднялись в воздух и метнулись к Тирасу. Я окликнула его, и он обернулся как раз вовремя, чтобы поймать в каждую руку по клинку. Лезвия со звоном столкнулись, и Тирас вертикально взмыл в небо. Ему понадобилось меньше минуты, чтобы добраться до бойницы над городской площадью, откуда глашатай обычно выкрикивал королевские объявления.

— Женщины и дети в крепость! — приказал Тирас мечущимся внизу людям. — Опустить мост!

Суетящиеся на парапете стражники поспешили подчиниться. Мост опустили, решетку подняли, и во двор замка хлынули сотни перепуганных горожан. Дети цеплялись за юбки матерей, а те со всех ног бежали к укрытию, поминутно оглядываясь на черное небо в ожидании атаки. Но все было тихо. Последняя волна вольгар рухнула на землю, пораженная моими заклинаниями или стрелами лучников, в небе было пусто. По двору прокатилась волна облегчения — долгожданное затишье после бури. Люди выжидательно переглядывались, надеясь, что это финал, но все же не отказываясь от защиты крепостных стен.

— Они улетели? — разнесся взволнованный шепот над валом и парапетами.

— Все кончено? — рискнул во всеуслышание повторить один из солдат.

Воздух по-прежнему кое-где застилал дым, но темнота ночи дарила надежду. Именно надежда заставила людей слушать, затаив дыхание, — поэтому, когда Тирас обратился к ним с бойницы, его голос был подобен колоколу собора. Горожане немедленно перевели взгляд с небес на своего правителя. Крылатый король стоял перед ними во всем своем ужасающем величии, наконец обнажив то, что так долго скрывал. Ветер трепал черные крылья и белые волосы и разносил по воздуху изумленные, испуганные и благоговейные вздохи.

— Народ Джеру! Мы слишком долго преследовали тех, кого Создатель отметил своими дарами. Целители, Перевертыши, Пряхи и Рассказчики годами скрывались среди нас, опасаясь разоблачения. Взгляните на меня! Я, король Джеру, всю жизнь нес бремя той же тайны и того же страха. Теперь я прошу вас отбросить сомнения и выйти вперед, на защиту своих семей, Одаренные вы или нет. Сражайтесь за свой город! Сражайтесь друг за друга. Битва только начинается. Король вольгар хочет уничтожить Джеру. Он нашлет на нас своих тварей, и они не будут разбираться, кто Одарен, а кто нет. Мы все погибнем или превратимся в рабов.

На один удар сердца во дворе воцарилась полная тишина. Затем она сменилась взволнованными шепотками и испуганными вопросами, но у нас не было времени на болтовню.

— Женщины и дети, старые и немощные — в крепость! — крикнул Тирас. — Те, кто Одарен или искусен в военном деле, покажите сегодня свой талант, и вы до конца жизни будете пользоваться защитой и милостью короля Джеру.

— Они идут, ваше величество! — заорал дозорный. — Вольгары на подходе!

Тирас покинул башенку глашатая и перелетел ко мне. Затем бросил один клинок на крышу крепости, обвил мою талию рукой и снова взмыл в затянутый дымом воздух. Отнеси меня на наблюдательную вышку. Король проигнорировал мою просьбу. Янтарные глаза не отрывались от растерянной стражи и паникующих горожан. Тирас пронес меня у них над головами и опустил у самого входа в замок.

— Оставайся с ними. Сбереги их… и себя, — коротко велел он, после чего спешно поцеловал меня в губы, в три взмаха крыльев пересек двор и нырнул на уровень ниже.

Я закрыла глаза и мысленно обратилась ко всем Одаренным, призывая их довериться и показаться. Вожак оставался на свободе, битва только начиналась, и без их помощи мы были обречены.

Тот, кто небом Одарен,
Пусть сберечь поможет трон!

Женщины и дети метались по тронному залу. Одни запирали окна, другие баррикадировали двери на случай, если вольгары решат брать замок осадой. Я видела, как мой отец в панике жмется к другим лордам и зовет своих слуг, которые словно испарились. Я надеялась, что они сейчас на стенах, вместе с другими мужчинами Джеру.

Внезапно стекло в длинном прямоугольном окне брызнуло осколками, и в зал ворвался огромный клуб огня. Я оцепенела, пытаясь найти слова, которые изменили бы его траекторию, но это не понадобилось. Лорд Бин Дар выбросил вперед руки, и пламя, соприкоснувшись с его ладонями, превратилось в воду, которая щедро плеснула на всех вокруг. В зале повисла мертвая тишина, и лорд Бин Дар отступил на шаг — разоблаченный и оглушенный.

— Он Прядильщик! — закричал кто-то в углу.

— Хвала Создателю, — откликнулась другая женщина. — Лучше вымокнуть, чем сгореть.

Одаренные один за другим начали обнажать свои таланты. Госпожа Лорена превращала ложки в мечи, а прутья метлы — в стрелы. Какой-то ребенок велел разбитому окну снова стать целым, и тысячи осколков поднялись в воздух и заняли положенные им места — пока стекло не избавилось от последней трещины. Один старик обернулся слоном и перенес тяжелые троны к ведущим в сад дверям, чтобы защитить их от возможного штурма. А тучная женщина внезапно превратилась в изящную птичку и принялась порхать между двором и залом, докладывая встревоженным горожанам о ходе битвы. Раненых оттащили в вестибюль, и женщины поспешили им на помощь, останавливая кровь и отделяя живых от мертвых. Был там и лорд Квандун: он обходил пострадавших, прикладывал ладони к переломам и ранам и что-то негромко гудел.

Я затаилась за парадными дверями, оглядывая двор через узкую щель и стараясь так поражать вольгар заклинаниями, чтобы не попасться им на глаза. Сразу за порогом начинался ад. Стены крепости были высокими и мощными, но вольгары просто перелетали через них и, выпустив когти, с визгом обрушивались на солдат. На каждое сплетенное мной заклинание приходилась новая орда этих тварей.

Казалось, слова отскакивают от некоторых птицелюдей, словно какофония визгов и воя, лязга мечей и предсмертных криков создавала непреодолимые стены. Прежде мы сражались с вольгарами в открытом поле — человек в честной битве против чудовища, — а замковый лабиринт со всеми его ярусами и бойницами ставил нас в невыгодное положение. Небеса затягивал дым, и мы не понимали, что нам противостоит, пока противник не обрушивался нам на головы.

— Кель у ворот с двумя сотнями солдат! — разнесся по вестибюлю чей-то крик, и воздух просветлел от всеобщего облегчения, словно спасение было обещано нам свыше. Однако я не была в этом так уверена, учитывая количество раненых и убитых.

Оставаться в замке дольше было нельзя: пока я пряталась за дверями, выстреливая точечные заклинания через щель в воротах и трещины в стенах, от меня не было почти никакого толка. Чтобы развернуться как следует, мне требовалось открытое пространство. Я выскользнула за ворота, пригнулась и заспешила вдоль стены через верхний двор — пока не добралась до лестницы, ведущей на осадную башню. Это была наивысшая точка южной крепостной стены, и оттуда открывался отличный вид на небо и поле боя.

Тирас был везде одновременно — воин, обернувшийся смертельным оружием. Свирепый и стремительный, он легко перелетал между очагами битвы, коля, рубя и рассекая вольгар одного за другим. Обнаженная грудь его покрылась зеленой кровью.

— Ларк!

Мое имя кнутом хлестнуло по воздуху. Я обернулась, не прекращая сплетать заклятие, и увидела, что на башню взбирается дрожащий и задыхающийся отец. В руке он сжимал тяжелый меч. Я была уверена, что он даже не знает, как им пользоваться. Отец следовал за мной, а за ним следовала леди Фири.

Корвин снова окликнул меня по имени, но мой взгляд был прикован к той, что шла за ним по пятам. Она двигалась молча, с нацеленными на меня глазами и напряженной челюстью, не поприветствовав меня и не оставляя никаких сомнений по поводу своих намерений. Только что она была женщиной в окровавленном платье, а в следующую секунду на парапет приземлилась гибкая мускулистая пантера. Отец вскрикнул от ужаса, и выскользнувший из ладони меч со звоном упал на ступени.

— Мешара, ох, Мешара, помоги нам.

Я могла управлять разумом зверей, но не Одаренных. В битве слов и грубой силы леди Фири, несомненно, вышла бы победителем. Я заставила парапет вздыбиться, но она без труда избежала падения, перепрыгивая с одной уцелевшей секции на другую и справедливо полагая, что я не рискну обрушить всю стену. Я пятилась, пока не уперлась спиной в стену башни. Пантера сделала финальный рывок, и я согнулась в три погибели, когда стальные когти проехались по моему боку. Отец на лестнице схватился за живот и упал на колени.

Внезапно воздух всколыхнул смертельный шепот, и чья-то стрела глубоко погрузилась в бок пантеры. Я бросила взгляд через парапет. Юный стрелок стоял во дворе с круглыми от страха глазами и все еще поднятым луком. Пантера взвыла, воздух замерцал, и огромная кошка начала извиваться, превращаясь в нечто иное. Лишенная плоти стрела клацнула о камни, и я бросилась бежать. Бок пылал огнем, но я не собиралась упускать свой единственный шанс на спасение. Мне даже удалось сделать три шага, но вот мои ноги вновь оторвались от земли, и я взмыла в небо, променяв смертельную хватку одного чудовища на не менее убийственные объятия другого. Вожак присоединился к битве.


Глава 34

В НЕМ НЕ ОСТАЛОСЬ ничего человеческого, теперь это целиком и полностью было чудовище: когти и крылья, чешуя и перья, огнедышащая пасть и огромный шипастый хвост, который поражал всякого, кто подходил слишком близко.

— Тирас! — раскатился над крепостью его крик — рык льва, исходящий из птичьей груди.

Возглас наполнил собой небо, и битва на мгновение стихла. Все вольгары замерли и повернули головы к своему создателю. Тирас взмыл в воздух, и чешуйчатая лапа Золтева сильнее сжала мои ребра. Вместо того чтобы улететь, он позволил Тирасу занять зеркальную позицию. Теперь они парили друг напротив друга — птицы и люди, короли и завоеватели.

— Сын мой! Твоя королева у меня, — пророкотал Золтев. — Она истекает кровью, а я не целитель. Примкни ко мне, и я позволю вам остаться вместе.

Глаза Тираса встретились с моими, и я почувствовала, что его сожаление сопоставимо с его решимостью.

— Даже у тебя нет такой власти, отец, — ответил он.

— Есть! Вместе мы можем получить, что хотим. Мы Одаренные. Мы короли. Ты в точности как я.

— Ты чудовище. А я потратил всю жизнь, пытаясь быть человеком, — покачал головой Тирас.

— И потерпел крах. Ты птица. Собственное королевство восстало против тебя, твой город горит, а королева… истекает кровью, — прошипел Золтев и отшвырнул меня в сторону, будто марионетку. В следующую секунду он взмыл вверх, а Тирас нырнул вниз, чтобы подхватить меня.

— Я взрастил собственную армию! Мне больше не нужны советники и лорды, рыцари и стража! — взревел Золтев, и его вопль гулко разнесся над Джеру, приковывая внимание каждого мужчины, женщины и ребенка.

Тирас спланировал во двор замка, осторожно опустил меня на камни, кликнул Буджуни и снова взял в каждую руку по мечу, готовый к битве. Золтев раскинул лапы, призывая вольгар, и воздух наполнился визгом и воем, шипением и шелестом крыльев. Все новые и новые твари выныривали к нему из темноты, будто он был Богом Слов. Золтев не ограничился грифами. Твари, явившиеся из ада под его знамена, не имели единой формы, цвета или размера. Одни выдыхали огонь, другие брызгали ядом, третьи были не выше ребенка, четвертые — размером с трех мужчин, словно Золтев попытался вырастить своих воинов из крылатых ящериц и ядовитых змей.

Я закрыла глаза и мысленно попрощалась с ними. Золтев взвыл в нечеловеческой злобе, и я зажала уши от бешеной боли в голове, когда пришедшие по нашу душу твари вдруг стали корчиться и умирать, падая оземь, словно перезрелые фрукты. Кровавый их сок щедро окропил булыжники двора. Не дожидаясь, пока Золтев опомнится, Тирас оторвался от земли, стрелой метнулся к отцу и всадил один из мечей ему в бок. Крылья птицеящера выгнулись в беззвучной агонии, и он, кувыркаясь, устремился к земле, пока с тошнотворным звуком не ударился о камни. В ту же секунду его искалеченное тело охватила дрожь, и король вольгар на мгновение стал человеком, прежде чем вновь обрасти чешуей и перьями. Перерождение исцелило его, а падение лишь усилило ярость.

Несколько стражников бросились к Золтеву с занесенными копьями — и одни тотчас пали от удара шипованного хвоста, другие заживо сгорели в пламени. Тирас взмахнул крыльями, и Золтев с рычанием последовал за ним в небеса. Я зачаровала стрелы лучников, веля им пронзить чешуйчатую кожу, но старый король метнулся в сторону и скрылся за клубами дыма. Все, что нам оставалось, — выворачивать шеи и напрягать уши, прислушиваясь к битве двух нечеловеческих сил у нас над головами.

Внезапно шквальный порыв ветра отдернул завесу смога, и нашим глазам предстала поистине чудовищная картина. Король вольгар извивался в воздухе, грудь его была насквозь пробита мечом, Тирас же сжимал в одной руке эфес, не давая отцу переродиться и исцелиться. Золтев взревел и обрушил на него волну пламени. Тирас с гортанным криком вскинул другую руку и проколол пасть дракона, заперев огонь в чешуйчатой глотке. Затем они вместе рухнули на камни черно-красным клубком тел, лап и крыльев. Тирас так и не разжал пальцы, сжимающие рукояти мечей.

Стражники ринулись к ним со всех сторон, чтобы пронзить тело Золтева собственными клинками и не позволить ему восстать вновь, но это было уже излишне. Старый король не двигался. Как и молодой. Оба лежали бездыханными, накрепко сплетясь в смертельном объятии, и я услышала, как крепость двора наполнил пронзительный крик. Он кипящей лавой обжег мне горло, опускаясь к животу, и клинком пронзил мое сердце. Крик. Это был мой крик. Я закричала еще раз, и этот вопль разрушил ржавчину, разъедавшую мое горло, и стены, возведенные в сознании. Я бросилась бежать, путаясь в юбках, падая и вставая снова, — пока не приникла к искалеченному телу Тираса и не перевернула его на спину. Король замер на камнях двора с обращенным к небу лицом, поверженный победитель.

— Тирас!

Его имя значило сейчас больше, чем обретенная мной речь, оно было больше целого мира. Оно колоколом билось у меня в голове, и я поняла, что произнесла его не только мысленно, но и вслух. В ушах до сих пор отдавалось его эхо.

— Тирас, — повторила я, призывая его к жизни мыслью и голосом, волей и надеждой.

Но глаза короля оставались закрыты, а дыхание вырывалось из груди рваными, едва слышными вздохами. Левая сторона его тела была обожжена до черноты, крыло превратилось в кровавую мешанину оплавленных перьев и обнаженных хрящей.

Я прижала ладони к его сердцу, стараясь не смотреть на обугленный бок.

Кожа, кости, плоть и кровь —
Станьте невредимы вновь.

Почерневшая кожа начала розоветь, а истерзанные перья обросли пухом и затрепетали, как трепетали мои ресницы, пока я силилась сфокусировать взгляд. Но реальность уже ускользала от меня, руки дрожали, платье все сильнее пропитывалось кровью, а в животе нарастала и волнами расходилась по телу острая боль. Я позволила себе наполовину упасть, наполовину склониться на грудь королю, прислушиваясь к тяжелому медленному биению его сердца. Если он сумеет переродиться, то исцелится.

«Его дар странен», — сказала однажды Гвен. «Он таким не родился», — убеждал меня Кель. Но моя мать предсказала его перемену, запечатала последними словами его судьбу. В день, когда она умерла, старый король начал терять душу, а небеса — по капле отнимать у него сына. У меня в голове будто зажегся свет. Я не могла починить то, что не сломано. Не могла отменить дар Тираса. Но если его дар заключался не в способности к превращению, если та не пропитывала от рождения его кровь и сухожилия, я могла забрать ее. Забрать материнские слова. Это было первое, чему она меня научила. Забери слова, Ларк.

Я закрыла глаза и воскресила в памяти день, когда так неосторожно даровала куклам жизнь. Слова замерцали у меня на губах, обретая звук, вес и форму. Все эти годы я делала то, что мне велели. Я запомнила и слушалась. Я проглотила каждое слово, каждый слог материнского предостережения. Не спасай, не проклинай, часа правды ожидай. Этот час настал. Самый важный час моей жизни. На город надвигался рассвет, а Тирас мог никогда его не увидеть. Ни птицей, ни человеком. Я больше не могла молчать. Я прижала губы к сердцу короля и сделала вдох, забирая слово обратно.

— Леро.

Грудь короля была теплой, жизненная сила еще не покинула его, но дух стремился прочь, прочь, прочь. Это было последнее слово, которое у него осталось, и оно сопротивлялось мне, когда я хотела его забрать, — как марионетки, дергавшиеся в маминой руке в тот самый день, когда все началось.

— Ител.

Стоило мне выдохнуть этот странный приказ, как я ощутила крохотную трещину, неслышный шепоток ветра, — и тело Тираса обмякло, будто пустая скорлупа, которую покинул ее обитатель. Я забрала себе единственное слово, которое еще наполняло его разум. Предрассветный ветер слегка шевелил черные перья, но тело короля было неподвижно, а глаза закрыты. Последняя заря застала его не птицей и не человеком.

— Тирас, — позвала я, отчаянно желая даровать ему новое слово, новую жизнь. Горло уже саднило от этих попыток, но все было напрасно.

Я в скорби и ярости запрокинула голову и принялась выкрикивать в светлеющее небо все слова, которые приходили мне на ум, — все, что могло спасти короля.

— Обен! Телоп! Олырк!

Но небо безмолвствовало. Я потеряла его. Так было предсказано, и так свершилось. Кто-то взял меня за руку и окликнул по имени, но я не могла поднять лба от груди короля.

— Ты ранена, Ларк. Ты вся в крови, — пробормотал над ухом знакомый голос.

Я не могу его вылечить, Буджуни. Я пробовала заставить его переродиться, чтобы он исцелился сам, но он уже не человек и не птица… Он нечто среднее.

— Какое слово ты дала ему, Ларк? — внезапно спросил Буджуни.

Я застонала, пытаясь ответить вслух, но слова перекатывались на языке, будто камни, тяжелые и острые.

— В день, когда умерла Мешара, ты поцеловала ему руку и что-то шепнула. Я видел сам! Что за слово ты ему дала?

Я в отчаянии замотала головой. Я не давала ему никаких слов.

— Давала, — твердо возразил Буджуни.

Я не могла вспомнить. Память хранила только образы матери и занесенного меча Золтева. И ее повеление молчать.

— Ты совсем не помнишь Тираса? Он был тогда мальчиком. Мальчиком на большом черном коне.

Я закрыла глаза, пытаясь вернуться мыслями в тот день.

— Ты должна вспомнить, — взмолился Буджуни сиплым голосом. — Он с тобой говорил.

Он со мной говорил. Он был… добр. Он улыбался. И назвал мне имя своего коня. Я вспомнила.


Это был самый большой и черный конь, которого я только видела в своей жизни, но он не испугал меня. Я никогда не боялась животных. Их слова были просты и понятны. Этот конь хотел скакать. Ему не нравилось стоять посреди двора неподвижно, но он стоял. Он знал свои обязанности. Принц на его спине тоже хотел пуститься бегом. Ему было скучно, ему осточертела стража вокруг и все эти люди, которые склоняли перед ним колени и смотрели испуганными глазами. Отцу нравилось, когда перед ним кланяются. Мальчику — нет. Он отчаянно мечтал сбежать. Улететь.

Глаза принца обратились к небу, и его тоска стала почти нестерпимой. Ему хотелось превратиться в птицу. Затем он опустил на меня глаза, улыбнулся, и мучившая его тоска — тоска, от которой я бы так хотела его избавить! — немного утихла. Он соскользнул со спины жеребца и протянул мне руку. Я приняла ее без колебаний. Другой рукой мальчик погладил коня по длинному носу.

— Его зовут Микия.

У принца был низкий хриплый голос — голос взрослого мужчины. Я шепотом повторила имя. Микия. Слово было забавным, и мне понравилось, как оно перекатывается на языке.

— Это значит орел, — добавил мальчик. — Потому что он мечтает летать.

Я все еще держала его за руку. Тут мама шагнула вперед, чтобы меня увести. Я торопливо прижала губы к ладони принца и подарила слово, чтобы он мог летать, когда хочет. Микия.


— Микия, — сказала я, и имя округлым камушком скользнуло по моему горлу.

Язык был еще непривычен к речи, и я в отчаянии взглянула на Буджуни, боясь произнести слово неправильно.

— Микия, — повторила я. — Орел.

— Забери его, Птичка, — сказал Буджуни.

Я вновь прижала губы к груди Тираса и прошептала слово, которым нечаянно его прокляла.

— Яиким, — вдохнула я. — Яиким.

Буджуни схватил меня за руку:

— Птичка! Смотри!

Корни волос Тираса стали черными, как уголь, и эта чернота поползла до самых кончиков, словно по ним растекались чернила. Не прошло и нескольких секунд, как рассыпанные по плечам белые пряди сменили цвет на прямо противоположный. Сломанные крылья, под страшным углом торчавшие у него из спины, задрожали и начали сворачиваться, словно пожираемый огнем пергамент, пока не обратились в сверкающий пепел. Тот на мгновение застыл в воздухе, повторяя очертаниями форму крыльев, а затем рассветный ветер унес и его.

Рука Тираса безвольно лежала на груди, когти были разбиты и покрыты кровью. Внезапно они тоже начали меняться, пока не превратились в обычные пальцы с закругленными ногтями, целые и невредимые.

— Тирас! — прохрипела я, умоляя небо, чтобы он открыл глаза и исцелился.

Но он не пошевелился. Даже не дрогнул. Я забрала слово, но это его не вернуло. Я огладила его грудь дрожащими ладонями, оставив на коже полосы собственной крови. А затем из последних сил сплела заклинание исцеления, обращаясь к своей матери, которая так меня любила, к Создателю Слов, который наделил меня этим даром, и самому Тирасу, чья душа уже была вне моей досягаемости.

— Я к Отцу Всех Слов взываю:
Пусть закроет двери рая.
Рано для небесных стай.
Мой король, не улетай.

— Птичка… — беспомощно пробормотал Буджуни. — Наверное, уже слишком поздно.

— Не улетай, мой король. Не улетай, — продолжала молить я, вжимая через ладони жизнь в его небьющееся сердце.

Буджуни поднялся на ноги и заспешил прочь — в поисках лекаря, а может быть, покрывала. Я не знала. Я сидела с закрытыми глазами, руки онемели, губы продолжали шептать бесполезную молитву.

Внезапно чьи-то сильные руки оторвали меня от земли, обняли, словно давно потерянного ребенка, чем ненадолго выпутали из беспросветного кокона отчаяния. Я вскинула взгляд. Кель. Его усталое лицо было искажено горем, а голубые глаза не имели ничего общего с черными озерами, в которые я так жаждала снова окунуться. Я повернула затуманенную голову Тирас по-прежнему лежал на камнях. Небеса его не отдали.

— Отпусти меня, — выговорила я непослушным языком. — Я забрала слово. Но это не помогло.

— Она истекает кровью, капитан. И отказывается покидать короля. Я боюсь, мы потеряем и ее. — Буджуни плакал.

Кель опустился на колени рядом с Тирасом и коснулся лица брата.

— Он умер, Ларк.

Голос Келя был полон скорби, а разум источал слово правда.

— Нет, — прошептала я. — Он еще здесь. Я его чувствую.

Кель покачал головой. Желваки его ходили ходуном, глаза блестели.

— Помоги мне, Кель. Я не Целитель. Но ты — да. Ты можешь.

— Нет! Я не… Я не могу, — прошептал он.

— Помоги ему, и я помогу тебе, — сказала я, повторяя обещание, которое он сам дал мне целую вечность назад, когда еще думал, что я смогу исцелить Тираса.

Взгляд мой начал затуманиваться, облекать мысли в звуки становилось все труднее, но воин опустился рядом со мной и положил обе ладони на грудь Тирасу — туда, где еще недавно были мои.

Слушай его.

— Я не могу… — запротестовал Кель, и его лицо исказилось. Из каждой поры воина сочились надежда и мольба.

Я накрыла его руки своими, помогая услышать ноту Тираса — частоту, которая могла бы вернуть его душу и исцелить тело. Слушай, — снова попросила я. Я без груда могла бы сказать, когда он уловил тон короля — слабый, хрупкий, скорее напоминающий вибрацию, — потому что тот немедленно прояснился и начал разрастаться, пока не превратился в размеренные удары сердца. Кель принялся гудеть — мрачно, неумело, продолжая сомневаться и все же ни на тон не отклоняясь от нужной ноты.

Я вложила в нее все силы, которые еще оставались в моем измученном разуме и теле. Эта нота наполнила мою голову и горло, грудь и руки; я мягко качалась на ее волнах, умоляя небеса даровать королю здоровье, надежду и второй шанс. И когда Тирас открыл глаза — глубокие и черные, словно звездное небо над западными холмами, — я наконец закрыла свои.


Глава 35

Я ПРОСНУЛАСЬ ОТ ТЕПЛОГО яркого света, который проникал в спальню через балконные двери. В комнате было тихо, обычный мирный день за стенами крепости шел своим чередом. Я прислушалась к уютной разноголосице крепости: в коридорах и на площади кипела жизнь, но мысли и слова людей были приглушены, словно их тоже разморило солнцем.

Платья на мне уже не было. Я потянулась под одеялом и прошлась пальцами по боку, ощутив гладкую кожу и более ничего. Затем ладонь скользнула к животу — маленькой выпуклости между тазовых костей, — и задержалась там, в тревоге прислушиваясь. Не прошло и секунды, как я почувствовала ответное движение, едва заметную пульсацию жизни. Я невольно затаила дыхание, и ощущение повторилось снова: невесомая ласка, шепот волны, накатывающей на прибрежный песок.

В безопасности. Слово зародилось в груди, большое, мягкое, будто перо. Я поправилась, а мой ребенок был в безопасности. Однако в картине чего-то не хватало. Я осторожно выбралась из постели и накинула халат. Волосы нестройными волнами упали на плечи и лицо, загородив обзор, и я потратила некоторое время, чтобы справиться с ними. Наконец я завела упрямые пряди за уши и обратила мысленный взгляд внутрь себя. Все мои чувства были расслаблены, движения медленны и точны, разум чист в ожидании новых слов, а сердце… пустилось вскачь.

Если бы я не дышала так глубоко, то не уловила бы гулкое эхо, которое металось в моей пустой груди. Если бы я не вслушивалась так чутко, то не заметила бы тишину, которую обычно порождало отсутствие Тираса. А если бы мои мысли не бились так судорожно, не пришла бы к преждевременным заключениям, которые причинили мне боль.

Я что-то заметила краем глаза и обернулась к балкону. Отчаянно колотящееся сердце споткнулось и оборвалось. Он был там, за балконными шторами, сидел на перилах с распростертыми крыльями, словно только что опустился передохнуть, и красные кончики его перьев яркими каплями сверкали на солнце. У меня обожгло горло, взгляд затуманился.

— Тирас?

Имя соскользнуло с губ с такой легкостью, словно я произносила его уже тысячу раз. Я повторила его вновь, и оно, внезапно отяжелев, стекло с подбородка вместе с ручейком слез. Орел ударил крыльями по воздуху, будто собираясь улететь, и на мгновение завис в воздухе над балконом. В следующий миг он распался на части — точно разноцветные стекла в калейдоскопе, — и они, замерцав в утреннем свете, собрались заново в ином порядке. Передо мной стоял Тирас. В человеческом обличье. Живой и невредимый.

Я молча смотрела на его темные волосы и теплую кожу, сияющие черные глаза и мягкую улыбку, а по щекам продолжали струиться слезы. Он в два шага преодолел расстояние между нами и коснулся моего лица самыми что ни на есть человеческими пальцами.

— Ты плачешь, — прошептал он.

— Т-ты… п-птица… — выдавила я, заикаясь.

Он улыбнулся еще шире, чем смутил меня.

— А ты говоришь.

— А ты все еще птица, — повторила я.

Тирас надавил подушечкой большого пальца мне на нижнюю губу.

— Да, — спокойно подтвердил он.

Я недоуменно нахмурила брови и уже открыла рот, чтобы задать вопрос, но Тирас воспользовался этим и приник своими губами к моим. В этом поцелуе выразилось все его страдание от долгой разлуки и безграничная преданность мне.

— Тирас, — пробормотала я, и поцелуй стал глубже, словно ему понравился вкус своего имени на моих губах.

Несколько секунд мы стояли молча, наслаждаясь моментом, хотя я так и не перестала плакать.

— Я же забрала слово, — всхлипнула я. — А ты все равно птица.

— Да, — прошептал он, держа в ладонях мое лицо и стирая слезы кончиками пальцев.

— Это я сделала тебя орлом. Я не хотела. Это вышло случайно. Прости. — Я признавалась, спотыкаясь на каждом слове и испытывая непреодолимое желание упасть перед ним на пол и на коленях вымаливать прощение.

— Микия, — откликнулся он мягко. — Я знаю. Буджуни мне рассказал.

— Ты так хотел летать… Я не собиралась причинять тебе боль. И не представляла, что может случиться.

— Я по-прежнему хочу летать, — ответил он с печальной улыбкой. — И не могу представить свою жизнь без неба. Но орлом меня сделала не ты. Ты лишь сделала невозможным мое превращение в кого-либо другого. Теперь запрет снят, и я… могу меняться.

Он отступил на шаг и выставил перед собой руку, веля мне оставаться на месте.

— Смотри.

В воздухе снова вспыхнули разноцветные блики, и на месте Тираса появился большой черный волк со свешенным набок языком, словно он пробежал десяток миль. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Волк неспешно приблизился, поднял огромную лапу и осторожно приложил ее к моему животу самым дружелюбным жестом. Я хихикнула, и волк немедленно превратился в гремучую змею с золотыми полосками на черной чешуе. Я кое-как подавила порыв забраться с ногами на кровать, но змея уже сменилась мартышкой с большими печальными глазами, мартышка — лебедем с изящной шеей, а лебедь — застенчивым ленивцем с длинными мохнатыми руками, словно умоляющими об объятии. Когда Тирас обернулся ослом, я расхохоталась в голос. Он менял форму с такой же легкостью, с какой я сплетала заклинания или произносила слова. Когда он снова предстал передо мной в человеческом облике, ничем не напоминая тех животных, вид которых недавно принимал, я наконец все поняла.

— Мой отец был кое в чем прав, — сказал Тирас.

Я выжидающе склонила голову.

— Я в точности как он.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он мягко накрыл мой рот ладонью.

— Я унаследовал его дар. И могу превращаться в кого угодно. Но я не хочу быть таким, как он.

— Кем же ты хочешь быть? Выбор за тобой, — спросила я, целуя пальцы, по-прежнему прижатые к моим губам.

— Я хочу быть хорошим человеком, — твердо сказал Тирас. В его голосе звучала правда. — Справедливым королем. Твоим мужем, братом Келя и отцом нашего ребенка. Помимо этого, я буду тем, кем ты пожелаешь меня видеть.

— Тогда, думаю, я тебя удержу, — прошептала я.

* * *

Буджуни сказал, что нельзя исцелиться, ненавидя, так что королевству предстоял долгий путь исцеления. В Джеру хорошо умели ненавидеть. Его жители растили и пестовали это чувство столетиями, оно было тесно переплетено с традициями и историей, и на перемены требовалось время.

Пряхи, Целители, Перевертыши и Рассказчики все смелее заявляли о своих талантах, приободренные изменениями в политике королевства, однако у некоторых жителей они по-прежнему вызывали страх. Золтев дал бывшим подданным множество причин бояться и избегать Одаренных. Он использовал силу для устрашения и разрушения, и не в тех руках дары Создателя действительно могли быть ужасны. Но Творец наделил своих детей не только дарами, но и способностью к выбору. Как сказал Соркин, то, как человек распоряжается даром, и есть его истинная мера. Поэтому мы с Тирасом переписали законы, и теперь любой подданный оценивался по своим поступкам, а не способностям.

Кель страдал. Ему было особенно сложно избавиться от ненависти. Он вернул к жизни Тираса и исцелил меня, но так долго скрывал свой дар, что теперь его невозможно было принять. А еще Кель больше не доверял самому себе. Его слишком много раз спасали и предавали люди, о которых он неправильно судил.

Леди Фири исчезла, ускользнув с поля боя и превратившись в очередную бессчетную версию себя. Ее отец умер вскоре после атаки на Джеру. Оказалось, что она солгала не обо всем. Вольгары действительно напали на сопровождавший ее отряд, но никому бы и в голову не пришло, что все это подстроено ей самой. Никто не знал, как она связалась с Вожаком. Мы знали только, что они заключили сделку, но все пошло не так, как она надеялась. Поэтому мы держались настороже, успокоенные лишь тем, что она может изменить обличье, но не лицо. Дни леди Фири миновали безвозвратно.

Управление провинцией перешло к единственному живому родственнику лорда Фири — его сестре. Палата лордов некоторое время страдала от мысли, что во главе целого края встанет женщина, но их протесты были слабыми, а аргументы — беспочвенными. Вскоре они поспешили удалиться в свои крепости и цитадели, чтобы изображать там власть, которой больше не обладали. Отец уехал в Корвин, пережив непродолжительный приступ недомогания из-за моих ран. Я его отпустила. Буджуни сказал, что так надо. Я отпустила отца, избавилась от ненависти — и начала исцеляться.

* * *

Ноги ныли, спина затекала, шаги становились все медленнее. Ждать оставалось недолго. Схватки стали почти постоянными, живот — комично большим, уснуть ночью удавалось все реже. По ночам я часто стояла на балконе, вглядываясь в городскую площадь внизу. Темнота была наполнена нежными словами, эхом спокойных снов и отзвуком материнских сказок. Внезапно мои волосы взметнул ветер, донеся обрывки знакомой мелодии. Какая-то женщина убаюкивала дочь — точно так же, как до нее это делали мать и бабушка.

Дочь Джеру, дочь Джеру,
Кто там едет поутру?
Пробил час, летит гонец,
Ждут невесту под венец.

Теперь я была осторожна со словами. Берегла их, роняла скупо и точно и, запечатлевая поцелуй на коже Тираса, никогда не вкладывала в него задней мысли или мимолетного пожелания. Я уже поняла, как смертельно может быть неосторожное слово. Но сегодня я пела простую женскую песню, наслаждаясь тем, как слова выскальзывают из моего рта, будто округлые белые камушки, и без стука падают в бездонный колодец мира. Скоро я спою ее своей дочери. Гвен, старая Рассказчица, предсказала девочку. Тирас вздохнул и пробормотал что-то про упрямых женщин, однако его лицо просветлело, а мысли забились в радостном предвкушении.

Крепки мачты корабля,
Верно сердце короля.
Дочь Джеру, дочь Джеру
Едет в церковь поутру.

Час был поздний, и все же я дожидалась своего неугомонного короля, не утратившего любви к полетам. Тени дрогнули, что-то мелькнуло, и я увидела, как он приближается с востока, едва различимый на черном бархате неба. Орел заложил круг и начал спускаться по величественной спирали, которая закончилась на балконных перилах рядом с моей рукой. Он не стал сразу превращаться, а сперва сложил крылья и приник ко мне головой, будто извиняясь за долгое отсутствие. Я нежно погладила угольную грудь и изящную белую шапочку, показывая, что не сержусь. Из сердца орла вспорхнуло единственное слово, и я улыбнулась, услышав его.


Дом.


Эпилог

ОНА БЫЛА ТАКОЙ крохой. Глаза — вот и все, что было в ней большого: темные и серьезные, словно ночное небо, они, казалось, занимали ее лицо целиком. Телосложением она скорее походила на птичку — легкую, как ветер, и такую же изящную. Тонкие кости, мелкие черты, заостренный подбородок и ушки эльфа. Что же до черных волос — как у папы, — их шелковистый водопад не раз напоминал мне птичье оперение, когда я заключала дочь в порывистые объятия.

Рен, «крапивник» на местном наречии. Имя вспыхнуло у меня в сознании, едва я ее увидела, и я приняла его как подарок, со спокойной душой доверившись Отцу Всех Слов.

— Что ты делаешь?

— Я делаю кукол, — ответила девочка, и между изогнутых губ показался розовый язычок — свидетельство крайней сосредоточенности.

Она перетягивала шнурком набитую чем-то тряпку — по-видимому, той предстояло превратиться в голову, хоть и не слишком симметричную. Рядом лежали заготовки для рук и ног и три почти готовые куклы. Я присела рядом и взяла одну.

— Расскажи мне о них, — попросила я.

— О! Эта любит петь. — Рен указала на комковатую фигурку у меня в руках. — Эта любит танцевать…

— Совсем как одна моя знакомая девочка, — перебила я с легкой усмешкой.

— Да. Прямо как я. А эта любит бегать. — Она кивнула на самую маленькую.

— А эта? — Я указала на марионетку, которая только что обрела голову и конечности.

— А это принц.

— Принц?

— Да. Принц кукол. Он умеет летать… как папа.

— Без крыльев?

— Чтобы летать, не нужны крылья, — рассмеялась Рен.

— А что нужно? — спросила я, проверяя дочь.

Огромные черные глаза вспыхнули.

— Слова.


Благодарности

Честно говоря, я ненавижу писать такие штуки — не потому что не люблю говорить спасибо или у меня нет миллиона адресатов для этого слова, а потому что каждый раз не знаю, как правильно выразить признательность за всю ту огромную любовь и поддержку, которой я окружена по жизни.

Во-первых, я должна поблагодарить свою помощницу Тамару Деббо. Без нее эта книга не состоялась бы. Это совершенно удивительный человек — неутомимый энтузиаст с почти нечеловеческой трудоспособностью. Спасибо тебе, друг. Наверное, я никогда не сумею отплатить тебе так, как ты того заслуживаешь.

Во-вторых, спасибо моему редактору Кэри Уайт, которая работала над этим текстом по совершенно беспорядочному, хаотичному и сумбурному графику (да-да, это целиком моя вина). Видимо, я превращаюсь в настоящего человека искусства (ну, или просто схожу с ума).

В-третьих, моя семья заслуживает самых горячих благодарностей и искренней жалости. Каждый раз, когда я страдала над текстом, они страдали тоже, хотя мило улыбались и заверяли меня, что им совсем не больно. У меня четверо восхитительных детей и совершенно потрясающий муж, не говоря уж о родителях, братьях, сестрах и свекрах. Я не заслужила этих святых людей, а они определенно не заслужили… меня.

Четвертой — по очередности, но не по значимости — я должна поблагодарить Джейн Дистел и всю ее команду. Рядом с ними я чувствовала себя в полной безопасности. Спасибо Хэнь Ли за изумительную обложку. Талантливому Максиму Плассе за прекрасную карту Джеру. А также Мэнди Лоулер из литературного агентства «Лоулер», которая проделала просто грандиозную работу.

В-пятых, неизменное спасибо всем прекрасным блогерам, друзьям-писателям и моим верным читателям. Я восхищена и изумлена вашей поддержкой. Спасибо вам, ХАРМОНЦЫ: Таррин Фишер, Пенни Рейд, Колин Гувер, Джессика Парк, Ребекка Донован Элизабет Хантер, К. А. Такер, Элисон Бэйли, Джейми МакГвайр, Уиллоу Астер, Лейла Аттар, Дебби Макомбер, Кэти Регнери, Миа Шеридан, Карина Халле, А. Л. Джексон, Эден Батлер, Клэр Контрерас, Рене Карлино, Рейчел Холлис, Стейси Грис, Бет Эманн и множество других людей, которые не поместились в этот список. Спасибо за вашу доброту.

И наконец, я искренне благодарна диетической «Пепси» и Иисусу. Я знаю, что их странно сочетать в одном предложении, но это правда. Поэтому сейчас я открою холодную баночку и вознесу пару молитв.

Спасибо за чтение!

А теперь ступайте и не творите зла.


Примечания


1

Донжон — главная башня замка, расположенная внутри крепостных стен.

(обратно)


2

Фиал — стеклянный сосуд с узким горлом (прим. ред.)

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 5
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • Глава 35
  • Эпилог
  • Благодарности
  • X