Джесс Буллингтон - Печальная история братьев Гроссбарт [litres]

Печальная история братьев Гроссбарт [litres] [The Sad Tale of the Brothers Grossbart ru] 2239K, 350 с. (пер. Лихтенштейн)   (скачать) - Джесс Буллингтон

Джесс Буллингтон
Печальная история братьев Гроссбарт

Jesse Bullington

THE SAD TALE OF THE BROTHERS GROSSBART

Originally published in English by Orbit.

Published by arrangement with Synopsis Literary Agency, The Cooke Agency International and The Cooke Agency


© 2009 by Jesse Bullington

© Ефрем Лихтенштейн, перевод, 2018

© Валерий Петелин, иллюстрация, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Посвящается:

Рэйчел

Молли

Джону

Дэвиду

Трэвису

Джонатану



Предисловие

Нельзя сказать, что история братьев Гроссбарт началась, когда пятьсот лет назад в одном немецком монастыре, внутри полупереписанной Библии обнаружился иллюминированный манускрипт с текстом Die Tragödie der Brüder Große Bärte[1]. Как нельзя сказать, что она закончилась, когда эти бесценные страницы погибли в прошлом веке во время бомбардировки Дрездена. Даже бесчисленные устные предания, которые безымянный монах записал в упомянутый выше фолиант, вряд ли можно счесть подходящей отправной точкой, и, как свидетельствует недавнее академическое оживление, хроника Гроссбартов еще не завершена. Эти средневековые сюжеты всплывают в разных культурах с такой поразительной настойчивостью, что отсутствие внятного современного перевода не поддается объяснению. Читателю доступны лишь немногочисленные перепечатки оригинальных рукописей, сделанные в XIX веке, и давным-давно, к счастью, не переиздававшееся стихотворное переложение Тревора Калеба Уокера. Увы, Уокер был куда лучшим ученым, чем поэтом, о чем явно свидетельствует этот его труд, изданный за счет автора. Все сказанное явилось для меня стимулом пересказать Die Tragödie так, чтобы получившаяся история пришлась бы по вкусу изначальным слушателям.

Здесь следует подчеркнуть различие между историями и историей: вместо того чтобы рассматривать Die Tragödie как собрание независимых фрагментов, сравнимое с относящимся к той же эпохе «Романом о Лисе»[2], я взял за основу устремление, о котором неоднократно упоминали сами Гроссбарты, и попытался составить цельное и линейное повествование. Благодаря такому подходу удалось включить в единый сюжет прежде не связанные истории, фрагменты, которые освещают разные аспекты большего нарратива, хотя на первый взгляд и кажутся не имеющими ничего общего, кроме эпохи и места действия. С другой стороны, из-за этой методы возникли сюжетные скачки в тех местах, где опущены однотипные приключения.

Спешу разочаровать коллег, которым наверняка хочется, прежде всего, понять, поддерживает ли автор апологетов Данна и Ардануя или ревизионистов Рахими и Танцер: это переложение предназначено широкой аудитории читателей, не знакомых с историями о Гроссбартах, и, таким образом, оно выходит за рамки академического противостояния. По этой причине, а также чтобы не отвлекать лишний раз читателя, книга лишена аннотаций, а там, где зафиксированы вариации, предпочтение отдано самым популярным сюжетным решениям. Как уже было сказано, приключения Гроссбартов зачастую мало отличаются одно от другого, если не считать места действия (что отражает региональные различия и происхождение первоначальных респондентов). Отмечать все эти расхождения значило бы отречься от цели данного проекта – пересказать историю так, как она звучала бы изначально. В конце концов, немецкий крестьянин ведать не ведал, что его соседи-голландцы ставят их родине в вину порождение Гроссбартов, как торговец из Дордрехта не знал, что немцы из Бад-Эндорфа настаивают, что в его городе родились пресловутые братья.

В этом проявляется пропасть, разделяющая современного читателя и изначальную аудиторию этих историй, чуждую для нас почти до полного непонимания. Первые рассказчики и их слушатели могли, например, отнестись к фантастическим и кровавым элементам рассказов куда серьезнее, поскольку от опасностей ночи их ограждал лишь свет очага или походного костра. Четырнадцатый век, в котором происходили и рассказывались истории, был, по словам Барбары Такман, «ужасным, жестоким, с разобщенностью людей временем, ознаменованным, как многие полагали, торжеством Сатаны».

Однако неслучайно Б. Такман назвала свою монографию, посвященную истории данной эпохи, «Далекое зеркало»[3]. Трагедии и жестокости того времени могут показаться страшнее, если оценивать их из далекого будущего. Но, несмотря на все, чего мы добились за прошедшие столетия, на земле по-прежнему идут войны, благородные восстания жестоко подавляются, люди подвергаются религиозным гонениям, а голод и болезни уносят жизни невинных. Это не оправдание и не извинение за жестокости, которые встретятся вам на следующих страницах, но попытка дать читателю оптическое стекло, через которое, если потребуется, он смог бы на них взглянуть.

Мы никогда не узнаем, были Гроссбарты героями или злодеями, ибо, как справедливо заметила в своем романе «Рассказ служанки» Маргарет Этвуд: «Можно вызвать Эвридику из царства мертвых, но ее не заставишь ответить; и, обернувшись, чтобы взглянуть на нее, мы лишь на секунду улавливаем промельк, а потом она ускользает из нашей хватки и исчезает»[4]. Сами Гроссбарты, скорее всего, оскорбились бы, если бы их жизнь связали с таким колдовским делом, как странствие Орфея в Нижний мир. Обиделись бы они и на этот пересказ своей биографии. Но одобрили или осудили бы их средневековые слушатели, мы никогда не узнаем. Эта история эксгумирована для нашего просвещения, и, хотя я кое-что исправил, чтобы не оскорблять чуткую современную душу, ее дух в полной сохранности и потому неистребим. Маргарет Этвуд продолжает: «Прошлое – великая темь, что полнится эхом. Быть может, к нам донесутся оттуда голоса; но речь их пропитана мраком материнской материи, из коей они явились; и как бы мы ни старались, не всегда удается с точностью их расшифровать в прояснившемся свете наших дней». Приняв эту мудрость, давайте навострим уши и прищурим глаза, чтобы увидеть и услышать братьев Гроссбартов и начало истории в Бад-Эндорфе[5].


I
Первое богохульство

Сказать, что братья Гроссбарт были жестокими и корыстными душегубами, значило бы возвести напраслину на худших из разбойников с большой дороги. А назвать их кровожадными свиньями значило бы смертельно оскорбить даже самых грязных боровов. Они были Гроссбартами с ног до головы, во многих странах и землях эта фамилия все еще имеет серьезный вес. Хоть братья и не были такими омерзительными, как их отец, или такими хитрыми, как их дед, на деле они оказались хуже, чем оба этих ужасных человека. Кровь может испортиться за одно поколение, а может веками очищаться, чтобы породить нечто поистине чудовищное. Так и произошло с кошмарными близнецами – Гегелем и Манфридом.

Оба были среднего роста, но щуплого телосложения. Манфрид мог похвастать непропорционально большими ушами, а размеру и форме носа Гегеля позавидовала бы не одна репа. Медно-рыжим волосам и бровям Гегеля отвечала серебристо-серая шевелюра брата. Худые лица обоих покрывали оспины. Им едва исполнилось по двадцать пять лет, а они отрастили бороды такой потрясающей длины, что даже с близкого расстояния их можно было принять за стариков. Братья вечно и ожесточенно спорили, чья борода длиннее.

Прежде чем их отца поймали и повесили в какой-то унылой деревеньке далеко на севере, тот успел преподать сыновьям семейное ремесло; если, конечно, разграбление могил можно счесть достойной профессией. Задолго до времен их прадеда фамилия Гроссбарт связывалась с самым подлым мошенничеством, но лишь когда кладбища превратились в нечто большее, чем просто земля горшечника[6], семья обрела свое истинное призвание. Отец бросил их, когда братья едва могли удержать в руках лом, и отправился на поиски богатства и удачи, как его собственный отец однажды исчез, когда сам он был начинающим воришкой.

По слухам, старший Гроссбарт умер в ошеломительном богатстве где-то в пустыне на юге, где древние гробницы превосходят самые великие замки Священной Римской империи и по размеру, и по убранству. Так младший Гроссбарт говорил своим сыновьям, но весьма сомнительно, что в его болтовне содержалось хотя бы малое и усохшее зернышко истины. Братья твердо верили, что отец отыскал деда в Гипте, а их самих бросил на произвол судьбы и жестокой, вечно пьяной матери. Даже узнай они, что отец на самом деле стал поживой для ворон и умер без гроша за душой, вряд ли изменили бы ход своей жизни. Разве что проклинали бы его реже – или чаще, тут трудно угадать.

Дядюшка сомнительного родства и побуждений забрал братьев у безумной матери и взял под крыло на время взросления. Кем бы он ни приходился мальчикам на самом деле, борода у него была неоспоримо длинной, и он, как всякий прежний Гроссбарт, был всегда рад вскрыть склеп и унести оттуда неблаговидную добычу. После нескольких столкновений с местными властями, из которых им чудом удалось выбраться, дядюшка растворился в ночи, прихватив с собой все их имущество. Обездоленным братьям осталось вернуться к матери, решительно настроившись украсть все, что не пропила и не растеряла за минувшие годы эта сморщенная старуха.

С лачугой, где братья родились, годы обошлись хуже, чем с ними: замшелая крыша обвалилась, пока они с дядюшкой разоряли погосты в долине Дуная. Пропахшая плесенью хибара служила убежищем только барсуку, которым Гроссбарты пообедали, получив лишь легкие ранения от когтей сонного зверя. Братья отправились к усадебной конюшне, где узнали, что их мать умерла зимой и теперь лежит вместе с остальными в кургане за городом. Под проливным дождем братья Гроссбарт плюнули на невысокий холм и поклялись, что сами упокоятся в величественных гробницах неверных или вовсе не узнают покоя.

Всего имущества у них было – две широкополые шляпы, зловонная одежда да инструменты. Но вид нищей могилы, в которой гнила их ничтожная родительница, взбодрил братьев, они приготовились к странствию на юг. Однако для такой экспедиции потребовалось бы больше припасов, чем пара ломов и маленький кусочек металла, бывший некогда монетой, так что Гроссбарты решили свести кое с кем счеты. Жидкая грязь затекала в их ботинки, тщетно пытаясь замедлить зловещее шествие братьев.

Свободный крестьянин Генрих всю жизнь выращивал репу на своем наделе неподалеку от городской стены. Его тяжкая доля осложнялась бедными урожаями и негодным состоянием ограды вокруг поля. В детстве братья частенько крали у него недозрелые овощи, но однажды Генрих подстерег воришек. Не пожелав воспользоваться хлыстом или руками, справедливо разгневанный крестьянин отлупил их лопатой. Расквашенный нос Манфрида так никогда и не принял прежнюю форму, а левая ягодица Гегеля по сей день несла позорный след встречи с лопатой.

С самого исчезновения проклятых мальчишек Генрих обрел плодородие – как на своем поле, так и в постели, которую делил с женой и детьми. Две дочки присоединились к старшей сестре и брату, и стареющий крестьянин радовался, что есть руки, которые скоро можно будет приобщить к делу. Генрих даже сумел скопить денег, чтобы купить здорового коня вместо старой клячи, и уже почти отдал своему другу Эгону все, что задолжал за телегу, которую тот для него смастерил.

Не щадя посевов, братья Гроссбарт пересекли поле и подошли к темному дому, когда грозовые тучи окончательно затмили слабый лунный свет. Однако их глаза давно привыкли к ночной темени, и братья приметили, что крестьянин выстроил небольшой сарай рядом с домом. Оба одновременно сплюнули на дверь и, обменявшись ухмылками, принялись молотить по ней кулаками.

– Пожар! – заревел Манфрид.

– Пожар! – вторил ему Гегель.

– Город горит, Генрих!

– Генрих, всех зовут на помощь!

Генрих так спешил подсобить соседям, что выскочил из постели, не обратив внимания на стук дождя по крыше, и распахнул дверь. Трескучая лучина у него в руке осветила не встревоженных горожан, а уродливые рожи братьев Гроссбарт. Генрих мгновенно их признал, взвизгнул, выронил лучину и попытался захлопнуть дверь.

Но Гроссбарты оказались быстрее и выволокли беднягу под дождь. Крестьянин замахнулся, чтобы ударить Гегеля, но Манфрид пнул Генриха под колено прежде, чем тот успел нанести удар. Генрих вывернулся в падении и попытался ухватить Манфрида, когда Гегель крепко заехал крестьянину по шее. Генрих извивался в грязи, пока братья его охаживали, но, стоило ему вконец отчаяться, когда кровь потекла у него из носа и рта, как на крыльце возникла его жена Герти с топором в руках.

Если бы нос Манфрида не был сплющен, топор наверняка бы его отхватил, когда женщина поскользнулась на мокрой земле. Гегель повалил ее, и оба покатились в грязи, пока муж Герти стонал, а Манфрид подхватил топор. Крестьянка укусила Гегеля за лицо и вцепилась ногтями в ухо, но потом Гегель увидел, как его брат заносит топор, и откатился в сторону, когда лезвие обрушилось ей на спину. Сквозь мутную пленку грязи, залившей ему лицо, Генрих смотрел, как его жена забилась в конвульсиях и обмочилась, а дождь сменился мелкой моросью, пока она истекала кровью в истоптанной жиже.

Братья никогда прежде не убивали человека, но ни один из них не ощутил даже слабого укола совести, совершив такое гнусное преступление. Генрих пополз к Герти, Гегель заглянул в сарай, а Манфрид вошел в дом детских слез. Гегель запряг коня, бросил на дно телеги лопату Генриха и мешок репы, а затем вывел его наружу.

В темном доме старшая дочь Генриха бросилась на Манфрида с ножом, но тот встретил ее рывок ударом топора. И, хотя Гроссбарт великодушно хотел только оглушить ее обухом, металл проломил череп, и девушка упала. Две малышки рыдали в кровати, а единственный сын съежился у тела погибшей сестры. Приметив рядом с небольшой кучкой лучин свечу из свиного сала, Манфрид сунул ее в карман, зажег вымазанную жиром тростинку от углей в очаге и осмотрел помещение.

Стащив с кровати и детей одеяла, он бросил на них лучины, несколько ножей и пару клубней, что жарились на очаге, а затем перетянул узел бечевкой. Манфрид задул лучину, спрятал ее в карман и перешагнул через всхлипывавшего мальчишку. Во дворе ждали конь и телега, но ни брата, ни Генриха не было видно.

Манфрид бросил узел из одеял в телегу и огляделся, пока его глаза быстро наново приспосабливались к дождливой ночи вокруг. Он увидел Генриха на расстоянии пятидесяти шагов: крестьянин, поскальзываясь, бежал, а за ним безмолвно гнался Гегель. Гроссбарт прыгнул, пытаясь ухватить беглеца за ноги и повалить его, но промахнулся и сам упал лицом в грязь. Генрих оторвался и помчался в сторону города.

Сложив ладони рупором, Манфрид заорал:

– У меня тут малыши, Генрих! Возвращайся! Сбежишь, им конец!

Генрих пробежал еще несколько шагов, затем перешел на шаг на самой периферии обзора Манфрида. Гегель поднялся и бросил на крестьянина злобный взгляд, но понимал, что нельзя его вспугнуть неуместной попыткой догнать. Поэтому поспешил к брату, и, когда Генрих потрусил обратно в сторону фермы, принялся шептать в огромное ухо.

– Будут последствия, – проговорил Гегель. – Точно будут.

– Он на нас весь город спустит, – согласился его брат. – Это нечестно, ведь его жена пыталась нас убить.

Манфрид коснулся давно сросшегося носа.

– Мы лишь сводили счеты, ей не стоило лезть, да еще с топором.

Гегель потер шрам пониже спины.

Генрих подошел к братьям, лишь инстинктивно ухватив суть их слов. Всякий добрый крестьянин любит своего сына даже больше, чем жену, и Генрих понимал, что Гроссбарты без колебаний прикончат юного Бреннена. Генрих расплылся в безумной ухмылке, думая о том, как завтра поутру весь город сплотится вокруг его утраты, выследит этих псов и вздернет на виселице.

Крестьянин сурово посмотрел на Гегеля, но тот не остался в долгу и ударил Генриха в нос. Голова у него закружилась, а затем Генрих почувствовал, как его вяжут, будто непослушное чучело – веревка врезалась в лодыжки и запястья. Генрих, словно в тумане, увидел, как Манфрид вернулся в дом, а потом резко очнулся, когда в дверном проеме заплясал свет. Манфрид бросил несколько углей из очага в солому на кровати, и крики девочек слились, когда всю постель охватил огонь. Манфрид вновь вышел наружу, волоча за собой одной рукой почти потерявшего сознание Бреннена и сжимая в другой клубень репы.

– Не так все должно было пойти, – заявил Манфрид. – Ты нас вынудил…

– Дважды нас обидел, – согласился Гегель.

– Прошу вас. – Покрасневшие глаза Генриха метались между сыном и огнем в доме. – Простите меня, парни, честное слово. Отпустите его и пощадите малышек. – Крики девочек становились все громче. – Бога ради, проявите милосердие!

– Милосердие – потребная добродетель, – проговорил Гегель, потирая деревянный образок Богородицы, который сорвал вместе с ремешком с шеи Герти. – Покажи ему милосердие, брат.

– Разумные слова, – согласился Манфрид и поставил мальчика на ноги лицом к отцу.

– Да, – выдохнул Генрих, слезы промывали дорожки в грязи на лице гордого крестьянина. – А теперь девочек, девочек отпустите!

– Они уже в пути, – сказал Манфрид, взглянув на дымок, взвившийся над крышей, и перерезал мальчику горло.

Если Гегель и счел такую кару слишком суровой, он ничего не сказал. Ночь лишила кровь причастного цвета, так что в лицо Генриху хлынула просто какая-то черная жидкость. Бреннен качнулся вперед, растерянность в его глазах разбила отцу сердце, а губы беззвучно шевелились в грязи.

– Благословенна Дева Мария, – нараспев произнес Гегель, целуя ворованный образок.

– И благословенны мы тоже, – закончил Манфрид, откусив кусочек от теплого клубня.

Девочки в горящем доме замолкли, когда Гроссбарты выезжали со двора: Гегель на коне, а Манфрид в телеге. Они заткнули Генриху рот клубнем, так что тот не мог даже молиться. Братья повернули на проселок, который вел на юг, в горы. Дождь прекратился, когда Гроссбарты неторопливо пустились в бега.


II
Негодяи в бегах

Увидев в утреннем свете клубы дыма, которые поднимались к небу над тлеющими останками дома Генриха, на пожар сбежались жители городка. Через час большинство из них вновь взяли себя в руки, оправившись после потрясения, которое испытали при виде следов кровавой расправы. Вопреки собственным возражениям Генрих все же позволил увести себя в деревню, чтобы отогреть кости и нутро, если не душу, а полдюжины мужчин, бывших местными присяжными, поскакали на юг. Они одолжили коней различной ценности и взяли в дорогу еды на два дня, а Гунтер, подручный хозяина усадьбы, прихватил с собой трех лучших псов. Он также сумел убедить своего господина в необходимости выдать присяжным несколько арбалетов и меч. Другие тоже собрали все оружие, до какого смогли дотянуться, хотя все были согласны, что беглецов надо вернуть живыми, чтобы Генрих увидел, как их повесят.

Гунтер, который отлично знал имя Гроссбартов, клял себя за то, что не заподозрил ничего дурного, когда братья явились прошлым вечером к усадьбе, но утешался мыслью о том, что ни один добрый человек и подумать бы не смог о таком злодействе. Однако у Гунтера тоже были жена и трое сыновей, так что, хоть он и не назвал бы Генриха среди своих ближайших друзей, считал, что никто не заслуживает такой утраты. Он мог бы послать своих мальчиков помочь Генриху во время следующего посева, но отлично понимал, что это паршивая замена родным детям.

Присяжные скакали так быстро, как только позволяли их клячи, спешно пересекли поля и предгорья. Ветер пробирал всадников до костей, но солнце выжгло тяжелые тучи и высушило грязь. Телега оставила в ней глубокие рытвины, которые вместе с нюхом гончих не позволяли присяжным сбиться со следа. Даже если убийцы ехали без отдыха, Гунтер был уверен, что их удастся нагнать к закату. Он молил Бога, чтобы негодяи мирно сдались, увидев, что перевес не на их стороне, но сомневался в таком исходе. Это ведь были Гроссбарты.

Будучи Гроссбартами, Гегель и Манфрид не думали отдыхать, а почти загнали коня и остановились лишь перед самой зарей. Даже если бы они хотели продолжить путь, тропа затерялась среди темных деревьев, так что до рассвета ее было не разглядеть. Братья добрались до густого леса, который отделял собственно горы от пологих холмов, где прошло их детство. Манфрид отыскал ручей, чтобы напоить взмыленного коня. Он обтер животное, пока Гегель спал, и даже щедро предложил репу, но конь задрал нос и принялся щипать траву на опушке, прежде чем смежить веки.

Когда солнце поднялось, Манфрид разбудил обоих и, пока его брат запрягал коня, выстругал гребешок для бороды из ольховой ветки. Вскоре они уже тряслись по каменистой дороге, плохо приспособленной для крестьянской телеги. Оба принялись подергивать себя за бороды, размышляя одновременно об одном и том же.

– Может, на восток поехали, – сказал через пару часов Гегель.

– Неа, – возразил Манфрид, останавливая телегу, чтобы убрать с дороги упавший сук. – Они скумекают, что мы рванули на юг, других-то городов в округе почти нет.

– Тогда они сейчас выезжают, – буркнул Гегель.

– Если этот ублюдок не сумел высвободиться пораньше, сейчас его уже кто-то нашел. Всю ночь небось голосил. А кабы я ему тоже горло перерезал, не смог бы позвать на помощь.

– Так-то оно так, но тогда бы некому было усвоить урок, а ему еще надо было здоровую репу прожевать.

– Это верно, – согласился Манфрид.

– Так что они наверняка за нами пустились.

– Да, – протянул Манфрид, – и верхом они нас нагонят еще до темноты.

– Если не раньше, – фыркнул Гегель и сплюнул на запыхавшегося коня.

– Не стоило морочиться с телегой, – заявил Манфрид.

– На своем горбу одеяла хочешь тащить? Репу тоже? Нет уж, спасибо. Только телеги оправдывают существование коней. Они для телег и нужны.

По невыразимой и не до конца понятной причине Гегель всегда не доверял четвероногим тварям. Наверное, потому, что ног у них слишком много.

– Вот еще. А что мы, по-твоему, есть будем, когда репа закончится?

– Правда, чистая правда.

Братья расхохотались, затем Манфрид вновь посерьезнел:

– Стало быть, будет у нас преимущество, потому что мы впереди, а они сзади. Давай-ка прогоним телегу еще чуток вперед, потом привяжем коня к дереву, а сами рванем назад через лес? Устроим им нежданку.

– Нет, это не слишком хитро. Вон там, за деревьями, видно, где дорога вверх по склону забирает. Там и подождем. Будем повыше их, брат, и все преимущество.

– Ну, лучше так, чем никак. Вырежу я, пожалуй, нам пару копий.

Манфрид спрыгнул с телеги и пошел рядом, выглядывая в лесу подходящие ветви. Опасная горная тропа не позволяла ехать быстро, так что Манфрид не отставал. Бросив на дно телеги несколько длинных веток, он снова забрался на свое место и принялся за работу.

Гунтер остановил присяжных там, где дорога начала петлять, взбираясь по склону горы. Только благодаря заезжим охотникам и их куда более здравомыслящей добыче тропа не совсем заросла. Огромные деревья защитили бы преследователей от лавины, но мест, где беглецы могли бы устроить засаду, здесь было хоть отбавляй. Гончие уселись так далеко от коней, как позволяли поводки, и Гунтер спешился, чтобы напоить их.

За оставшийся до заката час присяжные едва успеют доехать до перевала. С тяжелым вздохом Гунтер спустил псов с привязи и увидел, как собаки радостно устремились вверх по тропе. Он надеялся догнать убийц прежде, чем дорога начнет петлять, но по лесу присяжные ехали медленно, чтобы не пропустить след, если Гроссбарты вознамерились сойти с тропы. Может, конечно, беглецы решили спуститься по противоположному склону, а не залечь и ждать, но Гунтер в этом сомневался. Братья были жестоки, а единственным преимуществом горожан, кроме численного, было то, что они хоть несколько часов поспали прошлой ночью.

– Скачите как можно быстрее, – крикнул Гунтер, – но оставляйте между собой и следующим всадником зазор в несколько коней!

Густой лес сменился каменистыми осыпями и живучими соснами, которые, казалось, росли прямо из скальной породы. Заходящее солнце освещало тропу, которую до конца недели щедро засолит снег, и всадники ощутили тяжесть не только своего оружия, но и страха. Впереди скакал Гунтер, следом ехал его племянник Курт, за ними – плотник Эгон, а замыкали крестьяне Бертрам, Ганс и Гельмут. Гончие подняли лай и рванулись вперед. Гунтер поехал следом, пристально разглядывая три поворота дороги, прежде чем псы скрылись из глаз.

Самый крутой отрезок тропы проходил рядом с вершиной, где дорога выравнивалась на перевале. Манфрид засел за поваленным деревом и мелким валуном у последнего поворота с большой кучей камней и своими копьями. Везде, где осыпь и скалы оставляли участки земли, склон покрывала бурая трава, а на полпути к следующему повороту Гегель закончил размахивать лопатой и ломом: он выломал камни и раскопал твердую землю под ними, устроив столько ям для конских ног, сколько успел. Теперь он поспешно маскировал ловушки мертвой травой. Гончие, которые рванулись к нему по тропе снизу, слишком запыхались, чтобы лаять, но Гегель все равно их почуял.

Собак Гегель ненавидел больше, чем остальных четвероногих тварей вместе взятых, поэтому сразу замахнулся лопатой. Увидев добычу, псы бросились к нему. Лопата врезалась в лоб первой гончей, так что та покатилась к обочине, но прежде чем Гроссбарт успел ударить снова, оставшиеся две собаки прыгнули. Одна щелкнула зубами рядом с рукой Гегеля и приземлилась у него за спиной, а другая вцепилась в лодыжку. Пошатнувшись, он вогнал клинок лопаты в шею гончей и перебил ей позвоночник. Однако даже смертельный удар не заставил пса разжать зубы, глубоко вошедшие в тело.

Манфрид прикусил губу, его взгляд метался между братом и всадниками, которые как раз показались на повороте дороги внизу. Как только пес позади Гегеля прыгнул, тот крутанулся на месте и отбил нападение черенком лопаты, но потерял равновесие и упал. Увидев, как Гегель споткнулся о труп собаки, впившейся ему в лодыжку, Манфрид сполз вниз по склону. Пес, которого Гегель оглушил первым, поднялся на ноги, но Манфрид уже выскочил на тропу, сжимая в руке лом.

Манфрид услышал топот копыт, но лежащий Гегель слышал только рычание пса, норовившего вцепиться ему в лицо. Гегель резко откинулся назад, так что клыки ухватили лишь его ухо и кусок кожи. И тогда – в знак вящей ненависти к этой твари и всему ее роду – Гроссбарт обхватил руками гончую и сжал зубы на ее поросшей шерстью глотке. Пес смешался, взвизгнул и попытался вырваться, но Гегель притянул его ближе, разорвал шкуру и вгрызся в мясо. Давясь грязной, вонючей собачьей плотью, он раскрыл рот пошире, чтобы обхватить зубами вены.

Спускаясь, Манфрид успел обернуть левую руку запасным одеялом и теперь легко спровоцировал раненую собаку. Он ворчал и размахивал рукой до тех пор, пока пес не бросился на моток ткани, и, стоило животному укусить, Гроссбарт вышиб ему мозги ломом. Засунув оружие за пояс, он приподнял содрогающееся тело собаки и бросился к обочине. Узнав на тропе внизу Гунтера, Манфрид швырнул в него мертвым псом и поспешил обратно наверх, в свое гнездо.

– Шевели ногами, братец! – прохрипел он.

Гегель сломал челюсть мертвой гончей у себя на лодыжке, а пес, которому он прокусил глотку, истекал кровью рядом на земле. Услышав конский топот, Гегель захромал так быстро, как только мог, следом за братом. Место для засады они выбрали благодаря обрывистым склонам и крутому подъему, так что у Гегеля не было шансов добраться до поворота, за которым скрылся Манфрид, прежде, чем всадники настигнут его. Поэтому Гроссбарт бросился за ближайший валун ровно в тот миг, когда из-за поворота внизу показался Гунтер.


Любимая сука Гунтера чуть не выбила его из седла, и будь конь не так измотан, он наверняка встал бы на дыбы от страха. Собачья кровь промочила рубаху, а на плече стал набухать синяк, но Гунтер пришпорил коня и закричал своим спутникам:

– Мы их догнали, ребята!

Увидев, что на следующем отрезке тропы нет никого, кроме еще одного убитого пса и нескольких валунов, Гунтер погнал своего скакуна вверх по крутому склону. Осторожный конь сумел избежать ям, которые выкопал Гегель, промчался мимо съежившегося Гроссбарта и скрылся за следующим поворотом. Краем глаза Гунтер приметил Гегеля, но, прежде чем успел рвануть назад, убийцы сделали свой ход.

Ехавший следом за дядей Курт увидел Гегеля, только когда клинок лопаты впился ему в безымянную кость и повалил с лошади. Перепуганный конь попятился и вступил в ловушку, где с хрустом подломил путовый сустав и рухнул прямо на Курта, прежде чем тот успел моргнуть. Лошадь придавила юношу и раздробила ему ноги, когда принялась отчаянно кататься и брыкаться. Гегель увидел, что из-за поворота выезжает следующий всадник, и поспешно бросился в обход обезумевшего коня, чтобы подобрать упавший арбалет, отлетевший на безопасное расстояние от копыт. Курт этого даже не заметил – падение выбило ему воздух из легких, а конь продолжал своим весом дробить кости ног и таза.

Гунтер прицелился в Гегеля, но уронил арбалет, когда камень, брошенный из укрытия Манфридом, врезался ему в висок. Кровь тут же залила глаз, но Гунтер быстро спешился, чтобы встревоженный конь оказался между ним и невидимым негодяем. Он подхватил с земли арбалет, но следующий камень так больно стукнул коня, что тот рванулся вверх по дороге, и Гунтер был вынужден отпустить поводья, чтобы животное не поволокло его за собой. Заряжая вторую стрелу, Гунтер прищурился и сумел разглядеть в сгустившихся сумерках силуэт Манфрида.

Эгон остановил своего коня на повороте и, потрясенный, уставился, как бьется лошадь Курта, придавив к земле всадника, над которым нависла темная фигура. Эгон не понимал, что делать дальше. Из оружия у него был только топор, так что плотник спешился и привязал лошадь к соседнему деревцу. Бертрам промчался мимо растерявшегося Эгона; он пустил коня аллюром, настолько близким к галопу, насколько позволял крутой склон. В отличие от прочих, он служил присяжным в нескольких подобных случаях, и сомнений, что делать, у него не было: Бертрам увидел Гроссбарта и собирался затоптать его конем.

Гегель подхватил арбалет Курта – чудом уцелевший, но разряженный. Снизу к нему скакал Бертрам, и все мускулы Гегеля напряглись в ожидании. Когда конь и всадник почти добрались до него, Гроссбарт прыгнул назад между молотивших воздух ног упавшей лошади Курта и покатился по тропе. Бертрам пришпорил коня, чтобы заставить его перепрыгнуть покалеченного сородича, но растерявшееся животное повернуло в сторону, чтобы объехать его. Узкий край тропы подался под копытами, и на миг показалось, будто человек и конь скачут прямо по склону горы, прежде чем они завертелись, покатившись вниз и кувыркаясь друг через друга.

Манфрид понимал, что Гунтер его заметил и может выстрелить, но рискнул и выскочил из-за чахлых кустов, чтобы перехватить напуганную лошадь и ткнуть ей в нос копьем. Конь встал на дыбы, затем рванулся обратно вниз по дороге. Когда он оказался точно между ними, оба выпустили свои снаряды. И оба удивительным образом попали в цель: Манфрид повалился на землю, когда арбалетный болт задел его голову, а перепуганный конь совсем обезумел, когда камень врезался ему в мошонку. Гунтер попытался убраться с пути лошади, но на повороте та ударила хозяина и сшибла его с тропы.

Гегель ухмыльнулся, когда Бертрам с последним криком выехал на обрывистый склон, но потом ухмылка сползла с его лица, когда Гроссбарт услышал позади отчаянный топот копыт. Он сжался в комок, когда над ним навис лишившийся всадника конь Гунтера. В отличие от скакуна Бертрама, тот перепрыгнул покалеченное животное, перегородившее тропу, и ринулся к остальным трем присяжным. Приземлившись, конь проломил задним копытом грудь Курту, так что из носа и рта юноши пошла кровавая пена.

Ганс и Гельмут ошеломленно смотрели, как кони погубили своих седоков – сперва Бертрама, а затем Гунтера. Последний скакун промчался мимо них и ускакал вниз по тропе. Они благоразумно привязали своих лошадей к тому же дереву, что и Эгон, и втроем осторожно стали наступать на Гегеля. Увидев, что арбалетов у них нет, Гегель вновь обошел коня Курта и принялся искать болты на теле мертвого юноши. Оперенье торчало из-под тела лошади, так что Гроссбарт потер окровавленные руки, а затем опустился на колени рядом с Куртом и попытался высвободить застрявший колчан.

– Ты там жив, брат? – закричал Гегель, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что трое присяжных не подкрались к нему слишком быстро.

– И силен, как вера! – отозвался Манфрид, который все же сумел отрезать наконечник болта, который продырявил ему правое ухо. Щеку и кожу на голове оцарапало древко, стрела остановилась у самого оперения. Без наконечника Гроссбарт смог вытащить из кровавых ошметков уха обломок стрелы и поднялся на ноги.

Гунтер застонал, подтягиваясь единственной здоровой рукой, правой, чтобы выбраться на тропу. Левая сломалась от удара о камень, когда он катился по крутому склону горы, но горожанину удалось ухватиться за ветку дерева, прежде чем инерция увлекла его вниз, к самому подножию. За миг до того, как конь сбил его с дороги, он видел, что арбалетный болт попал Манфриду в лицо, и не мог понять, как негодяй остался жив.

– Бросай оружие! – рявкнул в спину Гегелю Ганс.

– Бежать вам некуда, – поддержал его Гельмут. Правда, уверенности в его голосе было значительно меньше.

– Вам тоже, – прорычал в ответ Гегель, упершись ногой в перекрестье арбалета и рывком натягивая тетиву.

Положив на ложе добытый болт, Гегель развернулся, одновременно разгибаясь. Все трое подобрались на расстояние нескольких шагов, но замерли, пораженные жутким видом Гегеля, по губам и бороде которого струилась кровь. Крестьяне тут же смекнули, что Гроссбарт отведал мяса Курта, и Эгон всхлипнул.

Все смотрели друг на друга, Эгон начал потихоньку отступать назад. Ганс и Гельмут обменялись взглядами, которые Гегель сразу узнал, но прежде чем они успели двинуться с места, выстрелил Гансу в промежность. Гельмут бросился на Гроссбарта с топором, но тот швырнул ему под ноги разряженный арбалет, так что крестьянин споткнулся и упал. Выхватив лом, Гегель бросился вниз по дороге, но резко остановился, увидев, что Гельмут встал на одно колено и взмахнул топором. Когда крестьянин неуверенно поднялся на ноги, Гегель осторожно сделал еще шаг вперед.

– На моем топоре кровь, а на твоем? – спросил Манфрид, и его голос прозвучал совсем рядом с Гегелем.

Он обошел упавшего коня Курта и поднял оружие, которым его прошлой ночью пыталась ударить Герти. Стоя рядом с братом, каждый из Гроссбартов казался даже более злобным и опасным, чем в одиночку.

– Хватит думать, давай, попробуй нас обоих прикончить, – включился Гегель, затем кивком указал на Ганса, который лежал на земле, задыхаясь и сжимая стрелу, вонзившуюся в пах. – Хочешь получить как он? Он вроде хотел, да, кажется, передумал.

– Нам нет нужды с тобой заводиться, – сообщил Манфрид, и оба Гроссбарта шагнули вперед. – Но и убить тебя рука не дрогнет.

Гельмут был до смерти напуган, да еще вспомнил, какое разорение братья учинили в доме Генриха утром. Так что крестьянин ослабил хватку на топоре. Рядом застонал Ганс, и Гельмут снова крепко сжал в ладонях оружие, потому что понял: нельзя доверять Гроссбартам. Позади братьев мелькнула тень, и Гельмут невольно ухмыльнулся.

Гегель нутром почувствовал опасность и развернулся – как рак, когда вернувшийся Гунтер ударил его наотмашь мечом. Удар, который должен был стать смертельным, рассек Гегелю губу и щеку, и Гроссбарт в ярости взмахнул ломом. Он попал Гунтеру в сломанную руку, тот завыл и повалился на колени.

Манфрид и Гельмут смотрели друг на друга, не отводя взгляда, и атаковали одновременно. Гельмут ударил сверху вниз, а Манфрид наискось, но топоры столкнулись, а не впились в мясо. Боль прокатилась по рукам Гельмута до локтей, но крепкий крестьянин удержал оружие, а топор Манфрида покатился по камням. Сам Гроссбарт упал на одно колено от силы удара.

Гельмут снова взмахнул оружием, но Манфрид прыгнул и ударил плечом в грудь противнику, прежде чем рубящая кромка успела опуститься. Они кубарем покатились вниз по тропе, невольно зажав между собой топорище. Когда оба остановились, крестьянин пересилил Манфрида и прижал деревянную рукоять к его шее. Тот попытался вслепую вытащить из-за пояса нож, но Гельмут прижал коленом локоть Гроссбарта к земле. Лезвие топора впилось Манфриду в горло, вырывая клочья бороды. Глаза негодяя полезли из орбит, а трахея едва не схлопнулась.

Манфрид хрипел под топором, в глазах у него потемнело. Гроссбарт ощупал дорогу свободной рукой и выдрал из земли приличный булыжник, которым ударил Гельмута в ухо с неожиданной силой пойманной в силок куницы. Гельмут моргнул, камень вновь врезался ему в голову, затем крестьянин повалился вперед.

Высвободив другую руку, Манфрид просунул ее под топорище, так что воздух снова попал в его тело. Гроссбарт продолжал лупить Гельмута по голове, пока не пробил череп; на него потекла кровь и теплая жижа. Наконец Манфрид перевернул Гельмута и неуклюже поднялся на ноги, но тут же сел на еще не остывший труп.

Гегель прикончил Гунтера одним точным ударом в висок, так что мозги брызнули наружу. Он бросился было на помощь брату, но Ганс еще не сдался и ухватил Гроссбарта за окровавленную лодыжку, когда тот пробегал мимо. Гегель быстро восстановил равновесие и до смерти забил крестьянина ногами, целясь преимущественно в древко стрелы, торчавшей у того между ног.

– Сбежал, – прохрипел позади него Манфрид, и это слово привело Гегеля в чувство.

– Чего? – хмыкнул Гегель.

– Третий. Хер. Сбежал, – проскрежетал Манфрид, которому было трудно выдавить между вдохами больше одного слова, и указал рукой вниз на тропу. – Коней. Свел. Гад.

Прищурившись, Гегель сумел разглядеть в сумраке поворот дороги, где присяжные привязали своих лошадей. Решив, что Гроссбарты – демоны во плоти, – и убоявшись опасности для своей души, равно как и тела, Эгон сохранил довольно здравого смысла, чтобы отвязать и других коней, а затем пустить их бежать вниз по дороге. Оглянувшись на Манфрида, Гегель увидел широкую лиловую полосу, которая начала набухать на шее брата.

– Только это они тебе и подарили? Ожерелье за все страдания? – Гегель вытянул окровавленную ногу. – Мне половину рожи располосовали, псина меня ела, а дорога расцеловала, пока ты сидел себе за углом.

– Ась? Чегось? – Манфрид приставил ладонь к изуродованному уху. – Ничего. Не. Слышу.

Оба искренне расхохотались, отчего рана на щеке Гегеля снова начала кровоточить. Покалеченная лошадь Курта уныло смотрела на них, пока Гегель не покончил с ней ударом лома. Затем Манфрид пустил в ход топор и добыл столько мяса, что хватило бы на дюжину и менее крепких мужчин. Братья проявили не свойственную им щедрость, решив позволить волкам и воронам присвоить остальные трупы, и нетвердой походкой направились к перевалу. Ночь опустилась на них, как тень гигантского грифа.


III
Ночь в горах

Развести костер в темноте на продуваемом всеми ветрами горном перевале – задача не из легких, однако Гроссбартам она оказалась вполне по плечу. Пока Манфрид на чем свет стоит клял растопку, Гегель собирал дрова, а когда захотел помочиться, направил струю в котелок. Он помазал собственной мочой изодранную щеку и губу, вздрагивая от боли и добавляя свою порцию проклятий в адрес упрямого костра. В конце концов огонь занялся́. В его свете Гегель нарезал полос из самого паршивого одеяла и передал котелок брату.

Манфрид припомнил, что один цирюльник говорил, мол, конская моча куда полезнее человеческой, и больше часа терпеливо ждал, а когда услышал характерный звук, бросился ловить драгоценную струю. Братья лишь в общих чертах знали о гуморах – крови, флегме, черной и желтой желчи, – которые якобы циркулируют в человеческом теле и ответственны за его здоровье, поэтому больше полагались на простое знахарство. На углях медленно пропекалась конина, и Манфрид поставил котелок рядом, чтобы разогреть жидкость. Гегель увидел, что затеял брат, и презрительно хмыкнул.

– Гамлина вспомнил? – поинтересовался он.

– Вспомнил, какая у тебя моча вонючая, – парировал Манфрид, промокая тряпочкой, вымоченной в горячей жидкости, свое продырявленное ухо.

– Нельзя пользоваться тем, что из зверя изошло, – провозгласил Гегель и откусил кусок конины.

– Ага, если не считать мяса, которое ты жуешь, да шкуры, в которую нарядился, – фыркнул Манфрид.

– Это совсем другое дело. Зверь помереть должен, чтоб его съели или на одежду пустили.

– А перья как же? – помолчав, спросил Манфрид.

– Перья?

– Перья.

– Это ты к чему? – нахмурился Гегель.

– Перья идут на стрелы, заколки и все такое прочее. И птицу необязательно убивать, чтоб их забрать.

– Ну, они-то не считаются! – грубо расхохотался Гегель. – Птицы не звери!

– Ну… они, конечно, чуток другие, да.

– Само собой. Ты сколько птиц видел, чтоб они ползали, как звери? Совсем другие. И рыбы тоже. Я без вопросов в рыбью кожу завернусь, если ее порезать.

Манфрид кивнул. Аргументы брата его не убедили, но дальше разговор мог зайти в тупик. Братья были согласны почти по всем вопросам, но даже после стольких лет совместных странствий Манфрид не мог в полной мере оценить степень недоверия, которое Гегель испытывал по отношению ко всем четвероногим тварям. Брат, конечно, не отказывался на них ездить или есть их мясо, наоборот, получал от этого явное удовольствие, которое, как верно отмечал Манфрид, попахивало садизмом. Обрабатывая ухо конской мочой, Манфрид и на опухшую шею плеснул, чтоб не пропадало лекарство.

Если не считать ран, Гегель чувствовал себя превосходно. Пережевывая ужин, он вытащил из-под рубахи образок убитой Герти и поднес его к свету. Опознать Святую Деву в грубом резном изображении смогли бы только глаза истинно верующего. Он потер округлые груди Девы большим пальцем и задумался о том, что это значит – быть милосердным.

Глядя на брата, Манфрид ощутил укол зависти. Он считал себя куда более благочестивым, чем Гегель, который начал славить Ее имя только после того, как Манфрид ему объяснил, чего Она стоит. Однако решил, что истинно милосердно оставить брату его трофей, а не отбирать. Несмотря на то что именно Манфрид сразил гнусную еретичку, которая носила этот образок на шее, Гегелю Ее изображение явно несло утешение. Идея ужалила Манфрида, словно комар, он взял из телеги одно из копий, переломил древко и принялся вырезать себе собственную Святую Деву. У него выйдет куда более точное подобие – и груди, и живот будут заметно крупнее.[7]

Вскоре Гегель растянулся у костра и заснул, оставив брата дежурить. Манфрид ел медленно и за ночь поглотил несколько фунтов конины. Он порадовался доброму угощению и с удовлетворенной ухмылкой подумал, что печальные дни овсяной каши и барсучьего мяса остались позади. Гроссбарт знал, что горы не могут тянуться бесконечно, а за ними лежит море – и путь туда, где их ждут дедовы сокровища. Некоторое время спустя он разбудил брата, чтобы тот стоял на часах, и улегся на прогретой телом Гегеля земле. Манфрид вообразил, будто звезды – самоцветы, что сияют в глубине забытых гробниц, и, засыпая, он успел увидеть, как вскрывает покров ночи и набивает карманы блестящими драгоценностями.

Навалив дров в костер и закутавшись в одеяло, Гегель сидел на камне и жадно ел мясо. Он плеснул в котелок воды и обжегся, когда сыпал туда золу, чтобы оттереть конскую мочу. Затем он наполнил его до половины остатками воды, добавил куски репы и конину. Под бдительным взором Гегеля варево кипело на медленном огне, а сам он принялся размышлять о положении, в котором оказались они с братом. В глубине души он чувствовал, что они впервые в жизни и вправду идут по дороге, ведущей к богатству.

Пока Манфрид видел во сне золото, пески и Святую Деву, Гегель задумался о более близких богатствах. На дороге внизу лежало несколько конских туш, ждавших, чтобы какая-то трудолюбивая душа превратила их в зельц, мясо и колбасу, не говоря о жилах, которыми можно шнуровать обувь, и шкурах, которые стоило выдубить и пустить на плащи. Из костей легко вырезать рыболовные крючки, а засушенными хвостами стегать запряженного в телегу коня. У Гегеля голова пошла кругом от больших возможностей, когда он вдруг вспомнил, что там лежат и человеческие тела.

Гегель тихонько застонал, но совесть мучила Гроссбарта не из-за пролитой крови, а из-за того, что братья поленились сразу обыскать мертвецов. Воображение рисовало ему у каждого пояса по кошелю, набитому монетами, которые теперь глотали или растаскивали по своим логовам безмозглые звери: новые ботинки и штаны тянут в темные ямы, перстни и браслеты катят в крысиные норы. Гегель бросился было вниз по дороге, но без серебристого света луны даже острые глаза и верные ноги не смогли бы провести его по коварной тропе. Поэтому он сел в стороне от костра и прислушался к звукам движения на склоне горы. За несколько часов Гегель ничего не услышал, поэтому нежными пинками разбудил брата и улегся у костра.

Манфрид проснулся на рассвете и обнаружил, что Гегель мирно похрапывает рядом. Угли в костре покрылись золой и пеплом. Значит, этот лентяй последний раз подбрасывал дрова много часов назад. Прошептав проклятье, Манфрид подобрался к брату, опустился на колени и приложил губы к уху Гегеля.

– ПОДЪЕМ! – завопил Манфрид так, что подпрыгнул не только брат, но и конь.

– Что?!

Гегель откатился и вскочил на ноги, а затем стал недоуменно оглядываться по сторонам.

– Спишь на посту, – покачал головой Манфрид. – Стыд какой.

– Это кто спит на посту? Я тебя разбудил, ублюдок! Это твоя вахта!

– Врешь, ты задремал на своем дежурстве.

– Я тебя ногой пнул, козел бородатый!

– Когда это?

– Когда моя вахта закончилась!

– Гм-м-м, – протянул Манфрид и принялся жевать бороду, смутно припоминая, что во сне действительно получил ногой под ребра, но не проснулся. – Что ж, выходит, никто из нас не виноват.

– Не виноват? Ты не вставал, что ли? Какого черта, братец, ты и виноват – с ног до головы.

– А ты бы проверил, что я проснулся, – проворчал Манфрид, но затем просветлел. – Да и хер с ним, Гегель, о чем мы говорим? Нас добро ждет под горкой!

Перехватив по куску зажаренного мяса, оба наперегонки пустились вниз по дороге, пока не достигли места вчерашней схватки. Ночные падальщики оставили львиную долю братьям, которые скрупулезно свалили в кучу посреди тропы все сколько-нибудь ценное. После краткого совещания они спустились по извилистой дороге до того места, где упокоился Бертрам, который скатился вниз по склону вместе с лошадью. Вопреки ожиданиям тот оказался жив, хотя сломанный позвоночник едва позволял ему говорить.

– Гросс… – прошептал он разбитыми губами. – Гросс… барты…

– Ага, – подтвердил Гегель, – это мы.

– А ты крепкий, да? – удивленно проговорил Манфрид.

– У… – выдохнул Бертрам. – Блюд. Блюд.

– Что-что? – нахмурился Гегель, почуявший, как в воздухе запахло оскорблением.

– Блюдки, – пробулькал Бертрам, потому что Манфрид для пробы надавил ему на грудь каблуком. – Ублюдки.

– Ну, это точно неправда, – возразил Гегель и присел на корточки рядом. – Мы оба помним лицо своего отца, даже если наша мать его забыла.

– Он боли уже не чувствует, брат, – сообщил Манфрид, который стащил с Бертрама сапог и теперь тыкал в пальцы ножом. – Смотри, не вздрогнул даже.

– Смер… – прохрипел Бертрам. – Смер-рть!

– Кому, тебе или нам? – ухмыльнулся Гегель и повернулся к брату. – До смерти разбился, а все равно хочет мести! Неплохой же человек.

– Окажем ему милосердие? – спросил Манфрид. – Я-то возился со старым пиздюком, так что не видел. Говоришь, конь его вниз стащил?

– Ага, тот, которого мы сверху видели, поломанный весь.

Гегель взглянул в незаплывший глаз Бертрама:

– Это тебе по справедливости досталось за то, что положился на зверя. Лучше бы спешился. Глядишь, иначе бы все обернулось.

Бертрам попытался плюнуть, но сумел только пустить струйку крови по подбородку.

– Ты его видел раньше? – спросил Манфрид, который продолжал рассеянно резать ножом ногу Бертрама.

– По детству я его вроде не помню, – пробормотал Гегель и поскреб бороду. – Но с учетом трусости – он ведь коня в драку между людьми потянул, – я считаю, что его нужно птицам оставить.

– Но он ведь не сбежал, – возразил Манфрид, которому пришлось по душе упорство крестьянина. – Не бросил своих товарищей, как тот, другой подонок. Не стал подличать с арбалетом и все же ночь протянул на холоде.

– Но конь, брат, конь? Он же хотел меня затоптать! Подумай только, Манфрид, меня бы двинул треклятый конь!

– Ну, проверим, – рассудил Манфрид, отложил нож и присел рядом с братом у головы Бертрама. – Просишь милости, трус?

– Хрен! – отрыгнул Бертрам. – Сдох. Ни. Гросс.

– Видишь? – Манфрид торжествующе ухмыльнулся. – Только трус будет просить милости, даже если предлагают.

– Херня! – возразил Гегель. – Только драный трус будет задницу пролеживать, когда кто-то ему пальцы ножом режет.

– Сволочи, – сумел выговорить Бертрам.

– Ясно как день, что он ничем не может пошевелить. Смотри.

Манфрид ткнул Бертраму в губы пальцем, и тот, несмотря на мучения, щелкнул зубами, чтобы пролить хоть каплю крови Гроссбартов.

– Ну ладно, – сдался Гегель и проломил Бертраму череп камнем.

За все труды братья почти ничего не получили: добыли крепкие сапоги, которыми сменили свои остроносые ботинки, да настоящее оружие. Гегель забрал меч Гунтера и кирку Ганса, а Манфрид присвоил булаву Бертрама и топор Гельмута. А тот, которым зарубил жену Генриха, бросил на дорогу – как предостережение всем, кто рискнет поехать следом. Несколько годных стрел они рассовали по самодельным колчанам, а дубинки, тупые ножи и удобные круглые булыжники побросали в телегу к остальному снаряжению.

Одежда пострадала даже больше, чем носившие ее люди, и ни у одного не нашлось ни денег, ни украшений. Бертрама они завалили щебнем, остальных единодушно сочли трусами, а потому оставили на съедение воронью. На дневном свете стало ясно, что телегу по противоположному склону не спустить, тропа там почти сошла на нет, даже лошадь спустить нелегко. Но Гроссбарты не пали духом, а нагрузили своим добром животное, которое Манфрид окрестил Конем, а Гегель – Болваном.

Телегу Гегель порубил топором и утяжелил ношу бывшей крестьянской, а теперь вьючной лошадки дровами, которые засунул в складки одеяла, брошенного на спину животному. Затем они отправились в путь. Манфрид вел Коня под уздцы вниз по склону. И хотя тропа выглядела нехоженой, братья не сомневались, что вскоре она выйдет на более широкую, торную дорогу, которая проведет их через горы. В этом они, разумеется, ошибались, но довольно долго этого не понимали. К полудню Гроссбарты спустились в лесистую долину, пересекли ее и к вечеру выбрались на еще более крутой перевал.

Свет быстро мерк, и братья решили разбить лагерь на склоне. Провидение подарило им небольшую полянку, рассеченную посередине ручьем. Для костра Гроссбарты набрали валежника, решив приберечь остатки телеги на черный день. Гегель развернул конскую голову, отрубленную утром, взялся ее разделывать и варить зельц. Манфрид наловил в ручье лягушек, но осень в низинах – ранняя зима в горах, так что ему попались только вялые и мелкие твари. Холод, который принесла ночь, заставил братьев сесть поближе к костру, но настроение Гроссбартов взлетело до небес вместе со звездами, когда они принялись обсуждать грядущие дни и недели. С одного из мертвых коней им посчастливилось снять бочонок зловонного пива, которое братья радостно распили на двоих, хохоча и переругиваясь до глубокой ночи. Холод заставил одного всегда бодрствовать, чтобы поддерживать огонь, а незадолго до рассвета Гроссбарты вновь нагрузили Коня, вышли на тропу и принялись карабкаться по следующему склону.

Этот перевал оказался еще выше, так что, потратив бо́льшую часть утра на сложный подъем на седловину, братья остановились, когда их взорам открылся вид на древние пики впереди и предгорья позади. Гроссбарты растеряли энтузиазм, когда через несколько часов спустились на альпийский луг, где тропа терялась в траве и больше не появлялась. Гора, с которой они спустились, за лугом соединялась с другим устремившимся к солнцу пиком. После долгой череды проклятий и взаимных обвинений братья решили продолжать двигаться на юг, потому что где-то там проходила широкая, торная дорога, что вела до самых приморских земель. Еще один спор завершился заключением о том, что более долгая дорога с обещанием конины в конце пути лучше, чем более прямолинейный подход.

Гегель торжествующе хохотал всякий раз, как Болван поскальзывался на камнях, но Манфрид успокаивал Коня и уговаривал его удвоить усилия. В конце концов путники преодолели это препятствие, и наградой им стал еще более опасный спуск к следующей луговине. Там они упали на землю без сил и не поднимались, пока вечерние тени не окутали долину. Гегель набросился на единственное в округе дерево с топором, а Манфрид развел костер и вытер Коня.

Зельц в заплечном мешке Гегеля поспел. Братья поужинали жареным конским мясом и мозгами, беседуя о теологии. Дул ветер, сверкали звезды, а они погрузились в обсуждение Девы Марии и Ее тряпки-сына. Гегель не мог уразуметь, как такая чудесная девица могла родить столь малодушного и трусливого отпрыска.

– Как по мне, все просто, – теоретизировал Манфрид. – В конце концов, мамаша у нас была дерьмовей некуда, а мы вышли просто загляденье.

– Чистая правда, – согласился Гегель. – Но добрый хлеб часто всходит на дрянной земле, так что мы – не такое уж диво, в отличие от ситуации, когда редкостная, благочестивая женщина рождает труса, а не героя.

– Ну, он-то свое огреб по полной. И не скулил.

– И что с того? Не вякать, когда тебя на крест приколачивают, – по мне это бесчестно. Мог бы хоть пнуть одного из них, по меньшей мере.

– С этим спорить не буду.

– Потому что не можешь, пиздюк упрямый. Ты, глядишь, и затянул бы песню о том, что смелее им позволить до смерти себя замучить, только мы оба знаем, что это херня.

– Странное все-таки дело. Похоже, кто-то там половину истории прослушал, а потом переврал, когда пересказывал. Она вроде как невеста Господня, но при том девственница. Девственница, которая с ослом в хлеву спит. А потом рожает сама себе мужа.

Гегель фыркнул:

– Присунул-таки в конце концов!

– Ты за языком следи! – одернул его Манфрид и потянул себя за бороду. – Хватило бы тебе ума послушать, понял бы, как я все раскумекал.

– А ты раскумекал, значит?

– Вот именно! Смотри, можно подумать, будто Она не девственница, потому что у девственниц детей не бывает, иначе они не девственницы. Хрен Господень – все равно хрен. Да черт с ним, это, наверное, самый здоровый хрен, какой видел свет.

Гегель откупорил бочонок, решив, что им потребуется священный напиток, чтобы разгадать эту загадку.

– Но Она точно девственница. Ты погляди на нее! – Манфрид поднял повыше образ Святой Девы, который недавно вырезал (целый день он ждал малейшего повода похвастаться и посрамить образок брата).

– Спору нет, – согласился Гегель и передал брату бочонок, чтобы лучше рассмотреть его работу.

– И, стало быть, вот что я думаю. Приходит Господь со своим хреном и давай наяривать вокруг Марии, весь такой ласковый, чтоб ему от Нее тоже немножко ласки досталось. А Она ему с порога отказывает.

– С чего бы Ей это делать?

– Чтоб остаться чистой! Господь или просто мужик, Она знала, что нужно оставаться чище прочих, Ей быть вечно девственной, иначе была бы Она просто еще одной драной грешницей.

Гегель уставился на резное изображение, размышляя над предположением брата.

– И вот, значит, Господь разозлился, сильно разозлился, как у него заведено. И присунул Ей все равно.

Манфрид отрыгнул.

– Ну нет!

– Ну да!

– А он разве не мог… ну, не знаю… сделать так, чтоб Она захотела?

– Он и пытался! Всему есть пределы, братец. Даже Господь не может заставить девицу захотеть ножки раздвинуть, хоть и может ее силой взять.

– Бедная Мария.

– Ты не жалей Ее, потому что Она ему отомстила. Сделала так, что сынок Господа получился самым сопливым, жалким и трусливым пиздюком за тысячу лет.

Взгляд Гегеля затуманился от внезапного понимания.

– Она это сделала из мести?

– Хуже судьбы не придумаешь – получить такого сына. Потому Она и Святая, братец. Из всех, кого Господь испытывал и покарал, только Она ему отомстила, да еще похуже с ним обошлась, чем он с Ней. Потому Она за нас и заступается, что любит тех, кто дает отпор Господу больше, чем тех, кто перед ним на коленях ползает.

– Вот это я понимаю. Но почему же Ее до сих пор зовут Девой?

– Ну, все же знают, что если изнасиловали, это другое дело.

– Другое?

– Ага, это нужно захотеть. Это штука духовная.

Гегель минутку подумал, прежде чем решил, что его брат сильно ошибается, и тут же бросил:

– Неа.

– Неа?

– Неа.

– А ну, объясни свое драное «неа» или вставай и получай, ублюдок болтливый!

– Изнасиловать, – откашлялся Гегель, – значит против воли лишить чистоты, взять посредством грубой силой. Или, говоря проще для простых ушей, только девственницу можно изнасиловать, она после всего этого уже не девица.

– Хорошо, что я привык иметь дело с пустоголовыми болванами и готов закрыть глаза на то, как ты мои уши обозвал. Что же до изнасилования, которое случается с теми, кто еще не потерял целомудрие, и даже только с ними возможно, позволь спросить, чьи жирные уродливые уста извергли в тебя эту премудрость?

– Юрген говорил…

– Вот как! Хреново откровение! Не тот ли самый Юрген, любивший тебе живописать, как ужасно лишать мертвецов ненужных ценностей? Не тот ли тупой невежа?

– Да ладно, ничего такого плохого Юрген не делал!

– Вот уж точно, лишь воровал да родную сестру сношал. Нельзя доверять человеку, который свой грязный отросточек у собственной матери во рту моет, какой бы ладной она ни казалась на неродственный взгляд.

– Это только догадки, сам знаешь!

– Гадки-догадки, а не стоит доверять ему как источнику познаний.

Манфрид переключился на северный говор, передразнивая подозреваемого кровосмесителя Юргена:

– «Токмо девицу можно исносиловаць. А уж коли сносиловали, так она ужо не девица». Пепел ему в задницу! Этот извращенец тебе говорил, что трахать свою родню вовсе не грех, правда?

– Нет, – соврал Гегель, но не очень убедительно.

– Ты уж сам решай, кому доверять, – вздохнул Манфрид, – какому-то испорченному выродку или родному брату, не говоря о Святой Деве.

– Ну не об этом же речь, братец!

– О чем мы тогда до сих пор толкуем?

Такой исход обоим показался достойным, поэтому Гроссбарты улеглись спать. Волчий вой где-то в горах напомнил им, что неплохо выставлять часового, и братья провели еще одну ночь, сменяя друг друга. К рассвету они по-прежнему находились там, где их застиг вечер – в альпийском бездорожье.

Еще несколько дней Гроссбарты карабкались вверх и вниз по склонам гряды, но на южную дорогу так и не вышли. После недолгой ссоры по поводу того, у кого из них чувство направления лучше, братья двинулись на юго-запад по плечам огромных горных пиков, обходя скальные выступы и отыскивая один перевал за другим. С каждым днем погода ухудшалась, ветер все увереннее пробирался под плащи. Луга становились меньше и встречались реже, а ледники, наоборот, возникали на пути чаще. И с каждой ночью волчий вой будто приближался. Конина закончилась, репа была на исходе, и, хотя до сих пор побеждала логика Манфрида, оба Гроссбарта начали по вечерам голодно коситься на Коня.

Неделю спустя братья взобрались на гребень заваленного валунами нагорья и осмотрели с него лес, раскинувшийся между двумя огромными грядами. Гроссбарты быстро спустились по осыпи, волоча за собой измотанного Коня. Дрова, свежая вода, защита от ветра и, может, мясо – все ждало их внизу. Над могучими соснами кружили птицы, и братья, которые предпочитали тень свету, с радостью нырнули под сень леса, много дней пробыв под открытым небом. Их окутала могильная тишина. Наивные Гроссбарты даже понадеялись наткнуться на какое-нибудь заброшенное кладбище. Раз уж Святая Дева даровала им такое чудесное прибежище, вполне можно ждать чего-то подобного.

– Попомни мои слова, – провозгласил Гегель, – холмовые псы, которых мы слышали по ночам, наверняка залегли где-то здесь.

– Звучит разумно, – согласился Манфрид, который уже скрылся в густых кустах, окаймлявших лес. – Лучше волчье мясо, чем никакого.

В зарослях они различили плеск ручейка, а когда наконец его отыскали среди искривленных древесных стволов, разбили лагерь неподалеку. Растянувшись на мху и напившись, братья сообразили, что потратили почти весь световой день; ночь в горах приходит до ужаса быстро. Гроссбарты собрали огромную кучу валежника, но не нашли следов живности, которую могли бы поймать себе на ужин. Гегель сварил последние клубни репы, а его брат в это время расставлял силки вдоль ручья. Даже когда ветер принялся раскачивать деревья и выть в утесах, оба чувствовали себя уютно.

– Хочешь первым дежурить? – спросил Манфрид, покрепче кутаясь в одеяло.

– Думаю, да.

Гегель положил у костра оба арбалета. Братьям удалось спасти только дюжину болтов, один из которых пришлось выдернуть из паха Ганса. Гегель не мог дождаться шанса опробовать в деле тяжелый меч и кирку, а брат улегся рядом с булавой Бертрама, прислонив топор к соседнему дереву. Когда Манфрид захрапел, Гегель допил последние капли дешевого пойла из бочонка.

Ночь медленно тянулась под густой сенью деревьев, глотавшей всякий, лунный или звездный, свет. Для освещения, впрочем, хватало и большого костра, а в лесу ничего не шевелилось. Ровно в тот миг, когда у Гегеля начали слипаться глаза, и он подумал, что надо разбудить брата, Гроссбарт испытал странное чувство.

Не раз и не два во время своих злоключений братья становились целью охоты, но всякий раз Гегель непостижимым образом чуял, когда преследователи оказывались рядом, и всегда узнавал, что за ними следили. Он об этих предчувствиях не распространялся, если ситуация того не требовала, поскольку много лет назад дядюшка объявил, что у Гегеля ведьмин глаз, – после того как мальчишка настойчиво потребовал, чтобы они спрятались за миг до того, как из-за поворота выскочил поисковый отряд. Гегелю такое название не пришлось по вкусу, как не понравилось бы оно всякому доброму христианину, но чутье его никогда не подводило.

Знакомое чувство, от которого волосы встали дыбом на загривке, подсказало ему, что кто-то наблюдает за ними из-за пределов светового круга, и, судя по полной тишине, подкрался он совершенно бесшумно. Более осторожный и хитроумный человек мог бы притвориться спящим, чтобы выманить наблюдателя на свет, или медленно потянулся бы к оружию. Такие разумные действия закончились бы для обоих Гроссбартов весьма прискорбно. Поэтому им повезло, что Гегель вскочил на ноги, укладывая стрелу на ложе арбалета, и заорал во всю мощь легких:

– Выходите, ублюдки!

Манфрид выкатился из-под одеяла и поднялся на ноги, схватив булаву и топор.

– Гости? – спросил Манфрид, моргая и вглядываясь во тьму.

– Не знаю, – еще громче заорал Гегель. – Гости выходят на свет по-честному! Только дураки и черти прячутся в ночи!

Из черноты раздался глубокий смех, и к ужасу Гегеля он послышался у него точно за спиной. Гроссбарт резко обернулся с арбалетом наизготовку, но цели для выстрела не нашел. Он направил наконечник в ту сторону, откуда, как ему казалось, раздался смех, но удержал палец на спуске, чтобы стрелять наверняка.

– Подходи к костру, – позвал Гегель чуть тише.

Манфрид подобрался ближе к брату, пытаясь высмотреть хоть что-то в безлунном лесу.

– Нет уж, спасибо, – прорычал из темноты голос, такой хриплый, словно незнакомцу в глотку насыпали гравия. – Если только вы потушите костер…

И снова хохотнул, от чего у обоих Гроссбартов в животе похолодело. Они сами привыкли выступать зловещими голосами из темноты и не горели желанием оказаться на другой стороне этого диалога. Манфрид попытался перехватить контроль над ситуацией. Он шагнул вперед и затянул нараспев:

– И любящие спасение свое да говорят непрестанно: «Велика Дева!»[8]

Вновь послышался утробный смех. Затем, помолчав, голос ответил:

– Моя госпожа куда ближе этой потаскухи, она живет в этом самом лесу!

– Стреляй! – прошипел Манфрид.

Несмотря на то что руки дрожали, Гегель выпустил болт на голос. В подлеске раздался шорох, и, пока Гегель неуклюже перезаряжал арбалет, Манфрид прислушивался, чтобы понять, куда перемещается незнакомец. Гегель наконец вновь поднял оружие, но вокруг царила тишина, если не считать ветра да их собственного громкого дыхания. А потом они услышали свистящий звук, точно хлыстом размахивали туда-сюда. Незнакомец, похоже, подобрался совсем близко и теперь скрывался у самого края светового круга от костра.

– Не по-христиански это, – пожаловался ночной гость. – Явились в мой дом и меня же и попытались убить.

– Что ты, вовсе нет, – отозвался Гегель. – У меня палец дрогнул.

Гость сдавленно захохотал, и этот смех встревожил их больше, чем голос, да и свистящий звук не добавлял спокойствия.

– Дрогнул, значит? Ну тогда совсем другое дело. В конце концов, путникам по ночам есть чего опасаться, особенно в лесной глуши, да еще так далеко в горах. Никогда ведь не знаешь, кто бродит в ночи.

– Это верно, – ответил Манфрид, мучительно понимая, что ему не нужно кричать, чтобы его услышали.

– Ужасно, ужасно давно, – проговорил незнакомец, – не было у нас гостей, которые поговорили бы с нами.

– Правда? – переспросил Гегель, сглатывая и пытаясь вычислить в темноте, где стоит чужак.

– В большинстве своем они просто кричат, как дети, и пытаются сбежать.

Оба Гроссбарта ничего смешного в этих словах не нашли, а последовавший продолжительный смех серьезно помотал им нервы.

– Вот, мы говорим, – заметил Манфрид. – И бежать не собираемся. Если кто и сбежит, ставлю, что ты.

Гегель не сумел улыбнуться в ответ на слабую ухмылку брата.

– Ну да, так оно и есть, друг.

– Думается, я мог бы заставить вас побегать, – прорычал голос. – Но, бьюсь об заклад, вы убежали бы, если б не перепугались так, что только молиться да штаны пачкать смогли. И всего-то мне для этого надо – сделать еще пару шагов к костру. Ну что? Хотите, чтобы я вышел на свет? Честь по чести, я выхожу.

– Нет-нет, так сгодится тоже, – быстро вмешался Гегель. – Тебе хорошо там, где ты, а нам хорошо там, где мы. Нет смысла… кхм… нет смысла…

– Вынуждать нас тебя убить, – закончил Манфрид фразу брата, но эти слова почти застряли у него в глотке.

Он был не какой-нибудь суеверный пентюх и знал, что темные твари являются ночью, особенно в глуши, куда редко заходят люди. Но все равно не стоило слишком переживать. Несмотря на студеный ночной воздух, по его лицу градом катился пот. Хохот, который донесся из темноты, заставил внутренности сжаться, а все тело – дрожать от нервного напряжения.

– Нет, этого допустить нельзя, – выдавил сквозь смех ночной гость. – Ни в коем случае.

– Так и знал, что он блефует, – прошептал Манфрид, но во рту у него пересохло, а лоб покрыли крупные капли пота.

– Нельзя, чтоб вы убили меня, это никуда не годится. Я ведь должен семью кормить, верно? – прохрипел незнакомец, но теперь голос зазвучал откуда-то сверху, из густых сосновых ветвей над головой.

Манфрид вдруг почувствовал тошноту и головокружение, поскольку даже его огромные уши не уловили никакого движения во мраке.

– Ага… – протянул Гегель, пытаясь заставить голос не дрожать, но все равно чувствовал себя странно и дурно.

Ведьмин глаз – если и вправду такой дар был ему дарован вместо обычной мирской интуиции, – гонял по телу холод, так, что вся кожа зудела и шла мурашками. Гроссбарт еле одолевал желание немедленно броситься прочь из этого, явно забытого Девой леса.

– Значит, решено, – наконец сказал Гегель.

– Верно, решено, – почти прошептал голос с дерева.

– Ты оставайся там, где сейчас, а мы останемся там, где мы сейчас, – подтвердил Гегель.

– Да.

– Хорошо, – выдохнул с облегчением Гегель.

– До утра.

– До утра? – Манфрид прикусил губу.

– Тогда я наброшусь на вас и обоих живьем сожру.

Впервые в жизни оба Гроссбарта лишились дара речи.

– Тогда и покричите, – продолжил голос громче, перекрывая вой ветра. – Будете умолять и рыдать, а я высосу мозг из костей прежде, чем вы умрете. Будете чувствовать, как кусочки ваших тел скользят мне в брюхо, когда они еще к вам прикреплены, а я буду носить вашу шкуру, когда погода переменится.

– Уф, – только и выдавил из себя Гегель, который выглядел не лучше, чем обитатели склепов, в которых братья зарабатывали на жизнь.

Манфрид вообще не мог издать ни звука, только выпучил глаза, огромные, как блюдца. Он шевелил губами, произносил молитву, но ни звука не было слышно. Уверенность в том, что ночной гость не представляет для них серьезной угрозы, покинула его. Манфриду хотелось плюнуть в рожу скрытому ветвями незнакомцу, сказать что-то настолько оскорбительное, чтобы даже его брат покраснел. В итоге он просто процитировал Гегеля:

– Уф.

Хохот обрушился на них сверху с такой силой, что следом посыпалась хвоя. Братья невольно отступали, и, когда коснулись друг друга плечами, оба подпрыгнули. Больше из темноты ничего не доносилось, кроме свистящего звука, который обоим казался смутно знакомым.

– Костер прогорает, – прошептал Гегель, когда тени удлинились на краю светового круга.

– Так подбрось дров, – огрызнулся Манфрид.

С тех пор, как смех затих на ветру, братья не сводили глаз с толстых ветвей над головой. Они не знали, прошли считаные минуты или часы, но продолжали вглядываться в лес, чтобы не пропустить движение. Первым сломался Гегель, но дрова в костер подбрасывал ногами, потому что не хотел выпускать из рук арбалет даже на мгновение.

– Прикрой мне зад, – буркнул Манфрид и вытащил второй арбалет. Натянув тетиву, он присоединился к брату. – Есть идея. Стреляем, как только его увидим.

Манфрид переключился на гортанный говор, который только его брат был в состоянии разобрать. Дядюшка приходил в ярость, когда братья так переговаривались, боялся, что они против него замышляют. И в этом довольно часто ошибался.

– Спору нет, – отозвался на том же диалекте Гегель.

– Надо раздуть костер и пролить больше света на все это дело, – объявил Манфрид лесу, вернувшись к обычному немецкому.

Манфрид подбросил еще несколько сучьев в ревущее пламя, а потом вдруг резко вскочил и метнул горящую ветку наверх. Гегель был наготове, но увидел лишь толстые отростки сосен. Когда горящая ветка упала обратно, братья чудом не подпалили себе бороды.

– Черт, – хором выругались Гроссбарты, Гегель при этом смотрел направо, Манфрид налево.

– Думаешь, это призрак? – спросил Гегель на их внутреннем языке.

– Скорее людоед, который пытается нас напугать, – ответил Манфрид.

– А что людоед делает в такой глуши?

– А ты как думаешь? Людей ест, он сам сказал.

– Странное дело: вроде он умный, говорить умеет, а жрет других людей вместо зверей, как положено. Только на это они и годятся.

Гегель покосился на Болвана, который успокоился, когда голос стих, и теперь мирно дремал у костра.

– Сухарики, которые в церкви лежат, – это людоедство. Еще и занудят тебя до смерти в процессе.

– Какие сухарики? В какой церкви? – переспросил Гегель.

– Да в любой. Их там едят, говорят, мол, это тело сынка Марии, а вино – его кровь.

– А, ты про эту чушь. Помнишь, как мы украли все сухари и вино? Что ж мы теперь – людоеды?

– Черта с два! Священник нужен, чтобы их превратить в плоть и кровь.

– Колдовство! – заключил Гегель.

– Еще какое! Так и понимаешь, чист человек или нет. Честный человек никого другого есть не станет. Особенно родственника Девы Марии, каким бы вонючим боровом он ни был.

– Ты думаешь, что наш гость – просто еретик? – с облегчением спросил Гегель.

– Ага, ни больше ни меньше, – ответил Манфрид, который на самом деле не был в этом уверен, но не хотел пугать брата догадками. – К тому же, если он вправду не просто лунатик[9], что ему мешает прямо сейчас наброситься на нас? Или раньше, пока я спал?

– Верно говоришь. Хочет небось страху нагнать, чтоб мы до самого утра глаз не сомкнули и ослабли к рассвету.

– Именно! – подхватил Манфрид, которого обрадовали здравые рассуждения Гегеля. – Любой дурак тебе скажет, что всякие нечистые твари бродят по ночам. Никогда не слышал, чтоб они предпочитали белый день, как обычные люди. Так что отдыхай пока, а я постою на часах.

– Даже слышать этого не хочу, братец. Моя смена только началась, когда я тебя разбудил. Я подежурю, а ты дремли пока.

– Ерунда. Я же вижу, как у тебя глаза запали, и вон губа дрожит, как всегда, когда ты устал до полусмерти.

Гегель попытался посмотреть на собственный рот, но круглый нос загораживал все, кроме кончика бороды. В итоге он неохотно улегся, потому что был слишком взвинчен, чтобы продолжать спорить. Его по-прежнему бросало то в жар, то в холод, но Гегель уже и сам не понимал, это от того, что за ними следил ночной гость, или просто от изнеможения. Несколько часов он притворялся спящим, но одним глазом следил за деревьями. Затем братья поменялись местами, и Манфрид стал изображать сон – еще менее убедительно, надо сказать. В ту ночь отдохнул лишь Конь. За час до рассвета Гроссбарты сели у костра с арбалетами наготове – оба слишком измотанные, чтобы разговаривать. А еще у них закончилась даже репа.


IV
Прискорбная утрата

Свет зари разгорался мучительно медленно, и, когда Конь взвизгнул, братья резко обернулись. Ничего не шевелилось в сумраке, только Болван бил копытом, тянул привязь и, выкатив глаза, пялился на что-то у них за спиной. Потом они снова услышали свистящий звук и медленно повернулись лицом к врагу.

Он сидел на низкой ветви в нескольких десятках шагов от них и шаловливо улыбался. Судя по редким и тонким волосам на сморщенной макушке, он уже разменял шестой десяток, однако зубы и глаза казались одинаково острыми и жестокими. Впрочем, внимание братьев было приковано отнюдь не к его лицу.

Ниже подбородка в нем не осталось ничего человеческого: тело напоминало скорее пантеру или леопарда, какие, говорят, водятся в безлюдных краях. Пятнистая шерсть поднялась дыбом, пучки разных оттенков выделялись на фоне участков голой кожи. Посвистывающий звук исходил от полысевшего хвоста, которым чудовище хлестало себя по бокам. Передние лапы свешивались с ветки, лениво выпуская и пряча кривые когти.

Гроссбарты были готовы к чему угодно, но, увы, их представление о чем угодно не предусматривало дикого кота размером с кабана и с человеческой, старческой головой. Конь продолжал повизгивать, больше ни единый звук не нарушал утреннюю тишину, пока чудовище и люди разглядывали друг друга в пробивавшемся сквозь лесной полог свете. Решительным движением зверь сел так, что все четыре лапы оказались на одной ветке.

– У-ух-х… – промямлил Гегель и неуверенно направил на него арбалет.

Манфрид мог только потрясенно пялиться на монстра.

Гегель вообразил, как они сейчас одновременно разрядят свои арбалеты и всадят по стреле в оба глаза жуткого создания. Оно повалится с дерева замертво, да еще шею себе свернет, ударившись о землю. Тогда они сдерут хитро сшитый плащ из шкур животных, а под ним окажется сморщенное, но решительно человеческое тело. Гроссбарт сглотнул и привел этот план в исполнение.

Гегель выстрелил, но его била такая крупная дрожь, что прицелиться было невозможно. Стрела пролетела мимо чудовища куда-то в лес. Манфрид тоже машинально дернул спуск, но даже не поднял арбалет, так что болт взбил облачко пыли у них под ногами. Старик ухмыльнулся еще шире и шагнул вперед по ветке.

Оставалось биться с чудовищем на земле. Нужно только сохранять спокойствие, и вдвоем у них вполне может получиться то, что было бы невозможно для одинокого путника. Но если дрогнут, оба погибнут. Ни один из братьев не надеялся, что это будет худшая смерть, какую можно вообразить. Выхода нет – нужно драться!

Братья завопили. И бросились бежать. В разные стороны.

В голове у Манфрида пылала одна мысль: выбраться из леса. Поскольку он бегал быстрее Гегеля, оставил бы брата позади, даже если бы тот не удрал в противоположном направлении. Манфрид видел деревья, кусты и даже ручей, но мельница его мыслей остановилась, и он сам превратился в зверя, который хотел спастись любой ценой.

Не нападение и не звуки погони, а внезапное осознание, что он остался один, привело Гроссбартов в чувство. На какое-то время они потеряли голову, но теперь поняли, что разделились, и за ними охотится жуткая тварь. Гегель не замедлил бега, но резко свернул влево и выхватил меч, заметив, что где-то уронил арбалет. Манфрид перепрыгнул через ручей и встал как вкопанный, глотая подступившую к горлу желчь. Медленно развернулся, чтобы увидеть преследователя.

Никого. Лишь ветер теребит верхушки сосен. Журчание воды притупило слух, в груди кололо, и от каждого вдоха становилось хуже. Он по-прежнему сжимал в руках арбалет, но все стрелы остались в лагере. Топор выскользнул из петли на поясе, но, хвала Деве Марии, булава на месте. Дрожащей рукой Манфрид вытащил ее и тут же резко крутанулся на месте, чтобы встретить подкравшуюся сзади тварь. И снова увидел только густой лес. У Манфрида чуть не подогнулись колени, и он устоял, только опершись о замшелый ствол ближайшего дерева.

Нужно отыскать брата. Они поддались на уловку Дьявола, и, если Манфрид скоро не отыщет Гегеля, обоим придет конец. Но если начать кричать и звать его, можно привлечь чудовище.

Что-то плеснуло в ручье, и Манфрид подскочил в воздух. Он вертелся до тех пор, пока не закружилась голова, лишь бы враг не подобрался со спины. Только убедившись в собственном одиночестве, Манфрид решился заглянуть в ручей.

Он присел и выудил из воды кусочек металла. Дрожь сменилась дикими спазмами, когда он опознал часть уздечки Коня. За плечом послышался царапающий звук, Манфрид медленно обернулся и увидел его.

Старик неторопливо спускался по тому самому дереву, о которое Гроссбарт опирался минуту назад, лез прямо по голому стволу, вгоняя когти сквозь кору в древесину. Чудовище настолько не спешило, что даже подняло голову, чтобы улыбнутся Манфриду.

Манфрид хотел убежать, но поскользнулся на мху и свалился с берега в ручей, завопил что было мочи, молотя руками и ногами по воде, пока не выбрался на сушу с другой стороны. Чудовище по-кошачьи уселось напротив него за ручьем, продолжая бить себя по бокам хвостом.

«Гегель!» – раскатилось среди деревьев эхо, и тот остановился, пытаясь вычислить, откуда донесся крик. Либо брат орал неподалеку, либо природа лесной чащи усиливала эхо. Никаких звуков, кроме журчания воды рядом, не последовало, и Гегель вновь бросился в кусты, ведомый лишь чутьем.

Тварь прыгнула через ручей на Манфрида. Бормоча молитву Деве Марии, тот взмахнул булавой и даже задел кожу на голове старика, но чудовище пригнулось и сбило Гроссбарта с ног. К счастью, во рту у него росли все же человеческие зубы, так что укус только прорвал штанину да оставил кровоподтек на бедре, прежде чем тварь отскочила, чтобы уклониться от нового неуклюжего удара булавы.

Запрыгнув на ближайший валун, чудовище принялось наблюдать, как Манфрид пытается встать на ноги. Укус не нанес особого вреда, но, отпрыгивая, тварь распорола Гроссбарту икру когтями задней лапы. Когда он попытался встать, кровь хлынула рекой, но Манфрид все равно сумел подняться на колени и занести булаву. Он заорал на тварь, а та вновь бросилась на него.

Удар булавы пришелся чудовищу в плечо. Тварь покатилась прочь, рассекая воздух когтями. Манфрид нашел в себе силы подняться, но понимал, что и в лучшем состоянии не смог бы убежать от монстра, а теперь в ноге мерзко пульсировала боль. Тварь вскочила и метнулась к нему, но остановилась почти на расстоянии удара, а затем принялась ходить вокруг человека, оглашая лес глухим, утробным рычанием.

Чудовище нырнуло за спину Манфриду, который из-за раненой ноги не смог вовремя развернуться, чтобы встретить удар. Тварь нацелилась разорвать ему сухожилия, но тут из-за деревьев с шумом выскочил Гегель, чем ошеломил обоих. Манфрид кувырком перекатился через чудовище и так избежал удара когтей. Тварь уклонилась от взмаха меча Гегеля, вновь перепрыгнула ручей и скрылась в лесу.

– Вставай, – прошипел Гегель, помогая брату подняться.

Манфрид сглотнул не в силах говорить.

– Бежать можешь?

Манфрид покачал головой и рукой указал на окровавленную ногу.

Гегель выругался, оглядываясь по сторонам.

– Перетяни, – наконец прохрипел Манфрид.

– Что?

– Ногу мою. Перетяни ее, и я смогу бежать.

Гегель в последний раз оглядел лес и опустился на колени. Три рваных раны проглядывали из-под разодранных штанов, прикрывавших волосатую икру брата. Стерев кровь, Гегель разорвал свою рубаху и перевязал ногу. По лесу вновь разнесся проклятый смех. К ужасу Гроссбартов, он шел из кустов прямо у них за спиной. Гегель был уверен, что стоит им выйти из леса на открытое пространство, и у обоих появится неплохой шанс уйти живыми, поскольку у твари не будет укрытий для засад. Он рысью потрусил вдоль ручья. Манфрид не отставал, несмотря на боль, которую вызывал каждый шаг.

Братья метнулись под сень деревьев и проломились сквозь кустарник, но уже через несколько минут осознали безнадежность бегства. Чудовище ждало их на пеньке у ручья впереди и даже не пыталось спрятаться. Однако осознать тщетность бегства и прекратить убегать – вещи разные, поэтому Гроссбарты ринулись в глубину леса, прочь от преследователя.

Задыхаясь и выпучив глаза, они начали спотыкаться о камни, прикрытые сверху суглинком. Густая тисовая роща покрывала склон крутого оврага, и прежде чем один из братьев успел предостеречь другого, оба заскользили вниз по откосу. Примерно посередине склона они остановились, ухватившись за скользкие ветки, но, прежде чем успели восстановить равновесие, между ними из переплетения замшелых веток возникла тварь.

Гегель чуть не прыгнул со склона вниз головой, но замер, скорее от страха, что потом придется иметь дело с чудовищем в одиночку, чем от храбрости. Манфрид вцепился в толстый сук футах в десяти выше по склону. Переплетение ветвей и корней позволяло твари подобраться к нему сверху. Сужавшаяся к концу ветка прогнулась под весом чудовища точно над Манфридом. Вместо того чтобы рвануть наверх к быстрой смерти, Гроссбарт прыгнул к дереву пониже. Соскользнул мимо него и мимо брата, который бросился вдогонку так, что деревья затряслись вокруг.

На дне Манфрид встал на ноги, но в него врезался брат – оба были мокры от грязи и покрыты синяками от спуска по каменистому склону. Они проплясали несколько шагов, обхватив друг друга руками, чтобы не упасть. Наверху покачнулись деревья, и чудовище прыгнуло.

Гроссбарты оттолкнулись друг от друга, и оно приземлилось между братьями, а не на них. Даже перепуганные, измотанные и ошеломленные, Гегель и Манфрид не знали себе равных в такого рода уловках. Действуя чисто инстинктивно, они набросились на тварь, прежде чем она успела убраться из ловушки. Манфрид врезал ребристым навершием булавы ей по ляжкам, а Гегель полоснул клинком по лицу, попал по переносице и глазам. Тварь при этом разодрала Гегелю руку, но он удержал меч, хотя тот и показался вмиг на сотню фунтов тяжелее.

Чудовище попыталось бежать вслепую, но булава Манфрида его остановила, и тварь лягнула Гроссбарта задними лапами. Чтобы избежать когтей, он выпустил оружие, но, как только враг метнулся прочь, за ним прыгнул Гегель, пытаясь ухватиться за булаву брата, которая торчала из спины чудовища. Меч отскочил от навершия шестопера, который от удара вырвался из раны, но клинок Гегеля глубоко вошел в хребет твари.

Завалившись вперед, чудовище испустило определенно человеческий вопль. Гегель потрясенно уставился на то, как тварь начала подтягиваться на передних лапах и ползти вперед, несмотря на кровавое месиво, в которое превратилась нижняя часть ее тела, и располосованное лицо. Рядом с ним возник Манфрид, занося крупный камень, который вывернул из земли. По скрытому бородой лицу расползлась довольная улыбка, когда он обрушил валун на лысоватую макушку чудовища. Тварь замерла и обгадилась, запачкав братьям сапоги. Они лучезарно ухмыльнулись друг другу, а потом ухватились за задние лапы и выволокли чудовище из кустов.

Где-то позади слышался громкий треск, но когда первый испуг миновал, братья поняли, что услыхали гром. Сквозь лесной покров начал сыпаться мелкий снег. Они вытащили мертвую тварь на небольшую полянку. Манфрид подобрал булаву и поцеловал ее окровавленное навершие. С онемевшей правой руки Гегеля капала кровь, даже после того, как он неуклюже ее перевязал. Оба потыкали ногами в труп: первоначальная радость омрачилась жутким уродством твари.

– Четыре ноги, – пробормотал Гегель, – четыре, пропади они пропадом.

– Сходится, – согласился Манфрид, которому больше ничего не нужно было объяснять.

Некоторое время он молча разглядывал тело, потом отвернулся, и его стошнило. Гегель протянул руку, чтобы похлопать брата по спине, но заметил краем глаза нечто такое, от чего замер как вкопанный. Он повернулся обратно, и волосы у него на загривке встали дыбом.

– Марьины сиськи! – ахнул Гегель и ткнул брата в спину, вытаскивая меч. – Оно шевелится!

Манфрид поднял голову, попытался что-то сказать, но его опять стошнило. Липкая жижа продолжала литься у него изо рта, когда он уже неверным шагом двинулся к твари, вытаскивая булаву. И вправду – ее бока поднимались и опускались, а одна из лап начала взрывать землю.

Булавой Манфрид перевернул тварь на живот. Неглубокие раны у нее на спине выглядели куда менее серьезными, чем наверняка были, когда братья вытаскивали чудовище из кустов. Увидев это, Гегель обезумел. Он отрубил изуродованную голову и пинком отогнал прочь от истекавшего кровью обрубка, а затем принялся топтать череп ногами и не останавливался до тех пор, пока ничего человеческого в нем не осталось.

Гегель был так погружен в это занятие, что не видел происходящего с трупом, а Манфрид был так поражен, что не мог открыть рот. Изуродованные останки начали исходить паром, лапы втянулись, спина выгнулась дугой. В считаные мгновения стягивавшая их шкура превратилась в жирную бесцветную лужицу. Осталась лишь мускулатура и кости, но они казались землистыми и вязкими, как тесто. Шерсть вылезла и теперь плавала в луже, если не считать широкой полосы шкуры от плеч до таза, которая теперь лежала на омерзительных останках, точно не по мерке сшитый плащ. Этот обрывок сохранил свою странную расцветку, поблескивал черными и седыми, рыжими и светлыми шерстинками.

Оторвавшись наконец от растаптывания мозгов, Гегель бросил взгляд на жуткую кучу у ног Манфрида и выронил меч.

– Что ж ты сотворил? – пробормотал Гегель, на которого результат явно произвел сильное впечатление.

– Велика сила молитвы, – пожал плечами Манфрид.

– Я не хотел. Я не собирался… – Гегель сглотнул. – Не хотел поминать ее, хм, лоно всуе.

Манфрид отмахнулся, не сводя глаз с куска шкуры. Что-то в нем его заинтересовало. Наверное, то, как сочетались разные оттенки цвета. Гегель пристально смотрел на брата, пораженный тем, что упоминание грудей Святой Девы осталось без комментария, какими бы ни были смягчающие обстоятельства.

Гегель прищурился, собрал волю в кулак и проговорил следующее богохульство:

– Марьина мокрая жопа.

– Ага-а, – протянул Манфрид и наклонился, чтобы потрогать шкуру, проверить, настолько ли мех сухой и теплый, насколько ему показалось.

– Не трогай! – рявкнул Гегель, перехватив брата за запястье.

Манфрид оттолкнул его и вдруг почувствовал головокружение.

– Ты о чем вообще?

– Я о чем? Это ты о чем? Зачем ты собрался трогать эту мерзкую штуку?

Гегель не мог объяснить, чем эта идея ему была не по душе, но она ему всерьез не нравилась.

– Не знаю, – проворчал Манфрид, медленно поднимаясь. – Выглядит славно.

– Славно? Славно! Это гнилая старая шкура какого-то демона, а ты считаешь, что она красивая?!

– Да, пожалуй, и вправду шкура демона, – признал Манфрид, по-прежнему не сводя с нее глаз. – Наверное, мне не стоит ее трогать.

– Вот уж точно! – поддержал его Гегель, который в душе радовался, что брат не вспомнил, как он хулил Святую Деву.

– Нельзя ее просто так тут бросить, – заявил Манфрид, – а то найдет какой еретик и применит во зло.

– Как применит?

– Я же не еретик, откуда мне знать? Но они найдут ей применение, будь покоен. Наверное, нам лучше забрать ее с собой.

– Что за чертовщина? Никуда мы эту драную шкуру не потащим. Останется, где лежит.

Манфрид встревоженно прикусил губу:

– Так не пойдет. Может, ее закопать?

– Звучит разумно, хотя, думаю, сжечь было бы лучше.

– Но тогда пришлось бы к ней прикоснуться, чтобы отнести в лагерь, – заметил Манфрид.

– Можем на веточке отнести.

– А вдруг веточка сломается, и она тебе на руку упадет?

– Ты же ровно этого и хотел минуту назад.

Манфрид хмыкнул, по-прежнему гадая, мягкая шкура на ощупь или щетинистая.

– Можем тут развести огонь и сжечь, – предложил Гегель.

– А вдруг не сгорит.

– Что?!

– Сам подумай. Демоны-то выбираются из Пекла. Так что разумно предположить, что шкура у них огнеупорная. Иначе они никогда из Пекла не выбрались бы.

– Если это демон, – заметил Гегель.

– А что это, по-твоему, еще может быть?

– Больше похоже на тварь, про которую рассказывал Виктор из Австрии. Лю-гару[10] или как-то так, – задумчиво проговорил Гегель.

– Лю-гару?

– Ага, такие ребята, которые превращаются в волков.

– Этот демон показался тебе волком?

– Ну вот придираться не надо, – заметил Гегель. – Может, Нечистый его обманул и превратил в какую-то тварь. На кости глянь, больше на человеческие похоже, чем на кошачьи или демонические.

– Или волчьи.

– Я никогда не слыхал, чтобы демон предпочитал дневной свет лунному.

– Мантикора[11],– прошептал Манфрид и широко распахнул глаза.

– Это что такое?

– Чертова душа, братец, мы же убили мантикору! – воскликнул Манфрид и хлопнул Гегеля по плечу. – О них когда-то Адриан рассказывал.

– Который Адриан? Здоровяк Адриан?

– Нет, Крепыш Адриан. Крестьянин, с которым мы лагерем стояли два лета тому, ну, который предпочитал овец.

– Здоровяк Адриан тоже был к ним неравнодушен, как я помню. Думаешь, они родня?

– Возможно, – согласился Манфрид. – В общем, Крепыш Адриан говорил, дескать, его папы дедушкин дядин двоюродный брат – или другой какой-то родич – ушел в молодости в Арабию, и там было полным-полно мантикор.

Гегель нахмурился:

– То есть там, куда мы направляемся, этих тварей много?

– Да! Но мы-то теперь опытные.

– А почему я не помню, чтобы Адриан о них рассказывал?

– Пьян был, наверное. По-моему, он еще говорил, что они ядовитые.

Оба попятились на шаг от трупа.

– А шкура мантикоры горит? – спросил Гегель.

– Не знаю. Лучше закопать, чем рисковать. Если у нее шкура ядовитая, от огня пойдут пары и убьют нас намертво.

Братья выкопали неглубокую ямку и стащили шкуру с останков веткой. Гегель бросил ее следом за шкурой и закопал. Манфрид втихаря отошел к высокой сосне и вырезал на ее стволе ножом их знак: грубую литеру «G» – единственную букву, которую знали неграмотные братья. Если им когда-нибудь суждено вернуться в эти места, Манфрид хотел выкопать ее и посмотреть, утратила ли шкура блеск под землей.

Закончив возиться с каменистой почвой, Гегель в последний раз злобно взглянул на обезглавленный скелет и потрусил в направлении, где надеялся найти лагерь. Манфрид поспешил следом, хорошенько потрудившись над знаком на дереве. Однако Гегель приметил, чем занимался брат, и по дороге несколько раз притворялся, что уходит отлить, чтобы вырезать такие же литеры на других высоких соснах. Он не собирался сюда возвращаться, но лучше дуть на воду, когда на кону бессмертная душа. Гегель давно выучил, что его брат иногда зацикливается на вещах, которыми лучше не заниматься.

В конце концов они нашли ручей, берега которого уже покрывала снежная крупа, а оттуда добрались до места, где Манфрид бросил свой арбалет. Еще час Гроссбарты прочесывали кусты, пока не отыскали топор, а уж оттуда и лагерь стало видно. Мертвый Конь лежал на месте: демон выпустил ему кишки и изуродовал голову. Их имущество было раскидано по земле, и чудовище потрудилось помочиться на одеяла, так что от аммиачного зловония у братьев свело пустые желудки.

Гроссбарты никак не могли прийти в себя. Они раздули угли в кострище, подбросили дров и уселись под падающим снегом, не обращая внимания на далекий рокот грома и на холодный воздух. Гегель не терял времени даром: разделал ноги Болвана и насадил на вертел куски свежего мяса. Он не тронул те области, где остались отметины когтей, и сильно разозлился, увидев, что тварь исполосовала голову. Он хотел получить зельц, но не настолько, чтобы рисковать отравлением.

Манфрид помог брату освежевать Коня, растягивая большие полосы шкуры у огня, чтобы сушились. Они уже сожгли зловонные одеяла, чистым осталось всего одно. Мясо елось куда лучше, чем репа, и вскоре оба Гроссбарта почувствовали себя заметно бодрее.

Снегопад и бессильный гром улеглись, а свет померк, оставив братьев в сырой темноте. Ни тот, ни другой не нашли в себе сил поддерживать огонь ночью, не говоря уже о том, чтобы сторожить, но Гегель несколько раз просыпался от лютого холода и механически раздувал огонь в костре. Незадолго до зари он сел и принялся есть, размышляя о событиях предыдущего дня. Кто бы это ни был – оборотень, демон или мантикора, братьям явно удалось загнать его обратно в Преисподнюю. Когда в первых лучах рассвета возобновился снегопад, он начал будить брата, чтобы переговорить с ним о том, что некоторые вещи лучше не трогать. Однако, несмотря на все усилия Гегеля, Манфрид не шевельнулся. Он вообще не очнулся: пробитое стрелой ухо вновь кровоточило и воспалилось, открыв дорогу смертной лихорадке.


V
Другую щеку

– Смерть, – проговорил священник, – не конец, Генрих. Ты ведь это знаешь.

– Знаю?

Генрих пошевелил пальцами ног в тесных туфлях, которые ему отдал Эгон. После ночи, проведенной в мокрой грязи с клубнем репы во рту, он был, конечно, очень рад сухой одежде, но плотник не сумел дать Генриху те две вещи, которых крестьянин на самом деле жаждал. То, что остальные присяжные не вернулись, не удивляло Генриха, который на своей шкуре испытал, на что способны Гроссбарты.

– Пережить своих родных и близких – величайшее испытание нашей веры. И хотя эта утрата – самая тяжкая, но она и не первая в твоей жизни, – мягко продолжил священник. – Мертворожденное дитя и тот, второй, младенец…

– Оба были мертворожденными, отец, – буркнул Генрих и мрачно покосился на него. – А как же Герти, Бреннен и мои девочки? Давненько мы вас у себя не видели. Что, если…

Генрих подавился словами и подумал о вечном проклятии.

– Генрих, – проговорил священник. – Мы об этом уже говорили. Вряд ли твоя жена или дети совершили такие прегрешения, которые потребовали бы моего вмешательства!

– Что вы сказали? – Генрих почувствовал, как мороз бежит по коже, поднимаясь от стоп к животу. – Грехи, которые потребовали вмешательства?

– Я сказал, что вряд ли они совершили такие дурные деяния, чтобы обречь свою душу на вечные муки, если только священник не отпустит их грехи. У всех нас есть свои маленькие причуды, но Господь добр и… Что ты делаешь?

Священник удивленно моргнул, когда Генрих вскочил на ноги. Скорбящий крестьянин бросился прямо к столу Эгона и схватил нож. Священник хотел было звать Эгона и его жену обратно в домик плотника, но Генрих обернулся.

– Отпущение. Покаяние. Прощение, – срывающимся голосом проговорил Генрих, потрясая ножом перед лицом священника. – Говорите, есть такой выход?

– Выход? Генрих, положи нож…

– Ах да.

Генрих присел и начал, скрипя зубами от натуги, кромсать свои грязные кожаные штаны, лежавшие у двери, но все равно не сводил глаз со священника.

– Если они найдут кого-то из вас, исповедаются, исполнят епитимью, они будут прощены. Это ты мне говоришь?

– Кхм, – замялся священник. – Ну…

– Вот как, значит? – Генрих поднялся, заворачивая нож в полоску кожи, отрезанную от штанов, а потом бросил клинок в единственный карман на своей рубахе. – Тогда мне пора в путь, отец.

– Что? – Священник начал нервно пятиться к двери от наступавшего Генриха. – Куда же ты…

– Думаете, я забуду? Думаете, прощу? – Генрих яростно посмотрел на священника, который уперся спиной в деревянную дверь. – Извините, меня ждет работа.

Скользнув в сторону, чтобы пропустить крестьянина, священник подождал, пока тот распахнул дверь и вышел на дневной свет, прежде чем пойти следом. Священник почувствовал, что в душе Генриха что-то переменилось, и справедливо заподозрил, что нужно действовать быстро, иначе один грех может породить другой. Старший сын Эгона столкнулся со святым отцом в дверях, и тот увидел, как Эгон о чем-то спорит с Генрихом во дворе, а от своих домов рядом с усадьбой подходят другие горожане.

– Что он задумал? – спросил паренек. – Выглядит хуже, чем в то утро, когда…

– Тс-с-с, мальчик мой, – перебил его священник, который в лучах солнца и в присутствии свидетелей вновь почувствовал себя храбрее. – Эй, Генрих, а ну, стой!

Генрих и Эгон повернулись к священнику, вокруг них уже образовалась небольшая толпа. Среди пришедших были родственники присяжных, которых Гроссбарты убили в горах. Священник и крестьянин расположились по разные стороны двора, и клирик почувствовал, что сейчас у него появится возможность пристыдить Генриха у всех на глазах и тем заставить покориться.

– Я знаю, что ты замышляешь! – воскликнул священник, обращаясь к жителям городка в той же степени, что и к Генриху. – Ты хочешь справедливости! Как и все мы, верно? Но ты рискуешь блаженством собственной души, когда пытаешься взять на себя труд Господа!

– А ты, значит, не берешь на себя каждый божий день труд Господа? – парировал Генрих, и при этих словах многие его соседи ахнули. – Я одного хочу добиться: перехватить Гроссбартов до того, как они доберутся до священника и получат отпущение. Нет для таких, как они, места на Небесах, и я – лишь орудие Божьей воли.

– Так?! Генрих, тебя обуяли горе, гнев и гордыня, ужасный грех – так себя называть! Дай Господу судить и карать, не рискуй собственной душой!

– Мне понадобится ваша помощь, – сказал Генрих, отвернувшись от священника к горожанам, стоявшим с побелевшими лицами. – У меня нет больше ни коня, ни одеял, ни еды, ни оружия – все забрали Гроссбарты. Но, клянусь, я костьми лягу, но отправлю братьев к их истинному господину. Хана, твой Гунтер…

– Мой Гунтер, – прошипела зареванная вдова, – из-за тебя погиб!

– Из-за меня? – Генрих почувствовал себя так, будто женщина пнула его в живот. – Нет, я ведь…

– Рыдал, умолял и выл, просил воздать по заслугам! Положился бы ты на Господа, так и муж мой не ушел бы с остальными, и его бы не погубили эти дьяволы!

– Хана… – взмолился Генрих. – Я же хотел поехать с ними! Я знаю, чего стоят Гроссбарты, лучше всех вас и мог бы… – Он замолк, увидев холодные взгляды соседей, застывшие лица, надутые щеки. Склонив голову еще ниже, Генрих чуть не поперхнулся, когда сказал: – Прошу вас.

Никто ничего не ответил, некоторые начали расходиться по домам.

– Лучше иди, – прошептал Эгон, и Генрих сморгнул слезы, пытаясь постичь, как вышло, что все винят его, а не гнусных Гроссбартов. – Я тебя понимаю, хоть остальные и не поняли. Я тебя отвезу так далеко, как смогу, хорошо?

– Я ее куплю, – сказал Генрих, когда они отвернулись от безмолвных обвиняющих взглядов. – Все свое поле тебе отдам. Сам знаешь, это отличная цена.

– Прости, Генрих, – проговорил Эгон и остановился, уставившись в землю, когда они обошли его домишко и оказались рядом с привязанной кобылой. – Ты ведь не хуже других знаешь, что у нас теперь меньше лошадей, чем было несколько дней тому, не только мне эта крошка понадобится. Но пока они…

Эгон замялся, откашлялся и утер глаза, чтобы отогнать ужасное воспоминание, прежде чем смог продолжить:

– Когда эти братья делали свое черное дело, я перерезал привязь коням Ганса и Гельмута, отпустил их, так что, может, мы найдем на дороге одного из них.

Генрих кивнул. Он отлично понимал, почему Эгон не хочет продавать свою единственную лошадь, когда до посевной всего-то зима осталась.

– А если коней не найдем, – продолжил Эгон, – что ж, я тебя вывезу точно на большак, к которому они, наверное, двинутся. Получишь небольшое преимущество, они ведь свернули в горы по старой охотничьей тропе, срезать решили. Но я-то знаю, что эта дорожка никуда не ведет, им еще много дней, если не недель топать, пока выйдут на настоящий тракт. Если, конечно, они отправились на юг.

Больше им нечего было сказать по этому поводу. Генрих не понимал, как можно обвинить его в том, что произошло за последние несколько дней. Он взобрался на лошадь так, чтобы сесть позади своего последнего друга, и, объехав дом, они направились к южной дороге. По пути их перехватил сын Эгона с мешком репы, а потом они ускакали. Генрих его даже не поблагодарил. Он только и мог думать, что проклятых братьев не догнать без собственной лошади.


VI
Зубы дареного коня

Манфрид дрожал и обливался потом: чувствуя приближение смерти, мозг одарил его приличествующими ситуации кошмарами. Мантикора гналась за ним по сужавшимся пещерным переходам, где у Манфрида не было ни оружия, ни веры, ни брата. Не суждено ему вынести на свет из пустынных гробниц жемчуга, только борода его будет продолжать расти в могиле.

За этот день Гегель десяток раз чуть не уронил больного брата, когда поскальзывался на мху и гнили, но продолжал волочить его через сумрачный лес. Гегель решил, что рожденные в глубинных полостях миазмы поразили Манфрида, не допуская мысли о яде мантикоры. Таким образом, нужно выбраться на вершину холма или горы, где ветра не позволят скапливаться чумным парам.

Оба Гроссбарта едва не умерли от чумы, когда им сравнялось десять, так что Гегель знал симптомы, равно как и надежное средство для лечения: поскольку Манфрид еще не покрылся бубонами, его могли спасти чистый воздух и молитва. Матери это наверняка было известно, вот почему она отвела их в полуразрушенную лачугу высоко в горах и бросила там, когда их телесные гуморы омрачились болезнью.

Гегель тащил за собой задубевшую шкуру Болвана за его же поводья, но тяжкий вес брата на плечах заставил оставить в лагере бо́льшую часть мяса. Тяжело дыша, Гегель ковылял вверх по течению ручья, заключив, что это самый верный способ забраться повыше. Останавливаясь, только когда чуть не падал от изнеможения, Гегель продвигался вперед. От физических усилий по его раненой правой руке тек уже не только пот. В этом жутком лесу полдень так и не наступил: следом за утром сразу пришел вечер. Снегопад усилился, а под грузом обмякшего тела брата плечи Гегеля сотрясались от настырного кашля.

Когда дневной свет почти померк, а лес вокруг стал гуще, Гегель уложил умирающего брата на землю и повалился рядом, отхаркивая мокроту. Он зажал Манфриду нос двумя пальцами и влил ему в глотку воды. Затем безуспешно попытался заставить брата проглотить кусочек конины, которую предварительно разжевал. Гегель набрал валежника, но пальцы онемели, и Гроссбарт с горечью понял, что пар у него изо рта идет куда сильнее, чем дымок, который ему удается выжать из мокрых дров. Вернувшись к присыпанному снегом брату, Гегель начал молиться.

Жалкий огонек, который ему удалось развести, шипел и потрескивал, но, как ни старался Гегель, толстые ветки отказывались заниматься. Вскоре костер задохнулся под густым покровом снега. Когда Гегель поднял голову, чтобы проклясть небеса, его острый взгляд приметил вдали красноватый отсвет. Он задержал дыхание в ужасе, что это отблеск его собственного жалкого костерка на мокрой листве, и вперился в лес. На подгибающихся ногах сделал несколько шагов вперед, прищурился. От широкой ухмылки порез на щеке снова разошелся, так что кровь начала капать на бороду.

Поспешно собрав немногочисленные припасы и взвалив на плечи брата, Гегель двинулся через кустарник. Он ничего не видел, кроме белой завесы снега вокруг и призывного огонька вдали. Выбрался на прогалину и, спотыкаясь, ринулся вперед, избавившись от корней и веток, которые прежде путались под ногами. Гегель уже мог различить крышу, стены и единственное окошко, мерцавшее в черно-белой ночи. Он боялся, что это обманный болотный огонек или что похуже, но, хвала Пресвятой Деве, из снега и тьмы выступила хижина.

Не опуская брата на землю, он ударил здоровой рукой по хлипкой двери и заорал:

– Открывай! Тут больной человек, открывай! Открывай, во имя Девы Марии и всех святых!

Ничего. Ни звука, лишь тяжелое дыхание самих братьев. Манфрид застонал во сне, и Гегель снова ударил кулаком в дверь.

– Открывай, или дверь высажу, – заревел он. – Дай нам приют, или, клянусь Святой Девой, я его сам возьму!

У двери раздались шаркающие шаги. Послышался голос – такой слабый, что чуть не потонул во всхлипах Манфрида. Гегель даже не разобрал, принадлежал он мужчине или женщине, ребенку или старику.

– Сперва дай слово, – прошептали из-за двери, – что не причинишь зла, иначе пусть душа твоя почернеет на все времена.

Гегель чуть не лопался от нетерпения и потому закричал еще громче:

– Ясное дело, что я не злодей! Открывай!

– И не сотворишь нечестия, не причинишь вреда?

– Будет тебе полно нечестия, если не впустишь нас сейчас же!

– Дай слово.

– Даю – свое и своего брата, и Девы Марии, и ее чокнутого сынка – только открывай!

– Что-что ты о Христе сказал?

– А? Да ничего!

– Успокойся, но помни свое слово.

Деревянный засов отодвинулся, и дверь толчком распахнулась наружу. Когда Гегель ввалился внутрь, яркий свет ослепил его, так что Гроссбарт перевернул маленький столик. Громко топая, Гегель уложил Манфрида на землю. В затхлом воздухе хижины стоял густой запах скисшего молока и застарелого пота. Дверь закрылась позади братьев, и щеколда легла на место. Гегель резко развернулся, чтобы взглянуть на человека, который, быть может, погубил его брата, заставив умирающего так долго ждать под снегом.

В ответ на Гегеля уставилась самая старая женщина, какую он видел в жизни, никак не меньше шестидесяти лет. Отличить ее от мужчины можно было разве что по отсутствию бороды, поскольку иных отличий ее морщинистое сухое лицо не выдавало. Старуха была практически лысой, лишь кое-где пробивались призрачные пряди седых волос. Обрюзгшее, в отличие от худого лица, тело прикрывали лохмотья. Убийца мантикоры и победитель псов Гегель попятился от жуткой карги.

Та ухмыльнулась, так что показались черные зубы и воспаленные десны:

– Добро пожаловать.

– С-спасибо, – выдавил из себя Гегель.

– Тяжкая ночь для путника? – спросила старуха, и ее глаза блеснули в отблесках огня.

– Бывало и хуже. А вот брату моему совсем нехорошо.

– Это я и сама вижу, – буркнула карга, но взгляда от Гегеля не отвела.

– Заразу подхватил в лесу.

Все тело Гегеля гудело – то ли от смены температуры, то ли от ее присутствия, он и сам не понимал, от чего именно.

– Вот как? Где ж он заразу в лесу нашел?

– Ну, ту самую заразу. Чуму. Знаешь, с бубонами?

– Черные наросты у него вылезли?

– Еще нет, он…

Гегель запнулся, когда старуха резко выбросила вперед руку и ткнула пальцем в его раненое лицо. Гроссбарт схватился за меч, но взгляд карги удержал оружие в ножнах. Он в ужасе смотрел, как старуха слизывает кровь с пальца и пробует на вкус.

– Нет, не то, – пробормотала она, – нет-нет, другую смерть он подхватил, это точно.

– Он еще не умер, – заявил Гегель, поворачиваясь к Манфриду.

Вдоль стен хижины теснились полки с бутылями, кувшинами, грудами костей и перьев, а с потолка свисало не меньше сотни пучков каких-то растений и рваных тряпок. Очаг в глубине наполнял комнату едким сосновым запахом, который маскировал болезненную вонь старухи. Маленькая дыра в потолке, из которой капала талая вода, не могла выпустить весь дым. Перед очагом стояло пустое кресло, в одном углу комнаты громоздилась груда тряпья, в другом – небольшая поленница.

Гегель подтащил брата к очагу. Манфрид был бледен, но кожа его горела, а все тело сотрясали судороги. Карга склонилась над ними обоими, тихонько цокая языком.

– Вот так заразу он подхватил, заслуженную кару! – язвительно процедила она.

Рука Гегеля вновь потянулась к мечу, но старуха остановила ее словами:

– Успокойся, Гроссбарт, помни свое обещание.

– За собой следи, – прошипел Гегель, – стерва.

Она захихикала – так, как умеют только старухи.

– Погоди-ка, – сглотнул Гегель, у которого волосы на загривке вдруг встали дыбом. – Откуда ты знаешь, как нас зовут?

– Как по мне, бороды у вас большие, – ответила карга. – Ты сам разве не зовешь вещь по тому, на что она больше всего похожа? Зови пса псом, а зверя зверем, да?

– Ну, наверное, – недоверчиво протянул Гегель.

– Твой брат умирает, – сказала старуха, и в ее голосе Гегель не услышал подобающей скорби.

– Может, и так, а может, иначе. Ты на цирюльника не похожа, так лучше думай, что несешь.

– Что ж, Гроссбарт, – отозвалась карга, – верно, я не цирюльник – я лучше! Цирюльник этому человеку ничем не поможет, только на повозку его бросит, на поживу воронью. А вот я могу помочь, если захочу.

Гегель шагнул к ней, задев головой пучок сушеной белладонны:

– На твоем месте я бы захотел поторопиться.

– Угроза в словах, угроза в глазах.

– Ты…

– Осторожнее. Я подлатаю твоего брата, да и тебя самого, если сделаешь, что скажу.

– Что у нас есть, чего ты хочешь?

– Ничего особенного, ничего редкостного. Только то, что у всех мужчин есть, отросточек, которого не хватает всем нам, слабым женщинам.

Гегель не сразу понял, что она имеет в виду, но когда осознал, отшатнулся:

– Я тебе этого дать не смогу, даже если б захотел.

– Да? Даже ради брата?

Гегель прикусил губу, раздумывая, не убить ли старуху на месте. Потом прикинул, что это нелучший выход, дважды сплюнул и сказал:

– Понимаешь, я же непорочный…

– Тем лучше!

– Я же не умею…

– Я тебя научу, это дело простое.

– Я же…

– Ну?

– Только когда ты его подлечишь.

Старуха снова заревела:

– Думаешь, я тебе доверяю, Гроссбарт? Думаешь, я не знаю, что ты задумал? Не бойся, это дело быстрое, и даже не такое неприятное, как тебе кажется.

– Сомневаюсь. Чем поручишься, что ты вообще можешь его вылечить?

– Поручусь своей клятвой, как ты – своей. Я могу подсластить его раны, как могу подсластить и тебе сделку.

Старуха похотливо подтянула лохмотья на бедрах, так что открылась сложная сеть вен, выступавших под сморщенной кожей. Гегель почуял, как сильный кислый запах пересилил дым из очага, съеденная конина тут же попросилась обратно, но Гроссбарт сглотнул и удержал ее.

– Я же говорил, – с отвращением процедил он, – кабы мог, пожалуйста, но я не могу, вот и весь сказ.

Карга отвернулась и стала рыться среди склянок на полке, выпятив зад в его сторону. Наконец она снова повернулась к Гегелю, торжествующе потрясая пыльным сосудом, заткнутым полусгнившей тряпкой. Вытащив затычку, она протянула его Гроссбарту.

– Вылей это себе в глотку.

Ее глаза блеснули.

– Дай слово, что это не яд!

– Даю-даю, – отмахнулась старуха.

– Что это?

– Хорошее питье. Такое, что ты точно сможешь. Проклятье, да ты даже захочешь!

Гегель уставился на бутылочку. Интуиция подсказывала ему, что нужно немедленно бросить ее в огонь и проткнуть старуху мечом, несмотря на состояние Манфрида. Он не сомневался, что душа брата попадет на небеса, но беспокоился о собственном теле. В конце концов, гордость не позволила ему выбрать путь труса. Поэтому Гегель помолился Деве Марии и опорожнил склянку, содержимое которой оставило у него на языке привкус гнилых грибов.

Комната вокруг завертелась, бутылочка разбилась о камни, а глаза заполонил желтый туман. Гегель повернулся к хозяйке хижины, чтобы сообщить ей, что никакая грибная водичка не заставит его ничего захотеть, но тут дыхание у него перехватило, и от паха во все стороны побежала дрожь. Старуха откинулась на спинку кресла, но одну ногу поставила на перевернутое ведро, так что пламя очага высветило бедро цвета козьего молока. Сладострастный изгиб ее тонких губ, уязвимость и страсть в белесых очах, шишковатые пальцы, что дрожали сейчас у нее между ног, тонкий вздох, который она испустила, выдвинув таз вперед, навстречу пальцам – Гегель ощутил в штанах почти что боль и опустил руку, чтобы устранить источник неприятного чувства.

После того, как Гегель выпил отвар, карга ничуть не изменилась, но он уже забыл такие простые вещи, как запрет, который его вера налагала на плотские утехи, или презрение и отвращение, каким в обществе принято было одаривать всех женщин, достигших зрелости более десяти лет назад. Он просто увидел в ней естественную красоту, пусть и вызревавшую годами. Упав на колени в знак раскаяния, Гегель пополз к хозяйке дома, которая раскинула ноги на кресле так, чтобы гостю было удобно. Приятный аромат козьего сыра поднимался между ее рыхлых, мраморно-синих бедер и щекотал его круглый нос, который, в свою очередь, вскоре принялся щекотать ее лобок. Левой рукой он откинул в сторону лохмотья, а правой пытался развязать свой пояс.

Снаружи ее кожа была холодной, так что язык Гегеля чуть не застрял в ее ледяных складках, и белый пар, вырывавшийся из его рта, смешивался с бледными облачками из носа. Она терпеливо помогала ему, покуда Гегель не испустил дрожащий вздох, когда освежающая, живая влага охладила его горящую глотку, а затем сползла с кресла на пол и толчком уложила его на спину. Ощутив свой вкус в его поцелуе, она уселась на его черенок, и он принялся пахтать ее колодец. Его грубые руки с удивительной нежностью касались ее тела, когда она вела его пальцы от грудей ко рту, к заду, а затем обратно.

– Как тебя зовут? – прохрипел Гегель, которому отчаянно хотелось это узнать, прежде чем он окончательно потеряет себя. Он понимал, что готовится что-то важное, и почему-то чувствовал необходимость узнать имя прежде, чем все закончится. – Прошу, скажи!

– Зови меня Марией, – ухмыльнулась она и вновь взяла в рот его указательный палец, продолжая тереться об него.

Гегель кончил быстро, но она продолжала двигаться, когда он остановился, и, прежде чем Гроссбарт успел возразить или утратить крепость, его морщинистая возлюбленная прибегла к приему, который заставил бы даже самую опытную шлюху во всей Священной Римской империи пораженно почесать в затылке, и вскоре добилась желаемого. Возгоревшийся новым пылом Гегель не дал ей роздыху и вновь принялся за дело. Не сводивший глаз с маленького пятнышка шоколадного цвета, которое то и дело показывалось из-под складок кожи у нее на шее, Гегель не мог предвидеть, как внезапно закончится действие отвара и вернутся его прежние убеждения и взгляды.

Он подтянул ее ближе, их языки сплелись до самого высшего мига. Затем они отстранились друг от друга, их губы соединил мостик слюны, а перед глазами Гегеля вместо небесной Марии предстала уродливая старая ведьма.

Усохшие груди качнулись из стороны в сторону, язык мелькнул между нескольких уцелевших зубов и разорвал нитку слюны. Гегель сжался от ужаса и кончил в ее холодную липкость; заорал, когда понял, что его околдовали, и рванулся прочь от ведьмы, врезавшись головой в перевернутый столик. Одновременно в глазах потемнело, и его стошнило, а жестокий хохот старухи провожал его в ночные кошмары, которые не могли и надеяться на сравнение с его первым сексуальным опытом.

Гегель, как мог, держался в бессознательном состоянии, но в конце концов вокруг опять возникла тесная комната. Он сел и заметил, что карга склонилась над его братом. Поднимаясь на ноги, он бесшумно обнажил меч. «Ведьма, – подумал он, – ведьма, ведьма, ведьма!»

Не оборачиваясь, она сказала:

– Он ужасно скоро умрет, если я не закончу свою работу.

Гегель заскрипел зубами, закрыл глаза и долго стоял неподвижно. Наконец он выпалил:

– Если он не поправится ужасно скоро, я тебя выпотрошу.

– Честь по чести.

– Ты ведьма.

– Проницательный какой.

– Дьяволопоклонница.

Она повернулась, сжимая в руке иглу цвета ржавчины:

– Не так ты меня раньше называл.

– Ты меня обманула!

– Ты согласился уплатить эту цену, Гроссбарт. Из доброты душевной я тебе подсластила ее, чтоб ты так же потешился, как и я, а теперь ты корчишь из себя хорошего мальчика.

И старуха игриво ему подмигнула.

– Ведьма.

– У тебя утробный сок на метле половой сохнет, – бросила она, указывая на бороду Гегеля.

– Ведьма!

– Ой, да брось. Ты и сам-то не монах, любовничек.

– Еще раз так меня назовешь, и все мы окажемся в аду до рассвета.

– Эх, какое искушение, какое искушение. А теперь спрячь-ка свою тыкалку, кобелек мой похотливый.

И ведьма принялась зашивать Манфрида.

Гегель почувствовал, как холодный сквозняк коснулся нижней части его тела, покраснел и быстро спрятал оба своих инструмента. Он рухнул в кресло. Кишки в животе болезненно сжимались от ее слов и собственных воспоминаний. Моргнув, он взглянул в окно и увидел, что пришел день, а снегопад закончился. Гегель поднялся и вышел на двор, чтобы опорожнить кишечник.

Справив нужду, он вернулся и присел рядом с ведьмой над телом брата. Манфрид дышал уже не так натужно, его лоб не обжигал руку и не казался холодным как камень. Старуха обкорнала бо́льшую часть его правого уха: отрезанные, почерневшие кусочки уже сушились у очага. К ноге и уху Манфрида карга примотала примочки, теперь его грудь ритмично поднималась и опускалась.

– Это все, что надо сделать? – спросил Гегель.

– С тобой пришлось повозиться дольше, но борода шрамы прикроет.

– А?

Гегель потрогал свое лицо и с удивлением обнаружил следы какой-то мази на рассеченной щеке, а под ними – швы. Половина лица у него онемела. Продолжив обследование, Гегель почувствовал мазь и на прокушенном псом ухе и коже, а также швы на изодранной мантикорой руке и укушенной собакой ноге.

– Когда ты успела это сделать?

– Прошлой ночью. Пришлось открыть старый укус у тебя на лодыжке, чтоб гной выпустить, иначе почернела бы да сгнила через неделю.

– Уф, – только и сказал Гегель вместо «спасибо»: благодарности от него эта ведьма не дождется. – Только и всего? Заштопала нас, будто рваную рубаху? Что за ведовство такое?

– Гегель, – застонал во сне Манфрид, хлопая рукой по полу.

– Я здесь, брат, – отозвался Гегель, забыв, о чем хотел расспросить каргу.

Манфрид открыл один покрасневший глаз и схватил брата за руку.

– Мантикора, – прошипел он и снова потерял сознание.

– Что это он сказал? – поинтересовалась ведьма.

– Не твое дело.

– Честь по чести. На, поешь-ка.

Старуха поставила рядом с Гегелем миску с тушеным мясом.

– Не буду есть ничего, чего ты касалась, ведьма. Может, это отрава.

– Цыц. Ты уже попробовал самое мерзкое в этом доме.

Она захихикала и уселась в кресло.

Гегель неохотно принялся за еду. В процессе он все время переводил взгляд с ведьмы на Манфрида и обратно. Наконец он спросил:

– Скоро он сможет встать?

– Мои уменья получше будут, чем у цирюльника, я тебе говорила. До завтра оклемается, а если нет, до послезавтра.

– Уф.

Гегель не хотел лишнего мгновения провести рядом с ней, уже не говоря о целой ночи. День тянулся мучительно медленно, а с наступлением темноты возобновился снегопад. Он вышел на двор и набрал дров, чтобы уложить в поленницу внутри хижины, а потом Манфрид вдруг сел, проглотил четыре миски тушеного мяса и снова уснул, не проронив ни слова.

– Не хочешь чего-то сладенького, чтоб согреться? – жеманно поинтересовалась ведьма, когда на горы опустилась ночь.

– Закрой капкан, пока я его не спустил, – огрызнулся Гегель, надеясь заставить ее замолчать.

– А, вижу, какие тебе грязные мысли в голову лезут. Но нет, дорогой мой, с тебя уж хватит. Ты меня всю истолок да измочалил.

– Я сказал… – начал было Гегель, но вдруг увидел бутыль, которую ему протягивала старуха, и решил не спешить с выводами. Он осторожно понюхал горлышко и сжался от восторга и облегчения, почуяв знакомый запах медовухи. – Если ты туда другой дряни подмешала, я тебе голову отрублю и сожгу ее, ведьма.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Пей.

Перекрестившись, Гегель чуть отхлебнул, а затем сделал глоток побольше. На вкус выходило немного крепче, чем другие медовые настойки, какие ему доводилось пробовать, так что Гроссбарт жадно присосался к бутылке. Из чувства справедливости он закрыл Манфриду нос и влил брату в глотку спиртное. То, что больной Манфрид не захлебнулся медовухой, послужило лишним доказательством ее высокого качества. Гегель прикинулся, будто не замечает, как ведьма смотрит на него, но расслабиться не мог.

– Что? – наконец зарычал Гегель, изо всех сил пытаясь вложить в голос угрозу.

– Если я тебе кое-что расскажу, даешь слово, что не схватишься за меч?

– Ничего я тебе обещать не буду.

– Ну и хорошо.

Время тянулось, и чем больше Гегель пил, тем больше его грызло любопытство, точно крыса – зерно в мешке. Он ерзал на месте и почесывался. Проверял состояние брата до тех пор, пока Манфрид не сумел выдавить несколько грязных ругательств и не попытался его неуклюже ударить. Он вышел на двор и помочился, долго смотрел на снег, а потом вернулся внутрь и снова принялся ерзать. И сказал наконец:

– Так о чем речь?

– А руки будешь держать при себе?

– Только если ты сама рук не распустишь, – фыркнул Гегель.

– Честь по чести. Даешь, значит, слово?

Помолчав, он ответил:

– Даю слово.

Ведьма начала говорить и говорила, наверное, целую вечность. Гегель сел у огня и тихо радовался, что она на время забыла о своих омерзительных поползновениях. Сытый, согретый и пьяный грабитель могил слушал ее рассказ, иногда оживляясь, иногда задремывая. Манфрид порой шевелился во сне и здоровым ухом услышал достаточно, чтобы эта повесть окрасила его сны.


VII
Предостерегающая история, рассказанная для отцов, равно как и для дочерей

Тень старухи показалась Николетте раздутой и ужасной, но справедливости ради нужно сказать, что и сама карга была не лишена этих качеств. «Как брюква», – подумала девушка, глядя на шишковатые пальцы рук, сложенных на коленях старухи. Но огонь пылал жарко, а Николетта замерзла, поэтому она подвинулась ближе к очагу и его хозяйке. Ветер свободно врывался внутрь через не прикрытое даже марлей окошко лачуги. Николетта дрожала, но старуха откинулась на спинку кресла, наслаждаясь прохладным дуновением.

Хижина была совсем маленькая, но дверь запиралась на щеколду, а единственное окошко располагалось под самым потолком, поэтому Николетта почувствовала себя в куда большей безопасности, чем несколько минут назад. Мало кому понравится заблудиться в лесу ночью, а от тех, кому такое нравится, лучше держаться подальше. Как только девушка очутилась в доме, а не в темном лесу, ее сердце забилось спокойнее, хотя хозяйка и казалась страшноватой.

Кто захочет проводить дни и ночи так мучительно далеко от других людей? Об этом девушка едва задумалась – так обрадовалась, когда приметила за деревьями тусклый свет. На миг она даже позволила себе поверить, что это ее дом, хотя деревья вокруг стояли более старые и крупные, да и в остальном ночной пейзаж выглядел иначе.

Солнце стояло точно над хибаркой ее отца, когда их единственная свинья рванулась вперед, так что поводок вырвался у нее из рук, и умчалась в лес. Первый час Николетта ругала себя за то, что не следила внимательнее за свиньей, второй – за то, что не следила внимательнее за дорогой, пытаясь найти знакомые ориентиры. Растущая тревога ненадолго отступила, когда девушка увидела беглую свинью на другой стороне промерзшей болотистой прогалины, но когда упрямая тварь снова скрылась в кустарнике, Николетта окончательно потеряла присутствие духа. Страх пересилил стыд, и она стала кричать, звать на помощь, а сквозь ветви уже просачивались сумерки.

Когда солнце окончательно скрылось и лес ожил ночными звуками, она мужественно сдерживала слезы. Отец как-то сказал ей, что, если она такая большая, можно замуж выдавать, и значит, уже слишком большая, чтобы плакать. Хотя до сих пор ни один поклонник не прошел по глинистой тропке к их хибаре, чтобы просить руки Николетты, она считала, что заботиться о муже ничуть не труднее или желаннее, чем ухаживать за свиньей или отцом. Тем не менее девушка хлюпала носом, на ощупь пробираясь среди холодных древесных стволов, которые нависали над ней.

А потом вдалеке мелькнул свет, и Николетта побежала так быстро, как только позволяли вездесущие корни и поваленные стволы, которые то и дело выныривали из темноты прямо ей под натруженные ноги. Приблизившись к покосившейся хижине, она замедлила шаг, и облегчение смешалось в ее сердце с прежним страхом темного леса. Отец предупреждал ее об углежогах – их нечистоплотной жизни, коварстве, бесчестности и неутолимом голоде до симпатичных молодых девушек. У двери Николетта остановилась, неуверенность сковала ее руки и ноги. В этот миг она внезапно и сильно ощутила на себе чей-то взгляд. Девушка медленно повернулась, но не увидела ничего – только ночь в незнакомой части огромного леса.

Где-то в черноте хрустнул сучок, Николетта зарыдала и принялась барабанить кулачками в дверь. Старуха впустила ее, опустила щеколду на место и привела девушку к скромному очагу. Несколько минут спустя та успокоилась, избавилась от холодного оцепенения в ногах и руках, присмотрелась к убранству хижины и своей спасительнице.

Николетта думала, что нужно объяснить, в какую беду она попала, но хозяйка дома не проявила к этой теме интереса. Оглядев тесную комнатку, девушка увидела маленький столик и несколько полок, заваленных сушеными растениями и глиняными горшками. В одном углу высилась большая поленница, в другом – зловонная груда тряпья. Кроме этого, убранство хижины ограничивалось циновкой из хвои да креслом. Обхватив руками колени, Николетта вздохнула, пытаясь отвлечь внимание старухи от пылающих поленьев.

В ответ карга принялась тихонько напевать, потирая подбородок своими брюквообразными пальцами. Николетта воззрилась на нее, прикусив губу. Учитывая тени от огня в очаге, старость хижины и ее обитательницы, а теперь еще незнакомые шипящие слова и странную мелодию, эта женщина больше всего походила на ведьму.

Что-то приземлилось на крышу, так что на них посыпалась пыль. Николетта взвизгнула, глядя на потолочные балки, которые зловеще прогнулись над дверью, а потом выпрямились, когда просели другие – ближе к маленькому отверстию, выполнявшему роль дымохода. Дерево скрипело, и кто-то невидимый передвигался у них над головами. Николетта едва дышала от ужаса, но не могла пошевелиться, только зачарованно смотрела на прогнувшийся потолок. Девушка так дрожала, что даже зрение у нее помутилось, но взгляд снова прояснился, когда старуха прыгнула к ней. С неожиданной ловкостью карга ухватила локон волос Николетты и вырвала полдюжины темно-русых прядей.

Глядя на вздрогнувшую от боли девушку, старуха ухмыльнулась, показав немногие оставшиеся у нее черные зубы. Она поднялась и, шаркая, направилась к окну, держа перед собой, точно оберег, волосы Николетты. Подняв руку к отверстию, старуха протянула кому-то волосы. И медленно, точно рассвет после зимней ночи, из ночного сумрака появилось нечто среднее между рукой и лапой, осторожно приняло длинные пасмы, а затем вновь скрылось за окном.

Песня стихла, а старуха с трудом вернулась к огню. Усевшись, она впервые посмотрела прямо на Николетту. Девушка будто помолодела на несколько лет, ее лицо приобрело желтовато-молочный оттенок свежих сливок. Вокруг нее собралась небольшая лужа, которая уже начала просачиваться между плоскими камнями очага. Николетта трижды открыла и закрыла рот, пока ее слезы капали в другую жидкость на полу, а затем плотно зажмурилась и пискнула:

– Что это?

Если бы Николетта открыла глаза, она бы все равно не обратила внимания на сердитое выражение на сморщенном лице старой карги.

– Чем он стал, знают лишь волки да ночные птицы, – прохрипела старуха, подтягивая свое кресло ближе к парализованной страхом девушке, – но прежде он был мне мужем.

Николетта кивнула так, будто из вежливости принимала кусочек засохшего сыра, которого на самом деле не хотела, а потом ее стошнило. Когда девушка немного пришла в себя, она обнаружила, что старуха ее успокаивает и гладит короткими опухшими пальцами по щеке и волосам. А потом заметила, что раздета догола, и отшатнулась. Старуха поднялась и взяла со столика миску и нож, подняла с пола рядом с креслом испачканное шерстяное платье Николетты и принялась его кромсать с пугающей страстью. Девушка отползла в угол, но ее остановил скрип потолочных балок.

– Ну-ну, – проворковала старуха, наклоняясь над ней с мокрым обрывком платья в руках.

Николетта широко распахнутыми глазами смотрела на потолок, пока карга чистила и вытирала ее, и, хотя сердце девушки колотилось так сильно, что это было почти больно, она успокоилась настолько, что заметила, как старуха задержалась в интимных местах. Дряхлая на вид женщина облизнула губы, вновь обмакнула тряпку в миску и сдавила округлившуюся грудь Николетты, вытирая с нее кусочки гриба, который девушка нашла в лесу.

Николетте хотелось сплюнуть, но она не смела пошевелиться и только пассивно дрожала под руками старухи. Очистив верхнюю часть девушки, тряпка опустилась ниже пупка, а в старых глазах вспыхнул отблеск огня. Ночь уже и так стала такой жуткой и дикой, что дальше некуда. Этого Николетта снести не могла: она скрестила ноги и поползла назад.

Желтоватые глаза старухи блеснули, и с той же ошеломительной быстротой карга выплеснула содержимое миски на бедра девушки. Вода зашипела на камнях, а две женщины уставились друг на друга: старшая – задумчиво, младшая – решительно. Полная несуразность прошедшего дня и ночи на время лишили Николетту обычного упрямства и силы, но слабость миновала. Потом старуха вновь наклонилась к ней и запела все ту же чужеземную песню, а сверху послышался тихий царапающий звук. Девушка сжалась в комок, подтянула колени к груди, а старуха вновь ухватила волосы Николетты и ножом отрезала небольшой локон.

И вновь она подошла к окну и подняла свое подношение. И вновь Николетта зачарованно смотрела, как за ним потянулась звериная лапа, и снова почувствовала, как ей сводит живот, а из глаз катятся слезы. И снова карга уселась в кресло и прекратила петь, а тварь завозилась на крыше.

Старуха ухмыльнулась Николетте и жестом подозвала ее ближе. Девушка подвинулась, но больше чтобы оказаться рядом с огнем, а не со старухой. Она ненавидела эту старую каргу; ненавидела эту жалкую холодную хижину; ненавидела безлунный лес снаружи; ненавидела свою наготу и страх, а особенно ненавидела кошмарную тварь на крыше. Она ненавидела свой ум, который не позволял ей убедить себя в том, что все это ужасный сон, от которого она скоро очнется, и прекратится боль в животе и в груди. И как же она ненавидела проклятую свинью…

– Он ест детей, – прошипела карга, чем сразу вновь привлекла внимание Николетты. – До последнего кусочка съедает. Ногти и зубы, кости и жир, губы и задницы. Все заглатывает. Медленно, так что они кричат, пока он ест и, может, что другое с ними делает. Иногда по ночам слышны их вопли, там, в темноте.

Насладившись выпученными глазами и частым дыханием девушки, старуха заговорила заботливо и по-матерински:

– Но ты не бойся, деточка, я-то хорошо знаю его изуверские привычки. Волосы он больше всего любит, их съедает напоследок, часто только прическу и оставляет себе на следующую ночь на завтрак. Он их прячет на деревьях, но я вижу, как они развеваются и покачиваются. И, когда луна ярко светит, я смотрю в окошко, да, смотрю, и вижу, как он жует и посасывает их, будто они медом вымазаны.

И, хотя старуха заговорила мягче, желудок Николетты тут же сжался от рвотных позывов, поскольку девушка поверила в то, что описывала карга.

– Однако, – торопливо продолжила шепотом старуха, – можно заставить его оставаться снаружи, а не внутри до самого утра. Он всегда убегает до первых петухов и забивается в свое логово. Если мы отвлечем его до рассвета, ты успеешь сбежать домой до следующего заката.

Николетта забыла о стыде и бросилась к отекшим ногам старухи, сотрясаясь от сухих, беззвучных рыданий. Карга улыбнулась, вновь затянула свою песню и осторожно отрезала тоненькую прядь волос. Эту сказку знает каждый ребенок: старуха медленно отрезает девочке волосы и отдает зверю на съедение до самого рассвета. А потом девочка находит в лесу дорогу домой – лысая, как младенец, но целая и невредимая. Обрадованный отец греет ей воду для мытья и больше не заставляет так много трудиться, а еще она, кажется, находит по дороге сбежавшего поросенка. На следующий вечер приходит красивый молодой охотник, и, прежде чем волосы у нее отрастают до плеч, она становится счастливой женой и будущей матерью.

Но даже среди детей только самый глупый оптимист поверит, что так заканчивается эта история. То, что на самом деле произошло той ночью в лесу, так мучительно далеко от дома, следует заново прояснить. Чтобы Николетта целой и невредимой вернулась домой, старуха должна сдержать слово, и даже самый глупый ребенок мог бы задуматься, с чего добросердечной женщине жить в черной утробе населенного чудовищами леса, а по ночам слушать, как детей убивают и едят. И, хотя самые недалекие из юных слушателей могли бы удовлетвориться ответом, что эта женщина стала слишком старой, чтобы осилить путь обратно в населенные людьми края, внимательные и сообразительные заметили бы, что старуха двигалась с противоестественной ловкостью и проворством. Так что истина, которая должна была с самого начала показаться мучительно очевидной, заключается в том, что эта старуха – ужасная ведьма, которая любит детское мясо и ест его при любой возможности.

Сообразительные дети скажут, что тогда, наверное, зверь на самом деле добрый и милый, а на крыше остается, так как боится ведьмы. Он влюбился в Николетту и медленно, самозабвенно обнюхивает ее волосы, собирается с духом, чтобы ворваться в хижину, победить каргу и спасти девушку. А когда он одолеет ведьму, Николетта полюбит его, несмотря на звериную внешность. Тогда он снова примет человеческий облик, и можно честным пирком да за свадебку.

Эта нелепая чушь показывает, что хуже слишком глупого ребенка может быть только слишком умный. Сообразительный ребенок может навыдумывать всякой чепухи, обдумывая побуждения смертельно опасных врагов, а дурачок просто увидит зверя с клыкастой пастью и признает его, как есть, за очевидную угрозу. Чудище на крыше даже ведьму превосходит по жадности до человеческого мяса, это недалекие детишки поняли бы с самого начала.

Вместе они сожрали множество детей, но чаще питались охотниками, углежогами да прочими несчастными путниками, которых судьба заводила в эту часть леса. Оба любили свежее мясо, но жена предпочитала приготовленную еду, а муж – сырую и с кровью. Николетта, похоже, попала в куда бо́льшую беду, чем могла себе представить в самом страшном сне. Хуже того, она всего не знала.

Отчаяние часто побеждает разум, поэтому Николетта поверила ведьме. Время от времени старуха начинала петь, передавая наверх новые пряди волос девушки, пока в миске не осталась лишь маленькая кучка сбритых ведьмой волос. Лысая Николетта дрожала еще сильнее от того, что за ушами бежали тонкие струйки крови из порезов, которые оставило лезвие ножа. В отличие от сказки, до рассвета оставалось несколько часов, потому что старуха передавала зверю волосы слишком быстро.

– А теперь, – проговорила ведьма, – займемся остальным.

Девушка покорно позволила карге сбрить немногочисленные волосы, что росли у нее на руках и под мышками, а затем покраснела, когда острое лезвие начало подниматься вверх по ногам. Кровь из порезов текла на камни, а Николетта тихо плакала, пока не осталась лишь маленькая полоска у нее между бедер. И вновь зазвучала песня, и подношение исчезло в окне.

Николетта видела, как косматая когтистая лапа приняла миску, а затем вернула ее ведьме. Тревога девушки за прошедшие часы превратилась в подозрение, основанное на том, как быстро – вопреки обещанию старухи – исчезали наверху ее волосы. Сама карга становилась все веселее, чем меньше у Николетты оставалось волос, – это был недобрый знак. Отец частенько корил Николетту за то, что она слишком умна, и, хотя он был прав, именно это позволило девушке опознать грозящую ей опасность. Более того, она заметила, что всякий раз, когда ведьма пела, зверь подбирался к окну, и, хотя слова для нее ничего не значили, девушка снова повторяла их про себя, пока не выучила наизусть.

Закончив петь, старуха вернулась и присела перед задумавшейся девушкой.

– Ну-ка, разведи свои красивые ножки, – зловеще ухмыляясь, проговорила она, – и давай закончим с этой малостью.

Николетта понимала, что, когда волосы закончатся, ей нечем будет отваживать мужа карги, поэтому задрожала и указала на очаг.

– Я так замерзла, – сказала она, стуча зубами. – Можно я сперва подброшу дров в огонь?

– Ладно, давай, – ответила ведьма и провела бледным языком по сухим губам.

Пока она брила девушку, у нее проснулся аппетит, как у жирного крестьянина, который ощипывает курочку. Выбрав полено, Николетта заметила прислоненный к поленнице старый топор. Когда дерево полетело в огонь, девушка увидела такое, что ее сердце ушло в пятки. Сперва она не поверила, поэтому схватила второе полено и пошевелила угли в очаге, прежде чем оно выскользнуло у нее из пальцев.

Николетта никогда прежде не видела человеческого черепа, но сразу его опознала, хоть он и почернел, треснул и покрылся пеплом. Она сразу приметила, какой он маленький, и поняла, что старуха ее обманула – ведьма еще и кровожадная людоедка. Николетта взвизгнула, когда толстый палец ткнул ее в бок, и попыталась скрыть возродившийся ужас.

– Ну, давай, – проворковала ведьма, – этой малости ему должно хватить до рассвета.

– Но мой отец говорил, – начала Николетта, поскольку страх сделал ее разум таким же острым, как капканы, которые мастерил отец, чтобы ловить кроликов, – что никто не должен меня там касаться, кроме меня самой и моего мужа, когда он у меня появится.

Ведьма снова захихикала и уже приготовилась прыгнуть на свою жертву, когда Николетта быстро добавила:

– Я и сама могу это сделать, если вы передадите мне миску и нож.

Старуха с подозрением уставилась на девочку, но в ее глазах плясали отблески пламени, поэтому ведьма не могла прочесть их взгляд. Муж больше всего любил именно эти волосы, да и девочка наверняка просто дурочка, не хитрит. Николетта заставила себя улыбнуться, ее щеки пылали от стыда, когда она развела ноги и потянулась за ножом.

Взяв его дрожащими руками, девушка уставилась на лезвие.

– Что это? – срывающимся голосом спросила она и указала на кончик клинка.

Но, когда старуха наклонилась, чтобы посмотреть, Николетта прижала нож ей к горлу и зашипела:

– Не шевелись. Не говори, не пой, иначе я тебя зарежу.

Ведьма пронзила ее яростным взглядом, но не шевельнулась, не заговорила, не запела.

– Ты мне скажешь, что делать, – прошептала Николетта, сжимая обеими руками рукоять. – Скажешь, как спастись, или я убью тебя.

Ведьма ухмыльнулась, но промолчала. Потолочные балки опять скрипнули, и Николетта вздрогнула, так что отточенное лезвие оцарапало цыплячью шею карги. На коже выступило немного крови, и ведьма встревоженно поглядела на девушку. Николетта заметила ее страх и торжествующе улыбнулась.

– Если я и умру, то только после того, как выпущу из тебя всю кровь, как из петуха. – Она плюнула в ведьму. – А теперь говори быстро, прежде чем я от тебя избавлюсь и сама разберусь.

– Он теряет терпение, – огрызнулась ведьма, повышая голос. – Съел уже все твои волосы, так что учует тебя за милю. Он по деревьям бегает быстрее, чем олень по земле, а прежде чем солнце снова встанет, сожрет тебя живьем. Одна у тебя надежда, отдай мне нож, чтоб я тебя защитила!

– Я тебе не верю, – прошептала девушка, и на глаза ей снова навернулись слезы.

– Так я тебя быстро прикончу, – в лицо Николетте ударил запах скисшего молока, – все лучше, чем то, что он с тобой сделает.

Девушка окаменела, тяжело дышала и никак не могла совладать с дрожью.

– Но зачем? – прохрипела она с горящими щеками. – Зачем вы это делаете?

– Для удовольствия, – отрезала ведьма. – Ну, и ради вкуса, конечно. Ему тоже для удовольствия, но и для удобства. Чудные эти волосы у него свернутся в желудке, а потом прорастут наружу, так что шкура будет густая и теплая. А раз тебя можно наконец очистить да поделить, он вломится в дверь и так с тобой обойдется, как ему захочется.

Николетта дрожала лишь миг, прежде чем вогнать лезвие в глотку старухе. Рука ведьмы ударила ее по голове, но девушка прыгнула вперед, повалив каргу на землю. Кровь брызнула Николетте в лицо и ослепила ее, обожгла глаза и нос, потекла в рот и глотку. Она захрипела, но нажала сильнее, и ведьма задергалась, царапая пальцами пол, пока из сморщенных губ не вырвался омерзительный булькающий звук.

Крепко зажмурившись, Николетта всем весом давила на рукоять, пока острие не вышло с другой стороны. Конвульсии сменились дрожью, так что ноги карги застучали по полу. Девушка еще некоторое время продолжала сидеть, сгорбившись над ведьмой; горячая жидкость согревала ее лицо и руки лучше, чем смог бы любой огонь. Балки скрипнули, и Николетта вскочила, пытаясь вытереть кровь с лица.

Крыша вновь застонала, и девушка принялась в отчаянии метаться по хижине, пока не нашла маленькое ведерко. Окунув лицо в ледяную воду, она ахнула и впервые вздохнула после того, как убила ведьму. Девушка смогла заставить себя взглянуть на мертвую каргу, лишь вообразив, что та снова поднимается на ноги у нее за спиной. Повернувшись к очагу, она посмотрела на то, что сотворила.

Кровь старухи покрывала пол от одной стены до другой, а ее голова была почти отрезана от тела. Николетту била такая крупная дрожь, что нож выскользнул из пальцев, а потом полено выстрелило в огне, от чего сердце пропустило удар, ноги подкосились, а глаза метнулись к потолку. Ее окутало безмолвие ночи, она впервые заметила, что ни птицы, ни насекомые не нарушают тишину в этой части леса. Девушка сглотнула, почувствовала во рту горьковатый вкус крови старой ведьмы и сплюнула на труп.

Ее сердце колотилось так быстро, что обогнать его могли только мысли. Преступление, которое не было преступлением, привело разум в действие, и Николетта бросилась исполнять план. Она задержала дыхание, схватила ведьму за уши, уперлась ногой в окровавленное плечо и потянула. Голова не подалась, но одно ухо оторвалось. Девушка взвизгнула, выронила его и прикрыла рукой рот, пытаясь заставить себя замолчать.

Крыша зловеще прогнулась, и Николетта перепрыгнула через широкую черную лужу, поблескивавшую в отсветах огня. Схватив ржавый топор, она вернулась к ведьме и, представив себе, что туша у ее ног – просто очень упрямое полено, занесла его над головой, точно опытный лесоруб. Ее ноги окатило брызгами, но это беспокоило девушку куда меньше, чем скрипящая крыша. Она схватила голову и бросила в огонь, где та яростно зашипела, а пламя ослабло.

В полумраке Николетта отложила топор, снова взялась за нож, опустилась на колени и принялась в безумной спешке срезать с тела ведьмы окровавленную одежду. От ведьмы несло ужасной вонью, на коже тут и там проступали пятна плесени, а кое-где из маслянистых складок проглядывали лишние соски. Девушку сотрясали рвотные позывы, но она не сдавалась, сваливая лохмотья у шипящего очага.

Муж ведьмы, судя по всему, расхаживал по крыше туда-сюда, с потолка обильно сыпалась пыль, когда Николетта вновь поставила кресло у огня так, что обезглавленный труп оказался между ней и очагом. Тут ее осенила новая мысль, и девушка принялась размазывать остывающую кровь по рукам, ногам и лицу, но не смогла заставить себя нанести ее на живот или грудь. Натянув грязную, зловонную одежду, она с трудом подошла к двери, до скрипа сжала зубы и откинула щеколду, так что створка отворилась внутрь.

У порога взвилась листва, а на крыше и в лесу воцарилась полная тишина. Николетта отступила на шаг и, одолев внезапный приступ головокружения, воткнула нож в тело старухи, а сама уселась в ее кресло, сжимая липкими пальцами рукоять топора. Глубоко вдохнув холодный воздух, который катился из двери в спину, она закричала, но резко смолкла, как только голос набрал полную силу. Прикусив губу, Николетта выждала одну, две, три секунды, прежде чем попыталась хрипло повторить песню карги. Девушку терзали сомнения, но она понимала, что колебания ее выдадут, так что продолжала петь, а чужеземные слоги застревали у нее в глотке.

Затем она услышала перестук звериных когтей по каменному полу у себя за спиной. Вместо того чтобы промчаться мимо и наброситься на труп, как надеялась девушка, невидимое создание медленно двинулось к очагу. Николетта запела громче, страстно желая вместо этого помолиться Пресвятой Деве. Зверь принюхался, так что его зловонное дыхание шевельнуло лохмотья у нее на плечах, а затем испустил гортанное рычание. На счастье, жидкости в ее мочевом пузыре не осталось, хотя тело судорожно сжалось на кресле, и песня прервалась, когда она задохнулась от ужаса.

Тварь потерлась о нее сбоку, и Николетта поняла, что зверь не рычит, а мурлыкает, как котята, которых отец никогда не разрешал ей оставить, а топил в пруду назло Нечистому. Она беззвучно молилась, чтобы не сводить глаз с огня в очаге, но непослушный взгляд все же метнулся к чудовищу, когда то двинулось к трупу. Оно напоминало крупную кошку, крупнее голодных псов, выпускаемых на улицу в деревне с наступлением ночи. Пестрый мех с рыжими, черными, светлыми и бурыми пятнами местами прореживали полоски розовой бородавчатой кожи. Тонкий хвост лениво рассекал воздух, а сама тварь, от распухших лап до приподнятого зада, казалась щуплой и больной. Николетте удалось не посмотреть на голову, иначе она закричала бы.

Прямо над трупом чудовище вновь принюхалось, и все его тело содрогнулось от слабых судорог. Николетта поднялась с топором в руках, и кресло громко скрипнуло. Тварь резко развернулась, но в тот же миг девушка нанесла удар, и лезвие топора пришлось зверю точно между лопаток. Его когти вспороли ей бедро с такой силой, что Николетта растянулась на полу.

Она сильно зажмурилась, вознесла молитву Богоматери и своему отцу, а тварь испустила пронзительный визг, который оглушил девушку. Ногу терзала жуткая боль, но Николетта подумала, что когти ее напрочь оторвали, и прикрыла уши руками, чтобы не слышать ужасного воя. Но тот внезапно прекратился. Николетта долго не шевелилась, затем открыла один глаз. Темная стена перед ней ничем не указывала на состояние зверя. Мучительно медленно девушка повернула голову, из-за этого усилия от раненой ноги по всему телу раскатилась волна боли.

Опухшими, покрасневшими глазами она взглянула на раскинувшееся поверх трупа ведьмы чудовище, из спины которого торчал топор. Оно приподняло плечи, но задние ноги не слушались, а из-под хвоста текла струйка зловонного кала. Николетта кое-как встала и тут же упала, когда нога подогнулась. Тварь повторила попытку, на этот раз задние ноги дернулись. Николетта оторвала вонючую ткань, которая прилипла к ее окровавленной коже, и вновь поднялась, уже осторожнее, пытаясь не смотреть на проклятого демона.

Не в силах даже вздохнуть, она перебралась за спину чудовища, чтобы его глаза не могли с ненавистью смотреть на нее. Потом девушка нашла самое большое полено в поленнице и, подкравшись, метнула его в голову жуткого создания. Удар заставил тварь упасть, но даже в полубредовом состоянии Николетта заметила, что свежая рана на голове чудовища закрылась так же быстро, как и открылась, а кровь, запятнавшая шкуру, течет обратно к лезвию топора. Рукоять шаталась от того, что плоть срасталась вокруг нее, а тварь вновь шевельнулась.

Колени подгибались, в висках стучало, Николетта прислонилась к стене, чтобы не упасть. Ей показалось ужасно несправедливым, что несмотря на все ее хитрости зверь остался жив да еще начал исцеляться с такой противоестественной быстротой, что скоро совсем оправится. Внезапно ею овладела ярость. Девушка высвободила топор и снова ударила им – туда, где мех уступал место розовой коже за ушами. Тело лишь миг билось в конвульсиях, и она с радостью заметила, что новая рана срастается куда медленнее, чем прежняя, которая совсем закрылась на спине, оставив лишь выпуклый шрам.

Она ударила снова и снова, покуда жилы, связывавшие голову с шеей, не излились потоком алой, черной и желтой жидкости, а из бесформенной массы плоти не показались кости. Голова откатилась в угол и остановилась лицом к ней – изо рта, ушей и носа сочилась кровь, но тварь все равно моргнула бледными глазами. Николетта принялась кричать и кричала, пока не потеряла сознание.

Она очнулась внезапно, когда огонь уже потух в очаге, а в комнату пробралась рассветная мгла. Два чудовища лежали, точно груда валежника. К вящей радости Николетты изуродованные тела не шевелились. Она по-прежнему прижимала к груди топор, холодное и мокрое навершие которого прилипло к щеке. Девушка отбросила его в сторону и поднялась на ноги. Всхлипывая, она дохромала до двери и вышла в лес. Она шла медленно, берегла окровавленную ногу, и в конце концов нашла ручей.

Несмотря на утренний холод, Николетта собрала волю в кулак и прыгнула с поросшего мхом камня в мелкую заводь. Хватая ртом воздух и дрожа, она встала на дне и принялась смывать засохшую кровь, не обращая внимания на то, как жестоко вода обжигала раны и кожу. Затем она стала кататься в палой листве у берега ручья, от ее тела поднимался пар, а сама девушка расхохоталась; потом заплакала и снова расхохоталась. Наконец она успокоилась настолько, что заметила, какой омертвевшей и жесткой стала ее кожа, и осмотрела ногу.

Когда она легонько надавила на опухшую розовую плоть вокруг четырех рваных ран, позади нее хрустнула ветка. Не оборачиваясь, Николетта поняла, что вернулся зверь, которого она приняла за мертвого; зверь с лицом старика. Когда она увидела его шишковатую, но вполне человеческую голову, смотревшую на нее из угла комнаты, лишь обморок спас ее от сумасшествия. Николетта знала наверняка, что если еще хоть раз увидит эту голову, сразу умрет от страха, а теперь она поняла, что убить эту тварь невозможно.

Она попыталась помолиться, но с ее губ сорвался лишь тихий стон. Тогда она закричала – без слов, обращаясь к отцу, Пресвятой Деве, ведьме, деревьям и ручью. Она была слишком слаба, чтобы бежать или просто пошевелиться, все ее силы иссякли. Девушка выла до тех пор, пока снова не лишилась чувств, когда сознание не справилось с таким напряжением.

Перекатившись во сне поближе к огню, Николетта крепче закуталась в одеяло. Сознание медленно возвращалось к ней, вопреки героическим усилиям не просыпаться. Треск дров в огне вызвал на лице девушки улыбку. Не открывая глаз, она решила наконец встать и рассказать отцу об ужасах, которые ей приснились. Наверняка через неделю-две они отправятся в город, чтобы она смогла помолиться в церкви.

Но даже прежде, чем наступило окончательное пробуждение, боль в ноге сообщила Николетте, что это был не сон. Когда она открыла глаза и увидела высокие деревья на границе света костра, по ее щекам покатились слезы. Углежог, который случайно нашел ее у ручья, сидел напротив, и его любопытство росло. Он, разумеется, слыхал рассказы о диких людях в лесу, таких, что бегают на четырех ногах и ведут себя как звери, но всякий живущий в лесу человек слышит сотни таких историй, которые, хвала Господу, никогда не получают подтверждений.

Бесспорно, самое странное в ней – полное отсутствие волос, если не считать маленького кустика между ног, взглянув на который, он покраснел. Уже не девочка, еще не совсем женщина, но все равно красивая, хоть и лысая, но вдруг – одержимая или, хуже того, ведьма или злой дух? Он следил за тем, как она спит со смесью восхищения и страха, гадая, не стоило ли оставить ее там, где он ее нашел.

Магнус (именно так звали этого углежога) редко встречал других людей в лесу, а женщин – вообще никогда. Женщин он видел, только когда приносил уголь в город раз в несколько недель, и никогда не встречал девицы, которая удостоила бы углежога хотя бы добрым словом. Хоть он унаследовал ремесло от отца в возрасте двадцати лет, ноздри и пальцы у него уже почернели, как у тех, кто занимался этим делом всю жизнь.

Увидев, что девушка плачет, даже не проснувшись, он почувствовал, как что-то сжимается у него в животе. Чтобы получился хороший уголь, надо поддерживать огонь два дня и две ночи, так что несколько часов сна, которые ему удалось перехватить прошлой ночью, мало что значили. Его глаза, руки и ноги покрывала угольная пыль, и даже ради того, чтобы согреть эту странную, голую дикарку, он не хотел разводить еще один костер. Она проспала целый день и почти всю ночь, а теперь открыла глаза лишь для того, чтобы разрыдаться.

Когда он приблизился, девушка сжалась, но, стоило ему протянуть ей кусок сухаря, она со стоном прижалась к нему. Он неуклюже лег у огня, а ее теперь уже теплое тело дрожало рядом. Он погладил ее лысую голову и заметил свежие порезы на бледной коже. Вскоре он задремал, прижимая ее к себе черными от угля руками.

Никто в городке ее не знал, и, хотя многие проявили доброту и даже угощали ее лакомствами, Николетта так и не заговорила. Как только ее спрашивали, откуда она пришла, ее глаза наполнялись слезами, и девушка указывала куда-то в сторону леса. Несмотря на дневное молчание и ночные кошмары, от которых просыпался Магнус, поскольку она скулила, брыкалась и потела во сне, Николетта прикипела душой к углежогу и приходила в отчаяние, если он покидал ее хотя бы на минуту. Так что никто не возражал, когда Магнус через неделю вернулся к своему ремеслу в лесу и забрал с собой немую девушку.

Она ненавидела лес, но терпела, чтобы оставаться рядом с Магнусом, и даже помогала ему собирать валежник, жечь костер, таскать уголь, готовить и в прочих делах. Через некоторое время ее волосы отросли, а нога исцелилась, и было заметно, что она хромает. Уже стало невозможно принимать ее за девочку, а не за красивую молодую женщину. Голос к ней так и не вернулся, но Магнус в шутку прозвал ее Букой, в честь букового дерева. Местный священник с радостью их обвенчал, поскольку девушка должным образом склоняла голову во время мессы. И, хотя она в целом была склонна к меланхолии, Магнусу частенько удавалось вызвать у нее улыбку или даже смех. Она с радостью целовала его, но стоило ему прикоснуться к ее обнаженному телу иначе, чем с отцовской заботой, девушка отстранялась и начинала рыдать.

Но Магнус очень ее любил, поэтому, когда он вышел от кузнеца, которому только что сполна отплатил за лошадь, и увидел, как его молодую жену трясет какой-то старик, Магнус бросился ей на помощь. А отец Николетты, вдруг увидевший дочь, которую давно почитал мертвой, с чувством ее обнял, и не мог поверить, что нашел ее в городке так далеко от дома. Сам он предпринял это трудное путешествие в надежде найти на рынке дешевых свиней, о которых ходили слухи, а теперь увидел ее и закричал от радости.

От горя он сильно состарился, Николетта даже не сразу узнала собственного отца и попыталась отстраниться. Но потом он произнес ее имя, и девушка обмякла в его руках. Старик умолял ее объяснить, куда она ушла и зачем, но слова отказывались срываться с языка. Николетта покачала головой, указывая на рот. Внезапно Магнус вырвал ее из рук отца, выронив свой топор и осыпая ругательствами бедного вдовца. Отец Николетты ошеломленно уставился на углежога, его грязное лицо и руки, руки, державшие его чадо, и понял, что худшие его страхи сбылись. Этот чернокожий разбойник похитил его дочурку и отрезал ей язык, а потом забрал так далеко, чтобы она не смогла отыскать дорогу домой.

В этот миг язык чудесным образом вновь начал подчиняться Николетте, и она со слезами объяснила разозленному Магнусу, что этот старик на самом деле ее отец. Муж все сразу понял и чрезвычайно обрадованный разом тем, что услышал ее милый голос, и тем, что увидел их встречу, повернулся, чтобы обнять старика. За это время отец поднял с земли топор Магнуса и, не слушая слов дочери, вогнал его прямо в просиявшее лицо углежога.

Все люди на улице завопили, но громче всех – Николетта. Ее муж упал замертво, а кровь брызнула на мокрые от слез щеки девушки. Мужчины схватили ее отца и безжалостно били его, пока на этом самом месте не соорудили виселицу, и, прежде чем остыл труп Магнуса, старика вздернули на поживу воронью. И, хотя Николетта наконец смогла говорить, она еще долго безутешно рыдала.

Хотя может показаться, что это и есть печальный конец истории бедняжки Николетты, правда намного хуже. Если бы лишь эта трагедия приключилась! Но вместо того, чтобы раскроить углежогу череп и отправить его к праотцам быстро и безболезненно, сбитый с толку отец Николетты вогнал топор прямо в живот Магнусу да еще выдернул для второго удара. Магнус упал, хватая ртом воздух и руками удерживая внутренности там, где им полагалось быть. Отец непонимающе встретил жесткий взгляд дочери, которая встала на его пути и защитила мужа от второго удара. Топор вылетел у старика из рук, когда его схватили мужчины, а потом повалили в пыль, принялись охаживать кулаками и каблуками.

Над улицей вознеслась виселица, собралась большая толпа, но Николетта не смотрела. Углежог медленно истекал кровью, а кишки попытались выскользнуть из пальцев, когда Николетта помогала ему сесть на лошадь. Несмотря на громкие предложения помощи со стороны всех свидетелей происшествия, они невольно отступили, когда она села позади мужа: суровое выражение ее лица отпугнуло даже самых упрямых. Благоразумный кузнец побежал за священником, а Николетта направила лошадь прочь из города; за ней потянулась толпа чуть поменьше той, что смотрела на постройку виселицы.

Жить углежогу оставалось едва ли до заката, но Николетта наотрез отказалась отвезти его в церковь для соборования. Священник нагнал ее на краю города, лицо этого доброго старика исказилось от горя и напряжения. Он окликнул Николетту, но та не обратила внимания, и тогда терпение его истощилось, святой отец перехватил лошадь под уздцы.

– Прошу тебя, милая, – запыхавшись, проговорил он, – единственное утешение, какое ты можешь ему дать, – это путь в Царство Небесное. Иди же за мной немедленно в церковь, прежде чем жизнь окончательно покинет его.

Николетта не ответила, только плюнула ему в лицо. Священник поскользнулся и упал. Произошедшее потрясло его до глубины души. Он молча смотрел им вслед, пока дюжина рук помогала ему подняться. Вытирая слюну с лица, он нахмурился и закричал им в спины:

– Только Дьявол обрадуется пути, что ты выбрала! Себя на вечное проклятье обрекаешь – и его заодно! Нужно соборовать, иначе его ждет вечная мука, и тебя вместе с ним!

Николетта ничего не ответила священнику, только нежно шептала что-то на ухо своему умиравшему возлюбленному. Она погнала лошадь в лес. Несмотря на решимость, ее сердце билось быстрее и быстрее, а сердце ее мужа все медленнее. Она отвезла его далеко в ту часть леса, куда они никогда не заходили, древнее древесное царство, где Магнус когда-то нашел ее. Деревья уже не казались ей такими огромными и зловещими, хотя когда они добрались до ручья, ветви сплелись слишком густо, и обоим пришлось спешиться.

Передняя часть рубахи Магнуса влажно блестела в последних лучах заходящего солнца, и он уже не мог открыть глаза. Он глухо заговорил с ней, спросил, как ее зовут на самом деле, и слезы вновь затуманили ее взор, когда она прошептала ответ на ухо мужу. Он улыбнулся и открыл один глаз, чтобы взглянуть на нее, а затем погрузился в глубокий сон, предшествующий смерти.

Николетта оставила его у берега ручья, а сама бегом устремилась в сумрак. Отчаяние овладевало ею тем сильнее, чем быстрее на лес опускалась ночь. Девушке показалось, будто в лесу мелькнул свет, но, когда она продралась через густой кустарник, покосившаяся хижина была темна, как и лес вокруг. Дверь валялась на земле, а крыша частично обвалилась, но ее глаза давно привыкли к мраку, так что девушка сразу увидела то, за чем пришла, на том же самом месте.

Даже прошедшие годы не смогли полностью истребить вонь в комнате, но она все равно ринулась к груде гнилья у очага. Обезглавленные трупы срослись воедино, разложение стерло границу между мужем и женой, но поверх них лежала, словно теплое одеяло, его шкура. Даже во тьме она блестела бурым и рыжим мехом. Николетта сорвала ее с легкостью, будто снимала мокрую попону с уставшего коня.

Когда она побежала назад, те же кони и стволы, которые так мешали ей в детстве, теперь открыли тропу, что привела ее прямо к ручью, где ждали конь и муж. Он даже не шевельнулся, когда она опустилась на колени рядом с ним и подняла его голову, но еще с трудом и редко дышал, а все его тело сотрясала дрожь. Она взяла нож и принялась разрезать на нем рубаху. Действуя по наитию и по памяти о своих ночных кошмарах, она сняла с него одежду и прижала зловонную шкуру к спине мужа, а потом задержала дыхание.

Результат не заставил себя ждать. От вопля Магнуса ночные птицы взмыли в небо, а сердце пробегавшего мимо зайца разорвалось от ужаса. Углежог отпрянул от жены, его тело били судороги, внутренности вывалились на палую листву, потому что руки не держали их на месте. Объятая страхом, Николетта смотрела на него. Она поднесла нож к своему горлу на случай, если убила мужа. А потом, когда конь забил копытом и потянул веревку, которой она привязала его к ближайшему буку, окровавленные кишки вдруг потянулись обратно, внутрь раны на животе. Николетта улыбнулась, а затем начала одновременно смеяться и плакать.

Она не могла больше смотреть, как он страдает, поэтому, пока он катался по земле, рычал и выл, верная жена вернулась к хижине, чтобы ее приготовить. На небе сияла луна, когда она вытащила разложившиеся останки наружу, а потом забрала головы и швырнула в кусты. Николетта ведь была женой углежога, поэтому сумела развести огонь на сухих листьях, и вскоре в очаге заплясало пламя. Она поправила упавшее кресло и убрала груду лохмотьев, а затем сняла свою одежду и добавила ее к груде листьев, которые собрала, чтобы устроить уютное гнездышко у огня.

Дожидаясь мужа, она заметила кровь, текущую у нее по бедру, но сразу поняла, что это лишь месячные. Побоявшись, что в темноте его глаза могут оказаться слабее, чем нюх, она размазала кровь по всему телу, проводя пальцами по грудям, губам и щекам. Николетта припомнила, как ждала зверя давным-давно, одетая точно так же, и захихикала, точно маленькая девочка. Долго ждать ей не пришлось.

После того, как они в первый раз в жизни занялись любовью, он задремал возле очага, а она поглаживала его мех. И, хотя в глазах Магнуса поблескивали боль и замешательство, его лицо засияло новым светом. Лишь шрам на животе напоминал о том, что произошло нынче утром. Теперь пришел ее черед говорить – всю ночь напролет. А он молча слушал. Николетта рассказала ему, как они покинут лес и отправятся вдвоем высоко в горы. Лес ведь не вечно будет оставаться неизведанным, а она надеялась на долгое счастье для них обоих. Со временем он снова научится говорить, а до того времени она будет разговаривать за двоих.


VIII
Довольно разговоров

Снегопад закончился, встало солнце. Гегель молча пялился на Николетту. Рассказывая свою историю, она ела одну за другой миски какой-то вязкой жижи из ведра, стоявшего рядом с креслом, но Гроссбарта беспокоило не ее внезапное пристрастие к глине. Он встал, пошатнулся и швырнул свою бутылку в огонь, где та взорвалась. Выхватив меч, он заорал брату:

– Манфрид, вставай!

Гегель попятился так, чтобы клинок оставался между ним и ведьмой.

Та лишь тихонько закудахтала, продолжая сидеть в кресле. Манфрид осоловело уперся спиной в заднюю стену и приподнялся. В недоумении он переводил взгляд с Гегеля на сидящую старуху. Господи Иисусе, ну и развалина.

– Тише, тише, – проговорила она.

– Тише?! Ты, проклятая ведьма, я тебе голову отрублю!

В глазах у Гегеля помутилось, то ли от усталости, то ли от ярости, то ли от выпитого, он и сам не знал.

– Ведьма? – Манфрид попытался встать, но сполз вниз по стене. – Это ведьма, брат?

– Ты знал, кто я, когда позволил мне прикоснуться к тебе и твоему брату, – терпеливо сказала она.

– Это правда? – Манфрид пронзил брата испепеляющим взглядом.

– Не подходи!

Гегель занял место между Николеттой и Манфридом. Он хотел отрубить ей голову одним ударом, но побаивался приближаться. Наверняка ведьма владеет опасными чарами.

– Держи свое слово, Гроссбарт, – сказала Николетта, и ее глаза вспыхнули, хотя огонь в очаге угас, и не было пламени, которое могло бы в них отразиться.

– Это она призвала на нас мантикору?

Голова Манфрида кружилась, а его оружия не было видно.

– Да черт бы его побрал! – Гегель не мог заставить себя не кричать. – Никакая это была не маникора, а треклятый гару, я ж тебе говорил!

– По-французски значит «волк»[12],– вмешалась Николетта. – Не думаю, что так можно назвать Магнуса, разве что метафорически.

– Заткнись! – В висках у Гегеля пульсировала боль. – Просто рот закрой!

Все трое замолчали. Манфрид сумел, опираясь на стену, подняться, но его колени дрожали. Николетта продолжала сидеть, глядя на Гегеля, который отступил еще на шаг и схватил брата за плечо.

– Что случилось? – прошипел Манфрид на их личном говоре.

– Ведьма, – так же ответил Гегель.

– Это я понял, но какого черта мы делаем в ее доме?

– Ты захворал, я тебя сюда притащил. Она тебя вылечила.

– Не хочу с тобой спорить, но это дело все-таки доброе.

Манфрид выглянул из-за плеча Гегеля, чтобы рассмотреть ведьму.

– Я заплатил, – ответил Гегель и невольно содрогнулся. – Ничего доброго в том не было.

Во время этого разговора Николетта внимательно наблюдала за братьями, склонив голову набок, точно любопытное животное. Теперь она улыбнулась и снова откинулась на спинку кресла. Далось не сразу, но теперь она разобралась.

– Так если она ведьма, чего ты ждешь? Руби ее, пока она нас не заколдовала!

Манфрид замотал головой, пытаясь вытрясти сонный морок.

– Так чего же ты ждешь, Гегель? – спросила ведьма на том же неповторимом жаргоне.

Оба Гроссбарта потрясенно уставились на нее, ведь прежде никто не мог разгадать их шифр.

– Быть может, Манфрид, твой брат – человек слова? – еще шире ухмыльнулась ведьма.

– Не знаю, какое слово дал мой брат, но всякое наше слово мы можем забрать обратно. И оно точно не касается еретиков и ведьм, – выпалил в ответ Манфрид и добавил, уже не пытаясь скрываться: – Бей ее, Гегель!

Гегель двинулся вперед, несмотря на звон в ушах и холодок во всех иных частях тела, который самым серьезным образом предостерегал его от такого шага.

– Нарушишь свое слово, Гегель, и я нарушу свое, – бросила ведьма, наклонившись вперед в кресле.

Гегель замер, точно ребенок, который собирается с духом, прежде чем нырнуть в ледяную воду. Манфрид задержал дыхание, не понимая нерешительности брата. Может, его опутали какими-то чарами?

– Зачем ты нас лечила, если эта тварь в лесу – твой муж? – спросил Гегель.

– Муж?! – ахнул Манфрид и сполз обратно на пол.

– Что бы ни случилось со мной или с ним – это Ее воля, – тихо проговорила Николетта.

– Верные слова, – прохрипел с пола Манфрид. – Ну, хоть Святую Деву она почитает.

От хохота Николетты у братьев заболели уши.

– Воля Гекаты, Гроссбарты! Единственной истинно достойной госпожи.

– Ересь, – застонал Манфрид, который чуть не лишился чувств от потрясения. – Быстрее, брат, быстрее!

– Гекаты? – повторил Гегель, которому имя показалось знакомым.

– Ее имя я услыхала как шепот во сне еще в юности. Самостоятельно постигала Ее ремесло, но двадцать лет назад в наш дом пришел путник. Путник, которого убоялся даже Магнус. Он обучил меня тому, до чего я не дошла своим умом, а даже этого, уж поверь, хватило бы на многие и многие книги.

В ее голосе послышался тот же добродушный тон, что и ночью, когда ведьма рассказывала свою историю, а ее глаза подернулись радостной поволокой ностальгии.

– Сам Дьявол, – прохрипел Манфрид, у которого световые пятна поплыли перед глазами. – К ней приходил сам Дьявол!

И он снова потерял сознание. Гегель не мог пошевелиться. Впоследствии он объяснял это колдовскими чарами, хотя на самом деле он был просто слишком напуган и мог только таращиться на ведьму.

– Нет, не сам Дьявол, – вздохнула Николетта. – И даже не какой-нибудь рядовой черт. Образованный человек, в некотором роде, ученый. Он провел с нами всю зиму. Я кое-что понимала в крестьянском труде, а Магнус охотился, конечно, но голод всегда дышит в спину, если аппетит у тебя внушительный. Он не только принес нам необычные семена с Востока, но и научил меня готовить себе еду, а также прорицать будущее, проклинать и творить всяческую ворожбу, которую запрещает Церковь.

– Мы… – Гегель сглотнул. – Нам нужно…

– Уйдете, когда я скажу. Я солгала. Я вас вылечила не по Ее воле, а по своей собственной. Рано или поздно вы умрете, Гроссбарты, и смерть ваша будет ужасной.

Манфрид это услышал и вернулся в сознание, к разговору, будто и не отсутствовал:

– Да, ведьма, все умрут, но мы потом вознесемся. Может, и не сразу у нас это получится, но ты от судьбы не уйдешь. Будешь гореть в огне на все времена, когда мы давно отплатим за все свои прегрешения.

– Ни в этом мире, ни в том я уж точно не собираюсь вступать в теологический диспут с двумя такими образованными и благочестивыми марионитами[13], как вы. Если бы я вас убила сейчас, даже очень медленно и мучительно, вы, дурни, цеплялись бы за свою веру, и лишили бы меня награды.

– Еще как! – фыркнул Манфрид, пытаясь справиться со световыми пятнами.

– Сними-ка вон тот мешок, Гегель, – устало сказала ведьма, указав на верхнюю полку.

Гроссбарт подчинился, убеждая себя, что руководствуется исключительно любопытством. Мешок оказался тяжелым и бесформенным на ощупь, будто его наполнили гравием. Гегель протянул его старухе, пока меч дрожал в другой руке.

Покачав головой, ведьма прищурилась:

– Загляни внутрь.

Развязав веревку на горловине, Гегель заглянул. Нахмурился и присмотрелся. Манфрид вновь с трудом встал и тоже бросил взгляд в мешок.

– Что это? – прошептал Гегель и побледнел так, что его лицо стало белее молока.

– Зубы? – проговорил Манфрид, вытаскивая пригоршню из мешка.

– …моих детей, – вздохнула ведьма.

Манфрид резко отбросил зубы прочь и вытер руку о рубаху.

– Бей ее! – завопил он, но тут же сам упал на брата, который выронил мешок и подхватил его.

– Голодные времена, – проговорила старуха, и в ее глазах, кажется, заблестели слезы, но в комнатке было слишком темно, чтобы братья могли быть уверены в этом. – Ранней весной бросить семя, чтоб они народились перед первыми снегопадами. Тогда на зиму у нас будет молоко и немного мяса.

Меч качнулся в пальцах Гегеля, задевая острием зубы на полу. Манфрид с силой сжал плечо брата, изо всех сил стараясь не упасть. Николетта хрустнула костяшками и зевнула.

– Первые пометы нам здорово помогли, но худые времена куда чаще сменяются худшими, чем лучшими. После первых нескольких родов я перестала приносить их регулярно, так что вообще чудо, что мы кое-как выживали, пока он не пришел. Да, он научил меня, печь хлеб куда быстрее, хоть и труднее. К тому же они растут и поправляются куда быстрее. Вкус, конечно, на любителя, и я не хочу ни в чем обвинять Магнуса, но… это ведь чистый инстинкт, наверное. Женщины хотят деток, вот и все. Вырастить, конечно, а не… Так что, если бы Магнус сумел вас загнать, мы бы хорошо ели всю зиму. Зато теперь я смогу получить то, чего он мне не давал, пусть и не по своей вине.

– Уф.

Язык отказывался шевелиться во рту у Гегеля, но Манфрида эта беда не коснулась. Его подводило все остальное тело. Осыпая проклятьями детоедную блудодейную дьяволопоклонницу и ведьму, он сполз по боку брата, но даже с пола продолжал свою диатрибу.

Гегель пялился на раздувшийся живот Николетты, который и вполовину таким огромным не был, когда она начала свой рассказ вчера вечером. «Это от зверя, – подумал он, – с колдовством или без, но она понесла наверняка от зверя. Смилуйся, Дева Мария».

– Быстро растут, силу набирают, – ведьма подмигнула Гегелю, от чего у того подкосились колени.

Гроссбарт оперся о стену, а его брат наконец выдохся, и поток проклятий иссяк.

– Отмщенье свершат не мои руки, но те, что сейчас растут. Вы все потеряете, Гроссбарты, и будете знать, что я приложила руку ко всякому несчастью, которое вас постигнет. Всякого пса, который вас укусит, всякого убийцу, который вас ранит, всякого мужчину и всякую женщину, которые обратятся против вас, я увижу в морозных рисунках, и в полете птиц, и во снах. Мои глаза увидят, как почернеют ваши души, ослабнут тела, и я охотно окажу любую возможную помощь вашим врагам. Я могла бы убить вас, когда вы только пришли к моему дому, но сдержалась и рада этому. Ибо ваша погибель войдет в легенды.

Услышав эти слова, братья Гроссбарт сразу опознали в них проклятье. Не сводя с ведьмы глаз, Гегель помог брату встать на ноги. Манфрид больше не давил на брата, но ухватил крупное полено, лежавшее у потухшего очага. Праведный гнев придал ему сил, и, толкнув в бок Гегеля, он занес свое оружие.

– Выбора ты нам не оставила, – рявкнул Манфрид. – Я много кого прикончил, но тебя убью с особой радостью.

Он шагнул к Николетте, однако Гегель удержал его.

– Нет, брат, она опасна, – сказал Гегель.

– Да что может ведьма, кроме как проклясть человека? Она нас уже прокляла, и думаю, кажется, я знаю, как это проклятье снять.

Манфрид сбросил руку брата со своего плеча, а Николетта откинулась на спинку кресла и что-то пробормотала.

Манфрид взмахнул поленом, но мешок зубов подпрыгнул с пола, как живой, и врезался Гроссбарту в челюсть. Удар сбил его с ног, так что Манфрид растянулся на земле рядом с креслом. Подняв глаза, он осознал, что светлые пятнышки, которые он сперва принял за огоньки, предшествующие обмороку, – сотни мелких зубов, которые вертятся в воздухе. Один-единственный крошечный зубик оторвался от основного вихря и врезался, глубоко вошел в земляной пол рядом с лицом Манфрида. Он прикрыл глаза руками и принялся громко молиться; молился до тех пор, пока не услышал, как зубы со стуком осыпались на пол. У Гегеля закружилась голова, он словно примерз к месту, а как только зубы упали, его стошнило на холодные угли в очаге.

– Теперь проваливайте из моего дома, пока я с вас шкуру не спустила и наизнанку не вывернула! – приказала ведьма, вновь удобно располагаясь в кресле.

– Храни нас Дева Мария, – прошептал Гегель, вставляя меч в ножны.

Манфрид осторожно взглянул поверх локтя. Он по-прежнему полагал, что пришел их конец. Гегель помог ему встать, и братья принялись вслепую шарить по полу, пытаясь собрать свое снаряжение, не отрывая при этом глаз от Николетты.

Манфрид смахнул рассыпанные зубы со своего мешка и забросил его на плечи. Все тело болело, топор и булава показались куда тяжелее, чем прежде. Поскольку сам он не знал, что произошло с того момента, как он уснул несколько дней назад, пришлось положиться на то, что брат знает, что делает.

Гегель, разумеется, не знал, но подозревал, что если он еще немного времени проведет в обществе Николетты, наверняка сойдет с ума. Помогая пошатывающемуся брату добраться до двери, он в последний раз злобно посмотрел на ведьму. Похоже, пути колдовства были совершенно неисповедимы. Голод подавил страх, и на пороге Гроссбарт обернулся.

– А вот мясо… – начал Гегель.

– Вон, – устало приказала ведьма.

– Или вот медовуха…

– Вон!

Старуха вскочила, обвиняющее выставив вперед раздувшийся живот.

– Да уходим-уходим, – проворчал Гегель, откидывая щеколду.

– Но перед этим… – добавил Манфрид, повернулся и сплюнул.

– Да к черту это все.

Гегель начал выталкивать брата наружу, но Манфрид уперся.

– Слушай внимательно, ведьма! – брызгая слюной выкрикнул Манфрид, продолжая бороться с братом в дверях. – Ты, может, нас и прокляла, но мы тебя проклянем в ответ. Мы твоего мужа-зверя уже убили, и ты сама в этой выгребной яме подохнешь. И мы-то умрем, как надлежит всем истинно верующим, но не раньше, чем тебя уволокут в бездну, а души детей твоих будут выть тебе в уши, и, так или иначе, последнее, что ты увидишь, – это как мы смеемся. Поздно тебе каяться, в огне будешь гореть. А когда мы покончим с арабами, вернемся, чтобы на твои кости помочиться, гнусная ты…

Гегель наконец вытолкнул брата наружу и захлопнул дверь как раз вовремя, чтобы защититься от метнувшейся к ним дюжины острых зубов.

– Давай дом сожжем!

Манфрид ринулся было обратно к хижине, но Гегель сбил его с ног и остановился над братом, хватая ртом воздух и выпучив глаза.

– Дурачина, ты же самого Дьявола накликаешь! – взорвался Гегель.

– А ты думаешь, у тебя душа такая чистая, чтоб сохранить жизнь ведьме?

Манфрид поднялся на ноги и смерил брата испепеляющим взглядом.

– Мы вернемся, чтобы отомстить, клянусь! А пока надо уходить, прежде чем она не подумала хорошенько и не решила нас прикончить здесь и сейчас.

Оглянувшись по сторонам, Манфрид кивнул. Он едва снова не потерял сознание, а у ведьмы и вправду были свои хитрости. Так что, может, летающие зубы – не самое страшное, что их ждет.

Братья стояли в неряшливо распаханном поле на краю леса, по обе стороны к небу вздымались горы, а хижина примостилась у отвесного склона, который протянулся от пика к пику, перегородив долину. Гегель направился к одному из скатов, петляя между редко растущими деревьями.

– Может, вернуться к Коню и забрать немного мяса? – поинтересовался Манфрид, шагая за братом прочь от леса и покосившейся лачуги.

– Нет уж! Даже если кости дочиста не обглодали, нам будет трудновато его найти. Лес слишком большой.

– А что мы будем есть?

– Я положил нам в мешки немного мяса. Но бо́льшую часть потерял, потому что шкура развернулась, когда я тебя волок по лесу. Остальное у ведьмы осталось. Зато в бурдюках полно воды.

Гегель стал карабкаться по скату наверх.

Манфрид медленно взбирался следом за ним, ненатянутый арбалет подпрыгивал у него на спине. Время от времени Гегель останавливался и ждал, пока брат нагонит его. Через час они выбрались наверх: гряда остановила наступление леса и протянулась прямо к ближайшему пику. Оба Гроссбарта посмотрели сверху на долину и сплюнули.

Молча спускаясь по противоположному склону, братья разглядывали сплошной горный хребет. Кое-где виднелись деревья, но они не росли так густо, как в лесу ведьмы. Манфрид несколько раз поскальзывался и падал, потом лежал на камнях и смотрел в серое небо, пока Гегель не подходил, чтобы помочь ему подняться. Он чувствовал сильную слабость, и, хоть они делали многочисленные привалы, повалился на землю задолго до заката и уже не смог идти дальше.

Братья карабкались по гряде, усыпанной валунами, там, где позволял резкий ветер; виднелись лоскутки снега. Гегель помог брату забраться в углубление между двумя огромными камнями, там они разбили лагерь. Манфрид кашлял и хрипло дышал, так что Гегель закутал его в одеяло и набрал около соседних деревьев столько валежника, чтобы хватило на ночь. Затем он попытался заложить щель между валунами мелкими булыжниками, но от резкого ветра это плохо помогло.

Набрав снега в котелок, Гегель принялся за готовку и к закату стушил приличную порцию конины. Манфрид проспал бо́льшую часть ночи, так что Гегелю пришлось забираться к нему под одеяло. Много раз за эту ночь Гегель с тоской вспоминал тепло и безветрие их вчерашнего убежища, но потом приходил образ оседлавшей его ведьмы, и Гегель еле сдерживал слезы.

Утро покрыло их бороды инеем, а примерно через час после того, как братья вышли в путь, повалил снег. Оба размышляли о встрече с ведьмой. Манфрид смотрел в спину брату и гадал, что случилось, пока он валялся в лихорадке. Гегель пытался сосредоточиться на окружающем ландшафте, чтобы выбросить из головы воспоминания о мерзости ведьмы.

– Ты знал, что она ведьма, и все равно позволил ей ко мне прикоснуться? – возмущенно спросил Манфрид, когда они сели перекусить, глядя вниз, на пройденный за утро отрезок склона.

– Выбора не было особо, – ответил Гегель.

– Мог бы укрепиться в вере, положиться на Деву Марию, а не на какую-то еретичку.

– Да ну? Ты пятнами покрылся и до утра не дотянул бы.

– Выходит, ты рискнул моей душой, чтоб только спасти мою плоть?

– Только я рисковал своей душой. Мог бы хоть спасибо сказать, неблагодарная ты манда!

Гегель откусил большой кусок полусырой конины.

– Послушай, братец, – сказал Манфрид отеческим тоном. – Я на тебя не злюсь, просто говорю, что тебе стоило проявить немного больше разборчивости в том, с кем ты дела заводишь. Я уверен, что намерения у тебя были правильные, и на сей раз нам повезло, что оба остались в живых. Но в другой раз…

– В другой раз оставлю тебя на поживу воронью! – огрызнулся Гегель. – Ты понятия не имеешь, что́ я ради тебя сделал, а ведешь себя так, будто я тебе в бороду насрал. Вот уж брат так брат!

– Из-за тебя нас прокляли, Гегель!

– И что с того? Боишься, что не сможем снять проклятье? Не в первый раз нам кто-то пожелал смерти.

– Верно, но когда проклинает ведьма – это другое дело. Зачем она вообще нас вылечила? Сам понимаешь, вся эта чепуха, мол, потом с вами разделаюсь, ни гроша не стоит.

Гегель побледнел и отложил мясо:

– Пора выдвигаться.

– А какая была цена? – тихо спросил Манфрид. – Не душа же твоя? Не душа ведь?

– Сам не знаю, – дрожащим голосом прошептал Гегель. – Надеюсь, что нет. Просто помни, что ты умер бы, если бы я не сделал того, что сделал.

И он зашагал прочь, а Манфрид быстро собрал вещи и поспешил следом.

Нагнав брата, он хлопнул Гегеля по плечу:

– Я не забуду. Просто теперь нужно быть поосторожнее, раз уж нас прокляли. Но мы от всякой скверны очистимся своей праведностью и благочестием.

– Ага. Точно. Осторожнее.

Гегель сомневался, что кто-нибудь, кроме, разве что, самой Девы Марии, сможет очистить его от греха. Он помнил тепло ее тела, как в порыве страсти называл ее Марией и обещал ей свою верность. Всякий раз, как он об этом думал, кишки в животе словно затягивались в тугой узел. Ведь это было единственное деяние во всей его черной жизни, в котором Гегель и правда раскаивался.

Ветер высушил пот, но холод никуда не делся, так что братья начинали стучать зубами всякий раз, когда останавливались, чтобы осмотреть местность. Несколько часов спустя они оказались на склоне горы, как две капли воды похожем на несколько предыдущих, но Манфрид верил, что брат не водит их кругами. Гегель не был в этом уверен и нервно жевал бороду, пока они не выбрались на гребень, откуда стало видно, что Гроссбарты не заблудились – за грядой, которую они преодолели, открывалось глубокое ущелье. А по следующей горе, точно вровень с тем местом, где они стояли, змеилась наезженная дорога. Гегель дрожал от счастья, а Манфрид продемонстрировал степень своего исцеления тем, что пустился в пляс на каменистом склоне.

Дорога тянулась без конца, но, в отличие от первой части их похода на юг, следующая неделя пути по настоящей дороге наполнила братьев надеждами на добрую удачу. Эта дорога (хоть ее давно не чинили) шириной и гладкостью превосходила ту, по которой Гроссбарты начали странствие. Оба горько сожалели об утрате Коня и телеги, но благоразумно избегали обсуждать тающие запасы продовольствия. Даже Манфриду пришлось признать, что встреча с ведьмой и ее мужем стала для братьев поворотной точкой.

– А значит, в Ее глазах мы поступаем правильно, – заключил на восьмой день Манфрид. – Если не сойдем с пути праведного, начнем чистить арабские замки-гробницы еще до Пасхи.

– Думаешь? – переспросил Гегель. – Кстати, далеко нам до этого Гипта?

– Знать не знаю, да и знать не хочу. Если будем следовать Ее воле, доберемся рано или поздно. А еще, наверное, разбогатеем по дороге.

– Похоже на то, – согласился Гегель.

– А если б мы сожгли ту ведьму, как я предлагал, уже, глядишь, нашли бы парочку отличных лошадок, груженных трюфелями.

– Может, еще найдем, – отозвался Гегель, которому образ сочных грибов напомнил, что у них скоро закончится конина – через несколько дней, в лучшем случае.

– Муж, говоришь? Выходит, она тебе сказала, что он был человеком, прежде чем стать чудищем?

Манфрид до сих пор не мог поверить, что их лесной враг не был мантикорой.

– Ага. Чудну́ю историю она рассказала. Учти, я там чуток подремал в скучных местах, но скоро все очень странно повернулось.

– Жалко, что я не слышал.

– Да не о чем жалеть. Печальная история. Она раньше была красивой девушкой, и честной, и любила Деву Марию всем сердцем. Из такой женщины вышла бы достойная жена.

– А ты это откуда знаешь?

– Сама мне сказала.

Манфрид фыркнул:

– Ну да, давай еще верить всему, что ведьма говорит.

– А я не сказал, что во все поверил.

– Но думаешь, она была красоткой? Правда? Вообрази ее молодой, и все равно на ней будет скверна ереси. Не бывает красивых ведьм.

За эти дни Гегель не раз пытался отделить одну часть воспоминаний от других. Молча все обдумывал и почти преуспел. Но всякий раз его братец открывал рот и говорил что-то вроде:

– Нет уж! Эта ведьма сношалась со своим зверолюдом, и часто сношалась. А потом ела детишек, которые от того народились. Вообрази, как эта стылая карга враскоряку…

Гегель согнулся пополам, и его стошнило так, что сфинктер свело судорогой. Манфрид отпрыгнул от потока блевотины и заливисто расхохотался. Гегель бросил на него злобный взгляд слезящихся глаз.

– Что, не пошла конина впрок?

– Это все твой грязный язык! Кому придет в голову воображать такое?

Гегель сплюнул, но не смог избавиться от воспоминания о ее вкусе.

– Да я же просто сказал.

– Не говори.

– Это что такое?

– А?

Гегель вытер рот и посмотрел туда же, куда глядел брат. Дорога изгибалась по склонам, так что лишь некоторые ее сегменты были видны с этого места длинной горной гряды. Но позади Гроссбартов, на предыдущей горе, по дороге двигалось что-то большое и черное. Двигалось быстро, но Гегель сумел разглядеть фургон и упряжку лошадей, которые шли уверенной рысью. Манфрид прищурился:

– Что-то я не…

– Это наши лошадки, вот что! – воскликнул Гегель и ударил брата своей широкополой шляпой.

– Да ну?

– Ну да!

– Зачем они поехали в горы посреди зимы?

– А мы сюда зачем пришли? За тем же! А теперь – за дело.

Гегель поспешил к ближайшему валуну у обочины дороги.

– Хорошо, что вовремя приметили, – добавил Манфрид и тоже принялся за работу.

Каждый взялся выламывать камень со своей стороны: Манфрид – топором, Гегель – киркой. Каждые несколько минут они останавливались и наваливались вместе, но камень не поддавался. Братьями овладело отчаяние, но чем глубже они закапывались, тем глубже в склон горы уходил проклятый валун.

– Слушай, – пропыхтел Гегель, – нужно то мертвое дерево сюда приволочь и клином вогнать под камень.

– Какое дерево?

– Ну, мертвое дерево наверху, на склоне, чуть позади на дороге. Если поспешим, дотащим его сюда, прежде чем… – Гегель вдруг замолк, увидев блеск в глазах Манфрида, и резко изменил свой план. – Или можно просто бросить ствол поперек дороги и не возиться с валуном.

Манфрид медленно кивнул, продолжая прожигать брата взглядом.

Только братья успели вернуться к упавшему дереву, взобраться наверх и скатить его по склону, послышался стук копыт. Гроссбарты уложили ствол поперек дороги и принялись ждать, а когда Гегель приметил фургон на повороте, оба нагнулись и сделали вид, будто старое сухое дерево неимоверно тяжелое и неподъемное. Фургон замедлил ход, а затем вовсе остановился. Двое мужчин спрыгнули с облучка позади повозки, обменялись несколькими словами с возницей и двинулись к Гроссбартам с арбалетами в руках. Увидев это, братья быстро извлекли собственные, уже взведенные арбалеты, спрятанные за стволом мертвого дерева.

– А ну, стой! – крикнул Гегель, когда мужчины подошли на расстояние выстрела.

– Почему это? – спросил тот из них, что был побольше.

– Увидели, что вы едете, и решили подсобить да убрать его с дороги! – заорал Манфрид.

– Почему арбалет? – спросил тот же незнакомец.

– А у вас арбалеты почему? – парировал Гегель.

– Что? – незнакомец приставил руку к уху.

– Подходите, – разрешил Манфрид, – мы вас тоже не слышим.

Путешественники с опаской приблизились к ухмыляющимся Гроссбартам. Когда они подошли настолько близко, что смогли разглядеть бородатые физиономии братьев, незнакомцы остановились. Возница крикнул что-то, но ни тот ни другой не обратили на его слова внимания.

– Что вы здесь делаете? – спросил первый незнакомец, который мог похвастаться тонкими усами, такими же черными, как и его волосы, а также шевелюра его спутника.

– То же, что и вы, – парировал Гегель.

– Тогда, – заявил Усатый, – убирайте это дерево и уйдите с пути. Мы поедем своей дорогой, а вы – своей.

– Ну уж нет, – возмутился Манфрид, – это нечестно.

– Почему? – спросил Усатый.

– Мы потеем, стараемся убрать этот ствол, а вы даже подвезти усталых путников не предлагаете? – поинтересовался Гегель.

Второй незнакомец сказал что-то Усатому на языке, которого братья не поняли. Усатый ответил на том же наречии, второй путник поднял арбалет и прицелился в Гегеля. Гроссбарты лениво поигрывали своими арбалетами, но каждый вдруг оказался нацелен на одного из путешественников.

– Отойдите, – приказал Усатый, – и мы его сами отодвинем, так что вам не придется потеть.

– Честь по чести, – ответил Гегель и тут же пожалел, что повторил выражение Николетты.

Братья отступили, и оба путешественника подошли ближе. Они задержались, оглядели бревно. Хоть оно и прогнило, но все равно убрать ствол так, не отложив оружие, они не могли. Все это время Гроссбарты приветливо им улыбались. Путешественники снова обменялись непонятными словами, злобно поглядывая на братьев.

– Ваша взяла, – сказал Усатый, который теперь сам заулыбался, – вы его убирайте, а мы вас подвезем.

– А что вам помешает нас пристрелить, как только мы отложим арбалеты? – спросил Манфрид.

– То же, что помешает вам, если мы так поступим, – огрызнулся Усатый.

– Праведная христианская добродетель? – уточнил Гегель, но опускать оружие и не думал.

– Да, – коротко ответил Усатый.

– Не лепится, – возразил Манфрид. – Мы – благочестивые пилигримы, на что указывают наши Пресвятые Девы. – Он потряс головой, так что образок запрыгал у него на груди. – А ваши доказательства где?

– Значит так, – сказал Усатый, – это не мой фургон, иначе мы вас с радостью подвезли бы. О, горе, он не мой. И нам платят за то, чтобы никто не влезал в фургон. Нам не платят за перетаскивание бревен. Значит так: это бревно должно отсюда убраться, вы оба тоже.

– Ну так убирай, – предложил Гегель.

Улыбка Усатого померкла, и он снова переговорил со своим соотечественником. Оба начали пятиться, удаляясь от Гроссбартов.

– Мы обсудим все с возницей, – сообщил Усатый.

– Давно пора! – заорал Гегель, присаживаясь на поваленное дерево.

– Нужно было пристрелить этих неверных, когда они начали врать, – проворчал Манфрид.

– А откуда ты знаешь, что они неверные?

– Видишь, какие у того усы? А другой явно чужеземец. Ну, и когда я потребовал от них подтверждения веры, они ничего не показали.

– Это ничего не значит. Опять ты все переусложнил, – вздохнул Гегель.

– А почему еще они не хотят нас подвезти?

– Наверное, потому, что мы им ничего не предложили.

– Святым людям платить не надо. Во всяком случае, собратьям-христианам.

– А ты заделался святым человеком? – фыркнул Гегель.

– Оба мы такие. Убили ведь черта.

– Это был не черт, а треклятый человек, которого превратили в чудище.

– Без разницы, – заявил Манфрид.

– Большая разница!

– Ты смотри, не богохульствуй.

Гегель оживился:

– Они возвращаются.

Более того, следом за ними ехал фургон. Второй незнакомец сидел на козлах рядом с возницей. Усатый пошел вперед, широко улыбаясь, но арбалет направил на Гегеля.

– Ваша взяла, – сказал Усатый. – Уберите бревно, дайте пару монет, и мы все поедем нашей дорогой, но вы сойдете в ближайшем городке. Так?

Гегель начал было отвечать, но Манфрид врезал ему локтем по ребрам и перехватил инициативу:

– Вполне справедливо. Мы вам отдадим все деньги, как только приедем.

– Деньги вперед, – Усатый непоколебимо стоял на своем.

– Неизвестно, честные вы люди или нет, поэтому заплатим, когда приедем, – поддержал брата Гегель.

– Про вас это тоже неизвестно. Деньги вперед, – отрезал Усатый.

– Эй, ты, – обратился к вознице Манфрид. – Мы тебе все отдадим, когда доберемся до города, но не раньше. Договорились?

– Значит… – начал было Усатый, но возница перебил его резким потоком иноземных слов, а затем посмотрел на Гроссбартов.

Он был с ними приблизительно одного возраста, кроме маслянистых черных волос мог похвастаться совсем тоненькими усиками и носил более богатую одежду, чем остальные.

– Вы не разбойники на разбое, так? – с рубленым акцентом спросил возница.

– Точно, – улыбнулся Гегель.

– Тогда даю слово христианина, что можете с нами ехать без опаски. Если вы так же поклянетесь, договоримся.

Возница тоже выдавил из себя улыбку.

– Даем слово, – хором заявили братья.

– Тогда уберите это бревно и всякое иное препятствие, которое нам может встретиться, никакой иной платы не требуется.

Возница расправил фестоны по краю своего шаперона[14].

Охранники вернулись к задней части фургона, бросая злобные взгляды на Гроссбартов. Манфрид не выпускал арбалет из рук, пока Гегель приподнял один конец бревна и откатил его в сторону. Как только он поднял свое оружие, оба Гроссбарта уперлись в ствол ногами и столкнули его с обочины. Глядя, как он набрал скорость, покатился и разбился о валун ниже по склону, оба задумались, как в будущем подходить к чужим фургонам, учитывая, какие трудности возникли из-за желания прокатиться на этом.

Братья попытались забраться внутрь фургона, но все трое заорали на них и приказали садиться на козлы, внутрь даже не заглядывать. Засунув свои вонючие мешки под парусиновый навес позади козел, они заняли свои места – по одному Гроссбарту с каждой стороны от возницы и другого иноземного охранника. Усатый был внутри либо на заднем сиденье.

С отчаянно трясущегося фургона открывался отличный вид на утесы и провалы в стороне от дороги, и чем дольше тянулся день, тем глубже становились пропасти. Дорога вилась по склонам и уходила все выше в горы, так что снег, ветер и мутное небо проморозили братьев до костей. Всюду, где дорогу перекрывал обвал или осыпь, они спускались с козел и убирали преграду, однако эти перерывы случались нечасто. Ехали они не слишком быстро, но все равно преодолели куда большее расстояние, чем братья смогли бы осилить до заката пешими. Возница остановил фургон на лесистой луговине над дорогой.

Гроссбарты развели собственный костер чуть дальше по дороге, чтобы их новые друзья не вздумали удрать по темноте. Дежурили по очереди, и, когда Гегелю показалось, что у него чешутся уши, он начал громко заряжать арбалет. Затем услышал шаги, удалявшиеся в сторону костра чужеземцев, и вернулся к тушеному костному мозгу.

Следующий день прошел примерно так же, как и следующий за ним – только припасы и порции Гроссбартов таяли с каждой трапезой. Во время ночных дежурств ни одно животное не посмело подойти к их костру, так что рычали и ворчали в нем только пустые животы братьев. Третье утро так толком и не пришло, все замело густым снегом, было видно только дорогу перед конями. Гроссбарты обсудили на своем братском наречии преимущества и недостатки решения бросить фургон. Ведь идут они с той же скоростью, но не нужно волноваться, как бы не упасть в пропасть, если кони где-то оступятся.

Повозка катилась сквозь густую метель, от спин лошадей поднимался пар, в бородах Гроссбартов замерзли сопли. Только утесы, возвышавшиеся с одной стороны, и провалы с другой позволяли определить, где проходит дорога. Все молчали, слова примерзли к губам. Ехали медленно. Гегель почуял в снегу что-то зловещее, жуткое – где-то впереди на дороге. Он сказал об этом брату, который кивнул и зарядил оба арбалета. Нападения, в котором был уверен Гегель, не произошло, а через несколько часов чужеземцы вдруг подняли торжествующий крик.

Усатый спрыгнул с облучка сзади и побежал рядом с неспешным фургоном; другой охранник соскочил на землю, как только кони остановились. Гегеля мутило, пот замерзал у него на лбу и губах. Надо было бежать, но единственным выходом являлась белесая пустота, раскинувшаяся во все стороны, даже утесы успели в ней раствориться. Так что Гегель просто стал молиться, умоляя Деву Марию избавить его от неистового чувства тревоги.

– Открывайте! – завопил Усатый, а его приятель закричал, видимо, то же самое, но на своем непонятном языке.

Сквозь метель Гроссбарты различили высокую тень. Судья по стуку, где-то впереди были двери амбара или другие ворота. Охранники еще несколько минут продолжали кричать, но никакого ответа не получили. Наскоро переговорив с дрожавшим на козлах возницей, оба скрылись в снегу. Братья подвинулись ближе к вознице и взяли арбалеты наизготовку.

– Куда они ушли? – спросил Манфрид.

– Открыть ворота, – промямлил возница. По его задубевшей коже было видно, что такая погода ему совсем не по нраву.

– А где мы? – уточнил Манфрид.

– В Трусберге, – ответил возница. – Мы тут проезжали несколько недель назад, так что нас должны ждать.

– Нелучшее название для города, – проворчал Манфрид.

Гегель не слушал их разговор. Его взгляд метался из стороны в сторону в бесплодных попытках высмотреть источник опасности, которая наверняка пряталась рядом. Гегель был в этом уверен, но не знал, ведьма это, ее муженек вернулся, или еще что похуже.

Спереди послышалось натужное кряхтение, а потом вновь возник Усатый и закричал:

– Помогите нам!

Манфрид поспешил вперед, а Гегель не двинулся с места. Он попытался предупредить брата, но не смог заговорить. Манфрид увидел большие деревянные ворота, в которые уперлись плечами двое охранников, но сугробы мешали створкам разойтись. Все трое пинали их ногами, толкали и вымокли до нитки, прежде чем сумели раскрыть ворота так, чтобы проехал фургон.

Возница хлестнул коней и въехал в город. Гегель прищурился, пытаясь высмотреть хоть какой-то проблеск света. Но в снегу темнели лишь тени зданий и просевших крыш, и ни звука не доносилось из укрытого снежным покрывалом городка. Манфрид забрался обратно на козлы, пока охранники закрывали ворота и ставили на место опорные стойки, иными словами запирали их всех в этом городе.


IX
Трудности трудных людей

Путешественников и Гроссбартов встретили только ветхие дома и сугробы. Кое-где крыши обвалились под весом снега, и лошади едва справлялись с тем, чтобы сдвинуть фургон с места. Они брели по узкой улочке, пока не добрались до большого здания, такого же темного и зловещего, как и прочие, где повернули фургон и подогнали его за угол – к сараю. Усатый и другой охранник повозились с дверью, но сумели ее открыть, и Гроссбарты спрыгнули на землю, чтобы не въезжать на козлах в темное помещение.

Охранники остановились у сарая, потирая руки, но братья сразу опознали в большом строении пивную, казавшуюся брошенной и безлюдной. Они быстро отыскали дверь, обнаружили, что она заперта и заподозрили, что стучать толку нет, но зазубренный меч Гегеля пролез в щель, что позволило братьям, навалившись, сбросить засов. Створка распахнулась, и Гроссбарты ввалились внутрь вместе с небольшим сугробом на плечах.

В темном зале опытные глаза грабителей могил сразу отметили несколько столов и скамей, а когда чуть приспособились, разглядели и большой очаг у дальней стены. Гроссбарты осторожно пошли дальше в потемках, но, как только нашли у задней стены полку с бутылками, принялись за дело. Каждый схватил бутыль и попробовал содержимое: Гегель остался доволен результатом, Манфрид принялся отплевываться мерзким маслом. Каждый из них засунул в свой мешок по бутылке масла и столько бутылок яблочного шнапса, сколько влезло. Только после этого они вернулись к пустующей таверне.

– А где все? – озвучил Манфрид мысли Гегеля.

Гегель еще раз глотнул шнапса, пытаясь утопить в алкоголе свой навязчивый страх. Но стало только хуже. Братья шли вдоль задней стены, пока не наткнулись на незапертую дверь, толчком распахнули ее. Обнаружив, что тьма за порогом стоит непроглядная, Манфрид направился к очагу, чтобы развести огонь, а Гегель стал осматривать остальную часть зала.

Рядом с очагом была приставная лестница, и Гегель вскарабкался по ней, сжимая в одной руке кинжал. Он оказался на просторном чердаке, потолок которого просел под весом снега, особенно там, где навес прикрывал отверстие дымохода. Он разрезал навес и даже немного развеселился, глядя, как маленькая лавина сыплется вниз на ничего не подозревающего Манфрида, и как тот трепыхается в ледяной крупе. Но тревога не улеглась.

Он спустился вниз и принялся разыскивать лучину, а когда нашел, поджег от только что разведенного огня и снова медленно поднялся на чердак. Увы, Гроссбарт ничего там не нашел, кроме заплесневевших одеял, гнилой соломы и вонючего ночного горшка. В зловонии чувствовался не только запах мочи, пота и разложения, но опознать этот призвук Гегель не смог.

Манфрид тоже не сидел сложа руки: сперва слепил снежок с булыжником внутри для своего недотепы-брата, а когда снаряд попал в цель и вызвал возмущенный вскрик, он набрал снега в котелок, бросил сверху остатки конины и повесил его над огнем. Манфрид подтащил к очагу сразу две скамьи и удобно сел, а потом нахмурился, почувствовав сквозняк от двери, когда в таверну вошли остальные трое. Гегель серьезно его напугал, но Манфрид решительно отказывался гадать на пустом месте. В конце концов, дармовая выпивка и укрытие от непогоды – такие дары, к которым не стоит придираться.

Возница и его помощники сгрудились у огня, и вскоре вокруг их сапог на истертом полу разлились небольшие лужи. Гегель спустился с чердака и сел рядом с братом. Все молчали и смотрели на огонь, пока холод и онемение медленно уходили из рук и ног.

– Что-то здесь не так, – произнес возница, вставая и вытаскивая из-под плаща тонкий кинжал.

– Да ну? Правда? – удивился Манфрид, устраиваясь поудобнее и вытягивая ноги поближе к теплу.

– А что, нет?

Возница огляделся по сторонам и взял с полки лучину.

– Он прав, – подал голос Гегель, хотя в тепле его нервы немного успокоились.

– Значит, когда вы здесь в прошлый раз проезжали, тут были люди? – уточнил Манфрид с непоколебимым спокойствием – он ведь бился с демонами и ведьмами, в конце-то концов.

– И много! – сообщил возница, осматривая помещение. – Большой город для горной глуши. Дети играли в снегу.

Усатый добавил что-то на их южном наречии, и возница со вторым охранником дружно кивнули. Возница ответил на том же языке и покосился на дверь. Такой сговор братьям совсем не понравился, особенно подозрительному Гегелю.

– А ну, говорите как положено! – заорал Гегель, вскочив с табурета. – Чтоб мне никакого звериного лопотанья, ясно? Все мы одинаково говорим, а если кто не понимает, его беда.

– Значит так, – ответил Усатый, поднимаясь со скамьи, – люди могли уйти в… в…

– Монастырь, – подсказал возница. – Непонятно только, зачем бы все туда ушли. Судя по домам, по меньшей мере, несколько дней назад…

– Ага, – согласился Манфрид. – Видел, что некоторые наглухо закрыли, как и корчму.

– И тут больше никого нет? – спросил возница. – Ни сзади, ни спереди?

– Ну, – протянул Гегель, – если это перед, то в зад мы не смотрели. Света не было.

Щелкнув зубами, возница зажег свою вымазанную салом лучину:

– Тогда идем со мной.

– Хочешь там все смотреть, валяй, – бросил Манфрид, пробуя свое варево. – А если по пути вдруг найдешь мяса или репы, тащи сюда.

– А я пойду, – решил Гегель и схватился за кирку; ему страшно хотелось вогнать ее острие в источник своего беспокойства.

Остальные двое не шевельнулись, с удвоенным интересом разглядывая лужицы талого снега у себя под ногами. Возница прошипел несколько резких слов по-иностранному, но на этот раз Гегель только улыбнулся. Обвинения в подлой трусости он бы понял на любом языке мира.

– Я – Эннио, – сказал Гегелю возница.

Манфрид расхохотался:

– Он что-что?

– У вас там так детей называют? – уточнил Гегель.

– Да, – резко кивнул Эннио.

– Ни хрена себе, – заключил Гегель.

– А как мне вас именовать? – спросить Эннио.

– Я-то Гегель, а брата моего зовут Манфридом, оба мы Гроссбарты.

– Это, значит, большая правда, – ухмыльнулся Усатый.

– Ты к чему клонишь, волосатый? – воззрился на него Манфрид, но чужеземец только безучастно пялился в ответ.

– Это Альфонсо, – представил спутников Эннио, – и его кузен Джакомо.

Оба посмотрели на братьев безо всякого тепла.

– Аль Понц? – с ухмылкой повторил Манфрид. – То-то он мне сразу понцем показался. Хоть Гегеля спросите, я так сразу и сказал.

– Так и было, – подтвердил Гегель, но думал он о другом.

Гроссбарт и возница подошли к задней двери, Эннио толчком распахнул ее и протянул в темноту лучину. Следом шел Гегель; пот катился по его телу отнюдь не только из-за приятного тепла вокруг. Они прошли по узкому коридору и обнаружили несколько мешков с зерном и бочек с корнеплодами. Еще за одной запертой на засов дверью ярился снежный вихрь, и они ее торопливо закрыли. Три других дверных проема были завешены тканью, за ними оказались гостевые комнаты, в которых лежали только соломенные тюфяки.

Альфонсо и Джакомо приметили полку, на которой оставалось всего несколько бутылок, оба принесли себе по одной к очагу. Манфрид подумал, не убить ли их на месте, но потом принялся корить себя, что не спрятал то, что не влезло к нему в мешок. Из двух охранников Манфрид чуть сильнее ненавидел Альфонсо – за густые черные волосы и усы, и за ямочки на щеках, которые не вязались с плотным телосложением. Не то чтобы ему особенно нравилось резное лицо и руки, а также оливковая кожа Джакомо. Как и большинство мужчин, равно уродливых внутри и снаружи, Манфрид терпеть не мог всех красивых людей на общих основаниях.

– Нашли отличное место, чтоб выспаться, – объявил Гегель, вернувшись в зал.

– Нет. Здесь, Гроссбарты, – твердо сказал Эннио.

– Это почему?

Гегель остановился и повернулся к вознице, по-прежнему сжимая в руках кирку.

– Мы все пятеро будем спать здесь, а она – в других комнатах, – сказал Эннио и нырнул обратно в коридор.

Он добавил что-то на своем родном языке для Альфонсо и Джакомо и скрылся вместе со своей трескучей лучиной.

– Она? – хором переспросили Гроссбарты.

Джакомо побледнел и надолго присосался к бутылке, а Альфонсо что-то пробормотал себе под нос.

– Рассказывай, Понц, – приказал Манфрид.

– Не ваше дело, – буркнул охранник и подвинулся ближе к огню.

Сапог Манфрида выбил из-под Альфонсо табурет, так что чужеземец упал. Он попытался встать, но Манфрид ненавязчиво поднял заряженный арбалет, и его конец уперся итальянцу в гульфик. Оторопевший Джакомо опустил ладонь на рукоять меча, но замер, когда сообразил, что кирка Гегеля вдруг оказалась у него под подбородком, железное острие холодило адамово яблоко.

– Рассказывай, Понц, – улыбнулся Манфрид.

Альфонсо покосился на Джакомо, который принялся орать на него, мол, делай все, что прикажут эти сумасшедшие бандиты. Гроссбарты не одобрили переход на непонятный им язык, и Гегель прижал свой инструмент к горлу Джакомо так, чтобы поранить кожу. От этого чужеземец мгновенно затих, прожигая взглядом кузена. «Потом избавимся от этих иностранных ублюдков», – подумал Альфонсо и исполнил приказ Манфрида.

– Женщина, она… для Алексия Барусса, – проговорил Альфонсо, надеясь, что этого хватит.

Не хватило.

– Это кто такой? – спросил Манфрид и ткнул итальянца арбалетом, так что наконечник поднялся и уперся Альфонсо в дублет.

– Он капо… э-э-э, морской капитан, – промямлил Альфонсо. – В Венеции. Она – его, мы ее для него забрали, везем домой.

– А что она делает в наших краях? – продолжил допрос Манфрид.

– Она была в… – Альфонсо прикусил губу и почти правильно угадал: – В аббатействе. Несколько лет провела в аббатействе в вашей империи, теперь мы ее забрали. Если что-то случится с нами или с ней, он будет вас преследовать до самой вашей смерти и покарает…

– Ага, я понял, – Манфрид опустил оружие. – А теперь заткнись. И лучше вам обоим помнить, что вы обязаны нам жизнью.

Гегель последовал примеру брата, вытер пятнышко крови с плеча Джакомо и снова повесил кирку в петлю на поясе. Джакомо расслабился, прикоснулся к шее и разразился тирадой, обращенной к Альфонсо, который в свою очередь объяснил, что братья явно тронутые луной и с ними нужно соответственно разобраться. Если не сейчас, то потом.

– Выходит, монашка? – спросил брата Гегель.

– Скорее сладкая крошка, которую он хотел припрятать, пока жена умрет или что-то в этом роде. Не сказали, мол, дочь, сестра или еще кто, но мало ли. Понцик-то ушами не вышел, – проворчал Манфрид и осторожно прикоснулся к своему рваному уху.

Когда Эннио вернулся из коридора, он был бледен и дрожал. Альфонсо и Джакомо заговорили разом, но Манфрид врезал Альфонсо по уху, чтоб говорил по-людски или молчал в тряпочку. Эннио сурово взглянул на братьев, но, казалось, его мысли занимало что-то другое. Он поспешил к двери и убедился, что она крепко заперта на засов, а затем подтащил еще одну скамью к огню. Остальные следили за ним во все глаза. Вздохнув, возница отобрал у Альфонсо бутылку.

– Иди, принеси мешок с зерном и свари каши, – устало приказал Эннио.

Альфонсо заворчал, но ушел в темный коридор.

– Гроссбарты, – сказал Эннио, – все вопросы нужно задавать мне, а не моим спутникам, ибо они ничего существенного вам не расскажут.

– Уж не знаю, где тут правда, – бросил Манфрид. – Эта девчонка капитану кто – родня или родню рожать будет?

– Само собой, это не ваше дело, – ответил Эннио и недовольно посмотрел на вернувшегося Альфонсо.

– Может, так, а может, и нет, – проговорил Манфрид, снимая котелок с огня и ставя его на лавку.

Гегель не стал тратить время на споры и просто черпал своей миской всякий раз, когда Манфрид не хлебал прямо из котелка. Три чужеземца сварили и съели свою кашу в завистливом молчании.

Когда мясо и отвар закончились, Гроссбарты посмотрели на кашу. Гегель не столько попросил разрешения, сколько сделал объявление, ее братья доели. Довольные, раздувшиеся Гроссбарты уселись у огня и посасывали свой шнапс. Даже Альфонсо и Джакомо, похоже, забыли о недавнем столкновении, перешептывались и пьяно ухмылялись. После каши братья даже спустили им языковое нарушение. Эннио снова скрылся в коридоре, но вскоре вернулся со свежей изморозью на шапероне и со вздохом уселся на свое место.

– Снег прекратился, – наконец сказал возница, – и луна почти полная, так что все видно.

– Ну, это уже кое-что, иначе ты бы молчал, – вклинился Манфрид.

– Нигде ни огонька, – проговорил Эннио, перекатывая бутылку из ладони в ладонь. – Ничего странного, если бы они все были здесь, но их нет.

– А в монастыре? – спросил Манфрид.

– Черно́. Но его видно в лунном свете. Обычно в монастырях горят огни, особенно если какой-то праздник, торжество или другой повод, чтобы весь город ушел туда.

Эннио отхлебнул из бутылки; судя по шепоту и паузам, Альфонсо переводил для Джакомо.

Алкоголь притупил тревогу Гегеля по поводу этого города, но она терзала его мозг и сердце, так что Гроссбарт молча предался мрачным мыслям. Он знал, что будет дальше, и не хотел слушать. Да и невидимая женщина в задней комнате не давала ему покоя. Гегель хотел взглянуть на нее, проверить, вдруг это поможет. Хоть и подозревал, что не поможет.

– Нам необходимо выйти наружу, постучать в двери на всякий случай, а потом пойдем к монастырю. Даже по снегу, это недалеко.

Эннио поставил свою бутылку на пол и поднялся, глядя на четырех нерешительных спутников. Молчание нарушил Гегель, который расхохотался и удивился, что брат его не поддержал. Взяв себя в руки, он утер глаза:

– Развлекайтесь! Мы с Манфридом проследим, чтоб тут ничего не пропало.

– Гроссбарты, – терпеливо объяснил Эннио, – мы должны выяснить, куда все подевались. Их отсутствие странно. Целый городок не может вдруг исчезнуть беспричинно.

– И что? Какая нам разница, где они? По местным дорогам лошадок нельзя гнать ночью, так что мы тут в лучшем случае до рассвета.

Гегель отхлебнул шнапса, пытаясь припомнить время, когда его еще меньше привлекала идея прогуляться под луной.

– Гегель… – начал Эннио, но Манфрид его перебил:

– Есть тут какой-нибудь князь или граф?

– Нет, – ответил Эннио, но не понял, какое это имеет значение.

– Кто же выстроил этот монастырь? – продолжил Манфрид.

– Он больше похож на форт или крепость, чем на церковь. Возможно, какой-нибудь герцог или граф здесь жил, но это было давным-давно, я полагаю. Иначе сейчас здесь не было бы монахов. Думаешь, кто-то приказал жителям покинуть город? – поинтересовался Эннио, который не мог понять, на что намекает Манфрид.

– Да нет, – отмахнулся тот, – но раз уж вы нам милостиво позволили ехать с вами, я и мой скромный родич будем рады помочь оглядеться в этом городе.

– Какого черта, Манфрид, никуда мы не…

Увидев огонек в глазах брата, Гегель смолк. Знакомое выражение, возникшее на лице Манфрида, подсказало Гегелю ответ, и пьяный восторг в его сердце одолел тревогу. Проклиная свою бестолковость, Гегель сказал:

– Да, ты прав. Некрасиво это было с моей стороны. Не по-христиански.

– Верно говоришь, братец, – пожурил его Манфрид. – Мы здесь, чтоб служить Деве Марии. Она уж точно требует, чтоб мы помогли своим друзьям.

Затем, переключившись на гроссбартский жаргон, он добавил:

– К тому ж монахи чаще бывают приличными людьми, чем всякие священники. В большинстве-то они дерьмо, не спорю, но всегда нужно им помогать, потому что они в ладах с Пресвятой Девой.

Эннио пожал плечами и направился к выходу. Ему хватило ума понять, что, хоть Гроссбарты что-то задумали, он ничего не может с ними поделать. С другой стороны, если бы братья замыслили убийство, Альфонсо и Джакомо уже были бы мертвы, а самого Эннио они прикончили бы без лишних разговоров. Кузенов слегка задело, что их оставили, но они точно не хотели иметь дела с Гроссбартами в опустевшем городе и под полной луной.

Ни снегопад, ни ветер не мешали спутникам, но холод быстро пробрался им в бороды. Они взяли с собой лучины, но пока не доставали их из-за пояса, потому что чистый лунный свет поблескивал на снегу. Всякий раз, когда Эннио поднимал крик или стучал в дверь, Гроссбартам приходилось подавлять желание пристукнуть этого идиота. Городок состоял едва ли из дюжины строений, расположенных по обеим сторонам дороги, но сугробы намело по колено, так что шли они не очень быстро. Высокая каменная стена, окружавшая дома, заканчивалась на другом конце еще одними деревянными воротами, но спутники решили не возиться и не открывать их, а забраться наверх по забытой лесенке и спрыгнуть с другой стороны.

Здесь дорога огибала выступ на склоне горы, так что они уже могли разглядеть силуэт монастыря, находившегося за несколькими петлями дороги. Все молча пробирались через снеговые заносы, прошли последний поворот и свернули на тропу, которая вела к черной громадине. Дорога уходила вниз с той стороны, что нависала над городом, а луна светила так ярко, что можно было разглядеть пивную, городские стены и за ними – горы, оставшиеся позади.

Слева от них стена монастыря упиралась в скалу, уходившую в черноту неба, поэтому с этой стороны другие укрепления не требовались, а справа стена огибала низинку на конце естественного выступа и закрывала раскинувшийся внизу Трусберг. Крепость примыкала к отвесному обрыву; большой зазор между правым краем строения и внешней стеной указывал на то, что монастырские владения не ограничивались центральной цитаделью. Не обращая внимания на деревянные постройки у стены, Эннио шагнул вперед и сложил руки рупором, чтобы позвать монахов, когда Гегель вдруг ударил его в ухо.

– Пасть не разевай, – прошипел Гегель.

– Где погост? – прошептал Манфрид.

– А? – Эннио недоуменно переводил взгляд с одного Гроссбарта на другого.

– Кладбище, – пояснил Гегель. – Костница? Цимитер? Где хоронят? Ну, как земля горшечника, только с памятниками.

– Некрополь? – Карие глаза Эннио резко сузились. – Какое у вас там дело?

– Какое надо, – огрызнулся Манфрид.

– Но что мы можем найти в подобном месте? – с содроганием спросил Эннио.

– На все вопросы найдешь ответы в могиле, – глубокомысленно проронил Гегель.

– Я не знаю, где некрополь, – сказал Эннио. – Если когда-то это был замок, в подвале, наверное, есть склеп.

– Придется пойти на риск, – сказал Манфрид, видя тревогу на лице Гегеля. Противоестественный страх вернулся к нему и стал сильнее, чем был в городе.

– Может, бросить эту затею? – проговорил Гегель, нервно оглядываясь по сторонам.

– Сперва проверим дверь и попытаемся попасть внутрь, – сказал Эннио с большим облегчением от того, что Гегель встал на его сторону. Вменяемые люди не возятся среди могил и в лучшие времена, уже не говоря о том, чтобы пойти туда под полной луной в подозрительно обезлюдевшем городе среди скованных зимой гор.

– Гнилые слова, – прорычал Манфрид. – Проверим сперва за монастырем, вдруг там. Если нет, вскроем окно и найдем подвал. Ты не забывайся, Гегель Гроссбарт.

При звуках своего полного имени Гегель преисполнился решимости. Сокровища только и ждут, а он предложил их в земле оставить. Он бросился вперед мимо Эннио, подозревая, что трусость итальянца прилипла к нему.

Эннио мрачно зашагал за Гроссбартами, устремившимися вдоль деревянных пристроек к краю монастырской стены. Они вновь вошли в густую тень, поскольку край аббатства и внешняя стена сговорились закрыть от них луну. В тишине раздавался только скрип снега под сапогами. Когда спутники вновь вынырнули на лунный свет, они оказались на другом большом дворе, где всего одна пристройка прижалась к задней стене, там, где она выгибалась к скале. Все трое направились к маленькой дверце в стене у пристройки.

Рядом с ней они вздрогнули, когда им в спины прилетел теплый порыв ветра, полный зловония. Одновременно обернувшись, спутники не увидели ничего, кроме задней части монастыря и собственных следов, уходивших во тьму. От вони горели глаза, и все трое сразу опознали в ней запах гниющего мяса. Ветерок стих, но зловоние не исчезло. Эннио сделал шаг по направлению к аббатству, когда Манфрид тихонько присвистнул.

За маленькой дверцей скрывалось раскинувшееся на скальном выступе кладбище. С одной стороны его ограничивала взметнувшаяся вверх скала, с другой – провал, уходивший по склону горы в темноту. Из снега торчали кресты и надгробия, точно обломки наводнения, а рядом с самым большим курганом виднелись несколько холмиков поменьше. Любой другой не увидел бы в них ничего, кроме очередных сугробов, но Гроссбарты мгновенно опознали склеп. Они побежали через кладбище, спотыкаясь и ударяясь коленями о скрытые в снегу надгробия. За ними, неуклюже потащился Эннио.

Каменную дверь гробницы явно не трогали несколько веков, и Эннио прислонился к ней. Он с завистью смотрел, как Гегель извлекает из мешка бутылку и отпивает, затем передает брату. Манфрид отхлебнул и установил шнапс в снегу у ног. Пока Гроссбарты осматривали дверь и переговаривались на своем личном диалекте, Эннио подхватил бутылку, как он надеялся, непринужденным движением и присел на корточки в снегу, чтобы не садиться на могилу.

Хорошенько отпив из бутылки, итальянец подумал об одной девушке в Венеции, которая поможет ему забыть о загадочных городках, странных пассажирах и заснеженных некрополях. Подумал о ее оливковой коже и зеленых глазах, о том, как мило она его дразнит, когда он притворяется, будто забыл кошелек дома. А потом Эннио увидел, как Гегель вытаскивает из мешка лом и всаживает его в щель под дверью склепа, и поперхнулся.

– Зачем вы это делаете? – прохрипел итальянец.

– Замажься, – бросил Манфрид.

– Не идет, – процедил Гегель, который навалился на лом так, что лицо налилось кровью, а костяшки побелели.

– Вы хотите туда войти? – ахнул Эннио.

– Само собой, – ответил Манфрид, разгребавший снег под дверью.

– Ну что, есть? – спросил Гегель, откладывая лом.

– Ага, – вздохнул Манфрид, – но и нас прищучили. Глянь, что думаешь?

Гегель присел на корточки рядом с братом. Снизу дверь подпирали крупные камни и кладка. Но Гроссбарты встречали преграды и похуже. Они принялись рыться в мешках, а Эннио бегал туда-сюда и в ужасе пялился на них.

– Что там, внутри, может нам открыться о городе? Или о вони у ворот? – раздраженно спросил итальянец.

– Ничего, – ответил Гегель, вытаскивая зубило и молоток для Манфрида.

– Даже меньше, – добавил Манфрид. – То, что лежит в могилах, открывает лишь будущее, а не прошлое.

– Да, это очень распространенное заблуждение, – согласился Гегель, устанавливая зубило.

– Что? – У Эннио голова шла кругом. – Что за чушь вы несете?

– Ну, – протянул Манфрид, занося молоток, – содержимое этого каменного домика нам предскажет будущее. Если в нем полно богатств, мы разбогатеем, если нет, то – нет.

– Есть, разумеется, и более глубокий смысл, – добавил Гегель, вытаскивая собственное зубило и примеряясь использовать тупой конец кирки вместо молотка. – Даже если в нем пусто, нам нужна практика, чтобы с ходу взяться за гробницы язычников. Говорят, в них особенно трудно проникнуть.

Гроссбарты ударили одновременно, так что в окружающем безмолвии далеко разнесся звон металла по металлу. Братья улыбнулись друг другу: знакомый звук, точно оберег, отогнал холод и ведьмин взгляд. Вернулось слабое эхо, тут же они ударили снова, и на землю посыпались каменные обломки.

Череда иностранных проклятий вырвалась у Эннио, но потом возница взял себя в руки.

– Вы собираетесь красть у мертвых? Вы – осквернители могил!

– Эннис… – начал Манфрид.

– Эннио, – поправил его Гегель, продолжая разносить кладку под дверью.

– Эннио, – согласился Манфрид, – даже полудурок поймет, что нельзя ничего украсть, если хозяин мертвый.

– Как изнасилование не лишает девственности, – радостно добавил Гегель, уверенный, что под это определение подходило и его преступление с Николеттой.

– Именно!

Молоток Манфрида опустился вновь.

– Вы обрекаете свои души на проклятье! – взвизгнул Эннио. – Такой грех не отмолится!

– Мы платим десятину, – объяснил Гегель.

– Исполняем волю Девы Марии, – добавил Манфрид, отбивая еще кусок камня.

Эннио отвернулся:

– Здесь и сейчас мы расстаемся. Спите здесь, ибо мы не пустим вас в наше убежище.

– Ты уже взялся границы чертить, – проговорил Манфрид, не отрываясь от работы.

– Неумное это дело, – пропыхтел Гегель, продолжая бороться с упрямым булыжником.

– Потому что нам придется их перейти, – закончил Манфрид.

Много лет прошло с тех пор, как здесь уложили раствор, – судя по тому, как легко он треснул. Вот и еще один признак Ее Благоволения.

Эннио осыпал их проклятиями и решительно направился к воротам монастыря. От звона инструментов он вздрагивал и морщился. Пройдя полсотни шагов от склепа к аббатству, итальянец увидел, как деревянные ворота распахнулись внутрь. Ветра не было, но зловоние снова разлилось в недвижном воздухе, так что возница остановился, вглядываясь в черный проем в стене.

Из темноты выплыл человек, его обнаженная кожа блеснула в лунном свете. От пояса человеческое тело сменялась злобно хрюкающей звериной фигурой. Спотыкаясь, Эннио бросился назад через кладбище, умоляя свой непослушный голос позвать на помощь братьев Гроссбартов.


X
Новые пути и благие намерения

Генрих с трудом шагал через метель; от мороза его ноги сперва онемели, а теперь будто горели огнем. Разумеется, никаких вольно гуляющих коней они не встретили, и, конечно, Эгон поехал обратно, как только довез Генриха до покрытых инеем валунов, где дорога круто уходила в горы. Выражение безысходности на лице друга быстро поблекло в памяти Генриха, словно они расстались несколько лет, а не дней назад. Эгон умолял его вернуться. Ведь зима пришла в горы быстрее обычного, чтобы рисковать идти через перевалы, но Генрих не сдавался.

С усов крестьянина свисали сталактиты из замерзшего пота, слез и соплей, но он гнал себя вперед, хоть и понимал, что заходящее солнце, скорее всего, предвещает ему погибель. Он должен догнать Гроссбартов, прежде чем замерзнет насмерть. Должен.

Метель переросла в снежную бурю, и призрачный световой шар, озарявший дорогу, стал едва различимым пятном, а потом и вовсе скользнул куда-то за вершины по правую руку от Генриха. У него оставалось довольно репы, чтобы с грехом пополам прокормиться еще неделю, но без дров для костра надежды было мало, даже с теплыми одеялами. Но раз Провидение завело его так далеко, Генрих не уставал молиться о том, чтобы злодеи вдруг появились на дороге впереди, хотя и сам толком не знал, к кому обращает свои молитвы.

Затем он увидел сквозь сумеречную завесу снега темную фигуру, сидевшую на валуне у дороги. Генрих протер покрасневшие глаза и двинулся к ней, выхватив длинный кинжал. Они оставили его страдать в одиночестве, так что справедливо, наверное, чтобы Генриху было суждено убить лишь одного, оставив другого в подобном, жалком и одиноком, положении. Генрих попытался броситься в атаку, но его ноги были едва способны переступать через обледеневшие камни.

А потом крестьянин остановился, и в глазах у него помутилось от горя. Потом он упал на колени. Фигура повернулась, и Генриху уже не удавалось обманывать себя, ибо закутанная в лохмотья старуха не походила ни на одного из Гроссбартов. От изнеможения Генрих даже не задумался, что она делает, сидя на валуне здесь, так далеко от всего, кроме смерти от обморожения. Он горевал лишь о собственном поражении. Солнце окончательно скрылось за горами, но Генрих собрался с силами, заставил себя встать и пойти дальше.

– Эгей! – окликнула его карга, когда крестьянин поравнялся с ней. – На много лиг вокруг нет ничего, только волчьи логова, да и в тех будет тесно нынче ночью. Может, сойдешь с дороги и поможешь старой женщине добраться до дома?

Генрих шатался, как пьяный, но горе настолько овладело его разумом, что для логики в нем не осталось места. Если продолжать идти в темноте, он наверняка приметит их походный костер и даже застанет врасплох. Еще немного, еще чуть-чуть.

– Нет? – вздохнула старуха. – Значит, еще одной бедной жене придется принять смерть из-за гроссбартства, а если считать малышей у меня в утробе, выходит, плюс две невинные души.

Генрих резко остановился. На его заплечном мешке тут же стал скапливаться снег.

– Что?

– Что слышал, – захохотала старуха, и ее смех прозвучал как треск льда под ногами на замерзшей реке. – Что слышал, крестьянин Генрих, собиратель репы. Как слышал крики своих деток, когда они жарились заживо в доме, который ты для них построил.

Генрих взмахнул ножом и снова заковылял к старухе, обезумев от ненависти и страха.

– Помоги старушке добраться домой, – повторила карга. – Если хочешь увидеть, как Гроссбарты будут страдать и молить о пощаде. Для тебя нет другого пути. Они ушли слишком далеко вперед, чтобы ты сумел нагнать их пешком. И с каждым мигом они уходят все дальше. Но есть средства их отыскать, Генрих, и средства, хорошо мне известные.

Крестьянин замер перед ней, пот приморозил его ладонь к рукояти кинжала. Зубы у него стучали, и, глядя в черные провалы ее глаз на задубевшем лице, Генрих понял, что старуха – ведьма или дух. Он был настолько подавлен, что попытался припомнить увещевания священника, что лишь Господу дано покарать Гроссбартов, и кивнул ей. Всю жизнь он провел в страхе Божьем и потому уверился: без последней исповеди лишь в аду сможет снова увидеть Герти, девочек и своего бедного Бреннена.

Старуха поднялась с помощью клюки, и вместе они двинулись по дороге. Генрих продержался почти милю, прежде чем его ноги подогнулись, и крестьянин рухнул в густой снег. Он услышал, как карга заворковала в темноте, и что-то невыносимо холодное прижалось к его губам. В последний раз он пил непосредственно из коровьего вымени, когда был в возрасте Бреннена, но десны сами вспомнили, как добывать молоко, и с первой же каплей Генрих ощутил, как тепло возвращается в его руки и ноги. Он ухватил рукой дряблую грудь старухи и сдавил ледяную плоть, его чавканье сливалось с ее стонами. Сидевший неподалеку медведь решил убраться подальше и поискать менее зловещую добычу.

– Довольно, – проговорила старуха, поглаживая его запорошенные снегом волосы, – хватит с тебя.

Генрих всхлипнул, когда она отняла у него свою высохшую грудь, и даже вскочил на ноги, чтобы снова ее ухватить. Старуха нахмурилась, ее взгляд заставил крестьянина передумать, затем они оба продолжили путь. Исполнившись неестественной силы, Генрих следом за каргой сошел с дороги и начал спускаться по склону горы. В снежном вихре он мог разглядеть лишь ее сгорбленные плечи впереди. Той ночью они прошли через ущелья, опасные даже солнечным летом, и взобрались по отвесным скалам, только чтобы прийти к ее хижине в лесистой долине незадолго до рассвета.


XI
Гумористическое приключение

Братья навалились разом, и лом сделал свое дело. Каменная дверь заскрипела и застонала на сопротивляющихся петлях. Еще рывок – и получилось. Взметнувшуюся пыль на вид было не отличить от мелкого снега. Манфрид попытался зажечь сальную свечу, которую украл в доме Генриха, а Гегель распахнул дверь пошире. Потом из-за холма появился Эннио, он задыхался и выкрикивал что-то невнятное.

– Да что ты… – начал было Манфрид, но замолк посреди предложения.

Яйца Гегеля вдруг втянулись в тело, и он чуть не потерял сознание от силы, с которой вернулся страх, тщетно подавляемый им все это время. Гроссбарт медленно повернулся, чтобы увидеть источник своего предчувствия. Эннио проскочил мимо, задев его ноги, и нырнул в гробницу. По кладбищу к ним неторопливо ехал верхом на огромном борове абсолютно голый человек. Его зубы сверкали.

Вместе с ним катилось зловоние, от которого у всех присутствующих свело желудки. Манфрид хмуро посмотрел на новоприбывшего и вытащил булаву из кольца на поясе. Гегель потряс головой и ломом, приготовился следовать за братом. Человек и боров остановились между сугробов, в ночи блеснули четыре черных глаза. Они уставились на Гроссбартов, те уставились на чужаков в ответ. Эннио всхлипывал где-то внутри склепа.

– Приветствую вас! – выкрикнул голый человек.

– Ага, – кивнул Манфрид. – Чего ты хочешь?

– Я хочу, – протянул незнакомец, – узнать, кто вы такие и что намеревались сделать, раз уж пришли посреди ночи на кладбище и открыли этот склеп.

– Мы – Гроссбарты, – сообщил Манфрид. – А как ты думаешь, чего мы хотим? И с чего это ты взобрался на свинью?

– И почему остался без одежды? – вторил Манфриду Гегель.

– Вы хотите обокрасть мертвецов, я полагаю, – ответил голый человек. – Я еду на этом звере потому, что мне так удобно, и рассудительному человеку подобает держаться за что-то, когда скакун шатается. Ну и, наконец, я обнажен, ибо ночь нынче спокойная и умиротворенная, а прохладный ветерок полезен для моей кожи.

– Полнолуние, – прошептал Гегель, и Манфрид кивнул.

– Ага, что ж, раз ты все понимаешь, должен понимать и то, что нам тут нужно немного побыть в одиночестве. А сам ты замерзнешь насмерть, если будешь и дальше разгуливать без рубахи.

Манфрид знал, как иметь дело с лунатиками.

– Не спеши, не беспокойся.

Боров сел, и голый человек скатился с его спины. Он закувыркался в снегу; от его тела поднимались клубы пара, как от раскаленной сковородки.

– Ты из монастыря? – спросил Эннио, который уже пришел в себя, но все равно стоял в дверях склепа, чтобы между ним и незнакомцем находились Гроссбарты. Гегель медленно наклонился и взял свой взведенный и заряженный арбалет со ступеньки позади брата.

– Да, в последнее время, – ответил голый человек, споткнулся, но удержался на ногах и продолжил медленно приближаться к ним.

– И ты знаешь, где все жители? – продолжил Эннио.

– Разумеется! Они внутри. – Его вдруг согнул приступ жестокого кашля.

– И?

Эннио положил руку на плечо Гегелю, но тот легонько врезал ему локтем, чтоб не подходил слишком близко.

– И что? – переспросил незнакомец, оправившись от кашля.

– Слушай ты, полоумный ублюдок, он спрашивает, куда все подевались и почему. Так что лучше рассказывай и проваливай или даже сразу проваливай отсюда.

Много чем славился Манфрид, но точно не терпением.

– Я пришел с гор, – сообщил голый человек так, словно это все объясняло.

– Умопомрачительно, – восхитился Манфрид. – Неужели правда? Чудо из чудес.

– Он уже был со мной или я с ним, неважно. Мы пришли вместе.

Трое спутников уставились на борова, а лунатик продолжал:

– Мы прибыли, а они нас приняли, несмотря ни на что, даже впустили. А когда они все присоединились к нам, обратились, если угодно, мы призвали остальных. Услышав определенную последовательность в колокольном звоне, они бегом побежали – вместе с собаками, младенцами и женами. Тут и пришел конец.

Продолжая говорить, голый человек медленно приближался к ним.

– Ближе не подходи, если только не хочешь увидеть, что под снегом спрятано.

Манфрид сменил булаву на арбалет.

Впервые улыбка на лице незнакомца дрогнула:

– Умоляю, одно лишь одеяло спасет меня. Неужели вы бросите усталого путника замерзать? Хоть обрывок ткани, прошу вас.

– Ну-ну, – вступил Гегель, – мы тебе и так услугу окажем, если позволим снова сесть на этого зверя и уехать, как ты приехал. Монастырь рядом, там и согреешь свои косточки.

– Что ты имеешь в виду, – громко выкрикнул Эннио, – «тут и пришел конец»? Что-то здесь не так, Гроссбарты! Где все монахи и жители города? В какую веру обратились? Какой еще конец?

– Я имею в виду, – ответил голый человек без прежнего добродушия, – что им пришел конец. Они покоятся внутри, где и вы упокоитесь.

– Он – ведьмак! – завопил Эннио.

Голый человек собирался броситься вперед, но Гроссбарты со значением вскинули свои арбалеты, так что он замер, готовый к прыжку.

– Ты монах? – спросил Гегель.

– Нет, – ответил тот.

– Ну, вот и хорошо, – пожал плечами Манфрид, и братья выстрелили.

Один из болтов вонзился в раздутый живот лунатика, другой вошел в шею. Не вскрикнув, тот повалился на спину, фонтан крови хлынул к их ногам. Голый человек извивался в снегу, а боров подошел ближе и принялся обнюхивать его раны.

Сжимая оружие, Гроссбарты и Эннио осторожно приблизились к агонизирующему телу. Гегель чувствовал себя еще хуже, чем прежде, кишки просто стянулись узлом. Лунатик что-то бормотал, поглаживая рыло борова. Эннио опустился рядом с ним на колени, но не слишком близко.

– Что он говорит? – спросил Манфрид, опознав в речи умирающего тот же язык, на котором Эннио обращался к охранникам.

– Умоляет не бросать его, – ответил Эннио. – Они проделали долгий путь, и он всегда был покорным слугой своего госпо…

Эннио откатился в сторону и завизжал:

– Свинья, свинья!

– О чем ты? – нахмурился Манфрид.

– Porco[15] – его господин, свинья – Дьявол!

Эннио метался в снегу, отчаянно пытаясь убраться подальше от борова.

– Гм-м-м.

Манфрид слыхал, что Дьявол частенько принимает облик кота, но никогда – свиньи. С другой стороны, он ведь, наверное, родом оттуда же, откуда и Эннио. Так что, может, в романских королевствах Дьявол работает иначе. Манфрид решил, что в худшем случае будет им грудинка, и бросился на борова. Тот увидел Гроссбарта и отпрыгнул в сторону.

Эннио встал на ноги и присоединился к погоне, они с Манфридом помчались за боровом по заметенному снегом кладбищу. Однако Гегель не мог оторвать взгляда от умиравшего. С такого близкого расстояния он хорошо различал его черты. От него шла ужасная вонь, а лицо покрывали нарывы и волдыри. У Гегеля возникло мрачное подозрение, и он присел, чтобы присмотреться.

Дядюшка научил Гроссбартов смотреть сперва под мышками и в паху, за мошонкой. Само собой, сжигать нужно равно короля и раба, но на практике много тех, кого следовало предать пламени, оказывались в семейной гробнице по воле действующих из лучших побуждений наследников. Таких склепов следует избегать, чтобы не обречь себя на смерть, так и не обследовав соседние, менее опасные могилы.

Яркий лунный свет подчеркнул лиловый оттенок раздутых наростов под мышками мертвеца, таких огромных, что Гегель даже не сразу поверил. Он отшатнулся – вонь от голого человека стала невыносимой, – и увидел, что его брат вместе с Эннио гонят борова в его сторону.

– Манфрид! – заорал Гегель, пятясь от трупа. – Это зараза!

– А?

Манфрид споткнулся, и боров вновь уклонился от взмаха его булавы.

– Не трожь его! – раскатился над долиной оглушительный крик Гегеля. – Чума! У него чума!

Манфрид остановился как вкопанный, а затем кубарем покатился вперед, когда ему в спину врезался Эннио. Поднявшись и пнув пару раз Эннио, Манфрид отряхнулся от снега и вернулся к брату, который стоял у входа в склеп. Боров улегся в снегу рядом с мертвецом, тревожно поглядывая на Манфрида.

– Чума? – переспросил Манфрид, утирая пот с лица и исподволь поглядывая на тело.

Гегель серьезно кивнул:

– Бубоны[16] размером с мои кулаки.

– Теперь ясно, почему он чепуху нес.

– Да ну?

– Ну да. От заразы котелок набекрень становится.

– Кто это тебе сказа…

– Он шевелится! – взвизгнул Эннио, который прижался спиной к каменному кресту.

– А?

Оба Гроссбарта присмотрелись. Действительно, голый человек выгнул спину и заметался в снегу. Его левое плечо опухло и почернело, изо рта пошла пена. По вонзившимся в него арбалетным болтам потекла кровь, а потом начала брызгать дальше, чем можно было ожидать.

– Это все нормально, по-твоему? – возмутился Гегель, но Манфрид только пялился с отвисшей челюстью.

Боров с любопытством подобрался ближе к телу, завизжал и помчался прочь через кладбище. Опухоли под мышками мертвеца надулись пузырями, его стошнило, так что рвота забрызгала все тело. Гнилостный смрад стал еще сильнее, омерзительные жидкости полились из всех отверстий тела. Затем мертвец перевернулся на бок, закинув левую руку за голову, и пульсирующий бубон лопнул, так что густые выделения с шипением хлынули в снег.

– Нет, это все ненормально, по-моему, – признался Манфрид.

Потоки выделений из подмышки ускорились и загустели, а потом гной, кровь и желчи ударили в холодное небо, взвились гуморальным вихрем над трупом. От растущей массы жидкости несло мясным, мускусным, жарким запахом гнили, так что у всех троих свернулись волоски в носу. Прежде чем кто-то успел пошевелиться, в невозможном вихре сформировалось нечто. Завеса гуморов распахнулась, а тучи скрыли луну, однако в ночи все, что должна была поглотить тьма, оставалось видимым, будто мрак стал черным солнечным светом. Все трое беспомощно смотрели, и каждый сползал в бездонную пропасть собственного сознания.

Голова размером с череп, за ней – бочкообразное тело, пластины панциря топорщатся длинными волосками. Шесть тонких и гибких, многочленистых ножек тянулись из грудного отдела, причем задняя пара выгнулась вверх, а потом опустилась, чтобы оставить своими изящно расщепленными копытцами на трупе отпечаток в форме сердечка. Передние конечности больше походили на руки, чем на ноги, несмотря на близкое, четырехсегментное строение и длину; они поглаживали пучок антенн длиной с кинжал, которые выпирали из головы на месте носа. На жестком, блестящем лице соседствовали человеческие глаза, козьи уши и рога, а также ряды иголок на щеках, сходившихся к выпуклому скоплению усиков. Жуткая тварь неуклюже спрыгнула в снег рядом с трупом прежнего носителя; округлое брюшко цилиндрической формы приподнялось сзади, продемонстрировав решительно человеческий эрегированный член внушительных размеров, который торчал между пластинами панциря, как рыцарское копье или жало скорпиона.

Манфрид начал вполголоса молиться, Гегель повернулся и собрался бежать, Эннио сблевал. Окутанная желтоватым туманом, покрытая склизкой пленкой тварь по очереди повернула к каждому голову. Антенны задрожали, и (доказывая, что дела всегда могут пойти еще хуже) чудовище обратилось к ним:

– Гроссбарты, да?

Гегель отвесил Манфриду увесистую пощечину, чем привел брата в состояние, близкое к вменяемому. Тот подхватил Гегеля под руку, так что пошатывающиеся Гроссбарты оперлись друг на друга. Эннио утер рот и с воплем бросился бежать, что, видимо, помогло чудовищу принять решение. Оно прыгнуло следом за Эннио, тонкие ножки подбросили раздутое тело высоко в воздух, и тварь поскакала за орущим возницей. Гроссбарты побежали ровно, как один человек, но тут же остановились, заметив, что Эннио и его преследователь направляются к выходу.

– Какого хера? – выдохнул Манфрид.

– Ух-х-х, – промычал Гегель, чувствуя, как рвота подбирается к горлу, но усилием воли сдержался.

– Сюда, – сказал Манфрид, метнувшись в противоположном от Эннио направлении.

Показавшееся сначала огромным кладбище оказалось довольно маленьким. Оно раскинулось на скальном выступе, а единственным выходом была дверь в стене, к которой убежал Эннио. С одной стороны поднимался отвесный утес, с другой темнел обрыв; они сходились в конце треугольного участка, спрятаться на котором было практически негде. Братья не нашли места, где могли бы взобраться по утесу на верхнюю дорогу или перебраться через стену монастыря, чтобы себя не выдать. К тому же, как на беду, тучи сгустились над головой, и кладбище погрузилось во мрак. Крики Эннио послышались ближе, и Гроссбарты с отчаяния подбежали к обрыву. Они увидели, как внизу поблескивает снег, но не смогли оценить высоту.

– Веревку, – приказал Манфрид.

– В мешке она, – простонал Гегель.

– И что?

Тут Манфрид тоже понял, что они оставили свои мешки на ступеньках у склепа.

– Возвращайся и принеси их.

– Ну уж нет, – решительно замотал головой Гегель. – Давай лучше обойдем тварь, пока она гоняется за Эннио.

– Разумно.

Они стояли у края кладбища, там, где утесы с одной стороны сливались в отвесную каменную стену. Стараясь держаться ближе к холмикам, братья побежали обратно к монастырской стене. Когда они приблизились к задней части склепа, у них под ногами внезапно возник зарывшийся в снег боров. Он завизжал, Манфрид заорал.

Ополоумевший от ужаса Эннио услышал, что кто-то оказался рядом, но не посмел взглянуть, поскольку густая волна вони подсказывала ему, что преследователь не отстает. Поэтому он свернул туда, где, как ему показалось, спрятались Гроссбарты. Мало кто на земле испытывал ужас, подобный тому, что гнал Эннио вперед, мало кто, не считая Гроссбартов.

Гегель увидел Эннио, повернулся и побежал к обрыву. Манфрид, который еще не отошел от того, что наступил на свинью, задержался на миг и краем глаза увидел, как проклятая тварь прыгает с верхушки надгробного камня. Ножки задрожали, а тяжелое брюшко закачалось, когда она приземлилась рядом с Эннио, который едва сумел уклониться от цепких рук.

Гегель свесился с обрыва, так что скала врезалась ему в живот, и уцепился пальцами за скользкий камень, чтобы не упасть. Носком сапога он нащупал трещинку, а потом новая туча закрыла луну, и он вслепую полез вниз по склону. Тучу снесло ветром за миг до того, как Манфрид на полной скорости свалился бы с обрыва.

Откинувшись назад, Манфрид ногами вперед соскользнул с края. К счастью, Гегель очистил от снега несколько мест, где можно было ухватиться, и Манфрид вцепился в них, когда сполз с края и с размаху приложился к скальной стене. К несчастью для Гегеля, брыкаясь ногами, Манфрид придавил ему пальцы, но тот сумел ухватиться за ремешки от штанов Манфрида. Братья чуть не сорвались, только покрасневшие пальцы Манфрида удержали их на утесе.

Гегель снова нащупал ухват и отпустил брата, но не раньше, чем Манфрид увидел, как к ним несется измотанный Эннио. Руки Манфрида дрожали, и он спешно полез вниз, задерживаясь, только когда наступал ногой на брата вместо опоры.

Эннио увидел, как Манфрид исчез за краем провала и потратил последние силы на то, чтобы рвануть вперед. Позади неуклюже скакала жуткая тварь. Выкрикнув последнюю молитву, Эннио бросился с обрыва, но развернулся в воздухе, чтобы посмотреть, погонится ли за ним чудовище. Оно не погналось, но остановилось у края, глядя ему вслед. Затем его зрение помутилось в полете, и все вдруг стало черно-белым.

Гроссбарты услышали, как мимо них промчался Эннио, который что-то лепетал в падении. Вдруг он замолк, и братья задержали дыхание. Тень утеса скрывала дно, но, судя по стонам снизу, до него было недалеко. Они продолжали бы спуск, но Манфрид поднял глаза и увидел над собой жуткую тварь. Со своего места он отлично разглядел круглый, сжимающийся, покрытый геморроидальными шишками анус-рот сразу за центральным кругом антенн. Ему хватило смекалки оттолкнуться от скальной стены, но он все равно врезался в Гегеля, и оба рухнули вниз.


В таверне Альфонсо и Джакомо быстро вусмерть напились. Они смеялись над глупостью Гроссбартов и оттачивали свои угрозы да кичливые манеры. Вполне закономерно, что такая жалкая империя произвела на свет столь же жалких ублюдков вроде Гроссбартов. По мнению итальянцев, они сами же виноваты.

Еще бутылку спустя им наскучило обсуждать врагов – былых и теперешних, – и разговор естественным образом перешел на женщин. Ни тот ни другой не успели и одним глазком взглянуть на девицу, которую везли, но оба были убеждены, что она писаная красавица, иначе капитан никогда не послал бы за ней экспедицию в несусветную даль. Затем они заговорили о капитане и о том, как странно, по слухам, он себя ведет.

Оба были в стельку пьяны, когда послышалась песня, полилась откуда-то из задней части таверны. Оба не могли разобрать слов, но обоих мелодия тронула больше, чем любая другая, какую они слышали в жизни. Джакомо неуверенно встал на ноги и направился к двери в заднюю комнату, но, как бы ему ни завидовал Альфонсо, он выпил слишком много, чтобы шевелиться. Поэтому он просто отчаянно рыдал, пока не уснул, упиваясь ее пением – первой радостью за всю его тяжкую жизнь.

Гегель упал на Эннио, Манфрид – на Гегеля, и вместе братья сломали итальянцу обе лодыжки. Гегель врезался лицом в снег между ног Эннио и потерял сознание. Манфрид ударился копчиком о копчик брата и теперь катался в снегу, изрыгая ругательства. Эннио взвыл, ухватился за ноги и не затыкался, пока Манфрид не начал его размашисто хлестать по щекам.

Затихший от побоев Эннио проследил за взглядом Манфрида и тоже поднял глаза на обрыв. Несмотря на заново вышедшую из-за туч луну, они едва могли различить плато, на котором располагалось кладбище. У обрыва никакого движения. Затем над горами разнесся ужасный, нечеловеческий крик, от которого нервы у них натянулись.

Гегель пришел в себя, утер снег с глаз и носа. Охлопав себя сверху донизу, он пришел к выводу, что все в порядке, и он удачно не напоролся при падении на собственный меч. Манфрид тоже собрал несколько ушибов и синяков, а Эннио, разумеется, мог только причитать: его разум переломился так же, как и ноги.

– Брось его, – сказал Манфрид, – нам надо убираться отсюда.

– Он нам нужен для фургона, – возразил Гегель.

– Сами разберемся, – настаивал Манфрид.

– За возницу сесть – да, а упряжка? Фургон – это тебе не телега, а нам нужно быстро сваливать.

Гегелю было даже немного стыдно за то, что он встал на сторону Эннио.

Братья подняли Эннио и потащили между собой, поддавая этому дурню локтями всякий раз, когда его сломанные ноги задевали землю и он вскрикивал. Городская стена была совсем рядом, и, преодолев несколько небольших холмов, они добрались до ворот. Гегель перелез на ту сторону и впустил остальных, с подозрением разглядывая темную громаду монастыря, нависшую над городом. Прищурившись, он заметил тень, скользнувшую через дорогу у последнего поворота. Что-то белое двигалось по белому снегу в белесом свете луны. Что бы это ни было – а он имел серьезные подозрения на сей счет, – ноги у Гегеля снова задрожали, а тревога вернулась.

– Бегом! – рявкнул Гегель и схватил Эннио за правую руку.

Манфрид сжал левую, и братья рванулись по следам фургона к таверне, волоча за собой Эннио. Несчастный возница потерял сознание от боли, потому что его ноги все время задевали обледеневшую дорогу. Как и за все проведенное с Николеттой время, уровень тревоги в душе Гегеля слегка менялся, но совсем она не пропадала, а теперь раздулась до размеров мамонта.

Призрачный город поблескивал в лунном свете, покуда тучи не окутали его полноправной чернотой ночи. Гроссбарты не останавливались, и, когда они наконец уложили Эннио на землю снаружи таверны, снегопад еще надежнее скрыл их фигуры. Когда стало ясно, что дверь охранники не откроют, братья взломали ее, как и прежде, и подтащили бесчувственного Эннио к очагу. Храп Альфонсо смолк, когда Манфрид ударом ноги сшиб его со стула и принялся орать в лицо:

– Где твой человек?

– Говнюк ублюдочный, – промямлил Альфонсо.

– Точно!

Манфрид принялся колотить пьяного охранника и колотил до тех пор, пока Гегель его не оттащил.

– Нам понадобятся все мечи, если эта тварь вернется, – напомнил Гегель.

– Что вы сделали с Эннио?

Альфонсо подполз к вознице и потряс его за плечи. Эннио тут же очнулся, завопил и разодрал ногтями лицо Альфонсо. Налитые кровью глаза покалеченного итальянца сфокусировались на приближавшейся фигуре Манфрида, он тут же замер и затих.

– Демон, – сказал Манфрид, и Гегель не стал с ним спорить.

– Что? – переспросил Альфонсо, подозрительно глядя на братьев.

– Демон из бездны! – взорвался Гегель. – Тварь из Преисподней, это в твою дубовую голову укладывается? Проклятый дьявол!

– Что? – повторил Альфонсо.

– Чума, – провозгласил Манфрид, расхаживая по комнате и дергая себя за бороду. – Гниль в нем была. Вышла наружу. Демоны и чума, сохрани нас Дева Мария!

– Чума?

Альфонсо побледнел, а Эннио застонал.

– Да заткнитесь вы оба, черт бы вас побрал! – завопил Гегель и швырнул стул в стену.

– Братец, – прошипел Манфрид по-гроссбартски. – Нужно сохранять спокойствие, чтобы слинять отсюда и добраться до песчаных земель. Спокойствие.

– Спокойствие?! – огрызнулся Гегель, не используя их личный жаргон. – Спокойствие! За нами демон гоняется! Не какая-то манти-дура или зверолюд, а настоящий демон! Ты его видел!

– Ага, видел, – поежился Манфрид. – Может, он там на горе остался.

– Хрен! Я его видел! Он сюда идет! Проклятие ведьмы, Манфрид, это проклятие ведьмы!

Гегель совсем разъярился, и чужеземцы сжались на полу.

– Веруй! – кричал Манфрид.

– Херня! – отозвался Гегель и принялся рубить стол мечом.

– Она следит за нами!

– Вот уж точно! Такое нам проклятье удружила, что до конца дней хватит!

– Не она, недоумок! Мария! – взревел Манфрид. – Мы живем и умрем по воле Девы Марии! И умрем, когда Она того пожелает, не раньше! Веруй, будь проклята твоя борода, веруй!

– Веруй? – выдохнул запыхавшийся Гегель.

– Веруй, – вздохнул Манфрид, который даже себя самого почти убедил. – Сам знаешь, что нам предстоит сделать.

– Убить демона. По-настоящему.

– И благослови нас Дева Мария. Лучше, конечно, просто убраться из этого местечка, чтобы больше никогда его не видеть. Где безмозглый неуч, с которым ты тут сидел? – спросил Манфрид у Альфонсо.

Джакомо они нашли лежащим лицом вниз в коридоре около задней двери. Он утонул в небольшой луже талого снега – вода едва прикрывала его нос и рот. Трое мужчин, способных ходить, собрались в коридоре, и, когда Альфонсо рассказал свою запутанную историю, все трое уставились на ткань, за которой скрывалась комната загадочной женщины.

Манфрид сорвал завесу.

– Ну, что скажешь?

Самая красивая женщина, какую только видел в жизни отвратительный грабитель могил, подняла глаза. Ее стройное тело частично прикрывали грязные одеяла. Гегель и Альфонсо тоже хотели заглянуть внутрь, но его квадратные плечи надежно перегородили узкий дверной проем. Бледное бедро сияло, точно луна; оглядывая восхитительный контур ее тела под тканью, Манфрид уверился, что под одеялами на ней ничего нет. Женщина лукаво улыбнулась, блеснули ее черные волосы, и Манфрид вдруг почувствовал, что должен извиниться, хоть и сам не знал за что. Прежде чем он успел заговорить, красавица поднесла палец к темным губам и все они услышали негромкий стук во входную дверь.

Гегель и Альфонсо бегом ринулись обратно в главный зал, а за ними с горечью двинулся и Манфрид, обещая своим глазам, что скоро они снова узрят ее. Она пахла иначе, чем любая другая женщина, и несмотря на спешку, с которой Гегель и Альфонсо побежали к двери, он не мог выбросить ее из головы. Прежние события этой ночи вдруг почти забылись, а обычно острый слух оставался глух к воплям вокруг.

– Манфрид! – рявкнул ему прямо в лицо Гегель.

– А?

Манфрид попытался привести мысли в порядок.

Он здесь!

Встревоженный равнодушием брата Гегель выпучил глаза.

– Веруй, – мечтательно улыбнулся Манфрид, но затем стряхнул видение. – А ну, заткнитесь все!

В комнате воцарилась тишина, которую нарушал только Эннио, стонавший у очага, сжимая обеими руками бутылку. Стук не повторялся, но что-то засопело у нижней части двери, так что снег полетел в щель. Гроссбарты подошли ко входу, за ними последовал пьяный Альфонсо с мечом и лучиной. Некоторое время они просто стояли, затем Манфрид заставил себя действовать.

– Чего ты хочешь? – закричал он.

– Впустите меня, – взмолился голос.

– Зачем? – спросил Манфрид.

– Тепло. Христианское милосердие. Клянусь, я не причиню вам вреда.

– Ага, и кто ты такой, откуда взялся? – поинтересовался Манфрид.

– Меня зовут Фолькер, я живу на краю города. Я прятался все это время. Пожалуйста, впустите меня!

– Хрен там, ты тот же самый драный демон! – выкрикнул Гегель.

– Демон? Демон! – Фолькер принялся колотить в дверь. – Так впустите меня ради Христа-младенца! Душе моей грозит погибель, и если он ее заполучит, и вашим гореть за то, что не помогли мне!

– Может, открыть дверь и посмотреть? – спросил Альфонсо, переводя взгляд с одного Гроссбарта на другого.

– Я не удостою эту чушь ответом, скажу только: да клянусь вонючей могилкой своей матери, ты совсем тупой? – проговорил Манфрид, а затем добавил громче: – Дай нам переговорить, Фолькер!

– Только быстрее!

Манфрид вернулся в центр зала, за ним поспешили Гегель и Альфонсо.

– Слушай, – сказал он брату на их семейном языке, – он пытается хитростью пробраться внутрь, значит, он слишком слабый, чтобы просто высадить двери. Выждем до рассвета, и он в пыль обратится на солнце.

– Ты уверен? – спросил Гегель.

– Что вы говорите?

С каждым новым поворотом событий напряжение Альфонсо росло, и совет, в котором он не мог понять ни слова, не пришелся ему по вкусу. От взглядов, которыми прожгли его братья, язык у итальянца отнялся, так что он пошел в угол к Эннио и попытался успокоить несчастного. Пропитанный алкоголем мозг Альфонсо отказывался работать; он просто отпил немного из бутылки Эннио.

– Демоны не выносят солнечного света, это тебе любой ребенок скажет, – настаивал Манфрид.

– А как же демон из леса? Он солнце вроде даже любил, – возразил Гегель.

– Погоди, ты настаивал, что это был не демон.

– Ведьма мне сказала, что он раньше был человеком. Хочешь душу свою поставить на слово ведьмы или детскую сказку? – Гегель покосился на дверь. – Нужно было в снегу круг начертить вокруг таверны, и дело с концом.

– И чем это отличается от моего так называемого суеверия? – возмутился Манфрид.

– Это факт! Нам же дядюшка рассказал.

– Ты этому куску навоза решил поверить? Кстати, если это правда, можем вокруг себя и здесь круги начертить.

– Остановите его! – завопил Эннио. Обернувшиеся Гроссбарты увидели, что Альфонсо присел у входной двери, прижав ухо к створке.

Братья бросились к нему, но прежде чем они успели сделать три шага, безумец отбросил засов в сторону. Дверь с грохотом распахнулась, и снег взвихрился вокруг маниакально хохочущего Альфонсо. Позади него в дверном проеме темнел силуэт, увидев который Гроссбарты резко остановились, а крик Эннио оборвался.

– Видите, Гроссбарты? – взвизгнул Альфонсо. – Думаете, можете убить моего брата и сохранить жизнь? Думаете, сможете убить меня? Он дал мне слово!

Левый глаз Альфонсо вдруг вылетел из глазницы в потоке крови. Челюсть у него отвисла, и изо рта вывалились смятые остатки мозга, поскольку всю затылочную часть черепа ему проломила темная фигура. Итальянец замертво рухнул на пол у ног нападавшего.

В зал на задних ногах вошел боров с кладбища; к его левому переднему копыту прилипли кусочки костей и волос Альфонсо. Черные глаза сверкнули, и боров легким ударом копыта захлопнул за собой дверь. Гроссбарты уже навидались безумных кошмаров, но почему-то сравнительно простое зрелище – животное, которое ходит, как человек, – ошеломило их. Но не Эннио, который полз в сторону коридора, отказываясь смотреть на демоническую тварь.

– Гроссбарты, – проговорил боров, облизывая зубы.

Прежде чем они отправились в путешествие по горам, такое зрелище вызвало бы у братьев приступ неконтролируемой паники, но, пережив недавно не менее жуткие события, они кое-как устояли. Гегель часто задышал, поле его зрения резко сузилось, а меч дрожал в руке. Манфрид держал лучину крепче, чем булаву, которая тряслась, как и он сам. Боров сделал еще один шаг, копыто глухо стукнуло по доскам, и братья отреагировали.

Манфрид бросил лучину в демоническую свинью и пустился наутек, а Гегель кинулся на зверя. Из рыла вырвалось облако темно-оранжевого тумана, которое окутало Гегеля, принявшегося рубить тварь мечом. Оказавшись в коридоре, Манфрид понял, что брат за ним не последовал, и вернулся в зал, захлопнув дверь, чтобы Эннио не сбежал без них. Копыта врезались в ослепленного Гегеля, но и его меч попал в цель, так что зверь покатился по полу. Гроссбарт зашатался, задыхаясь и кашляя в зловонном облаке.

– Брат! – позвал Манфрид, но Гегель будто не слышал, согнувшись вдвое от боли.

Боров вновь поднялся на задние ноги, но копыто, которым он убил Альфонсо, осталось лежать на полу, там, где его отсек клинок Гегеля. Демонический кабан бросился на своего охваченного рвотными позывами противника, но Манфрид перехватил его, метнув бутылку, которая разбилась чуть выше копыта, так что зверь повалился рядом с Гегелем. Демон попытался ухватить его за сапог зубами, но Гегель вслепую отшвырнул кабана ударом ноги, однако и сам упал.

Манфрид бросился на борова с булавой, а тот присел и отпрыгнул, проявив дьявольскую для столь грузного тела ловкость. Демон перебросил Манфрида через стол и придавил, поставив копыто на одну руку и окровавленную культю на другую. Манфрид плюнул в свиное рыло и увидел на нем десятки язв и нарывов; один глаз намертво закрыл засохший гной. Влажный язык потянулся к Манфриду, и тот с ужасом заметил, как под мышками у твари растут бубоны размером с яблоко.

Протирая глаза, Гегель увидел, что тварь навалилась на Манфрида, и бросился на помощь брату. Меч Гегеля вошел борову между ребер. Зверь упал на полки, так что сверху на обоих посыпались, разбиваясь об пол, бутылки. Боров отскочил от стены и всем весом врезался в Гроссбарта, поэтому они рухнули на пол. Гегель попытался высвободить меч; всюду хлынула кровь; Гегель пытался не дать ревущему зверю раздавить себя на битых глиняных черепках, в шнапсе и масле.

Эннио откатился в сторону от свалки и лежал, прижавшись к очагу, а лужа масла тем временем все ближе подбиралась к его ногам. Итальянец сунул руку в огонь и выхватил горящее полено; пламя обожгло кулак и испепелило кожу на ладони. Краем глаза Манфрид заметил это, пнул борова сапогом в рыло, схватил Гегеля и выдернул его из-под свиной туши. То ли из заботы о благополучии Гегеля, то ли не в силах заставить себя действовать, Эннио выждал ровно столько времени, чтобы Гегель успел выбраться из лужи, и только потом бросил пылающее полено в масло.

Всех троих ослепил фонтан пламени, взлетевший с пола по стене до самого потолка. Боров визжал и метался – тень внутри огненного столпа. Тварь попыталась встать, но упала, щетинистая шкура потрескалась, наружу потек густой дым. Гроссбарты оперлись друг на друга, а Эннио торжествующе закричал на своем родном наречии. Затем часть силуэта отделилась от содрогающейся туши и метнулась к Эннио через огонь. Его победные крики сменились воплями, а стена таверны уже во всю пылала.

Гроссбарты бросились на помощь, повинуясь инстинкту, и увидели, что сильно уменьшившийся демон до половины пролез в глотку вознице. Тоненькие, ребристые ножки и раздутое брюшко торчали из вывихнутых челюстей Эннио, а золотистая пленка выделений работала смазкой, облегчавшей демону путь в желудок. Каждый из Гроссбартов ухватился за одну из ножек и потянул, но хрупкие конечности отломились, измазав ладони братьев зловонным гноем. Поскольку ножки больше не мешали демону, он, извиваясь, скрылся из виду, а шея Эннио раздулась вдвое.

Манфрид схватил возницу за подбородок и свернул ему шею, затем Гегель ударом ноги отправил труп в очаг.

Чердак уже занялся, а всю комнату наполнил черный дым. Тело Эннио извивалось на углях, и прежде, чем демон успел снова сбежать, Манфрид схватил стол и обрушил его на тело одержимого. Сверху братья навалили табуреты, потом дым стал непроглядным. Держась за руки, Гроссбарты вслепую устремились к двери, когда шальная искра подожгла масло на одежде Гегеля. Манфрид толчком отправил горящего брата вперед, так что они вылетели из двери и повалились в снег.

Гегель лежал лицом вниз в сугробе, а над ним поднимались дым и пар. Манфрид вспомнил о красавице в задней комнате за миг до того, как часть крыши обвалилась, намертво запечатав вход в таверну, превратившуюся в огромную печь. Он упал на колени, но прежде чем слова раскаяния сорвались с его губ, черноволосая женщина выступила из-за угла. Она была одета в строгое черное платье, а густую вуаль отбросила назад, поэтому ничто не скрывало ее лица. Манфрид забыл о брате и побежал к ней, но прежде, чем он успел обнять красавицу, та указала на пристроенный к таверне сарай, на крышу которого уже перекинулось пламя.

Безумная ночь стала еще безумнее, когда Манфрид отважно бросился в горящий сарай, чудом уклонившись от копыт ошалевших лошадей. Разгильдяй Эннио не освободил их от упряжи, а может, предчувствовал необходимость быстро уехать, так что Манфрид лишь подтянул подпруги, чтобы кони вытащили фургон наружу. Он обнаружил на полу в сарае еще какие-то ремешки, веревки и металлические пряжки; вынес их, прежде чем дым закрыл ему дорогу внутрь. Безумное напряжение сменилось безумной усталостью, когда он вернулся к продолжавшему дымиться брату.

Нельзя счесть ничем иным, как чудесным вмешательством Девы Марии, тот факт, что борода Гегеля не пострадала. А вот волосы на голове сгорели до корней. Одежда тоже превратилась в черные лохмотья, а из груди Гроссбарта вырывался кашель. Но кашель означал, что Гегель дышит, чем обрадовал Манфрида. Оттащив брата к фургону, Манфрид обнаружил, что внутри тот обит бархатом и усыпан подушками. Здесь Манфрид упал рядом с братом, обнял его, чтобы не замерзнуть без одеял, и провалился в сон, похожий на смерть.


XII
Нагорная проповедь

Таверна пылала всю ночь, вместе с ней дотла сгорели сарай и несколько соседних строений. Заваленные снегом крыши занимались не слишком хорошо, так что остальные дома не пострадали. Когда Гроссбарты выбрались из фургона, их обычно крепкие кишки свернулись узлом от безбожного зловония, пропитавшего одежду и волосы, но прохладное утро и яркий солнечный свет успокоили разбушевавшиеся желудки.

На макушке у Гегеля совсем не осталось волос, даже брови сменились темными пятнами на вздувшихся волдырях. Он чувствовал неимоверное облегчение от того, что уцелела борода, не говоря уже о лице. Обожгло лишь темя, затылок и спину. А вот одежде повезло значительно меньше, чем ее владельцу, поэтому Гегель вломился в ближайший дом, чтобы найти себе что-нибудь подходящее на смену обуглившимся лохмотьям.

После удара копытом адской свиньи в плече Манфрида пульсировала глухая боль, но быстрый осмотр показал, что в остальном он, по большей части, цел и невредим. На руке, которой он схватил демона за ножку, высыпали лихорадочные волдыри, особенно на ладони. Манфрид плюнул на нее и вытер о снег. Затем принялся искать пропавшую женщину, но постыдился поднимать крик и звать ее.

Гегель вернулся к фургону с несколькими ношенными, но чистыми рубахами и штанами, кроме тех, в которые переоделся в доме. Кисть его правой руки тоже опухла и покрылась сыпью. Принюхавшись, он заключил, что от нее воняет хуже, чем от остального тела. Гегель поманил к себе брата, который вламывался в один дом за другим, но едва осматривался внутри, а затем переходил к следующему.

– Братец! – окликнул его Гегель. – Я нам новую одежку нашел.

Манфрид неохотно вернулся к брату и принялся сдирать с тела зловонные полоски – свои прежние шоссы[17], рубаху и белье, затем натянул подходящие обновки. Пара кожаных штанов, хоть и была поудобнее, чем шоссы, оказалась великовата, но к такого рода неудобствам он давно привык: никогда в жизни ни один Гроссбарт не носил даже носка, сшитого по мерке.

Накрытые одеялами лошади дремали там, где остановились. Братья порылись в обугленных останках таверны в надежде найти целую бутылку или хоть что-то ценное, но нашли только обугленные останки Альфонсо. Лезть в частично завалившийся очаг за старым котелком ни один из братьев не захотел.

Вместе они обыскали дома, в которые успел вломиться Манфрид, и обнаружили мешки с зерном, новый котелок и еще несколько одеял. Гроссбарты собирались бросить все это в фургон, но к вящему потрясению Гегеля и радости Манфрида внутри уже расположилась загадочная женщина. Ее волосы сверкали, и Манфрид потянулся, чтобы отодвинуть прядь и открыть лицо, но Гегель перехватил его руку и сурово посмотрел на брата. Манфрид швырнул одеяла на дно фургона и раздраженно задернул полог.

– Целомудрие надо сохранить, – заявил Гегель.

– Кто сказал, что я не храню?

– Ее целомудрие, и твое тоже. Помнишь, куда везли эту девицу?

– К какому-то толстому богачу на юг, – ответил Манфрид.

– Какому-то морскому капитану на юг.

– Да?

– Да. Именно. Капитаны. Корабли. Плывут. В Гипет.

Гегель ухмыльнулся, довольный тем, что сам во всем разобрался.

– Вот так так, – искренне поразился Манфрид. – А как этого капитана звали, не помнишь?

– Э-э-эм-м, – промычал Гегель, и волдыри на месте бровей болезненно поползли друг к другу. – Вроде бы Бар Гусь. Точно, долю свою ставлю.

– Что за имя дурацкое такое?

– Да у них всех имена дурацкие – Аль Понц там или Эннио.

– Это точно, – согласился Манфрид, – но где гнездышко этого Гуся?

– В Венеции, тут я уверен.

– Это как?

– А?

– «Тут я уверен», – передразнил Манфрид. – А в остальном что, не уверен? Зовут его, что ли, не Гусь, или он не моряк?

– Нет, в этом тоже уверен. Тут чего сомневаться?

– Ох, не ошибись, братец.

– Да ну?

– Ну да.

Гроссбарты злобно уставились друг на друга, затем расхохотались. Манфрид неторопливо привел в порядок лошадей, а остатки упряжи, для которой не смог найти применения, свалил внутрь фургона. Некоторое время он вел коней в поводу, чтобы проверить, не разойдется ли где упряжка, потом запрыгнул на козлы рядом с Гегелем, который протянул брату полкотелка теплой каши.

– «Нужен нам Эллис», говоришь? – фыркнул Манфрид.

– Ну да, может, Эннио и был трусом, но перед смертью очистился.

– Возможно, – кивнул Манфрид. – Уж точно лучше, чем треклятый Понц, который демона впустил в дом. Эннио теперь воссел рядом с Девой Марией.

– А про другого что думаешь? В талом снегу потонул, вот ведь!

– Да плевать! Если они все там такие слабаки, мы быстро заделаемся князьями в Италии, и арабские города нам не понадобятся!

Распогодилось, воздух потеплел, снег на улице подтаял и сильно мешал продвижению, пока они не добрались до ворот, за которыми начинала петлять горная дорога. Здесь она больше походила на ручей, чем на тракт, но братья не сдавались и вскоре остановили коней под воротами монастыря. Поскольку демона они истребили, теперь можно забрать пожитки и заглянуть наконец внутрь склепа.

– Мы скоро, – крикнул Манфрид, обращаясь к женщине внутри, но ответа не получил.

Он было задержался, но Гегель потащил брата за собой к дверце в стене и дальше – на кладбище. Пробравшись через грязь и шугу, они нашли на прежнем месте свои мешки. Арбалеты промокли, но, судья по виду, еще могли сослужить Гроссбартам службу, а похищенные в таверне бутылки чудом не разбились.

– Ни демон, ни Дьявол, ни ведьма, ни зной от золота нас не удержат с тобой! – поднял тост Манфрид.

– Благословенна будь, Мария, и благословенны мы с тобой! – благочестиво протянул Гегель. Затем оба выпили и похлопали друг друга по спине.

Спрятав шнапс, братья алчно распахнули дверь склепа и шагнули внутрь. Гегель поджег последнюю оставшуюся у них лучину и обвел ею тесное помещение; из тьмы выступили три каменные гробницы. Братья не стали трогать бронзовую окантовку, а всадили ломы под крышки и навалились как следует. Скелеты в саркофагах оказались один другого старше, но на дне каменных гробов поблескивал металл. В итоге из праха братья выудили семь колец и золотое распятие.

– Его мы расплавим, – ухмыльнулся Манфрид, пряча распятие в кошель.

– Краса, прекраснее всякой женщины, – вздохнул Гегель, примеряя серебряное кольцо, украшенное зелеными камешками.

– Кстати говоря, – заметил Манфрид, – нужно проверить, как она там.

– Это еще зачем?

– Ну, хм, вдруг она еды хочет. Она при нас-то не ела ничего, помирает с голоду небось.

– Это очень благородно с твоей стороны, братец, – сказал Гегель. – Только смотри, чтобы не вышло, что ты в нашу торбу с припасами мочишься.

– Чего-чего? – Манфрид развернулся на пороге.

– Она благородная или что-то вроде того. Думаю, им умишка хватит, чтобы понять, что мы что-то сделали, если мы что-то сделаем. В общем, делай, что хочешь, но глазами, а грязные ручонки лучше при себе держи.

– Мысли у тебя гнусные и вовсе не христианские, – возмутился Манфрид и решительно вышел, а Гегель остался хихикать и полировать свои кольца на ступеньках у входа в склеп.

Покинув кладбище, Манфрид заметил, что полог, прикрывавший вход в фургон, откинут. Внутри обнаружились только одеяла и несколько ящиков. Оглядевшись по сторонам, Гроссбарт приметил распахнутую дверь в задней части монастыря. Он припомнил, что демон что-то говорил об этом аббатстве, и прихватил с собой арбалет. Сунув голову внутрь, Манфрид счел, что там слишком темно, чтобы лезть без света и Гегеля. Он заорал, призывая брата, а когда тот пришел, они потратили немало времени, чтобы снова запалить лучину.

– Я топор заберу, – сообщил Гегель. – Меч в таверне завалило, а мне, глядишь, острое лезвие пригодится вместо кирки.

– Бери, пока что-то получше не подвернется, а потом я обратно себе заберу.

– Договорились. Арбалет мой, похоже, чуток покорежило. Будем надеяться, что стрелять из него не придется.

– В любом случае не стреляй, пока не уверен, что надо. Иначе торбу нашу продырявишь.

Манфрид поднял повыше трескучую лучину.

– Чего-чего? А, ну да.

Манфрид пошел вперед, а Гегеля сразу встревожили темнота и невыносимый смрад, почти такой же сильный, как запах чумы в городе. В конце коридора высилась большая дверь. Обменявшись нервными взглядами, братья толчком ее распахнули.

Кухня, тут не ошибешься: башни из деревянных тарелок и груды иной утвари, гниющие припасы всех мастей. Высокие окна на зиму закрыли ставнями, но Гегель заметил в стене кольцо, вытащил из него факел и поджег от лучины брата. Манфрид пошел прямо через комнату к дверному проему на другой стороне, а Гегель задержался, чтобы осмотреть несколько дубовых бочонков.

– Ну, что там? – спросил из коридора Манфрид.

– Пиво, – отозвался Гегель, затыкая пробку. – И отличное.

– Позже. Надо торбу найти, потом пить будем.

– Понравилось тебе слово, да? Понравилось?

Далеко по коридору они уйти не смогли: смрад стал таким сильным, что обоих скрутили рвотные позывы. По благоразумному предложению Гегеля братья обмакнули рукава в пиво и поднесли к ноздрям. Это помогло им пройти, хотя у обоих от зловония начала кружиться голова.

Войдя в просторную часовню, Гроссбарты обнаружили источник запаха. Более полусотни тел лежали вповалку на скамьях, так, что четких контуров было не разглядеть за обильно покрывшей их плесенью. Детей и матерей гниение сплавило в единые чудовищные фигуры, из всех отверстий на мертвых лицах сочилась сероватая слизь. Монахи лежали на женщинах в выразительных позах. Вся эта гниющая композиция явно была плодом творческого вдохновения. Несмотря на пропитанные пивом рукава, Гроссбарты чуть не отдали свой завтрак и, пошатываясь, вывалились обратно в коридор, пройдя под большим крестом, вымазанным испражнениями и гноем. Захлопнув двери на обоих концах коридора, братья добились некоторого успеха, но полностью изгнать смрад из носа не могли.

И вновь Манфрид обрадовался, а Гегель встревожился, когда перед ними внезапно возникла женщина. Она сидела на столе в кухне и глодала сушеную рыбу из небольшого ящика перед собой. Манфрид подошел к ней и потянулся к рыбе, но женщина резко захлопнула крышку. Манфрид ощутил смесь гнева и стыда, а его наблюдательный брат презрительно скривился. Гегель тоже хотел рыбы, но если Манфрид не взялся ее отбирать, он тоже рисковать не станет; просто наполнил пивом свой котелок с присохшими остатками утренней каши и слопал весь заплесневелый хлеб, какой смог найти.

Манфрид, не отрываясь, смотрел на это ангельское создание и не знал, что ему сказать или сделать. Ее саму, похоже, такое пристальное внимание не беспокоило, и это сразу встревожило бы любого почтенного человека. Гегель продолжал рыться на кухне и, кроме пива, отыскал меньший бочонок со шнапсом. Его он выкатил по коридору наружу, к фургону, и с ужасом заметил, что солнце садится.

– Скоро свет закончится, – сообщил он брату.

– Значит, тут лагерем встанем.

– Внутри? Да на хер это надо! Заразимся чумой. Лучше давай в гробнице устроимся.

– Чего? – Манфрид даже отвел от женщины глаза.

– Будем спать с аристократами. Они, конечно, малость мертвенькие, как на твой вкус. Но что делать, нужно приспосабливаться.

– Клянусь, брат, ты своими намеками Пресвятую Деву порочишь.

Манфрид покосился на улыбавшуюся женщину и восславил Деву Марию за то, что борода скрыла алый цвет его щек. Он не хотел, чтобы Гегель все понял правильно. Она была не только самым прекрасным видением, какое он зрел в жизни (если не считать, конечно, золота). Эта женщина выносила его присутствие, а не отшатнулась в ужасе и отвращении.

– Надо сжечь трупы, – сказал Гегель, открывая свой мешок и выставляя на стойку бутыль с маслом.

– Мы же не станем тратить его на мертвецов?!

Такая перспектива отвлекла Манфрида от любовного томления.

– Мы их в яму не потащим и уж точно не станем ее рыть под ними. Остается только сжечь.

– Да ну?

– Ну да.

– А с чего бы это было нашим делом?

– С того, чтобы Дьявола позлить.

– Хорошая причина, – согласился Манфрид и вытащил свою бутыль с маслом. Затем братья снова пошли в часовню.

Еле сдерживая тошноту, они полили маслом груду полуразложившихся тел. Сверху на зловонную кучу Гроссбарты набросали церковных скамей и подожгли, а потом, чуть не падая, рванули прочь от огня. Трупы шипели и лопались, дым растекся по монастырю, а братья с топотом вылетели на задний двор и обнаружили, что женщина вернулась в фургон. Затем, переругиваясь и кляня друг друга за глупость, они все же рискнули вернуться в горящее здание, чтобы выкатить наружу бочонок пива.

Вечером братья поставили лошадей в маленькую конюшню у ворот, а сами расположились в склепе, решив, что не стоит спать в одной из пристроек, раз сожгли церковь. Женщина отказалась выходить из фургона, но, поскольку они заперли главные ворота, Гегель решил, что ей ничего не грозит. Манфрид немного поворчал, но скоро позабыл обо всем, кроме радости пития с родным братом на разграбленном кладбище.

Когда солнце скрылось за горами и в небо поднялась луна, на кладбище оставалось довольно снега, чтобы сохранить хоть какую-то тень торжественности и мрачности. Гроссбарты хвастались друг другу ловкостью и сноровкой в убийстве демонов и чудовищ, уже не говоря о вскрытии гробницы. Затем пришел черед серьезного теологического диспута о природе трусости, зла и Пресвятой Деве. Когда Гегель перевел разговор на женщин и их естественную склонность к ведовству и коварству, Манфрид зевнул, заткнул пробкой бочонок с пивом и ушел спать.

Гегель не последовал его примеру, а вырезал на дверях склепа их семейную метку. Дядюшка говорил ему, что вежливо предупреждать будущих Гроссбартов, какие могилы они успели обчистить. И хотя Гроссбарты были неграмотны, этот знак ведали все носители злополучной фамилии.

Поздно ночью, когда огонь у входа потух, Манфрид проснулся от льющейся в склеп музыки. Рядом, обняв обеими руками бочонок, храпел Гегель. Манфрид подошел к двери и выглянул наружу. К его удивлению, весь снег растаял, и в лунном свете кладбище превратилось в спокойную лагуну – только верхушки самых высоких надгробий поднимались над водой. По глади перед ним прокатилась волна, и Манфрид сразу узнал ее по блестящей бледной коже. Женщина выбралась на один из курганов и теперь, когда она оказалась на поверхности, музыка стала еще громче.

Она улыбнулась Манфриду, а ее наготу теперь скрывали лишь кресты между ними. Песня коснулась в душе Гроссбарта таких струн, о существовании которых он не подозревал. Манфрид сошел по каменным ступеням. Когда вода дошла до пояса, он остановился и понял, что она в талом пруду ледяная. Сила ушла из ног, и он с улыбкой на губах повалился вперед, мгновенно погрузившись в студеную темноту.

Гегель проснулся и сел в темноте. Его сердце бешено колотилось из-за сна, который он даже не мог вспомнить. Гроссбарт моргнул и снова лег, но затем услыхал в тишине тихий плеск; тревога из забытого сна отказывалась уходить. Когда Гегель неуклюже выбрался из гробницы, отразившийся от снега лунный свет на миг ослепил его. Затем он увидел Манфрида у подножия склепа; тот лежал лицом вниз в талой лужице. Гегель метнулся вниз, перевернул брата и с размаху ударил в живот. Из почерневших губ Манфрида хлынула вода, он закашлялся. Ошеломленный Гегель поспешил обратно внутрь, чтобы принести брату миску монастырского пива.

– Да какого хера, братец?! – завопил Гегель. – Тебя луной по макушке приложило или что?

– Сон приснился, – ответил Манфрид; он дрожал и мелкими глотками пил пиво.

– О чем это?

– А черт его знает.

– Пошли внутрь, – вздохнул Гегель, помогая брату подняться.

Гегель заново развел костер в склепе и прикрыл дверь, оставив небольшую щель. Манфрид свернулся клубочком у огня, с его бороды и груди стекала вода. Он мгновенно уснул, но Гегель не ложился еще несколько часов, присматривая за братом. Кое-что встревожило его, и он вышел наружу, чтобы проверить свое подозрение. Точно: лужу, в которой лежал брат, покрывал толстый слой льда, если не считать того места, где в воду вошло лицо Манфрида. Рядом с этой крошечной прорубью лежал обломок каменной кладки. Гегелю вдруг свело живот. Поднялся ветер и стал трепать сугробы вокруг, а Гроссбарт все стоял и смотрел на еще дымящийся монастырь. Он дважды сплюнул, восславил Пресвятую Деву и пошел спать.

В путь выступили на рассвете. Братья переругивались, обвиняя друг друга в том, что они подожгли монастырь и трупы, прежде чем обыскали прочие комнаты на предмет тайников с сокровищами. У обычных монахов деньги, конечно, не водились, но в покоях аббата, скорее всего, было чем поживиться. Их первоначальная надежда, что каменное здание удержит огонь и сгорит лишь часовня, не оправдалась. В итоге пожар опустошил все внутренние помещения, кроме нескольких келий и кухни.

Братья не решились забрать мясо, а кроме зерна унесли бушель репы и мешок в меру заплесневелого ржаного хлеба. Гегель унюхал три круга сыра, так что завтрак, который они съели, сидя на скамье, превосходил все прочие, какие Гроссбарты могли припомнить. Дорога выдалась трудной, поскольку вчерашняя жара и ветреная ночь привели к тому, что на тракте было больше льда, чем снега. Все утро фургон петлял по склону горы, а когда добрался до перевала, братья дружно плюнули в обратную сторону. Манфрид наотрез отказывался обсуждать свой сон и сменил тему разговора, славя выпавшую им удачу. Гегель был вынужден согласиться, что все идет как нельзя лучше и они, несомненно, в скором времени станут владыками и князьями гипетскими.

К вечеру небо затянули серые тучи, и повалил снег, что вызвало новый поток проклятий от братьев и еще сильнее замедлило их продвижение. Несмотря на быстро сгущавшиеся сумерки, Манфрид настоял, чтобы они продолжили путь, лишь бы не останавливаться на узкой горной дороге. Когда фургон чуть не свалился с обрыва у края дороги, Гегель перехватил поводья, и братья быстро договорились, что разбить лагерь до утра – отличная идея. По мнению Гегеля, хуже, чем конь, могла быть только четверка коней.

Через несколько утомительных дней и омерзительных ночей Гроссбарты ехали по совершенно такому же обледеневшему отрезку узкой дороги, когда – незадолго до заката – Гегель вдруг снова ощутил, как необъяснимая тревога нарастает в нем, точно капустные газы в кишках. Ему становилось все больше не по себе, пока наконец он не взвел свой арбалет и не настоял, что пойдет пешком перед фургоном, чтобы не попасть в засаду. Обогнув широкий отрог, где дорога бежала между отвесным обрывом справа и крутым, усыпанным заснеженными валунами склоном слева, Гегель приметил на тракте впереди какой-то горбик. Ринувшись вперед, он обнаружил завал из чуть припорошенных снегом камней. Разобрать его так, чтобы проехал фургон, было делом нескольких минут, но появление этой преграды не на шутку его обеспокоило. Манфрид натянул поводья и остановил фургон позади него, когда Гегель вдруг подпрыгнул и заорал брату:

– Не подъезжай!

– А?

– Ни с места!

Но слова эти вместо Гегеля выкрикнул здоровенный валун примерно в полусотне шагов выше по склону. Прищурившись, братья разглядели за ним темную фигуру.

– Да я и не собираюсь! – ответил Гегель, медленно снимая с плеча арбалет.

– А если подъеду?! – с угрозой завопил Манфрид и хлестнул коней, чтобы те сделали еще несколько шагов.

Валун на склоне зашатался, так что с его вершины посыпался снег.

– Это вам дорого встанет! Я только хочу переговорить!

– Так спускайся сюда, чтобы можно было говорить, а не кричать! – отозвался Гегель, а затем добавил, обращаясь к брату, тише и по-гроссбартски: – Никакому разбойнику я награбленное не отдам.

– Само собой, только учти, что если бы их было побольше, они не стали бы рисковать и угрожать разрушением фургона, – ответил Манфрид, положив собственный взведенный арбалет рядом на козлы.

Невидимый человек выкрикнул что-то на языке, которого братья не поняли.

– Говори как положено, воришка херов! – рявкнул Манфрид.

– Имени своего не узнаешь? – завопил незнакомец, и валун вновь зашатался.

– Полегче, пиздюк безбожный, у нас тут женщина! – выкрикнул Гегель.

– Богохульствуй себе на погибель, змий!

Валун зашатался еще сильнее, но не покатился, а крепче засел в склоне.

– Это какой грабитель обвиняет христианских воинов в богохульстве? – закричал Манфрид, нащупав общую тему.

– Разве не предостерегал Сын Человеческий против алчного рода вашего в подобном же месте? – откликнулся невидимый человек.

– Слушай сюда! – взревел Гегель. – Никаких сыновей мы не встречали, а вот треклятого демона убили. Так что ты, ворюга, лучше подумай, с кем связался!

Человек ничего не ответил, но выпрыгнул из-за валуна и прищурился, разглядывая Гроссбартов. Тут в него и попал болт из арбалета Гегеля, который ринулся вверх по склону к упавшему разбойнику с киркой в руках. Манфрид стал на козлах с арбалетом наизготовку, пристально оглядывая склон.

Раненый бандит почти дополз до бревна, которое засунул под валун, чтобы получился рычаг, когда до него добрался Гегель. Кирка взлетела к небу, разбойник перевернулся на спину и забормотал что-то. Болт торчал у него из предплечья. Гегель едва не проломил ему череп, но вовремя остановился, помянул Деву Марию, отбросил оружие и опустился на колени рядом с незнакомцем.

Увидев, что его брат пригнулся и скрылся за валуном, Манфрид закричал:

– Будь осторожен, братец! Перережь этому обманщику глотку и возвращайся сюда!

– Мы облажались! – срывающимся голосом ответил Гегель. – Он – монах!

– Кто?!

– Монах, чтоб тебя!

– Вот черт, – буркнул Манфрид и тяжело плюхнулся на козлы.

– Ты скоро поправишься, – сказал раненому Гегель. – Прости, что так вышло.

Монах застонал, позволив своей несостоявшейся жертве отрезать наконечник болта, пробившего руку насквозь. Кровь хлынула на обоих, когда Гегель выдернул древко, и продолжала капать, даже когда они перевязали рану полосками ткани, оторванными от истрепанной рясы. Похлопав монаха по спине, Гегель помог ему подняться, и вместе они медленно спустились на дорогу.

В знак приветствия Манфрид протянул им миску с пивом:

– Ну, добрый инок, испробуй сего напитка, а потом скажешь, похожи мы на еретиков или нет.

Потрясенный монах отшатнулся, но Гегель его успокоил:

– Это твои братья сварили, так что, думаю, греха в нем нет.

Отхлебнув пива и скривившись, монах потерял сознание и упал. Замешательство, усталость, боль и лишения подточили его силы. Он очнулся, только когда взошла луна, а Гроссбарты разбили лагерь у дороги. После долгих и пламенных речей Манфрид все же согласился забрать еще пару одеял у обитательницы фургона. Братья закутались в них и уселись под легким снегом, глядя, как мечется в беспамятстве монах.

Боль в ране заставила его всхлипнуть еще до того, как он пришел в себя. Открыв глаза, монах вздрогнул, пытаясь понять, где он и кто эти люди. Затем все припомнил, сжался и прикрыл опухшие глаза руками. Его тонзура подзаросла, тут и там на макушке, над неровным кольцом волос, торчала седая клочковатая щетина. Дрожащие руки наконец замерли. Потом Манфрид решил, что пришло время обратиться к монаху.

– Уж извини нас, – сказал он. – Знали бы, кто ты, не стреляли бы.

– Ни за что! – поддержал брата Гегель.

– Но ты поставил нас в такое положение, что мы никак не могли заподозрить, пойми, – продолжил Манфрид.

– Вообще никак! – кивнул Гегель.

– Так что надеюсь, ты снизойдешь, чтобы милостиво нас простить, – закончил Манфрид.

– Пожалуйста, – вторил ему Гегель. – Честная ошибка честных людей.

– А позволите ли, добрые люди, попробовать у вас тушеного мяса? – спросил монах.

– И не только попробовать, если пожелаешь. Мы уже поели.

Гегель протянул ему почти пустой котелок и немного посиневшего хлеба. Голодный монах быстро разделался с едой и снова с надеждой поднял глаза. Хоть и святому человеку, но второй ломоть хлеба Гегель дал уже через силу. Женщина никогда не ела то, что братья ей предлагали, поэтому один лишний рот голодной смертью не грозит. Но все же.

– Будьте благословенны, – промямлил монах, набив рот заплесневелым хлебом.

Обрадовавшись этим словам, Манфрид предложил ему бутылку. Тот принялся отпивать из нее, перемежая глотки пригоршнями снега. Лишь покончив с хлебом, он заговорил снова, переводя взгляд налитых кровью глаз с братьев на фургон и обратно:

– Простите мне эту хитрость, я не желал причинить вред таким добрым людям.

– Так и вреда-то не было, инок, – отмахнулся Манфрид.

– Вообще-то я священник, – поправил его священник.

– Рад слышать, что ты не собирался на самом деле свалить на нас тот камень, – примирительно сказал Гегель.

– Нет, что вы, я бы вас обязательно им раздавил, – возразил священник, и его глаза блеснули.

– Да ну? – Гегель даже наклонился вперед.

– Видит Бог, будьте вы другими, а не самими собой. Вы ведь… – Священник тоже наклонился вперед.

– Мы? А! Гроссбарты, – ответил Манфрид, как только понял, что это вопрос. – Манфрид.

– И Гегель.

– Благослови вас Господь, Гроссбарты. Я – отец Мартин, и я должен попросить у вас прощения: разом за первое впечатление, которое на вас произвел, и за новое неудобство, коему придется вас подвергнуть.

– Прощенья просим, – перебил его Манфрид, – но ежели ты вдруг сожалеешь о том, чего еще не сделал, можно беду обойти, если этого не делать вовсе.

Гегель пнул брата ногой.

– Не слушай его. Мы – служители Пресвятой Девы и сделаем все, чего ни попросишь.

– От всей души благодарю вас. А теперь, прошу, снимите свои рубахи и плащи, – поспешно сказал отец Мартин, которому не терпелось сказать и покончить с этим.

– А ну-ка, погоди, – зарычал Манфрид.

– Пожалуйста, прошу вас, – умолял священник. – Я должен сам посмотреть. Должен.

Братья быстро разделись, но Манфрид чуть менее охотно, потому что слыхал рассказы о священниках, которые злоупотребляли саном именно для таких дел.

– Теперь поднимите руки.

Увидев, как они напряглись, Мартин повторил «пожалуйста». Холодный ветер обжег им подмышки, зато Гроссбарты поняли, чего хотел священник, когда он наклонился и пристально всмотрелся, чуть не подпалив при этом изодранную рясу. Удовлетворенно кивнув, он снова отхлебнул из бутылки и уселся на место, пока братья натягивали рубахи.

– А теперь не были бы вы так добры, чтобы… – начал Мартин, но Манфрид его перебил:

– Мы сами все проверили вчера вечером, и еще завтра проверим на всякий случай, но я штаны сегодня не спущу – ни для человека, ни для Бога.

– А с чего ты решил нас проверить? – подозрительно спросил Гегель. – Вспышек не было уже сколько? Лет пятнадцать?

– Может, и так – в ваших краях, – сказал священник. – Другим землям такого благословения не досталось. А сами вы, позвольте спросить, отчего вздумали себя проверять вчера, если чумного мора у вас не видели, как вы сказали, пятнадцать лет?

– Да, в наших краях, – подтвердил Гегель.

– И? – Священник наклонился вперед.

– Ты знаешь больше, чем нам говоришь, – заметил Манфрид.

– Ты, – бросил Мартин, указывая тонким пальцем на Гегеля. – Прежде чем напасть на меня, хвалился, будто сразил демона.

– Да не нападал я, это был так, несчастный случай. Мы ведь уже объяснили. И я ничем не хвалился. Я человек честный, потому хвалиться мне не надо, я сразу правду говорю, хвала Деве, чистую и незапятнанную, – возмутился Гегель. – Сейчас я все расскажу и восславлю Ее Имя, а ты лучше слушай.

– Погоди-ка, братец, – вмешался Манфрид, – пусть наш рукоположенный друг сперва расскажет, как вышло, что он нас поджидал за валуном, задумав при этом убийство.

– Чего? – удивленно моргнул Гегель.

– Понимаешь, я никогда не слыхал, чтобы монах или священник такое дело задумал. И глянь, как ему плевать на дырку от твоего болта, и как он привычно сосет эту дрянь. В общем, думаю, раз мы ему рану перевязали и накормили, да еще подмышки показывали охеренно холодной ночью, он точно должен нам свою историю рассказать, прежде чем услышит нашу. Ну что, честно это или подло?

– Манфрид! – Гегель даже побледнел. – Не годится так разговаривать со священником, которого мы чуть не пристрелили.

– Нет-нет, твой брат прав, – вздохнул Мартин. – Я должен объясниться, господа. Каюсь, хоть ваша история меня чрезвычайно интересует, моя собственная тяжким бременем лежит у меня на душе. Так что я с радостью разделю его с такими достойными людьми, как вы.

– Чего? – недоуменно прищурился Гегель.

– Он нам расскажет, чего такого наделал, что в конце оказался за валуном, – перевел Манфрид.

И священник начал свой рассказ.


XIII
Начало уже завершившейся истории

Когда я впервые прочел хроники Крестовых походов, которые хранит мой орден, я возрадовался тому, что выучил латынь. Догматы вероучения, даже писания самого святого Августина так и не смогли убедить меня, что годы учения не были потрачены впустую, ибо какой мальчишка пожелает провести лучшие годы юности своей, согнувшись в три погибели над столом, зубря слова языка, который тысячу лет, как вышел из разговорного употребления? Но скупые сообщения о приключениях и трагедиях, свершившихся в Святой Земле, оставили в душе моей неизгладимый след, о чем свидетельствует и моя способность безошибочно их цитировать спустя столько лет.

Я осознал, что моя смертная жизнь еще может (хоть вероятность того и не слишком велика) стать чрезвычайно интересной, материалом для историй, которые мои братья потом будут изучать веками – уже после того, как я обрету загробное вознаграждение. Каюсь, это были тщеславные мечтания – путешествовать и увидеть мир, вместо того чтобы принять более традиционные формы служения. Но я ведь был молод и наивен, не понимал и не ценил того, что жизнь в созерцательном безмолвии – самое близкое подобие истинного мира, какое можно обрести на земле. Однако я смирился, покорился и более не ропщу на свой жребий, ибо воистину гордые мои устремленья осуществились, и за них я пострадал. Молитвы наши во все дни должны быть чисты, иначе на них может явиться прямой ответ!

Чтобы вы поняли мое состояние, когда я пришел в аббатство… аббатство… Ох, храни меня Пресвятая Дева! Даже сейчас я не могу заставить себя произнести его название, такой ужас оно во мне вызывает. Поймите, что я предрасположен к употреблению некоторых напитков горячительного свойства, но меня никогда не ловили за руку и даже не подозревали, ибо в те годы питие не вгоняло меня в пьяное беспамятство, а придавало страсть и решительность. Благодаря моему, скажем так, звонкому голосу, которым я провозглашал долг человека по отношению к Отцу его, меня решили отправить в мир – проповедовать в землях Священной Римской империи и обосноваться в некоем аббатстве.

И вновь я должен обратить особое внимание на то, что вера моя была крепка, ибо даже когда я выпивал лишнего и проповедовал, лежа в собственной блевотине, чувствовал, что продолжаю служить Ему, хотя иному человеку могло бы показаться, что я слегка сбился с пути праведного. Так что несколько раз меня отказывались принять в местных приходах, мне оставалось селиться в тавернах и крестьянских домах, где мои ровесники радовались и веселились, несмотря на тяжкие и пагубные обстоятельства тех лет. Я смотрел, как танцуют девушки, и лишь тогда благочестие мое трепетало, как их гладкие полные бедра, что мерно покачивались под тканью платьев, потемневшей от пота и юности и…

Кхм-кхм.

В одной такой деревне некая девушка с теплотой взглянула на меня, и я так возжелал говорить с нею, что забывал даже выпивать, а потом весь вечер провел с больной головой, но веселым сердцем. Мы гуляли у ручьев и в полях, а когда я привел ее к отчему дому, она поцеловала меня в щеку. Ах, какое блаженство! Отец ее смягчился и даже отложил топор, когда распахнул дверь и увидел, что с его дочерью беседует молодой монах. К стыду и вящей муке своей я узнал, что предназначенное мне аббатство стоит на вершине холма, у подножия которого расположилась эта самая деревня. Из окошка своей кельи я даже мог разглядеть свет в доме Элизы, ибо так ее звали.

Я сумел отмыться так, чтобы меня приняли в аббатство, и уже в самом скором времени самым чудесным образом договорился обо всем с поваром. Редко выдавался такой день, когда вода касалась моих губ вместо пива, вина, бренди или меда; так же редко, как встречаются ныне добрые христиане в Святой Земле. Да и в любой другой, если уж о том речь зашла. Как и вы сами, я прекрасно знаю, что все пьют, на какой бы ступени они ни стояли. Но знайте, что я пил больше, чем подобает кому бы то ни было, кроме горького пьяницы. Лица братьев и настоятелей были для меня столь же непримечательны, сколь и в прежнем монастыре, но я все равно дрожал во сне, когда вспоминал, как плясала крестьянская девушка Элиза – тогда, прошлой весной, когда я странствовал по горам и долинам. Когда представлялась возможность, я вызывался нести травы на деревенский рынок, где Элиза частенько примечала меня и прибегала, чтобы согреть своей прекрасной улыбкой, так что грудь ее высоко вздымалась под платьем. Искушение, ребята, искушение! Берегитесь его как огня! Я молился, пил, ухаживал за садом, изучал книги, молился, спорил, пил, помогал украшать рукописи, молился, переводил, пил и молился. Там бы я состарился и усох, как плод Господень, каковым я и был, но все же, все же…

Вот так-то лучше. Доброе пойло. Они ведь были, должно быть, бенедиктинцами, да? Отличное пойло, отличное. Но, как я и говорю, то есть сказал, то есть рассказал… О чем я?

Ах, да-да. Два года прошло – или не два? Три? Неважно, прошло немного времени, и в нашу прекрасную империю безо всякого предупреждения пришел мор. Всякая душа и всякая плоть стали поживой для Врага рода человеческого, ибо, воистину, это его вина. Тогда, разумеется, я этого не ведал и полагал, как и все темные люди, что Гнев явился очистить Гоморру, каковой стал мир. Веровал, что такое ужасное зло могло быть сотворено Его чистой десницей!

Чьей? Божьей, чьей же еще?

Нет-нет, я не в этом смысле, а имел в виду лишь, что моровое поветрие – не Его Святое Творение, но происки старого Змия, который вновь явился нам. Но в то время мы могли понять чуму лишь как еще одно испытание. А вот смерды и свободные крестьяне, которые жили в деревне у аббатства, избрали иное объяснение…

Многократно описано, что вспышки чумы порождаются пагубными болотными испарениями, и, судя по тому, как вы киваете, я вижу, что вы и сами – люди образованные. Но в книгах не так подробно описано, что в некоторых глухих, жутких краях люди впадают в такое отчаяние, что начинают поклоняться самим злотворным миазмам, чтобы сберечь свою жизнь, жизни родных и близких. И эту дьявольскую ересь увековечил предводитель культа, человек, именовавший себя Птичьим Доктором.

Он пришел незадолго до мора и сумел втереться в доверие к глупым крестьянам. Аббат лично взял меня с собой, чтобы осудить и уличить негодяя, который плясал на рыночной площади, одетый в костюм из вороньих перьев и зловещую маску стервятника. Аббат обрушился на этого еретика с диатрибой и поклялся, что если тот не уйдет через три дня, будут предприняты более суровые меры. Мерзавец расхохотался и сказал собравшимся крестьянам, что только он может отвратить миазмы, а затем продолжил свой диковинный распутный танец.

Несмотря на показную отвагу, злодей ушел на следующее утро по восточной дороге, говорят, пел и плясал на ходу. Тем вечером начала кашлять жена мельника, а к первым петухам у нее выступили в паху и под мышками бубоны. В это время через деревню проезжала семья иудеев, и они не успели спастись, прежде чем крестьяне их схватили. В своей келье я слышал вопли и крики, с которыми они сгорели на костре, обвиненные в том, что бросили змеиную кожу в ручей, чем и вызвали злотворные миазмы.

На этот раз богохульники-крестьяне прогнали аббата в монастырь, когда тот попытался вмешаться, а мельник поскакал на восток, чтоб догнать Птичьего Доктора. Поздно ночью они вернулись, когда я пил в своей келье и сумел разглядеть их тени на освещенной луной дороге. После возвращения еретика положение, как вы сами можете догадаться, отнюдь не улучшилось.

Деревня обезлюдела за неделю, но аббат отказался впустить в монастырь кого-либо из крестьян, провозгласив, что они сами навлекли на себя чуму, ибо отвратились от Бога. Тогда и поныне я не уверен, что он принял верное решение, но тогда я был молод, а теперь стар, и молодые люди часто делают потрясающие глупости. Когда у первого монаха из нашего ордена выступили проклятые наросты и проявился характерный кашель, мы все молились, и уверен, что не я один сменил воду на более крепкий напиток. Каждый день заболевали несколько братьев, но Провидение хранило меня, и я пил, пил, пил, но не мог забыть ее лица.

И вот я собрал пожитки, убедив себя в пьяной гордыне, что сумею служить Ему вне церкви не хуже, чем служу внутри нее. Собрал пожитки (преимущественно, бутылки) и сбежал в охваченную чумой деревню, чтобы отыскать Элизу. Ах, зачем мы себя так сурово караем?

Мне виделось ее прекрасное лицо – посеревшее и раздутое, глядящее на меня из груды гниющих трупов, – когда я поспешно спускался по каменистой тропе. Я уже видел ее обугленные кости у ручья, где обезумевшие крестьяне попытались очистить ее мертвую плоть. Я даже видел на бегу, как она обнимает Птичьего Доктора, облизывает его отвратительную маску и ласково воркует с ним. И худший кошмар, который, как я точно знал, окажется правдой: она заразилась чумой, но еще не умерла, и я застану ее в страшных мучениях, не имея возможности помочь. Как мальчишка, я всхлипывал, когда постучал в ее дверь, и молился, чтобы она сбежала с каким-нибудь сельским пареньком, прежде чем в деревню явился Птичий Доктор.

Как я и боялся, на мой зов никто не ответил. В полном отчаянии я выбил дверь ногой. В нос мне ударил смрад, но я выпил еще, дабы одолеть страх и войти в дом. Зловонные, жуткие тела уже слишком разложились, чтобы отличить мужчину от женщины и отца от дочери. Тогда я обнял самое гнусное из них, выкрикивая ее имя между приступами тошноты.

И тут я услышал, как у дверей кто-то произнес мое имя, и от этого разом возмущенный желудок и разбитое сердце на миг замерли. Ах, это был ее голос, прекрасный и невинный голос!

Она дрожала, точно жеребенок, который делает свои первые шаги, как новиций, что читает наизусть свое первое послание. Она была жива, жива! Ах, какое еще нужно доказательство Его Любви и Милости? Она собиралась уйти этой ночью, несколько дней до того пряталась в стогах сена, охваченная горем и ужасом. Увидела, как я приближаюсь, и бросилась бежать, приняв меня за Птичьего Доктора, который непрестанно угрожал ей до того самого дня, когда умерли ее родители, а сама она укрылась позади дома. Позже она сказала мне, будто что-то внутри заставило ее вернуться и убедиться, и мы оба согласились, что то был милосердный шепот Девы Марии.

Мы отправились в охотничий домик высоко на холмах за аббатством, взяв с собой лишь припасы, что нашлись в ее мешке и в моем. Столь низким человеком я стал, что украл в доме лучины и, запалив одну, устроил нам гнездышко в покосившейся хижине у подножия высокой горы. От дождя нас прикрывали в большей степени могучие сосны, чем прохудившаяся крыша, и, хотя слезы еще блестели у нас на щеках, мы признали, что должны осмотреть друг друга в поисках чумных меток.

Она сняла платье, а я свой капюшон и рясу, и радости нашей не было пределов, когда оказалось, что мы оба чисты. И не бросайте на меня осуждающие взгляды! Я объясню вам, как объяснил тогда Элизе, что Мартин-монах – иной человек, чем Мартин-мужчина, и последним деянием Мартина-монаха стало то, что он обвенчал Мартина-мужчину и Элизу-женщину.

Конечно, так можно было! Кто тут, по-вашему, священник? Спасибо, Гегель. Но, знаете… после того, первого поцелуя, они уже никогда не были столь чудесны и не наполняли меня той, прежней радостью. Лишь блаженным безмыслием, когда я получал желаемое.

Да. Мы провели там много дней, если не недель, трудились изо всех сил, чтобы справиться с горем и странным своим положением. Но прежде чем я сумел связать нас узами брака, она заставила меня выслушать свою исповедь, ибо верила, что, если не получит немедленно отпущения грехов, навеки обречет свою душу.

Омерзительный Птичий Доктор сильно заинтересовался бедной, несчастной Элизой, чем подтвердил мое подозрение, что под маской стервятника поблескивали решительно человечьи глаза. Но он был больше чем человеком, в теле равно и в духе, ибо, прежде чем отправиться в путь, дабы распространять погибель, он изучал запретные искусства. Самозваный дьяволопоклонник с чудовищными подробностями живописал ей, как использовал кровь младенцев и крысиную шерсть, чтобы призвать из Преисподней духа, демона прямиком из давних времен тьмы и чертовщины. Он пригласил это создание в собственное тело и стал, таким образом, одержим. Бес овладел сперва его желчными гуморами, подучая, пестуя и укрепляя его на путях зла. А теперь он распространял чуму и погибель, тем упивался, притворяясь целителем мора, который сам и приносил. Эту, а также иные свои гнусные тайны он выкрикивал ей через запертую дверь, рассказывал, что, как только остальные сгниют заживо, он заберет ее себе и посадит подобного демона в ее девственное тело.

Бедная моя Элиза плакала, но незадолго до рассвета ее слезы высохли, и мы провели куда более приятную церемонию, в которой лишь хлипкие стены да Пресвятая Дева стали свидетелями нашего брака. А затем – такое небесное блаженство. Поверьте, я не буду бросать на ветер слово «небесное», и… Прости, Гегель, я не понимал, что такое выражение тебя оскорбит. Нет-нет, по лицу вижу, не стоит спорить, что я позволил себе вопиющую грубость, за которую прошу прощения у вас, Господа, а также у Нее и у нее.

Я знал, что Господь благословил наш союз, ибо чувствовал Его присутствие столь же сильно, сколь прежде, однако волновался за братьев, которые остались внизу. Поэтому, когда у нас закончилась еда (но не выпивка, ибо я тогда пил не больше, чем старая повитуха), я настоял, что должен посетить монастырь, прежде чем мы отправимся на юг, чтобы там воистину начать вместе новую жизнь. Элиза умоляла меня не ходить, но я настаивал, ибо стыд и чувство вины за то, что я оставил братьев в час величайшей нужды, пересилили во мне желание увести свою суженую. Я проклинал себя за то, что не пошел и не сообщил аббату об истинной природе Птичьего Доктора тогда, первым же утром после нашего венчания, так как испугался того, что он подумает обо мне, узнав, что я сбросил сутану.

Во многих местах чума унесла лишь нескольких или, по меньшей мере, пощадила хоть бы кого-то, но в той проклятой долине живых не осталось. В сумерках высилась темная громада аббатства, точно обвиняющий перст, что призывал меня вернуться в лоно истины. Держась за руки, мы прошли в ту же заднюю дверь, через которую я ускользнул из монастыря, но не увидели огней вечерни, а колокольня оставалась темной и молчала, точно погрузилась на много лиг на дно океана.

Я развел костер в саду, дабы согреть свою суженую и привлечь выживших. Но все монахи умерли. Элиза осталась у костра, а я пробежал по всем коридорам, распахнул все двери, но нашел их всех сваленными грудой в часовне. И зловоние – неимоверное, невыносимое. Не буду описывать ужасы, свидетелем которых я стал, богохульства, осквернившие всякую поверхность, написанные гнусным… Да? Воистину, Манфрид, вот доказательство, что мы бились против одного и того же зла! Но позвольте, закон… Извините, я понял, понял. Ах, черт…

Да, спасибо. Как я и сказал, теперь уже не помогает так, как прежде. Но помогает. Так уже лучше, лучше.

Элиза кричит в саду, я бегу к ней и вижу, вижу этого грязного, ох, Господи Иисусе. Маска сброшена, и он свое полуразложившееся лицо прижал к ее лицу. Маска валяется у него под ногами, а кожа слезает с лица. Я бью его посохом, бью, бью, и он разваливается на куски, точно гнилой кусок мяса, обрывки плоти, обломки костей, он просто развалился. Но было уже слишком поздно. Я видел, как тварь пролезла в нее, о, черт, я видел, видел…

Как долго я… Неважно, лучше об этом не думать… Да, благодарствую. Лучше, так лучше. Точно бенедиктинцы. Еще? Уф. Сперва немного вот этого, если вам все равно.

Он ее заполучил. Этот демон ею овладел, лишь глаза остались ее глазами. Он сказал мне ее незабываемым голосом, что́ заставит ее делать, а я не мог даже пошевелиться, совсем обезумел от горя. Демон рассмеялся ее смехом и сказал мне, что это моя вина, что я сперва бросил своих братьев, а затем привел ее сюда. И поблагодарил меня за это ее ангельским голосом! А потом сказал, что, если я отдам свою душу и плоть, он покинет ее, не причинив вреда ни духу ее, ни телу. Если только я впущу его в себя. Сказал, что монах – отличная идея!

В наичернейшем страдании пробивается лишь Его Свет, и он нашел меня – за миг до того, как диавол наверняка заполучил бы меня да еще с моего же согласия. Настолько я любил ее, Гроссбарты, что я… я бы… я…

Но я этого не сделал. Он меня наставил. Демон, который требует, чтобы я отдал свою душу, прежде чем захватить мое тело, это демон, который не может заполучить мою душу, если она не отдана добровольно, какие бы муки он ни причинял моей плоти! И если даже согрешивший монах укрыт такой защитой, как защищена непорочная, белая, как эдельвейс, душа Элизы? Я засмеялся, и нечистый шагнул ближе в ее плоти, хотел скорее услышать мой ответ, уверенный, что безумие помогло мне решиться. А я взмахнул посохом и опрокинул их обоих в костер. Тварь потянула меня за собой, и, если б тогда на мне была власяница, как сейчас, нам обоим пришел бы конец.

Я сумел потушить огонь в снегу, хотя моя грудь и живот по сей день несут шрамы того жара. Она и он завопили хором, но в ее кипящих глазах я все равно видел лишь любовь, пробивавшуюся сквозь боль. Они побежали к тому же сугробу, что и я, но я безжалостными ударами отогнал их. И, когда ее голос смолк, а его почерневшая тень попыталась выскользнуть, рассек шкуру твари своим пылающим посохом и услышал: она выкрикнула мое имя, как мне показалось тогда, прежде, чем умереть.

Да, благодарю покорно. Кстати, эта уже почти пуста, а другой у вас… Отлично, спасибо. Спасибо.

Нет. Если бы так! То, что я принял за предсмертный вой, было торжествующим воплем, ибо позади меня на двор въехал путник верхом на коне. Его тут же стошнило от зловонного тумана, исходившего от ее опаленного тела, но в этот миг тончайший, едва заметный образ твари метнулся ко мне, но я отбил его своим огненным жезлом, и демон прыгнул на новоприбывшего.

Был он посланцем из соседнего городка или братского монастыря, или солдатом, вернувшимся с войны, или торговцем, который привез пожертвование? Я не знаю, даже лица его не разглядел, но в ту роковую ночь я слышал, как он кричит и корчится, когда тварь пробиралась внутрь, а конь пустился галопом прочь, унося на себе злополучного всадника. Я понял, что враг ускользнул от меня, но понял и то, что Его Очищающий Огнь может принести твари погибель, если рядом не окажется иной уязвимой жертвы. Почему он просто не вошел в мое тело? Только из-за загоревшегося посоха, что преградил ему дорогу, или меня защитила глубокая вера в то, что демон не может мне повредить? Или у меня оказалась некая природная невосприимчивость к его чудовищной болезни? Сегодня я этого не знаю так же, как и в ту ночь. Но с тех пор жизнь моя вращалась вокруг того, чтобы выследить демона и его злобных сородичей, истребить всюду, где они разносят чуму.

А? Что? Да, конечно. Не сходя с места, я вновь облачился в сутану и дал обеты, от которых прежде так легко отрекся, и вновь лишь Он был моим свидетелем, но только этот свидетель и важен. В отличие от клятв, данных в юности, эти обеты я давал всей душой и плакал. Плакал, а слезы мои шипели на ее дымящихся останках, а я клялся, что заслужу свое место в вечности рядом с ней и с Нею. Я знал, Он желает, чтобы я свершил больше, чем позволяет даже мой орден, поэтому стал священником, а не простым иноком. С того часа всякий день я провожу в поисках, ищу хоть какой-то след! Последние годы оказались плодотворнее, но и опаснее, ибо вспышки чумы происходили все реже, а это вело меня к победе, которую вы, похоже, у меня отняли. Но так и лучше, ибо, окажись я там, лишь Ему одному известно, какой опасности подверг бы я свою душу, столь сильна во мне жажда мести. Были и другие между мной и им, меньшие духи, щетинистые черви, что скрываются внутри одержимых, – их я безжалостно истреблял и изгонял, всех, кроме него, этого могущественного злодея, что предпочитает получать в дар, а не красть своих коней, а значит, приютивший его человек, за которым я гнался по этим горам, был некромантом или дьяволопоклонником, колдуном или убийцей.

Не буду утомлять вас описанием трудностей, которые мне пришлось преодолеть в добром граде Авиньоне, где изукрашенные башенки и пышные деревья потирают друг друга в суровом подобии того состояния, в которое погрузилась наша возлюбленная Церковь. Святой официум, трибунал, призванный истреблять зло, признает бытование ересей, но сомневается в существовании ведьм и колдунов, некоторые даже не верят в материальное существование демонов! Что за безрассудство? Они мне говорят, что лишь женщины восприимчивы к одержанию, и даже они обязательно должны согрешить, чтобы демон сумел войти. Они перемигиваются и говорят, что демоны обитают в кишках, а не в гуморах, и наложением креста можно изгнать их и спасти одержимого. Ложь и заблуждения, насажденные тем самым злом, которое мы призваны искоренять! Прежде всех прочих мы должны исполнять этот прискорбный долг, но они не хотят меня слушать, своего брата, который сражался с одним из слуг Люцифера! Но никогда, никогда я не забуду ее лица и слова, которые она произнесла, прежде чем навеки покинуть меня: «Нужно хранить веру. Господь нас спасет».


XIV
Скучная дорога

Отец Мартин посмотрел сперва на одного Гроссбарта, затем на другого, а потом вздохнул, завернулся в свои одеяла и молился, пока не уснул. Гегель потряс головой, чтобы развеять наваждения монашеской истории, и оставил Манфрида дежурить и жевать бороду дальше. Тот всю ночь провел в тревоге и беспокойстве, даже не подумал будить Гегеля, пока не пришел тусклый рассвет и легкий снегопад.

Манфрид потряс брата, прежде чем будить священника, и отметил, что рука Гегеля на вид опухла и гноилась, как его собственная левая ладонь – в тех местах, где их кожа касалась тела демона. Раны, похоже, затягивались, но Манфрид все равно напомнил об их гнусной природе Гегелю, когда тот закончил отхаркиваться и перестал дрожать от утреннего холода. Этот разговор привел их к теме, о которой оба много думали, но очень не хотели обсуждать. Оба перевели взгляд со спящего священника на фургон.

– Нужно это сделать, – решительно сказал Манфрид.

– Так и думал, что ты это скажешь, – отозвался Гегель.

– Если она заразилась, хочешь ее с собой тащить? Мы разок ее лихо проскочили, но чтобы всю дорогу до Венеции так лихачить. На это может не хватить даже той удачи, что нам подает Дева Мария, – настаивал Манфрид.

– А если заразилась, ты готов сделать что надо?

– Что придется, сделаю.

– Так и думал, что ты это скажешь.

– Да черт тебя дери, Гегель! Ты уже утомил своими намеками. Мы чисты, так? Я считаю, что причина твоих волнений – твои же собственные извращенные мысли.

Приняв по ошибке молчание брата, который кое-что вспомнил и содрогнулся от воспоминания, за признание вины, Манфрид немного успокоился:

– В общем, мы ее осмотрим.

– Позже, когда у нас будет нормальное солнце, не такое слабое, – сказал Гегель, стряхивая с себя воспоминание о Николетте, как неприятные объятия пьяных родственников.

– Чем скорее, тем лучше.

– Я ничего не вижу.

– Их ведь можно нащупать, – возразил Манфрид, вытянув руки к Гегелю и шевеля грязными пальцами. Тот чуть не взорвался, но вовремя заметил лукавый огонек в глазах брата.

– А теперь кто извращенные мысли думает? – рассмеялся Гегель, и оба вернулись к арабским мечтам.

В конце концов проснулся священник, который уже позабыл о своей ране и потому вскрикнул, потянувшись за миской талой воды. После этого братья и Мартин не стали тратить время зря и приготовились выступать в путь.

– Пока не поехали, – сказал священнику Гегель, – у нас там кое-кого тоже надо осмотреть.

– В фургоне? – переспросил Мартин, протирая глаза.

– Если посмеешь, – сплюнул Манфрид, которого возмутило, что задание досталось не ему.

– Вы что, его до сих пор не осматривали?! – ахнул окончательно проснувшийся Мартин.

– Поскольку она не разговаривает – с нами, во всяком случае, – мы все ждали подходящего случая, – стыдливо объяснил Гегель.

– Она? О, понимаю, – сказал Мартин, с глаз которого наконец спала пелена. – Тогда я проведу осмотр. Если она поражена заразой, готовы ли мы совершить необходимое?

– Еще как, – ответил Гегель и посмотрел на брата.

– Да готовы, готовы, – проворчал Манфрид чуть менее решительно.

– Благослови Бог вас обоих, – сказал Мартин и вошел в фургон.

Женщина недовольно нахмурилась, глядя на Манфрида, когда священник задернул за собой полог, а затем некоторое время бормотал что-то, обращаясь к обитательнице фургона. Потом священник вылетел наружу – он побледнел, и его била крупная дрожь. Гегель положил руку на рукоять кирки, а Манфрид сразу потребовал ответа:

– Ну что?

– Вполне чисто, – облизнул губы Мартин.

– В каком смысле?

– Гладко. Ее, хм, подмышки в порядке, а другое…

– Другое?

– Другое я не видел. Но на ощупь…

– На ощупь!

– Да. На ощупь все в порядке. Разумеется, чтобы знать наверняка, мне нужно увидеть, но не думаю, что…

– Даже не думай!

– Манфрид! – пристыдил брата Гегель. – Не забывай, с кем разговариваешь. Все чисто, святой отец?

– Чисто, как вода в колодце, – ответил Мартин. Он уже овладел собой. – И гладко, как пух. Святой Рох благословил ее, как и нас.

– Ну, тогда поехали!

Гегель и Манфрид помогли священнику забраться на козлы.

– Я б тысячу святых убил за кусок мяса, – вздохнул Манфрид, вытаскивая из мешка сыр.

– Братец! – возмутился Гегель и бросил на него убийственный взгляд.

– Не нужно отступать от привычной манеры разговора из-за меня, – улыбнулся Мартин. – Я-то знаю различие между обиходным выражением и преднамеренным грехом.

– Видишь? – Манфрид откусил кусок, но заметил, что Мартин жадно косится на еду. – Хочешь попробовать?

– Был бы премного благодарен.

– Тогда бери, и еще хлеба в придачу.

Теперь уже Манфрид пронзил брата убийственным взглядом. Священник быстро разделался с едой, а когда они остановились через некоторое время, чтобы очистить дорогу, Манфрид неуклюже перелил немного пива в бутылку, и все выпили. Спутники окинули взглядом дорогу впереди: все те же безлюдные горы и чахлые, засыпанные снегом деревца.

– Дорогая моя лошадь пала недалеко отсюда, и я забрал от ее тела все, что мог унести, – сказал Мартин. – Быть может, волки оставили что-нибудь из того, чего унести я был не в силах.

– Не надейся, что пес человеку что-то оставит, – самодовольно поделился житейской мудростью Гегель.

– Что ж, братья. – Мартин повертел головой, поскольку оказался зажат на козлах между Гроссбартами. – Прошлой ночью я разделил с вами свое бремя, теперь, наверное, вам пора разделить свое?

– Да нет у нас бремени, – сказал Манфрид.

– Но у всех нас есть свое бремя. И по личному опыту скажу, что духовный груз нести куда тяжелее, чем тот, что взвален на смертную спину. Как вы оказались на дороге, где нашли меня? Куда направляетесь? Где уже были?

– Это больше дело Девы Марии, чем наше, и уж точно, чем твое, – бросил Манфрид и снова отхлебнул из бутылки.

– Ну, как хотите, – сдался Мартин. – Но, во имя своего спасения, расскажите мне, что произошло с тем чудовищем, которое вы, как сами сказали, убили.

– Да нечего особенно рассказывать, – пожал плечами Гегель, отбирая у брата бутылку. – Увидели демона, убили демона.

– Так просто?

– Даже проще, – фыркнул Манфрид, возвращая себе пиво.

– Расскажите. Прошу вас.

– Ну ладно, – сказал Гегель и вполне достоверно описал их приключения в Трусберге.

Манфрид вмешивался лишь там, где считал нужным умерить словоохотливость брата в вещах деликатных, вроде кладбищ и склепов.

– Невероятно. Но, говорите, вы руки наложили на демона?

– Ага, когда он лез в желудок к Эннио. Но выскользнул. – Гегель надеялся, что его неудачу разбирать подробно не будут. – Этот хер драный все время пытался нас облапать.

– Ножки у него оторвались, гноем нас измазали. Зато мы все, что смогли, сделали для этого несчастного чужеземца, – проворчал Манфрид, хмуро глядя на пустую бутылку.

– Позвольте взглянуть, – встревоженно сглотнул Мартин. – Позвольте осмотреть вашу кожу там, где она касалась его.

Братья одновременно пожали плечами и показали монаху ладони, обожженные гноем демона. Поначалу Мартин не хотел их трогать, но затем принялся тыкать пальцем и сдавливать, затем наклонился вперед и понюхал. Потом резко отшатнулся и замахал руками.

– Несмотря на зловоние, ладони ваши, похоже, не заражены, – прогундосил Мартин. – Только не ешьте и не пейте из ладоней, пока они не вернутся в норму.

– Это почему? – удивился Гегель, почесывая свой обожженный череп.

– Потому что их демон испачкал, тупица!

– Гм, да. Удивительное дело. Как я вам уже говорил, все, кто прежде касался этой твари, становились ей обителью, но вас двоих эта участь миновала. Вы молились святому Роху?

Увидев непонимающие взгляды братьев, Мартин объяснил:

– Святого Роха еще, кхм, официально не канонизировали, так что ваше неведение простительно. Мне посчастливилось обрести один из его перстов, дабы он стал оружием в борьбе с демонами и самим Диаволом. Вы его, может, и не знаете, но он точно бережет вас! Я никогда не встречал никого, кто пережил бы чуму, не призывая его имени![18]

– До сего дня! – воскликнул Гегель и попытался поводьями передать безмозглым лошадям свое чувство превосходства.

– Это не первый раз, может, и не последний, – бросил Манфрид, откинул в сторону полог и забрался внутрь, чтобы нацедить еще пива и разок исподтишка взглянуть на нее. Гроссбарты никогда не испытывали особой нужды в святых, ибо с детства пребывали под опекой Девы Марии.

– Что? Хотите сказать, вы уже видели подобное зло прежде? – Мартин повернулся назад, чтобы следить за Манфридом.

– Это он о том, что мы малышами подхватили заразу, но выдали ей круче, чем она нам, – объяснил Гегель.

– Говорите, пережили Великий мор?

– С достоинством! – заявил Манфрид и чуть не пнул священника ногой, усаживаясь на свое место.

– Удивительное дело, – проговорил Мартин.

– Скорее чудо.

– Ты за языком-то следи, Манфрид.

– Нет-нет, Гегель, – вмешался Мартин, прежде чем Манфрид успел начать ответный огонь. – Это и есть чудо. Едва ли один человек из тысячи выживает, если Великий мор в нем закрепился. Сам я никогда не был свидетелем такого выздоровления, но слышал подобные рассказы. Воистину Пресвятая Дева милостива к вам.

– Лучше не скажешь, добрый монах, – торжествующе пропыхтел Манфрид.

– Одолели чуму и повергли во прах прислужника Диавола! Воистину вы воины Господа!

– Воины Девы Марии, ты хотел сказать, – поправил его Манфрид, и Гегель не стал возражать.

– Полагаю, и так можно сказать.

– Пей, Мартин, – предложил Манфрид, передавая священнику заново наполненную бутылку. – Теперь, когда ты услышал наш рассказ, осталось коротать время, а его у нас осталось до хера.

– А что это за хер? – спросил Мартин.

– Что? – спросил Гегель.

– Кто? – вторил ему Манфрид.

– Хер, – повторил Мартин, – херов, херовый, херить – слово, которое вы так любите. Это ругательство?

– А! Слово «хер»! – расхохотался Манфрид. – Да уж, ругательство. Есть такая деревня недалеко от нашего родного дома, называется Херинг[19].

– Зачем жители назвали свою деревню ругательством? – удивился Мартин.

– Сам об этом часто гадаю, – ответил Гегель.

– А ты чего? – ухмыльнулся Манфрид в ответ на глупость. – Ничего удивительного. Дело, Мартин, вот в чем. Херинг – это такое место, где полным-полно мужиков, которые все засранцы, но такие драные, что не годится их звать засранцами, или драными засранцами, или даже Девой забытыми драными засранцами. Нужно словечко посильнее, уже не говоря, что покороче. Поэтому, если кто драный, будто родом из Херинга, мы зовем его хером, или херовым, или еще чем, чтобы понятно было, что из Херинга. Ясно?

– Вроде бы, – пожал плечами Мартин. – А почему эти, гм, эти херовяне пользуются столь дурной репутацией? Они язычники?

– Да просто мы в Херинге попытались… – начал было Гегель, но перехватил взгляд брата и тут же замолк.

– Да-да? – не сдавался Мартин.

– Мы были в Херинге, и тамошние охеревшие жители нам все перехерили, то бишь попытались нас отыметь так, словно мы какие-то херы с горы, которые в их драной деревне живут. Но в итоге мы их похерили и свалили на хер оттуда.

Манфрид начал терять терпение.

– Но почему… – начал священник.

– Ну и какого хера, Мартин? – взорвался Манфрид. – Это просто такое херовое выражение. Как «дерьмо», «жопа», «сука». Что ни назови, только хуже. Потому что даже если бы и существовала где-то деревня под названием Засрань, она бы точно была в сто раз лучше Херинга, и засранцы, которые бы там жили, были бы людьми куда более достойными! А означает оно, что ты херню порешь, что тебе надо что-то серьезное сказать, а иначе ты бы на хер рот закрыл! Используется, чтобы описывать всякую дрянь, вроде этого херового демона, который нас хотел перехерить, да сам на хер пошел в итоге!

На козлах воцарилось долгое молчание, прежде чем Гегель откашлялся:

– А еще оно означает мужской отросток. Потому как он участвует в прелюбодеянии, а это дело драное. Так что можно его и туда применить.

– Херово, но правда, – кивнул Манфрид.

Мартин окончательно уразумел, что деревня Херинг, должно быть, место нечестивое, хоть смысл его названия странно меняется в зависимости от обстоятельств. Подремав немного, священник вспомнил, что у них есть более важное дело, чем обсуждать смысл нечестивого злословия, и спросил:

– А что случилось после того, как вы одолели нашего общего недруга? Где были все жители города и монахи?

– В монастыре. В том состоянии, которое ты сам знаешь, по своему опыту.

Гегель даже вздрогнул от этого воспоминания.

– Их мы тоже сожгли, – икнул Манфрид. – По этому поводу не беспокойся.

Мартин вздохнул:

– Значит, поход мой завершился без моего участия или присутствия. Не сочтите эти слова за проявление гордыни, ибо я признаю, что мы с вами – лишь Его орудия, исполняющие Его волю. Утешением мне служит то, что я его выследил, и, если бы не явились вы, вскоре пришел бы я.

– Ее волю. И это только если бы ты не замерз, волки тебя не съели, или еще какая гнусная напасть тебя не прикончила бы. Гадать попусту – дурное дело, поверь на слово, – философски провозгласил Манфрид.

– А она, – Мартин кивком указал себе за спину, – была с вами и раньше?

– Она… – начал Гегель.

– Была, – с нажимом сказал Манфрид, – и остается под нашей опекой. Мы ее везем на юг, в Венецию, одному капитану.

– Какому капитану?

– Его зовут Бар Гусь. Странное имечко, не спорю, – вмешался Гегель, избавив брата от стыда за то, что он забыл имя их будущего покровителя.

– А с какой целью ваша безымянная подопечная пустилась в путь по горам жестокой зимой? Я и не думал, что кто-то отважится вывести фургон на высокогорные дороги в такое время года.

– Чтобы добраться до этого капитана, я же сказал, – повторил Манфрид.

– Нет-нет, я имел в виду, как она вообще здесь очутилась? Заморская невеста? Родня?

– Ну вот, опять гадаешь. Ты спрашиваешь, почему солнце встает и садится по своему обыкновению? – продолжил Манфрид. – Почему телятина на вкус лучше конины, а свинина лучше их обеих? Или почему ты просто священник, а не Папа?

– Манфрид!

В голосе Гегеля ужас смешался с обычным злорадством, которое он испытывал, когда его брат других выставлял дураками.

– Я не закончил. У нас тут святой отец вознамерился постичь промысел, вместо того чтобы просто служить ему, как делает всякая тварь от ежа до императора. Зачем мы рождаемся, раз нам суждено умереть? Почему существует ад, раз Дева Мария любит всех нас? Если все мы – рабы провидения, какое значение имеет свободная воля? Какое испытание может иметь заранее предвиденный исход, а потом притворное удивление, если какой-нибудь драный хер его провалил?

Все тело Мартина стало таким же алым, как воспаленные веки его выпученных глаз. Он молча смотрел, пока Манфрид еще разок отпил, затем тихий и тонкий писк сорвался с плотно сжатых губ священника. И как раз когда Мартин уже, казалось, был готов проклясть их обоих (Гегель не был уверен, что сдерживает монах – извинения или хохот), Манфрид закончил свою речь:

– Вот ровно о такой херне и говорят священники там, откуда мы родом. Только между собой говорят, учти, но слово то выйдет в люди, особенно если вы все гордые, как князья, да еще и в два раза их глупее. Можно было бы подумать, что если жить, как они, избранные люди, все такое, то им хватит мозгов не подвергать сомнению добрые дела. Ересь это, вот что, и хуже того – трусость. Плакать да повторять все время: «Почему? Зачем? За что?» Я тебе скажу, Мартин, и скажу честно – только червяк будет задавать такие вопросы, потому что слишком боится, чтоб хранить веру. Потому он и выходит хуже простого еретика. Мало того что родня у него перемерла, ему еще и надо знать почему. Почему я? Почему они? Почему, почему, почему? Потому что ты – пиздюк, вот почему. Потому что пути Ее неисповедимы, и к тому же не наше это херовое дело. Мы волочимся по миру во плоти и исполняем Ее повеления, проявляем милосердие и принимаем судьбу, какая бы она ни была, а не ставим вопросы, за которые бы тебя очень быстро сожгли, если бы ты не носил сутану. Нужно верить в мир без ответов, судьбу без объяснений или извинений. Иначе ты – самый склизкий пиздюк из всех пиздюков и получишь свои драгоценные ответы в геенне огненной!

Колеса скрипели, фургон подпрыгивал на выбоинах. Гегель покрылся потом, гадая, не станет ли коням легче в скором времени. Его брат обычно вел себя сдержанно в присутствии духовенства, поскольку внутри Церкви скрывалось много тайных еретиков. Но этот священник проявил заметное человеколюбие – даже не ныл и не злился, что ему руку прострелили. Однако Манфрид шел точно по Писанию, так что если он вдруг обидится, лишь покажет свою трусость.

– Аминь, – выдохнул Мартин. – Ты хорошо говоришь, Манфрид, хотя я бы посоветовал в будущем изменить порядок твоих аргументов, ибо большинство людей не будут тебя слушать столь внимательно и не постигнут истинного смысла сказанного. И прости меня, если я неким неуклюжим высказыванием повернул все так, будто я не готов всем сердцем с тобой согласиться. Мое обыкновенное и, быть может, невежливое любопытство взяло верх, но лишь на миг, уверяю.

– Воистину аминь, – возликовал Гегель, снимая руку с навершия кинжала под плащом.

– Да ну, что там, – пробормотал Манфрид, которому польстило, что его диатриба понравилась священнику. – Только правда, не отягченная хитрыми словесами и бессмысленностями, которые так нравятся селюкам.

– Как я уже говорил, – начал Мартин, отхлебнув из бутылки, – хотя, видимо, выразился недостаточно ясно, именно такое двуязычие настолько отдалило христиан друг от друга, что даже Папа не может воссесть на своем законном месте и вынужден жить в едва обузданной глуши Авиньона,[20] а меня некоторые собратья облили презрением, узнав о целях моего похода. Они скорее обвинят друг друга в ереси, чем примутся воевать с истинным злом, облекшимся плотью.

– Трусость часто прикидывается здравым смыслом, – заявил Гегель. Остальные согласно кивнули.

– И ты прав, – продолжил Мартин, – хоть мне и стыдно это признавать, что в Церкви ныне много тех, кому уже мало Воли Божьей. Они не только губят собственные души, но и оскверняют сам святой институт, ибо взыскуют более вопросов, нежели ответов.

– Да еще и куча разных орденов, которые шатаются туда-сюда, одного от другого не отличишь, – вставил Гегель, поскольку Манфрид явно утомился, готов был просто пить и слушать.

– Это не такая большая беда, если разделение не становится невыносимым, – сказал Мартин и рыгнул. – Демон, за которым я охотился, явно на это указывает. Мало поддержки и помощи обрел я в том, чтобы преследовать злого духа, которого видел своими глазами. О, печальные времена, когда биться с материальным злом, посланным самим Диаволом творить пагубу, стало делом менее обязательным, чем расследовать слухи о ереси, когда праведников не осталось и в самом их городе. Я нашел союзника в лице Иоанна Рокаталадского[21], францисканца, облеченного пророческим даром, но его бросили в темницу за то, что он проповедовал истину – что Конец Времен пришел. Я приходил к нему в келью всякий раз, когда приезжал в Авиньон. Вот и доказательство, еще одно доказательство! Заботу о душах человеческих подменила жажда власти. Я молился, чтобы только мой поход помог вновь объединить Церковь, но, когда в последний раз покидал Авиньон, я уже стал изгоем и посмешищем для тех, кто оскверняет Имя Его словом и делом, кое-кто даже нашептывал, дескать, я – тайный вальденс[22]! Они не дали мне получить аудиенцию у Его Святейшества Климента, а затем у Его Святейшества Иннокентия. И, когда я вернулся в последний раз, чтобы молить о помощи Его Святейшество Урбана, меня ждал тот же немногословный отказ.

– Печально, – посочувствовал Гегель.

– Скажите мне, братья, слыхали вы о синоде Формоза?

Манфрид зевнул. Гегель моргнул.

– Осквернение Папы Формоза ныне чрезвычайно злободневно, потому я поведаю вам о том, что с ним случилось, дабы вы, благочестивые путники, сделали свои выводы. Несколько веков тому Формоз служил человеку и Богу, как служат все истинные Папы. Но даже тогда Церковь терзали политические интриги, и вскоре после его смерти тело извлекли из гробницы.[23]

Рассказ вызвал у Гроссбартов живейший профессиональный интерес. Гегель заставил себя следить за дорогой, а Манфрид отобрал пиво у Мартина. Но священник успел отхлебнуть еще разок, прежде чем расстался с бутылкой.

– Они обвинили его в ереси, – недрогнувшим голосом сообщил Мартин, хотя на глазах у него блестели слезы. – Под предводительством Стефана Шестого… хм, то есть Седьмого[24]… эти еретики приказали вынести его из освященного места упокоения и совершили над ним суд. Судили труп! Душа его уже давно воссела на Небесах, а теперь узрела унижение, которому подвергли его кости, обвиняя в богохульстве, дьяволопоклонничестве и прочих гнусностях, какие могли выдумать их извращенные умы. Разумеется, сам он не мог защитить свои останки, поэтому преступники отрубили ему руку, на которой было папское кольцо, и совлекли с него облачение. А затем протащили тело по улицам и бросили в реку; потом выловили и смешали его оскверненные кости с иудейскими.

– Стыдоба, – посочувствовал Гегель.

– Позор, который никогда не будет забыт, – провозгласил Манфрид.

– Я часто думал, что, если бы стал Папой, избрал бы имя Формоз, – задумчиво проговорил Мартин.

– Ну-ну. – Манфрид легонько двинул монаха локтем в бок. – Кто-то опять забыл свое место за столом?

– Что? Нет! Никогда! Я просто… гм, как сказал Августин…

– Расслабься, Мартин, – рассмеялся Манфрид. – Я просто твои слова перехерил. Трусость – усомниться в судьбе, а отвага и честь в том, чтобы пытаться ее изменить.

– Но судьба неизменна, – протянул Мартин.

– Обычно да, но по Ее воле мы должны бороться и упорствовать. И еще нужно знать разницу между тем, что тебя обманом заставили посчитать судьбой, и тем, что на самом деле твоя судьба.

Мартин прищурился и взглянул на Манфрида:

– Обманом?

– Думаю, дело такое, – вклинился Гегель. – Ты думаешь, что твоя судьба – бороться с ересью в Риме или Авиньоне, еще где, но по-настоящему твоя судьба – загнать демона сюда, в горы. Так что ты последовал своей судьбе, хотя остальные тебе говорили, мол, судьба твоя – сиднем на месте сидеть.

– Я это имел в виду?

Ни тот ни другой из братьев не был уверен, спросил Манфрид искренне или затевает спор.

– Иллюзия судьбы и истинная судьба. Свободная воля. Ересь. Трусость.

Мартин наклонился вперед, и его стошнило на сапоги братьев. Манфрид удержал священника от падения под колеса и подмигнул Гегелю. Похоже, священник оказался неплохой.

– А какого сорта он монах, как думаешь? – спросил на гроссбартском диалекте своего более нахватанного брата Гегель.

– Высшего сорта, – пожал плечами Манфрид. – Судя по рассказу, я бы предположил, что он из этих, доминиканцев. Похоже, судя по тому, как он разливается на тему ереси.

– А-а, – протянул Гегель и замолк, потому что не хотел показаться недотепой, задавая другие вопросы.

– Темнит, правда, в том, как он заделался священником в глазах людей, а не Хера Святого на небеси, – продолжал рассуждать Манфрид. – Не могу себе представить, чтобы кардинал, епископ или кто другой решил, что он подходит на эту роль.

– Но ты же сам сказал, что он высшего сорта! – заметил Гегель.

– Ага, но вкусы разные бывают.

Даже под слоем снега дорогу еще можно было различить, как широкое углубление впереди. Но из-за метели братья могли что-то разглядеть едва ли на тридцать футов от передней пары лошадей. Сидевший между Гроссбартами Мартин то и дело приходил в себя, но потом снова проваливался в беспамятство. Пробуждаясь, он провозглашал тирады, которые, как заверил брата Манфрид, в менее изысканной компании точно приняли бы за богохульство. Это забавляло Гроссбартов, поэтому они подзуживали Мартина, который никогда не поносил Пресвятую Деву – только епископов, священников, монахов, монашеские ордена, аристократов, крепостных и свободных крестьян, а также лошадей.

Павшую лошадь они так и не нашли, зато и волков не встретили. Всю эту ночь Манфрид проспал, так как его подменил Мартин, наложивший на себя такую епитимью за непристойное поведение. Понимая, что зерно хранится дольше лежалых караваев, спутники отказались от каши и глушили вкус заплесневелого хлеба еще более заплесневелым сыром. Подпорченная рожь дивным образом вызывала живые и яркие сны, которые часто приходили еще до того, как путешественники засыпали.[25]

Не понимая источника своих видений, все трое продолжали уплетать хлеб и на следующий день, который принес еще более диковинные разговоры и образы.

Не раз и не два Гегель не мог разглядеть даже лошадей, не говоря о дороге, но помалкивал, так что кони просто трусили вперед по своему усмотрению. Вокруг вздымались и опадали, словно волны, заснеженные пики, и Мартин с Манфридом ожесточенно спорили, что именно это предвещает. Снег почему-то поднимался с земли к небу, а не падал на нее, и каждый из троицы время от времени начинал беспричинно хихикать. Они даже не поняли, что остановились, пока на голове у каждого не выросла снеговая шапка, а затем снова поехали вперед – исключительно назло лошадям.

Ни один не был по-настоящему уверен, что они въехали в лес, пока все не уселись вокруг самого большого костра, какой они разводили с тех пор, как покинули таверну. Густые сосновые ветки сперва обрушили на первый огонек целый сугроб, но теперь защищали путешественников от снега. Где-то завыли волки, и все трое им ответили, причем громче всех – Мартин. Манфриду внезапно захотелось донести до Мартина всю серьезность их предприятия, и он рассказал монаху о семейном обете – не отдать неверным ничего, чего мог бы пожелать Гроссбарт.

– Неужели пресвитер Иоанн[26],– ошеломленно проговорил Мартин, – ваш дедушка?

– Нет, в нашей родне Иоганном никого не кличут, – сказал Манфрид.

– Но вы же сказали, что он – христианский царь, который живет за арабскими землями?

– По правде сказать, – смешался Гегель, – мы не знаем, царь он или просто по-царски богат. Где он уложил свою бороду, тоже. Мы с ним еще не познакомились.

– Но мы скоро это исправим, да еще покажем ему, что почем, – добавил Манфрид. – Столько скарба наберем, что даже наш дед грязноруким крестьянином покажется.

Мартин расхохотался:

– Истории о царстве пресвитера Иоанна десятки, если не сотни лет!

– Гроссбарты идут на юг с тех пор, как Моисей пешком под стол ходил, – воззрился на священника Манфрид. – Говорю тебе, не был он ни Иоганном, ни Свитером или как там его. Так что хлебальник закрой, пока я тебя не подвесил серым собачкам на забаву!

После отчаянной паузы, во время которой оба Гроссбарта незаметно взялись за оружие, поскольку даже Гегель считал, что поносить их родню можно только им самим, Мартин сказал:

– Ну, простите тогда мой хлебальник!

И все трое согнулись от приступа противоестественного хохота.

Поздно ночью из фургона полилась самая чудесная музыка, какую братья слышали в жизни, а потом Мартин проснулся в бреду и принялся молотить кулаками соседние деревья. Братья не подумали вмешаться, наоборот – откупорили бутылки и от всей души наслаждались представлением. Только Манфрид заметил, когда прекратилось пение, и незаметно смахнул лед со щек. Утром он со стыдом осознал, что не проверял, сидит ли женщина по-прежнему в фургоне с позавчера.

Мартин отошел, чтобы почистить свою рясу, Гегель храпел у кострища, так что Манфрид без всяких уловок подошел к фургону, дважды постучал по борту и забрался внутрь, задернув за собой полог. Внутри он мог различить лишь тени теней, но слышал ее дыхание и чувствовал сладковатый запах ее пота, который вызывал у него чувство голода.

– Уф, – пробормотал Манфрид и сглотнул. – А ты нехудо поёшь.

Послышался шорох ее одежды, и Гроссбарту показалось, будто он различил во мраке блеск зубов. Пот разъедал ему глаза, Манфрид вдруг почувствовал, что ему невыносимо жарко. Взяв себя в руки, он наклонился вперед, пока не ощутил ее дыхание у себя на щеке, прохладное дуновение в парилке фургона.

– А ты бы… не могла… Ну, спеть снова? – прошептал Манфрид, чувствуя себя последним дураком. – Пожалуйста.

Ее дыхание стало быстрее, прохладнее, смутно знакомый запах щекотал ноздри. Затем Гегель взревел где-то рядом с фургоном, и она отступила назад во тьму. Ярость обуяла Манфрида, и он выскочил из фургона так, что напугал Гегеля и вернувшегося Мартина. Под их недоуменными взглядами гнев его испарился, и Манфрид промямлил что-то про то, что надо выехать пораньше. Он принялся запрягать коней и даже не заметил, как Мартин оттеснил Гегеля в сторонку.

– Часто он пробирается внутрь, когда ты спишь? – спросил Мартин.

– Ты думай, что думаешь! – возмутился Гегель. – Священник не должен такие грязности думать.

– Человеку должно усмирить себя, прежде чем пытаться усмирить ближнего. Ради спасения его души мы должны быть настороже.

– Ради спасения твоих зубов языку бы наружу меньше высовываться. Вот и все, что я скажу, кроме того, что мой брат чище меня или тебя.

И Гегель мрачно полез на козлы.

Мартин осенил фургон крестным знамением и последовал за ним. Они переломили хлеб, а хлеб переломил их самих, так что этот день и несколько следующих слились в одно сумеречное странствие – не только по горам, но и иным, более глубоким областям. Пламя святого Антония обожгло их мозги, и только удача уберегла конечности от ржаного яда… если не считать большого пальца на ноге Мартина, который выпал из сапога, когда монах стащил обувь, чтобы посмотреть, что там неприятно зудит. Два дня напролет Гегель принимал Мартина за саму Пресвятую Деву, чем обычно до смерти пугал священника, но в конце концов сумел и его убедить, что он – Невеста Христова.

Если бы не здравомыслящие кони, они наверняка заблудились бы, но, к великой досаде Гегеля, те отказывались прыгать с обрывов или скакать по руслам ручьев, в которые он пытался направить фургон. Проклиная четвероногих тварей, он вопил до тех пор, пока вокруг не разгорались огни, но их бивни и бессчетное множество ног до смерти его напугали, так что желания вступить с лошадьми в бой поубавилось. За время пути Мария открыла ему множество тайн, от которых Гегель исходил пеной ярости и рыдал в отчаянии. Она была невероятно похожа на ведьму Николетту, но это перестало его тревожить уже на второй день. Зато его мысли оставались чисты на протяжении всего испытания.

Манфриду как-то привиделось, что вместо снега с неба падают золотые, и он наверняка разбился бы, гоняясь за ними, если бы Мартин не сумел убедить Гроссбарта, что это диавольское ухищрение – обычный орляк, выкрашенный желтой краской, чтобы ввести в заблуждение простодушных. Манфрид забрался на несколько часов под одеяло, чтобы яд не попал в его тело. Когда Гегель вновь начал называть священника Пресвятой Девой, Манфрид ненадолго поддался тому же наваждению, но вскоре прозрел – ведь истинная Мария скрывалась в фургоне! И Она нашептывала ему такие слова, от которых покраснел даже Гроссбарт. По ночам, когда никто на самом деле не спал, только ворочался и бредил у костра, который, возможно, горел лишь в их изможденном сознании, Манфрид забирался под днище фургона и молился до хрипоты.

Как и всякий представитель духовенства, Мартин обладал чудовищным аппетитом, но даже он не мог потягаться с Гроссбартами. В итоге хлеба он ел меньше и мог иногда действовать почти как нормальный человек. Но хоть он и не шел ни в какое сравнение с братьями по части прожорливости, его воображение за долгие годы напиталось множеством прочитанных трактатов, поэтому его видения брали экстравагантностью там, где им не хватало яркости. Для этого охотника на демонов путь проходил по горам пепла и сквозь облака серные и парные, что изливались на путников ядом, а спать им не давали бесконечные завывания мучимых грешников. Возлюбленной его Элизы было не видать, зато святой Рох преследовал фургон как заплесневелый труп и требовал вернуть свой палец. Мартин швырнул реликвию в снег, выкрикивая горькие слова раскаяния в том, что невольно принял участие в осквернении могилы. Речь его хаотично металась между всеми языками и диалектами, которые монах успел изучить за жизнь, а также некоторыми говорами его собственного изобретения. Испытание, поучал он заблудшие души, скакавшие рядом, – это последнее событие перед обретением славы. И, хоть оно вело его к вечному проклятию, Мартин не стал поправлять падшего серафима, что сидел с ним бок о бок, когда сияющее создание обращалось к нему как к Марии, Матери Божьей. Сам же он узнал в себе Марию Магдалину и устыдился.

В отличие от обычных снов эти кошмары не исчезали в миг пробуждения, а продолжали мучить днем и ночью, постепенно теряя силу, покуда их отсутствие не стало выводить троих путешественников из терпения хуже, чем прежде бесило их наличие. Остановив коней вечером третьего дня группового психоза, Гегель неуклюже спрыгнул с козел, затем его одновременно стошнило и пронесло, а Манфрид принялся разнуздывать коней – в первый раз за несколько суток. Несчастные животные отощали и покрылись волдырями, а выражение их огромных глаз вызвало у братьев новый приступ хихиканья. Мартин оставался на козлах, молился и плакал, пока Гроссбарты разводили огонь.

На следующее утро спутники заметили, что высоченные пики остались позади, они едут по более пологим склонам и, видимо, все-таки не погибнут в горах. Манфрид вновь выругал себя и проведал даму в фургоне, а та снова ему мило улыбнулась и похлопала ресницами. Затем он опять занялся лошадьми. В отличие от уныния и молчания прошлого дня, Мартин и Гроссбарты искренне радовались тяжкой дороге, резкому ветру и жидкой каше в желудках.

Ничто не могло подавить их восторг, когда они видели хоть что-то, кроме бесконечной череды заснеженных скал, окружавших путников уже много недель. Фургон катился теперь по лесистым долинам и мимо густых лугов, и, если бы путешественники были более легкомысленными, они наверняка начали бы распевать песни; но они заговорили о чести, вере и пророческом даре. Если бы Мартин сам не причастился хлеба, он бы принял Гроссбартов за отпетых еретиков.

– Другие доказательства? Какие еще доказательства тебе нужны? – вопрошал Гегель, пораженный тем, что его лицемерный братец сомневался в истине.

– Могло быть и что-то другое: дьявольщина или колдовство, – проворчал Манфрид, которому становилось очень не по себе от одной мысли, что его похотливые галлюцинации могут сбыться.

– Это и вправду возможно, – признал Мартин. – Отец Лжи мог послать нам такие видения именно для того, чтобы обмануть, убедить, будто нас коснулась божественная сила.

– Но даже он разве смог бы так искусно притворяться Девой Марией? – возмутился Гегель. – Я узрел Ее лик и услышал Ее наставление. Зачем Дьяволу принимать Ее облик, лишь чтобы сказать, что я хорошо Ей служу? Разве он не попытался бы сбить меня с пути?

– Ведовство может заставить человека видеть красоту там, где никакой красоты нет, – проговорил Манфрид, невольно сыпля соль на духовные раны брата.

– Но аргумент Гегеля веский, – настаивал Мартин. – Зачем Дьяволу помогать нам укрепиться в вере?

– Об этом я и говорил, – воспрянул Манфрид. – Не нужно задавать слишком много вопросов.

– Именно! Просто верь, ты сам всегда это повторяешь, братец.

– Ага, и верую в то, что все эти ужасы – лишь проявления злой воли, и ничего больше.

– Манфрид, если бы Господь желал, чтобы мы знали без вопрошания, веры вообще бы не было, – сказал Мартин.

– Священник…

– Лучше «отец Мартин».

– Мартин…

– Отец Мартин.

– Священник Мартин, – с раздражением продолжил Манфрид, – вопрошать можно и нужно, пока все видишь в перспективе. Нам ничего не светит в духовном смысле или ином оттого, что мы вообразим, будто нас благословили видениями с Небес.

– Это верно, – признался Мартин.

– Но, Манфрид, – нервно сказал Гегель, подергивая бороду. – Есть и другое, кхм, доказательство.

– Лучше не начинай говорить о том, о чем я подумал.

– Да, ты, наверное, прав, – согласился Гегель, который с облегчением решил это не обсуждать.

– Что такое? Ну же, Гегель, я – священник, не бойся высказать свои сокровенные мысли.

– Я… – начал Гегель.

– Не смей, – набычился Манфрид.

– Да в задницу это все! – взревел Гегель. – Он меня на костер не посадит за то, что я скажу правду о том, что с самого начала не моя вина.

– Кто его знает, – буркнул Манфрид, мрачно разглядывая священника.

– Ну же, ну же, – вмешался Мартин. – Думайте обо мне как об исповеднике, если того пожелаете.

– Нет уж, – опечалился Гегель. – Я ни в чем не каюсь, поскольку ничего дурного не сделал.

– Неужто вас совратили бегарды?! – ужаснулся Мартин.

– Никакие бастарды нас и пальцем не тронули! – заорал Манфрид и снова примерился, как бы сбросить монаха с фургона.

– Нет-нет! – воскликнул Мартин. – Группа еретиков, которые называют себя бегардами, распространяет такую ересь, будто все люди изначально пребывают в состоянии благодати, поэтому не нужны таинства и духовенство. Я подумал…

– Что мы такие дурни, что нас облапошили какие-то еретики? – перебил Манфрид, хотя, честно говоря, пока эти бегарды не казались такими уж злодеями.

– Что ты! – открестился Мартин. – К тому же они проповедуют бедность, так что, конечно…

– Конечно? – выдохнул Манфрид прямо в лицо Мартину.

– Конечно, – закончил Мартин, облизнув потрескавшиеся губы. – Конечно, мы можем забыть о моей ошибке и сосредоточиться на этом чудесном напитке?

– Конечно.

Манфрид снова занялся лошадьми.

Проехав еще лигу по безлюдной дороге, Гегель наконец сломался:

– А обязательно должен быть грех, чтобы исповедаться?

– Если боишься что-то открыть священнику, боишься признаться и Богу, а Он уже и так знает, поэтому грех один, что скроешь правду от меня, Его служителя, и я ничем не смогу тебе помочь, – объяснил Мартин.

– Хорошо он тебя уел, – Гегель хихикнул, глядя на помрачневшего Манфрида.

– Так что с тобой, Гегель? – спросил священник.

– Ага, что же с тобой? – не смолчал Манфрид.

– Я… ну, как сказать, – промямлил Гегель, нервно переводя взгляд с нетерпеливого священника на надувшегося брата, – иногда меня, вроде как, в дрожь бросает.

Манфрид фыркнул:

– Та́к ты это теперь называешь?

– А ты бы как назвал? – огрызнулся Гегель.

– Ведьмин глаз у него, – объяснил Манфрид. – Головой тронутый.

– Ничего подобного! – возмутился Гегель.

– Ведьмин глаз, Гегель? – переспросил Мартин, которому опять стало ужасно неуютно между двумя Гроссбартами.

– Это скорее, как бы сказать, вроде особого чувства. Когда что-то не лепится.

Гегелю слова не давались, точно нераскаявшемуся еретику, который пытался прочесть «Отче наш».

– Чувство, Гегель? – снова переспросил Мартин.

– Будто моя душа знает, что случится прежде, чем оно случается, а когда случается, моя душа всегда права.

– Ты имеешь в виду, что у тебя чрезвычайно развита интуиция? – уточнил Мартин. – А ты делал что-то, чтобы обрести эту способность?

– Молится, как и все мы, – вклинился Манфрид, который ни за что не позволил бы никому, будь то мирянин или монах, намекнуть, что с его братом не все чисто. – И чутье ему подсказывает, как и всем нам, только у него это всегда верно и вовремя, часто так вовремя, чтоб назвать чем-то бо́льшим, чем чутье. Дар от Девы Марии.

– Та-ак, – протянул Мартин. – Так-так.

– «Так-так» словно заступ могильщика по чему-то в земле стучит, – проговорил Манфрид, пристально глядя Мартину в глаза.

– Но разве благая природа – не достаточное доказательство того, что эти предвестья – мои и наши – посланы свыше? – не сдавался Гегель, пытаясь добиться поддержки от Мартина.

– Безусловно, это добавляет нечто к рассмотрению, – уклончиво ответил Мартин.

– Ага, но что именно? – требовательно спросил Манфрид.

– Э-эм, – замялся Мартин, но затем просветлел. – Да. Думаю, вы должны это рассматривать как дар Божий. Пути Господни неисповедимы, и, как уже отметил Манфрид, слишком углубляться в поиски причины, если следствия благоприятны, не стоит, ибо блага никому не принесет. Так и с нашими видениями. Время покажет, были это пророческие откровения или обычные кошмары, и тогда мы узнаем, а все наши споры пропадут втуне.

– Как бы там ни было, это не кошмары, – поежился Манфрид. – Кошмары приходят, только когда спишь.

– Последние несколько дней мы были сильно уставшие, – отметил Гегель. – К тому же, от споров толку не будет, как ты сам всегда говоришь.

На том они прекратили разговор, но теперь все были более обеспокоены этой темой, чем прежде. Дорога стала петлять еще сильнее, когда они начали спускаться в предгорья, а солнце и пиво согрели их лучше, чем любой огонь за последние недели. На следующий день они выехали из леса и начали пересекать холмистые земли южных городов-государств.

Дорога шла уже вполне ровно, но около полудня путешественники оказались на развилке. Братья остановили коней и принялись сыпать проклятьями; продолжали сквернословить еще долго после того, как Мартин попросил их сдержаться. А потом тяжелый полог за козлами раздвинулся, и таинственная женщина наклонилась вперед между Мартином и Манфридом. Ее лицо прикрывала пурпурная вуаль, а платье казалось идеально чистым, хоть она носила его столько же, сколько мужчины – свои потные и грязные одежды. Она дважды принюхалась, так что вуаль задрожала, и указала на левую дорогу. Даже Манфриду это показалось тревожным, но они снова двинулись в путь и долго ехали по сумеркам, прежде чем разбить лагерь на поросшем густой травой поле у дороги.

Погода казалась благостной, даже когда налетал резкий ветер, а крутые холмы казались братьям просто муравейниками. Они поели, выпили и на рассвете снова пустились в путь; в таком режиме провели несколько дней. Еще дважды они оказывались на перекрестках, которые могли привести их в замешательство, но женщина всегда появлялась и указывала нужное направление. Сперва стали появляться деревеньки, потом города побольше, и в одном из них они провели вечер, спорили и торговались с разными людьми, пока не достигли взаимного согласия.

Из всех жителей городка на их языке хоть как-то говорил один цирюльник, который дал им скромную кучку бесформенных монет за самое маленькое из найденных в гробнице колец. Даже после того, как они отдали несколько монет обратно цирюльнику за то, что он их обслужил, в кошельке у Гроссбартов позвякивало довольно денег, так что они купили чистую одежду, выправили оружие у кузнеца, подковали коней, сняли комнату, и, когда священник куда-то отошел ненадолго, приобрели небольшой мешочек удивительно рано созревших ягод белладонны, которые можно раздавить и смазать клинки или бросить в еду, если потребует ситуация. Манфрид опробовал разумные аргументы и глухие угрозы, но так и не сумел заставить женщину выйти из фургона. Впрочем, в остальном они достигли всего, чего хотели тем вечером, и наутро почувствовали себя хорошо отдохнувшими.


XV
Пророки раскола

За завтраком вокруг Гроссбартов собрались местные жители, которые хотели услышать, где братья побывали и что видели. Но даже священник не горел желанием обсуждать их приключения. Как выяснилось, они и вправду ехали верной дорогой в Венецию, и, вопреки настоятельным уговорам кузнеца, который советовал дать коням еще хотя бы день отдыха, маленький отряд выступил в путь незадолго до полудня. Добрая еда чрезвычайно взбодрила спутников, и круг сыра, который Гегель вытребовал у трактирщика, отлично подошел к засоленной свинине, добытой Манфридом у какого-то крестьянина.

Рана на руке Мартина не загноилась, но цирюльник ее перебинтовал и закрепил руку на перевязи, что дало священнику повод снова приложиться к запасу пива Гроссбартов. Спутники миновали несколько крестьянских хозяйств, а затем тракт резко ушел вниз, на равнину, так что фургон теперь подпрыгивал от скорости, а не от ухабов на дороге. Переехав вброд несколько ручьев, они добрались до небольшого деревянного моста через реку и замедлили бег лошадей, чтобы аккуратно преодолеть это хлипкое сооружение.


На другом берегу реки Иннокентий и Климент спрятались в густой траве по одну сторону дороги, а Урбан – по другую; все трое положили стрелы на тетивы своих луков. Бенедикт, который вытянул короткую соломинку, сидел под мостом у противоположного берега. Он предлагал перерубить опоры, но остальные возразили, что в результате вся добыча полетит в воду следом за конями. Весточка от подмастерья кузнеца Витторио пришла как раз вовремя, потому что, стоило им договориться и занять свои места в засаде, как на дороге появился фургон.

Рядом с мостом кони остановились; трое путников на козлах, похоже, держали совет. Климент прошептал, что на таком расстоянии можно и стрелять, но Иннокентий призвал его к терпению. Через некоторое время двое из троих кое-как залезли внутрь фургона. Подползая вперед, Урбан заметил, что один из них снова возник и поставил какой-то бочонок на козлы рядом с оставшимся за возницу, а затем вновь скрылся за пологом внутри. Когда фургон пришел в движение, Урбан подал знак своим товарищам по другую сторону дороги, что все по-прежнему благополучно.

Как только Гегель заявил, что впереди чем-то воняет, Гроссбарты передали поводья Мартину, и священника тут же пробил холодный пот. Братья великодушно поставили рядом с ним бочку с пивом, чтобы успокоить все тревоги, но это ему не слишком помогло. Мелкая, но быстрая речка поблескивала рябью в лучах солнца, но Мартин чувствовал лишь ветерок, теребивший его рясу и траву, в которой священник нервно пытался высмотреть движение. Поскольку особого выбора не было, Мартин принялся молиться и позволил лошадям лениво двинуться вперед.

Заслышав над головой стук копыт, Бенедикт подобрался к краю моста и приготовился выскочить из-под него, чтобы забраться наверх позади фургона. Кони уже оказались над рекой, но в этот миг со стороны берега раздался резкий звонкий щелчок, и что-то плюхнулось в воду позади. Резко развернувшись, Бенедикт оглядел прибрежную полосу, но увидел только камыши и тучи над головой. Над ним прокатился фургон, так что мост ощутимо зашатался. Бенедикт рванул в сторону и даже не заметил, что в опасной близости от его шеи пролетел арбалетный болт, который нырнул в воду и быстро умчался вниз по течению.

Когда кони почти преодолели короткий мост, Иннокентий закричал:

– А ну, стоять!

– Я – священник! – завопил Мартин, в голосе которого прозвучало куда больше страха, чем ему хотелось бы.

– Значит, будешь делать, что мы скажем, так? – проговорил Иннокентий, и все три разбойника вышли из своих укрытий в траве.

Их внешний вид – особенно одежда – заставил сердце Мартина пропустить удар. Хоть белые балахоны и покрывали пятна, сам покрой был явно заимствован у облачения понтифика, а над прикрывавшими лица масками возвышались шапки, которые иначе, чем богохульными, назвать было нельзя. В измученной душе священника всколыхнулось негодование, и он неуверенно поднялся на козлах.

– Кощунство! – возопил, дрожа от праведного гнева, Мартин. – Как вы посмели?

– Полегче, старик, – отозвался Климент, направляя на священника лук, пока Урбан с Иннокентием обходили фургон с боков.

– Глумитесь над тем, кто правит на сей земле?!

На заскучавших лошадей шлепнулся комок мокроты.

– Не может быть, чтобы нас всех одинаково звали! – заметил Урбан. – Так что, давай скажем, «тех, кто правил». Так?

– Мы – Дорожные папы, – объявил Иннокентий с другой стороны фургона, – и ты, священник, лучше прислушайся к нашей мудрости.

– А то отлучим от Церкви! – пригрозил Климент, у которого руки дрожали от напряжения, необходимого для того, чтобы удерживать лук натянутым.

– Смерть, – неистовствовал Мартин, – смерть пришла за вами, богохульники!

– Мы у вас просто заберем все деньги, какие есть, а об этом беспокоиться не будем, если вы не против, – отозвался Иннокентий.

– Еще двое внутри, – крикнул своим товарищам по ту сторону экипажа Урбан, а затем обратился к фургону: – А теперь вылезайте быстренько, не то мы вас поджарим!

Иннокентий остался с Климентом спереди, а Урбан пошел назад, нацелил лук на прикрытый пологом вход и принялся ждать Бенедикта, который только что выбрался на мост. Последний папа побежал к нему, но что-то в его походке заставило Урбана оглянуться. Ровно в этот момент Бенедикт остановился, полы его балахона разошлись, и наружу высунулся арбалет. Только теперь Урбан заметил, что из-под маски торчит медно-рыжая борода.

Переодетый в костюм человека, которого только что убил, Гегель выстрелил в живот уставившемуся на него разбойнику. Урбан пошатнулся, отступил на шаг, свалился с моста, выронив оружие, и выл всю короткую дорогу до воды. Иннокентий развернулся и приготовился стрелять, но болт Манфрида, выпущенный с мелководья под мостом, вошел папе под мышку, разорвал мышцы и прошил сердце. Стрела Иннокентия пустилась в полет, когда его труп повалился набок, и Провидение направило ее в полупустой бочонок пива на козлах. Он и так шатался, а теперь свалился на мост и покатился к краю.

На дороге остался один Климент, но в план Гроссбартов вкралось внезапное осложнение, когда женщина в фургоне запела. Мартин заорал на Климента, который отреагировал на окружающий хаос выстрелом в священника. Гегель бросился на него из-за фургона, неуклюже вытягивая кирку из-под мешковатого белого балахона. Манфрид увидел, как бочонок с пивом плюхнулся в воду поблизости, и головой вперед нырнул за ним, хотя не умел плавать.

Осевший на козлы Мартин стонал и истекал кровью: стрела пригвоздила его прежде здоровую руку к спинке скамьи. Сквозь слезы он увидел, как Папа Стефан Шестой – или все-таки Седьмой? – выронил лук и выхватил меч, но затем из-под копыт коней выскочил Формоз, и между ними закипела схватка. Стефан ушел в глухую защиту, но натиск Формоза оказался очень быстр, и лже-папа рухнул на дорогу под градом ударов.

Когда на правую руку Климента опустился сапог Гегеля, разбойник стал молить о пощаде. Пощада настигла его в лице кирки Гегеля, которая трижды быстро прошила локоть грабителя. После третьего удара Гегель оставил кирку в изувеченной руке, схватил Климента за запястье и потянул, пока предплечье не оторвалось так, что кровь брызнула в лица обоим. Климент обезумел от боли, а Гегель просто обезумел.

– Ах ты, проклятый еретик! – ревел Гегель, пиная умирающего ногой в челюсть. – Вот тебе! Вот тебе, драный засранец! Думаешь, мы позволим каким-то херовым папам испортить нам дорогу в Гипет?! Теперь попробуй ересь сказать!

Маску Климента насквозь пропитала алая кровь, но тот все равно дернулся, словно чтобы укусить Гегеля за сапог, и это произвело на Гроссбарта достаточно сильное впечатление: Гегель выдернул кирку и вогнал острие в грудь папе-разбойнику, положив судорожный конец его агонии. Содрав смехотворную маску и шапку, Гегель повернулся к брату, но, к своему удивлению, увидел только обмякшего на козлах Мартина. В следующий миг он сообразил, что из фургона льется пение, и душа Гегеля содрогнулась от ужасного, холодного чувства.

Манфрид немного побарахтался, прежде чем нащупал ногами илистое дно и выпрямился, чтобы вброд пойти за бочонком. Однако, прежде чем он успел выйти из-под моста, тот достиг центра потока и умчался вниз по течению, скрылся за поворотом реки. Манфрид пошлепал к берегу, решив отвязать лошадь и поехать на ней вдоль берега, чтобы нагнать беглое пиво. Он ведь за этот напиток насмерть бился с демоном, а еще одного был готов отправить в Преисподнюю, чтобы вернуть бочонок. Но Манфрид не успел дойти до берега, когда увидел, как первый из упавших с моста пап выбирается на сушу.

Манфрид понял, что бочонок не спрыгнул с козел по своей воле и разумению. Ухмыляясь, он подобрался к полузахлебнувшемуся, раненому папе с большой дороги. Маска и шапка Урбана остались в реке, так что показалось умеренно уродливое, искаженное болью лицо. Манфрид уверился, что Дева Мария приведет бочонок на песчаную отмель или в какую-нибудь тихую заводь, чтобы ему хватило времени еще немного попортить этому ублюдку рожу. Он стащил грабителя обратно в реку, а затем навалился так, чтобы тот оказался под водой и принялся теребить болт в животе разбойника; занимался этим до тех пор, пока изо рта несчастного не прекратили вырываться пузыри. Только затем Манфрид успокоился настолько, чтобы расслышать пение, и его жестокая улыбка сразу стала невинной.

Гегель увидел, как Манфрид остановился над утопленником, а затем упал на колени, так что вода укрыла его плечи. Потом Манфрид повалился вперед, и его укрытый длинными спутанными волосами затылок стал похож на мшистый камень у берега. Когда брат не предпринял даже попытки вынырнуть, Гегель подбежал к нему по берегу и прыгнул в реку, упал, поднялся, снова упал, но потом все же сумел ухватить брата.

Увидев, как лицо мертвеца задрожало, исчезло, сменилось ее игривым обличьем, Манфрид утратил присущий ему здравый смысл. В холодной воде ее губы были такими теплыми, он не чувствовал ни стыда, ни нерешительности, даже когда коснулся ее языка своим. Он почувствовал, как в груди нарастает давление, видно от того, что сердце переполнилось радостью, и крепче прижался к ней. О том, как она продолжает петь, если у нее рот занят, Манфрид не задумывался.

Ухватившись за седую прядь, Гегель рывком поднял голову брата из воды. Манфрид некоторое время пытался вырываться, но потом затих, тупо поморгал, глядя на спасителя, а затем сблевал водой. У Гегеля так свело желудок, что он мгновенно ответил собственным потоком теплой рвоты. Затем братья выбрались из реки и упали, задыхаясь, на берегу. Ни один из них не заметил, что пение стихло.

– Какого? – выдохнул Гегель, глядя, как течение уносит жертву Манфрида.

– А?

– Ты что делал?

– А ты как думаешь? Убивал этого свиножопа.

– Да ну? И тебе понадобилось поближе на него посмотреть?

– Убедиться нужно было, – моргнул Манфрид. – Остальные тоже кончились?

– Ага. Только священника продырявили.

– Сильно?

– Откуда мне знать? Я ж тебя из реки вылавливал.

– Я в порядке, давай глянем на священника.

Стрела пробила предплечье Мартина, кровь лужицей разлилась по скамье возницы, а сам святой отец в полузабытьи стонал и грозил обидчикам страшной местью. Гегель поискал два тела, которые не достались реке, но ничего не нашел. Манфриду повезло больше: чуть в стороне от дороги он обнаружил в рощице четверку коней. В седельной сумке нашелся круг сыра, завернутый в точно такую же желтую тряпицу, как и тот, что он получил сегодня утром от трактирщика. Гроссбарт привел лошадей к фургону, чтобы провести с Гегелем военный совет.

– Думаешь, нас сдали? – спросил Гегель.

– Возможно.

– Этот сраный жук под мостом и вправду был похож на местных.

– Предлагаю копытить назад, разнюхать и выяснить, подставили нас или нет, – сказал Манфрид.

– Ага, нельзя допустить, чтобы эти подлые холопы продолжали подличать. К тому же священнику опять нужен цирюльник, а то он кровью истечет, судя по ране.

– Верно говоришь.

До городских ворот они добрались перед самым закрытием и немедленно направились к цирюльнику. Новообретенные кони трусили позади фургона. На стук открыл щуплый подросток, сын цирюльника, который безуспешно попытался удержать братьев на пороге. Гроссбарты занесли внутрь стонущего священника и уложили на стол, за которым обедал ошеломленный цирюльник. Впрочем, воспоминание об их кольце пронеслось у него в голове, так что он сразу принялся за работу.

Гегель отвел коней Дорожных пап к кузнецу, а Манфрид пошел в трактир. Крестьяне при его появлении обернулись и разом смолкли, поскольку вошел он с папской шапкой в одной руке и булавой в другой. Трактирщик поспешно предложил кружку, которую Манфрид променял на шапку. Выпив эль и повернувшись к любопытным селянам, он с грохотом обрушил кружку на стойку.

– Святая кровь на руках ваших, – провозгласил Манфрид, но никто не отреагировал, пока трактирщик не перевел.

Это вызвало перешептывания, но никаких возмущенных возражений или чистосердечных признаний. Дав им несколько мгновений, чтобы прийти в себя, Манфрид добавил:

– Священник может умереть из-за кого-то в этом городе. Выдадите его нам, разойдемся миром. Если нет, на вас падет гнев Девы Марии.

Трактирщик побагровел, но переложил мысль Манфрида на итальянский. Тут все закричали. Несколько человек попытались добраться до Манфрида, но другие их удержали. Трактирщик куда-то ускользнул, а в это время (хоть этого никто не знал) подмастерье кузнеца Витторио, который сообщил своим двоюродным братьям о ценной добыче в лице Гроссбартов, ждал в условленном месте за городом, чтобы получить свою долю. Вскоре снова появился трактирщик – с рычащим мастифом на веревке.

– Катись ко всем чертям, сумасшедший негодяй! – заорал он, наступая. – Если не поторопишься, собаку на тебя спущу!

– Ну хорошо, – проговорил Манфрид, отступая к выходу. – Я вижу, как все выходит.

– Выходит так, безмозглый проглот, что ты не в своем уме! Никто здесь никакого священника не ранил, а теперь проваливай да сношай дальше своего мерзкого братца!

Захлопнув дверь, Манфрид услышал, как трактирщик сказал что-то собравшимся, и вся таверна взорвалась хохотом, торжествующими криками. Прежде чем вернуться к цирюльнику, он обошел городскую стену по периметру. Мрачное выражение на его лице постепенно сменилось ухмылкой. Удовлетворившись осмотром, он пришел по пыльной улице к цирюльнику и сразу приметил фигуру брата, который возвращался со своего задания.

– Кузнеца, видно, из конских яблок лепили, – объявил Гегель. – Выбил из него несколько монет за папских лошадок. Но он все равно не раскололся, так себя повел, будто меня не понял.

– Ты удивлен?

– Конечно, нет. Кто проводит столько времени с копытными зверями, сам обязательно станет скользким. Я по глазам понял, что он узнал этих лошадок.

– А тот парень, косоглазый? Из него мы могли что-то выбить.

– Подмастерье? Нет, его не видел.

– Жаль. Но неважно, потому что я получил все ответы в трактире.

– Да ну?

– Ну да.

– И что?

– Они все виновны, – провозгласил Манфрид.

– Признались?

– Все равно, что признались. Смеялись над нами, угрожали, говорили, мол, у нас с тобой связь.

– Ну, мы же по крови…

– Половая связь.

– Ух! Ну пошли, – бросил Гегель и направился к трактиру.

– Придержи свой гнев чуток, – проговорил Манфрид и увлек брата в сторону дома цирюльника. – Чтобы судить, нужно подумать наперед, а их сегодня точно ждет судный день. И начнем с драного цирюльника.

– Думаешь, он в курсе дела?

– Как знать? А если не знаешь, ошибиться в сторону предосторожности – не ошибка.

– Думаешь, ягодки, которые он нам продал, вправду страшный яд, как он рассказывал?

– Если врет, будет за это гореть в печах подземных. Если нет, блаженство ждет его раньше, чем он думает, – процедил Манфрид.

Мартин спал на полу у огня; обе руки сложены на груди, что придавало монаху набожный вид, который в противном случае сильно пострадал бы от громкого храпа. Чиприано, высокий темноволосый и большеглазый цирюльник, снова сел за стол к остывшему обеду, а его щуплый сын Паоло вытирал кровь с пола. Слава Богу, священник будет жить, но пальцы Чиприано дрожали от усталости, да и Паоло был расстроен. Он расстроился куда больше, когда дверь с грохотом распахнулась, и внутрь ввалились Гроссбарты.

– Повезло святому отцу, – начал Чиприано, откладывая нож.

Манфрид врезал ему в грудь так, что сбил с табурета, а Гегель ухватил Паоло за шею и бросил мальчишку на стол. Манфрид присел на корточки над перепуганным хирургом и поднял кинжал, чтобы отблеск огня на лезвии попал в глаза Чиприано.

– Есть у тебя еще такие ягоды, как ты нам продал? – спросил Манфрид.

– В чем дело? – выдавил из себя Чиприано.

– Есть или нет?

– Паоло, – сказал цирюльник и добавил еще несколько слов по-чужестранному, затем добавил по-понятному: – Дайте ему их принести.

Гегель отпустил несчастного мальчишку, который стал рыться в ящиках и сумках в углу комнаты. Со дна какого-то сундука он вытащил глиняный сосуд с деревянной крышкой. Паоло понес его лежавшему на полу отцу, но так дрожал, что выронил, сосуд разбился, и темно-фиолетовые ягоды раскатились по полу. Гегель отвесил ему подзатыльник и собрал пригоршню, затем посадил Паоло на стул и встал у него за спиной, ожидая знака от брата.

– Вот, берите. И оставьте нас в покое! – взмолился Чиприано.

– Дело в том, – объяснил Манфрид, – что этот бург нас продал. Подставил. Сдал разбойникам.

– Не по-христиански это, – добавил Гегель.

– Это не я! – прохрипел Чиприано.

– Ни туда ни сюда, – сказал Манфрид. – Ты же нам продал так называемый яд, небось хотел малость сам подзаработать, прежде чем папы загребут остальное?

– Что? Так называемый? Папы? Белладонна не сработала?

– Не знаю, не пробовал еще. Гегель!

– Готов, братец.

– Что вы хотите сделать? – ахнул Чиприано и чуть не сел, но вспомнил про клинок, застывший у него перед лицом.

– Проверочку, – ответил Манфрид. – Мы твоего пацана ягодами накормим, и, если он окочурится, значит, у нас все по-честному, а если нет, ты железа пожуешь.

– Что?! Умоляю, не надо! Прошу вас! Умоляю!

Чиприано в отчаянии перешел на свой родной язык, забыл про кинжал и вцепился в руку Манфрида. Его сын услышал, что говорит цирюльник, и начал всхлипывать, так что Гегелю пришлось дать ему еще один подзатыльник.

– Вот дерьмовина, – буркнул Гегель и сплюнул в шевелюру Паоло. – Думаю, они не врут.

– Я тоже, – вздохнул Манфрид. – Ни он сам, ни пацан на нас с ножом не полезли, как кровожадная женка старика Генриха. Выходит им милость. Хватит бабьи сопли разводить, цирюльник, вставай.

– Спасибо, – всхлипнул тот. – Мой мальчик – моя жизнь, спасибо.

– Черт, да мы ведь неплохие люди, – сказал Гегель, вытряхивая какие-то травы из мешочка и собирая в него раскатившиеся ягоды.

– А теперь – где то колечко, которое мы у тебя сменяли на марки? – уточнил Манфрид, не выпуская кинжал из рук.

Лекарь неуклюже отполз к очагу, приподнял камень и вытащил из тайника украшение. Тем временем Манфрид взял с соседней полки кошель с монетами, из которого Чиприано расплачивался с братьями за кольцо, и бросил в свой мешок. Затем Гроссбарты связали отца и сына спиной к спине на полу, при этом младший дрожал и с открытым ртом смотрел на братьев, а старший продолжал осыпать их благодарностями.

– С этого момента, – объявил Гегель, – Гроссбарты против тебя ничего не имеют. Сколько мы тебе должны за священника?

– А? – заморгал Чиприано, потом назвал небольшую сумму.

– Есть. А за ягодки?

Он назвал еще одну, несколько бо́льшую сумму.

– И опять есть. Заплати ему, Манфрид.

Манфрид извлек тот же кошель, который только что прикарманил, отсчитал монеты на стол и положил еще одну.

– Это за то, что не соврал нам. А это, – добавил он, встряхнув кошель, прежде чем высыпать все его содержимое на стол, – за то, что не будешь врать тем, кто придет потом, чтоб очернить имя Гроссбартов. Мы не воры и не убийцы, а добрые люди, с которыми плохо обошлись.

– Ты нам вчера заплатил за него, – проговорил Гегель, поднося кольцо к свету. – Честную цену или немного заниженную?

– Честную, – выдохнул Чиприано, который уже совсем не понимал, что происходит.

– Хорошо, – бросил Гегель и положил кольцо обратно в тайник под камень, пока Манфрид отсчитывал соответствующее количество монет и клал их обратно в кошель.

– Сегодня вечером лучше в чужие дела не лезь, – посоветовал цирюльнику Манфрид. – Лучше набрать несколько ведер для собственной крыши, чем чужими заниматься.

– Он это прямо говорит, – пояснил Гегель, забрасывая Мартина на плечо. – А если мы выясним потом, что ты враки распускаешь, или ягодки не сработают, можешь рассчитывать, что увидишь нас снова, причем раньше, чем чертей.

– Присматривай за отцом, – назидательно сказал Манфрид, легонько пиная ногой Паоло в подбородок. – Честного человека найти труднее, чем то, что у вас под камнем лежит.

Дородный ополченец даже не шевельнулся, чтобы открыть Гроссбартам ворота, когда они выезжали из города, поскольку был поглощен разговором с крестьянином из трактира. Братья остановили фургон недалеко от городка, затем отвели его в густые заросли за холмом, где привязали коней к старому пню, а сами крадучись двинулись обратно в сгущающихся сумерках. Обойдя стену, они подошли к месту за конюшней таверны, которое Манфрид пометил, засунув палку между досок, а там Гегель помог брату забраться наверх.

Мягко приземлившись в густую грязь в загоне для свиней, Манфрид быстро поднялся и перебросил веревку для брата. Гегель как раз выбрался на стену, когда кто-то подошел, освещая дорогу лучиной. Паренек успел заметить лишь проблеск седой бороды, прежде чем булава ее обладателя ударила его точно между глаз. Подхватив с земли шипящую лучину, Манфрид от души пнул ногой помощника конюха, а затем взял остатки масла и забрался за таверну.

Гегель бегом пересек рыночную площадь, и волосы на загривке подсказали ему, что его никто не заметил. В строениях у дома кузнеца света не было, что вполне устраивало остроглазого Гроссбарта. Не скупясь, он полил маслом деревянную дверь, а еще больше расплескал в конюшне. Он бы предпочел самолично разделаться с кузнецом, но тут ничего не поделаешь. Несколько минут он боролся с кремнем, вспотел, а солома никак не хотела заниматься. Но, когда она вспыхнула, огонь переметнулся на стены здания так быстро, что ему едва хватило времени метнуться на другую сторону улицы, прежде чем в доме поднялся крик.

Лучина заметно облегчила задачу Манфриду. Увидев в темноте ухмылку Гегеля, он поджег трактир. Тот разгорелся еще быстрее, и, прежде чем Гроссбарты перебрались в свиной загон, а потом через стену, весь город уже полнился воплями. Ослепленные пламенем Гроссбарты побежали, спотыкаясь и поскальзываясь всю дорогу до фургона. Мартин уже очнулся и вскрикнул, когда они вдруг возникли перед ним, и братья обрушились на него с упреками.

Некоторое время ушло на то, чтобы снова выбраться на дорогу в темноте, но, когда они обогнули холм, путь осветило зарево горящего городка. Мартин потряс головой, чтобы прочистить мозги, и с любопытством взглянул на братьев. Те ничего не сказали, но по их ухмылкам было легко прочесть мрачную историю. Голова у священника работала слишком плохо, чтобы осознать что-то, кроме того, что правая рука у него теперь болела больше, чем прежде левая, поэтому вместо ответов он попросил у братьев выпить. Манфрид поднес к губам священника бутылку шнапса и держал до тех пор, пока тот не поперхнулся и не забрызгал всех троих. Братья тоже приложились к бутылке, а фургон время от времени съезжал с дороги. В полночь спутники пересекли папский мост, провозглашая тост в память Его Святейшества Формоза.


XVI
Бездна всматривается

Всхлипывая и повизгивая от жалости к себе, чумной дух, которого братья выжгли из Эннио, расхаживал туда-сюда по крысиной норе. Грызун, которого он натянул, словно грязную власяницу, нервно сжимал и разжимал лапки. Провидение привело его призрачное тельце в крысу, которую демон тут же одержал, но огненное мучение слишком ослабило его, чтобы сразу попробовать войти в одного из Гроссбартов. Хуже того – гнусные братья почему-то оказались невосприимчивы к его чуме, а теперь они уехали, сбежали, не догонишь. Да и какой человек станет задерживаться в таком месте? Крысе немного осталось, а зима загнала в убежища всех прочих потенциальных носителей, если не считать нескольких блох, которые жили на этом грызуне, так что демон понимал: скоро он останется один, а затем… Об этом он даже не смел думать, только запищал от страха и ярости.

Первую ночь в крысе демон потратил на рытье глубокой норы, чтобы проклятый шар не дотянулся своими лучами до его убежища. Но теперь, вглядываясь во тьму, он осторожно пробирался по тоннелю наверх. Учуял эфирный дым звездного пламени и вкусил сияния луны, а затем побежал так быстро, как мог, прочь из норы, вон из дома – в засыпанный зимой город. Демон добрался до черного пепелища на месте трактира, но они, разумеется, пропали, сбежали, не догонишь. Неслышный вздох слетел с крысиных губ. Он понимал, что они сбегут, наверняка даже они не были такими идиотами, чтобы…

Они не сбежали. Оказались именно такими идиотами. Демон приметил тусклый отблеск костра за монастырем – на том самом кладбище, где они впервые увидели друг друга. Он поверить не мог в такую удачу и даже запищал, покатался в снегу от радости. Короткий путь из города на кладбище, правда, покажется многими лигами его теперешним коротеньким лапкам, так что демон быстро опомнился и потрусил в обратный путь – туда, откуда явился прошлой ночью, когда одержал борова, – перепрыгивая, где получалось, из одного следа копыта в глубоком снегу в другой.

Кони начали фыркать, но демону было не до них. У него есть цель, и вот он ее увидел: Гроссбарт сидит у костра. Демон ринулся вперед, оскалив крысиные зубы в подобии ухмылки… Тут-то его и схватила Николетта. Демон почувствовал, как пальцы сомкнулись на его крысе, и прежде чем успел выпрыгнуть из грызуна, земля ушла из-под лап, а звезды завертелись от того, что животное закувыркалось в холодном воздухе, когда невидимая рука понесла его высоко над тучами. Хватая зубами и когтями пустоту, демон не мог понять, что произошло, поэтому запищал от возмущения в окружающую черноту. Ночь подходила к концу, луна кренилась к закату. Демон понимал, что скоро рассвет, и дрожал от страха.

Затем где-то внизу возникли деревья, крошечный огород и хижина. Крыса упала в сугроб и ощутила, как разжались, отпуская ее, призрачные пальцы. Николетта содрогнулась, вновь войдя в свое тело: все кости и мышцы ныли после целой ночи, проведенной в колдовском забытьи рядом со спящим крестьянином, пока ее тайная сущность парила над миром, неотягченная плотью и кровью. Встряхнув руками и ногами, ведьма поспешила к двери, чтобы приветствовать гостя, которого только что перенесла через горы.

Она вышла за порог в тот миг, когда снега коснулись первые полоски солнечного света. Встав у двери, Николетта улыбнулась и выудила из своих лохмотьев бутылочку. Крыса метнулась к ведьме, но не успела прыгнуть, ибо та воздела руки и произнесла заговор, от которого тварь попятилась, будто получила увесистый удар, заплясала на задних лапках, всматриваясь в комнату за дверью.

– Не погибнет душа, если не отдана, – прошипела ведьма. – Я тебе не позволю его натянуть, словно перчатку. Я читала о тебе и твоем роде, знаю, что никакая шкура, кроме той, в которой гнездится душа, не укроет тебя, когда отступит тьма. Хоть темно в лесу, а рискнешь ли идти, когда случайный лучик может упасть на твой путь? Или я пойду следом и вытащу тебя из всякой норы, в какую ни забьешься. Не поют птицы, не рычат звери, только снег, ты да я и в доме человек, который ненавидит их так же сильно, как мы с тобой.

Крыса завизжала от ярости, но писк стих, когда заря тронула заснеженные ветви деревьев в лесу позади нее.

– А теперь не мешкай – забирайся сюда!

Николетта протянула бутылочку демону, и тот решился. Крыса перевернулась на спину и забилась в конвульсиях, а из пасти и заднего прохода ее истек мутный туман. Желтый морок собрался у нее на брюшке, когда последний морозный вдох вырвался из крысиных легких. А потом дымок словно впитался в мех, так что и следа на ветру не осталось. Крошечная блоха прыгнула к ведьме, но та ожидала подобного поворота и поймала ее в бутылочку, которую тут же наглухо заткнула восковой пробкой.

На закате проснулся Генрих. Ноги, кишки, внутренности, даже тонкие волосы и те, казалось, ныли от изнеможения. Старуха сидела рядом и что-то напевала про себя. В свете огня в очаге крестьянин только теперь заметил, как раздулись ее живот и груди. Женщина бросила еще одну пригоршню трав в пламя, и всю комнату заполнил зловонный дым.

– С гор они спустятся до конца недели и уже повстречали еще одного твоего врага, – пробормотала Николетта, постукивая по бутылочке, что покачивалась у нее на животе.

Генрих протер глаза:

– У меня нет других врагов.

– Что предложишь? – спросила старуха, и ее сморщенное лицо повернулось к нему. – Что есть у тебя против этих ненавистных братьев?

Месть не знает ни раскаяния, ни веры, поэтому Генрих ответил без колебаний:

– Свое тело отдам им на погибель, как и свою душу.

– Все это потребуется, – самодовольно ухмыльнулась карга. – Согласен ли ты разделить свою плоть с демоном?

– Что?

Генрих попытался вспомнить слова священника, но не смог, в памяти стояло только посеревшее в смерти лицо Бреннена. Его мысли вернулись к настоящему, крестьянин пристально посмотрел на старуху:

– А ты, значит, ведьма?

– И такая, что терпеть не может этих братьев. И демон их ненавидит, в том не сомневайся. Станешь для него сосудом?

Несколько дней назад от одной мысли об этом Генрих бы пришел в ужас, но раз священник не захотел ему помочь или хотя бы простить, теперь эта ведьма предлагает утешение – он прикусил губу. Генрих знал, что демонов и ведьм тоже можно обмануть, но сомневался, что ему хватит смекалки на такой обман. Крестьянин подумал, что не помоги ему старуха, он бы умер прошлой ночью, и она по-прежнему может лишить его жизни, если Генрих ее разочарует. Тогда он никогда не доберется до Гроссбартов, и поражение станет вечным.

– Тебе придется приготовить местечко внутри своего тесного тела, местечко размером как раз с твою бессмертную душу, – проговорила Николетта, а потом, заметив его нерешительность, похлопала Генриха по руке. – Я и сама готова отдать все, что могу, ибо любила своего мужа больше, чем собственную жизнь, а они его у меня отняли так же, как у тебя – твою жену и детей.

– Значит, отдам душу, – решил Генрих, вспоминая, как Герти билась на земле в агонии. А Бог и все его святые угодники в тот день попрятались, как и сегодня. «Если Ему нужна моя душа, пусть Он сейчас и вмешается», – подумал несчастный крестьянин, но ничего не произошло. – Призывай всех демонов, каких можешь, и сообщи, что я отдам им свою душу, если стану погибелью для Гроссбартов.

– В отличие от иных хранителей моей веры, я не владею умением призывать демонов, – с улыбкой ответила Николетта. – Но Судьба благосклонна к нам сегодня, ибо, когда я следила за Гроссбартами, нашла демона, еще не изгнанного в их бесформенное царство, демона, у которого та же цель, что и у нас с тобой.

Блоха отчаянно билась в стенки своей темницы, но Николетта не откупорила бутылочку, а продолжила договариваться с подозрительно покладистым крестьянином.

– Такую плату он хочет получить, но мы еще не обсудили мою.

– Больше, чем душу и тело? – фыркнул Генрих. – У меня больше ничего нет.

– Ничего, кроме отцовской любви к своим убиенным детям.

Глаза Генриха наполнились влагой, и он потянулся за ножом, чтобы отрезать ее гнусный язык.

– Я хочу, чтобы ты вновь стал отцом, Генрих, – прошептала карга, поглаживая свой раздутый живот, который пульсировал в ответ на прикосновение. – Моим деткам понадобится опекун, пока они не подрастут, и проводник, который приведет их к Гроссбартам.

– Нести малышей по зимним дорогам? Я никогда не причиню страданий ребенку, ведьма, даже чтобы погубить этих братьев!

Генрих повидал достаточно ужасов, чтобы чувствовать себя вправе принять без сожалений собственное вечное проклятье, но кишки у него в брюхе сжались от гортанного смеха Николетты.

– Тебе не придется их нести, – хихикала ведьма. – Но когда сам упадешь, они тебя понесут. О да. И охотиться будут для тебя, и все прочее делать, что положено послушным детям.

– В этом я сомневаюсь. Новорожденные ведь только плачут.

– Сомневаешься? Он сомневается! Твои сомнения мы развеем, о, почтенный репораститель, – ухохатывалась Николетта, так что по ее огромному животу ходили волны. – Я вас обоих освобожу, только дай слово!

– Даю, – бросил Генрих, глядя в огонь. – Помоги мне отомстить и забирай все, что у меня есть, все, что эти братья еще не отняли.

Бутылочка свалилась на пол и разбилась, и блоха прыгнула на Генриха. Ее тельце, раздувшееся даже от ослабленного демона, попросту лопнуло, коснувшись плеча крестьянина, и отвратительный золотистый дымок ударил ему в ноздри. Генрих закашлялся, его чуть не стошнило. Все внутри горело, словно раскаленную добела проволоку кто-то просунул через нос ему в глотку. Из ноздрей полился черный гной, а когда обожженные кишки наконец чуть успокоились, Генрих увидел, что Николетта упала со своего кресла, а ее огромный живот колышется.

– Беги в лес, – выдохнула ведьма, – найди то, что они закопали. Без нее не возвращайся, но не смей ее касаться, иначе такое зло свершится, о каком даже я не знаю. Щипцы! – взвыла старуха, повалив рукой железные орудия, стоявшие около очага, выгнула спину, и у нее между ног хлынула темная жидкость.

Схватив щипцы и выскочив вон из хижины, Генрих на миг замер в снегу, хватая ртом воздух. Он устремился в лес и даже не заметил, что лихорадочный пот, который градом катился по его телу, не замерзает, но шипит, касаясь земли; не осознал, что видит в темном ночном лесу лучше, чем когда-либо видел в солнечных полях своей родины. Волнами накатывала боль в боках, но крестьянин целеустремленно бежал вдоль ручья. Он почти чуял их зловоние, почти видел их припорошенные снегом следы.

В какой-то момент он свернул прочь от ручья: зловоние скисшего молока, запах ведовства становился сильнее. Вскоре Генрих прорвался через кусты и очутился на небольшой поляне. В ее центре виднелся холмик потревоженной земли, на которую не падал снег, хотя вокруг лежали сугробы по колено крестьянину. Разворошив промерзшую землю щипцами, он различил какой-то отблеск – ранняя заря пробилась через обледеневшие ветви. Удерживая шкуру щипцами, Генрих пустился в обратный путь по лесу и лишь теперь подивился своим обострившимся чувствам, невозможной природе событий последних дней.

Солнце поднялось уже довольно высоко, когда он возвратился к домику ведьмы, над которым вилась лишь тоненькая струйка дыма. Перешагнув через мертвую крысу у порога, крестьянин вошел внутрь и позвал ведьму. Та с трудом подняла руку с пола, на груди у нее скорчились два темных комочка.

Приблизившись к лежавшей навзничь женщине, Генрих, несмотря на свое безумие, не смог сдержать тошноту. Избавившись от нескольких жалких кусков репы, которая еще болталась у него в желудке, он снова взглянул на чудовищных тварей. Оба были коричневые, скользкие, раза в два больше обычных младенцев. Они не сосали, а жевали дряблые груди матери, и на мокром полу кровь смешивалась с молоком.

Генрих выхватил полено из кучи у очага, но прежде чем успел замахнуться, ведьма заревела на него:

– Не тронь их! Я то же сделала с их братьями и сестрами, – не тронь!

Несмотря на отвращение, Генриха разобрало любопытство, и он бросил полено в огонь. Превозмогая боль, карга продолжила наставлять его:

– Дай им мешок, что висит у тебя над головой, это отвлечет их от меня ненадолго. Ненадолго!

Потрясенный, Генрих снял мешок, и ведьма закричала:

– Разрывай! Рассыпь их по полу!

Следуя приказу, он открыл мешок и высыпал его содержимое. Сотни, если не тысячи крошечных зубов разлетелись по скользким камням, и оба новорожденных оторвались от еды. Они сползли с матери и принялись кататься в зубах. На глазах Генриха маленькие белые клыки начали тонуть в их коже, так что образовались новые зубастые рты на груди, спинах, руках и ногах жутких младенцев.

– Иди по дороге через горы, – прохрипела ведьма, по груди которой ползли струйки молока, крови и обрывки кожи. – Но не иди за ними в город, ибо люди тебя сожгут заживо. Даже от самой захудалой деревеньки держись подальше, оставайся в глуши и двигайся на юго-восток, мимо человеческого жилья, в пустыню. За теми развалинами, которые люди зовут святыми, где глупцы сражаются за камни и прах до конца времен, всегда на юг! Там настигнешь их – в пустыне мертвых царей!

– А они… – промямлил Генрих и сглотнул, увидев, что лица младенцев представляли собой темно-коричневые черепа с темными провалами вместо глаз. – Что они такое?

– Гомункулы[27] – на зависть всем прочим! Мое собственное дополнение к древнему рецепту, – пробормотала ведьма и указала на перевязанную стопку пергаментных страниц, в которых неграмотный крестьянин даже не узнал рукописи. – Дар одного путника, что приходил сюда давным-давно. Одного зовут Магнус, другого – Бреннен! Спеши, они ко мне возвращаются!

Похожие на младенцев чудовища вправду подползли к ее ногам, и многочисленные пасти принялись отрывать кусочки мяса и кожи, так что вскоре лужа крови коснулась ног стоявшего на коленях у головы ведьмы Генриха. Карга взвыла и задрожала, так что он отвел глаза; руками впилась ему в лицо, а ее хриплый голос то и дело прерывался, когда она продолжила:

– Они будут хорошо тебе служить, если сделаешь, как я скажу, но торопись. – Глаза старухи бешено вращались, лицо то и дело искажали гримасы боли, так что слова давались с трудом: – О, любовь моя, мой углежог, мой Магнус! Все было ради тебя, ты был мне первым и самым чистым, навеки, все это ради тебя, я все вынесу! Они заплатят за твое убийство, снова и снова заплатят!

Генрих поднял щипцы, предлагая шкуру, надеясь, что это замедлит их пиршество, но карга снова взвыла:

– Нет! Рано! Она им понадобится, чтобы не растаяли под дождем, но еще рано! Сперва мои уши, потом мои глаза, мой нос, но его – разделить напополам! И мое сердце! Половину сердца в конце!

– Что?! – ахнул Генрих и сжал ее руку в своей. – О чем ты говоришь?

– Каждому по одному, – прохрипела она, а дети уже добрались до ее бедер, – каждому по уху, чтобы слышали твои приказы, а я в аду услышала, как вопят Гроссбарты. Каждому по глазу, чтоб выслеживали добычу, а я увидела, как умрут Гроссбарты. По полноса, чтоб их унюхали и вдохнули последний вздох Гроссбартов. Полсердца, чтоб жили вопреки любым ранам! Мой язык…

Но в этот момент ее речь перешла в пронзительный крик, когда дети принялись пожирать ту ее часть, которая недавно произвела их на свет.

– Твой язык? – повторил Генрих себе под нос, но ведьма прекратила кричать и снова принялась отдавать приказы.

– Мой язык, – пробулькала она, а кровь уже текла по нему, – мой язык. Язык.

– Разрезать пополам, чтоб каждый мог говорить! Да?

Николетта то ли рассмеялась, то ли застонала; хрипы и бульканье уже не позволяли отличить одно от другого.

– Нет. Мой язык. Ты съешь. Иначе. Они съедят. Тебя. Заживо.

Дети распластались по ее груди и животу, и все их пасти жадно жевали плоть. Генрих неуверенно положил щипцы и шкуру на кресло и вытащил кинжал. Сперва он отрезал карге уши, замарав руки. Но, когда протянул их детям, у его пальцев щелкнули зубы на костистом лице. Однако тут его осенило и, подобравшись сбоку, Генрих прижал окровавленный ошметок к голове твари. Глинистая кожа подалась, и ухо приросло намертво, а Генрих поспешил дать второе ухо брату.

Они уже почти добрались до ободранной прежде грудины, и Генрих всадил в тело кинжал, чтобы забрать ее сердце прежде детей. Кишки исчезали в их многочисленных пастях, а Генрих обошел лезвием ключицу, и дикая смесь лихорадочного возбуждения и замешательства лишили его действия присущего им чувства ужаса. Погрузив палец в мышечную ткань, он вырезал сердце как раз в тот момент, когда мелкие зубы впились ему запястье. Генрих отвесил твари оплеуху, чтоб стряхнуть с себя, и оставил отпечаток ладони на открытом, но мягком черепе.

Выронив сердце, он отрезал маленький нос ведьмы, извлек глаза, за которыми потянулись крепившие их нити. Дети уже почти добрались до ее горла, и хруст костей заставил Генриха взглянуть на нижнюю часть ее тела. Ничего не осталось, даже пятнышка костного мозга, а руки младенцев теперь казались более твердыми, оформленными. Он чуть не раздавил первый глаз, укладывая его на место, и глиняная глазница сомкнулась вокруг его пальцев. Желтый глаз расширился и взглянул на него, когда Генрих давал второй близнецу, и жуткий ребенок вытянул вперед ладонь, украшенную оскаленной пастью.

С носом было сложнее, но, порезав пальцы и убрав ошметки кожи, он сумел разделить его вдоль перегородки, чтобы с каждой стороны было по ноздре. Их он быстро прилепил на лица, пока младенцы двигались вниз по рукам матери. Генрих рассек сердце и подобрался к первому ребенку, недоумевая, куда его приложить среди множества жадных пастей. Зайдя сзади, он увидел небольшое свободное пространство меж двух внушительных наборов зубов, под которыми у него на глазах из съеденных костей формировались крепкие, быстрые челюсти. Когда Генрих протянул руку к спине твари, глина разошлась, так что открылось небольшое углубление, в которое он и бросил кровавый кусок мяса. Спина снова сомкнулась у него на запястье, но крестьянин выдернул кулак, и увидел, что сердце уже билось и кровоточило в своей новой обители.

На втором младенце свободного места не нашлось, потому что вся его спина представляла собой рычащие, щелкающие зубами пасти с глинистыми языками. В отчаянии Генрих зашел с другой стороны, когда последний палец ведьмы исчез в пасти на лице младенца. Сердце он прижал к животу твари, поскольку пасти на груди не давали надежды уложить его выше. Вторая половинка тоже начала биться, и два рта поменьше скрылись под кожей, перебрались на другое место, чтобы стать пастью, защищающей сердце в животе. Генрих отодвинулся от младенцев, с облегчением подумав, что все наконец сделал.

Младенцы покончили с руками и разом устремились к голове, когда Генрих понял, что забыл кое-что. Ударом ноги он отбросил голову в сторону, затем подхватил с пола и раскрыл ей рот. Дети уже ползли к его ногам, щелкая сотнями зубов, предвкушавших следующую порцию мяса. Генрих вырезал язык и выронил окровавленную голову как раз в тот миг, когда пасти добрались до его стоп.

От многоголосого рычания, которое испустили младенцы, когда стали драться за голову, у Генриха закружилась голова. Он выронил кинжал и схватил щипцы; отступил к двери, когда череп ведьмы раскололся, и впился зубами в ее язык. Тот принялся извиваться у него во рту, точно живой. Крестьянин закашлялся, и язык вывернулся у него из пальцев. Присев, чтобы подобрать его, Генрих увидел, как два чудовища встали на ноги и пошли вперед, обратив к нему десятки ухмыляющихся пастей. Крестьянин отпрыгнул, но зацепился за приступку и упал в шугу на дворе.

Он вскочил и попятился, продолжая жевать непослушный язык, плоть которого пыталась ползти вон из гортани, даже когда он ее сглатывал. Дети последовали за ним на свет утра. Оба уже выросли настолько, что доходили ему до пояса. Один из близнецов приметил трупик крысы и подхватил его, другой продолжал наступать на Генриха, который затолкал в рот остатки языка и чуть не задохнулся, пытаясь его проглотить. Жуткий ребенок прыгнул. Генрих, сглотнув, упал на спину, вскинул руки и заорал:

– Стойте!

К его изумлению, близнецы остановились. Тот, что приземлился ему на грудь, не стал рвать и жевать, только невинно смотрел на Генриха единственным глазом. Другой на четвереньках подбежал к брату и ткнулся мягким черепом в подбородок Генриху.

Крестьянин неуверенно поднялся на ноги, сбросив на землю сидевшего на груди ребенка. Все его пасти одновременно открылись и принялись хором всхлипывать, а глаз наполнился слезами. Генрих увидел у него на щеке отпечаток своей ладони, и его охватила жалость; он сразу понял, что этот – Бреннен, а второй – Магнус. Подобрав щипцы, он поднял из грязи блестящую шкуру и предложил ее близнецам. Оба мгновенно бросились на нее и принялись тянуть каждый на себя.

Шкура разорвалась пополам, и тогда Генрих увидел их последнюю трансформацию. От обоих повалил пар, когда шкура словно ожила и охватила их тела, так что мальчики принялись кататься по снегу, а из всех их глоток вырвался мучительный вой. Генрих заметил, что на лице Магнуса возникли еще два крошечных черных глаза от мертвой крысы; впрочем, на лице мальчика они стали заметно больше. Один расположился в оставшейся глазнице, другой на том месте, где должна была бы оказаться вторая ноздря. Странная шкура растянулась по глиняной плоти, бессчетные язычки порозовели и покрылись влагой, роняя на землю слюну и пену. Руки и ноги вытянулись, изогнулись, пухлые ручки стали когтистыми лапами, колени прогнулись в обратную сторону, стопы удлинились.

Мальчики продолжали выть, даже когда перестали дымиться и извиваться. Генрих встал между ними на колени и начал поглаживать их меховые шубы. В отличие от тех, кто носил эту шкуру в прежние дни, близнецы окончательно не утратили человеческий облик, но и принять их за людей было затруднительно.

Черный мех Магнуса покрывал все тело, кроме маленьких пастей, и, хотя его ноги приобрели явное сходство с лапками грызуна, он встал и ходил как человек. Его третий глаз поблескивал соплями, которые текли из бесформенной половины носа. На левой руке вместо кисти выросла огромная крысиная морда с беспокойным носом, и рычание неслось из всех пастей, кроме главной.

Шерсть Бреннена блестела бурыми, рыжим, белесым и всеми другими оттенками, которых не хватало шкуре брата. Под жесткой шерстью на его лице по-прежнему оставался отпечаток ладони, так что бороздки от пальцев бежали через пустую глазницу к тому месту, где у нормального создания была бы вторая ноздря. Ноги у него были не настолько выгнуты, как у Магнуса, зато руки налились мощными мускулами, а на длинных пальцах выросли загнутые коричневатые когти.

Генрих взял своих мальчиков на руки и укачивал, пока они не перестали скулить, нашептывая им слова любви. Близнецы вызывали у него ужас, но не такой, какой он вызывал сам у себя. К тому же они были невинны. От их ворчания он улыбнулся, слезы навернулись на опухшие глаза Генриха.

Чтобы воздать его памяти должное, надо сказать, что тот Генрих, который покинул долину на следующее утро, мало чем походил на свободного крестьянина, который когда-то в дождливые ночи укрывал у своего очага лошадь, прежде чем выстроил для нее сарай. Отчаяние сменилось в его сердце радостной ненавистью и твердой уверенностью в том, что они выследят Гроссбартов и отомстят им. Даже под жестоким ветром и густым снегом они не мерзли в норах, которые рыл для них Бреннен. Близнецы тесно прижимались к Генриху под одеялами, обнимали его и щекотали неисчислимыми поцелуями бессчетных губ.


XVII
Трудный путь домой

Через несколько дней после победы над Дорожными папами Гроссбарты и их спутники очутились глухой ночью в Венеции.

– Отменную сделку ты нам выговорил, – проворчал Манфрид, глядя в черноту канала, где только что скрылся ялик – прежде чем измученные качкой братья успели поднять кулак, чтобы остановить гребцов. – Чистенький фургон и четверка крепких лошадок в обмен на дорогу в один конец до острова. Отменную, братец, просто отменную.

– Сладостной Девой клянусь, эти мошенники нас надули, – выдавил из себя Гегель, когда немного пришел в себя. – Уж прости меня, что поверил своему херовому ближнему! Когда этот драный горлопан сказал про рабов и лодку, мы же все поняли, что он имел в виду надолго, а не накоротко!

– Неважно, – проговорил Манфрид.

– Неважно?!

– Ага, совсем неважно, – сверкнул зубами Манфрид. – Не спорю, было бы здорово оставить себе лодку, но меня собственный ведьмин нюх прихватил по дороге сюда, так что мы уже отомщены, хоть и остались без фургона и лодки.

– Это как? – скривился Гегель так, что его и без того кривая рожа совсем перекосилась.

– Ну, прикинул, что слишком все гладко пошло. И ровно на такой случай, как сейчас, оставил в лодке полную бутылку яблочной косорыловки.

– Это еще зачем? – удивился Гегель. – Мало того что они нас ограбили, так еще и бутылку им дарить?!

– Пойло это сильно пахучее, так? – продолжил Манфрид и хрустнул костяшками. – Когда они найдут бутылку и примутся за нее, сомневаюсь, что почувствуют привкус цирюльниковых ягод, которых я туда натолкал. Не хотелось их, конечно, тратить на случайное дело, которого я не ждал и не готовил, но, думаю, там хватит, чтобы им по всем счетам расплатиться.

– Ягод? В смысле, ядовитых? – улыбнулся Гегель, как только понял, о чем толкует брат. – Да ты умный, как ворона!

Мартин лишился чувств, когда понял, что произошло, поскольку его собственная роль в этих событиях тяжким грузом легла ему на душу. Он один из троих говорил по-итальянски и быстро понял, что жители Местре (речного городка по другую сторону лагуны от Венеции) собираются облапошить Гроссбартов, но ничего не сделал, чтобы это предотвратить, поскольку решил, что поделом братьям достанется за поджог и разорение соседнего селения. Следовало понять: Гроссбарты малое зло всегда превратят в большое. Стоило Мартину предупредить горожан или братьев, теперь четверо бесчестных, но явно не кровожадных мужчин не плыли бы домой с отравленной бутылью шнапса на борту. Себялюбивое стремление быстрее добраться до нормального города и покончить с этим делом ослепило его, и теперь понимание вызвало в сердце священника жгучее раскаяние, от которого слезы навернулись на глаза.

– Ну, не всем же быть… Эй, куда это она пошла?! – Манфрид резко прервал хвастливую тираду, когда увидел, что таинственная женщина скрылась на верхней площадке каменной лестницы, которая вела от маленького причала на улицу.

– Держи торбу! За ней! – Гегель поскакал вверх по ступеням, а за ним по пятам спешил Манфрид.

Взобравшись на площадку, Гегель отшатнулся и упал бы, если бы сзади не подоспел Манфрид. Женщина ждала их на узкой улочке, протянувшейся, как скальный уступ, между высоченными домами и каналом. Она топнула ножкой – самый универсальный жест, какой можно вообразить, – но Гроссбарты уже убедились, что она не собирается бежать, поэтому вернулись, чтобы забрать свои пожитки, шнапс и священника. Манфрид помог Гегелю приладить бочонок с выпивкой на спину, а затем взвалил на плечи провизию.

Уже куда медленнее и не так решительно троица снова поднялась по узкой лестнице к площадке, где ждала женщина. Хотя с лагуны город казался россыпью огней, в этой его части фонарей почти не было, к тому же тучи как назло заволокли небо – тучи даже более сумрачные, чем трезвый Гроссбарт. В полном соответствии с внешним видом небо позволило спутникам пройти лишь малое расстояние, прежде чем на них обрушился ливень.

Канал и улица все время петляли, а потом братья приметили слабый свет, лившийся из какого-то переулка. Женщина осталась стоять на улице, обратив к небесам прикрытое вуалью лицо, а Гроссбарты и Мартин нырнули под выступ верхнего этажа, защищавший от дождя переулок. Примерно в сорока шагах по этому своеобразному тоннелю горел костер, а вокруг него расселась небольшая группа людей. Гегель и Мартин всматривались в разношерстную компанию, а Манфрид не сводил взгляда с женщины, гадая, как долго она может слушать музыку дождя в полном одиночестве.

– Что скажешь… – начал Гегель, но заметил, что брат отвлекся и, желая реабилитироваться за неудачу с плаваньем на остров, решительно шагнул к костру один. – Эй вы, слушайте! Мы ищем Бар Гуся!

Серые глаза под грязным колпаком оторвались от огня, чтобы с интересом посмотреть, кто обращается к их хозяину на варварском наречии северян.

– Так, еще раз повторяю, – сказал Гегель, которому не понравилось, что на него не обращают внимания. – Если кто из вас нам скажет, где тут у Бар Гуся дом, за честность вознаградим.

Руки взялись за костыли, гамбит начал разыгрываться.

Гегель повернулся к Мартину и Манфриду, чтобы предложить побросать этих наглых нищих в канал, а самим захватить их костер. Потом он заметил, что от круга отделилась фигура и вприпрыжку ковыляет к нему. Еще несколько человек лениво поднимались на ноги, и Гегель положил руку на кирку.

– Барусс! – выкрикнул попрошайка. – Барусс! – повторил он и добавил еще какой-то местной тарабарщины.

– Он сказал – Бар Гусь? – уточнил у брата Манфрид, вновь поворачиваясь к переулку.

– И что он ему служит, – сказал Мартин и нахмурился.

– Так он говорит? – переспросил Гегель, которого оглушил раскат грома.

– Барусс! – вновь выкрикнул нищий и, подобравшись поближе, заговорил на родном языке Гроссбартов: – Я – покорный слуга Барусса. Чем могу помочь вам, господа?

Остальные попрошайки, словно стая собак, двинулись по переулку, и все начали выкрикивать имя Барусса. Они вопили, что тоже служат Баруссу, и именно они помогут. Гегель выхватил кирку, а Манфрид – булаву, и вся оборванная банда резко остановилась. Особенно грязный старый плут рискнул шагнуть вперед и оттер человека, который заговорил с братьями первым.

– Не верьте этому арабскому хрену! Это я служу Баруссу! – выкрикнул нищий на сносном немецком, а его конкурент повалился в лужу.

– Арабскому? – заинтересовался Гегель, прищурился и разглядел, что колпак первого попрошайки свалился, и показалось смуглое лицо, тонкие рыжие усы. – Ты араб?

– Не по своей вине! – ответил араб, устало поднимаясь с помощью костылей, а потом ударил своего обидчика с ошеломительной скоростью.

Араб притворно замахнулся, будто чтобы отвесить ему оплеуху, но на самом деле пнул ногой под колено, и Гроссбарты с удивлением заметили, что одна нога у него не из плоти и крови, а из дерева. Конкурент с воплем рухнул в канаву, и одноногий араб сломал один из своих костылей о его спину, продолжая балансировать на втором.

– Пошли, араб! – расхохотался Гегель, дивясь такой удаче.

– Остальные – проваливайте, – бросил Манфрид и замахнулся на нищих булавой. – И шевелитесь, а то мы с вами по-плохому поступим.

Щуплый араб поджал губы, огорченный потерей костыля, но стоны поверженного противника послужили ему хоть каким-то утешением. Гегель и Манфрид подступили к новому проводнику, чтобы как следует рассмотреть первого в своей жизни араба. Тот вонял, как свиной понос, так что Манфрид хорошенько глотнул шнапса, чтобы прочистить ноздри и голову. Араб ухмыльнулся ему чернозубой улыбкой, подобрался ближе и потянулся к бутылке. Он, конечно, понимал, что нельзя просить о таких дарах высокородных господ, но сомневался, что дерзкие горлопаны относятся к этой категории.

– Руки при себе держи, вонючка, – буркнул Манфрид, – а то без рук останешься.

– Вы подумали, что я… нет-нет-нет, это досадная ошибка, я бы никогда даже не подумал, ни разу в жизни, видит Бог и все святые, нет-нет-нет, – затараторил араб, испуганно прикрываясь ладонями так, чтобы костыль оказался у него под мышкой.

– Где у Гуся гнездо? – спросил Гегель.

– В его поместье, наверное. Или это загадка? Я просто обожаю…

– Черт побери, где его дом? Поместье там или еще что, – взорвался Гегель, который уже начал жалеть, что поверил нищему, и поклялся Деве Марии, что, если этот подонок не отведет их прямо к гнезду Гуся, Гегель его придушит. Медленно.

– Быть может, переждем непогоду? – предложил араб, глядя из переулка на плотную стену ливня. – Благодаря убедительности ваших доводов у меня и мне подобных не остается ни малейшего сомнения в том, что эти негодяи ныне покинут свой очаг, наилучшим образом предуготовляя его для нас.

Мартин просветлел лицом и сделал шаг вперед, но Гегель встал на пути священника: теперь уже он хотел побыстрее разделаться со всеми делами. Помотав головой, чем огорчил Манфрида даже больше, чем Мартина, Гегель знаком приказал вонючему нищему подойти еще ближе. Понизив голос, он коротко бросил:

– Мы хотели бы попасть туда прямо сейчас, если ты не против, друг.

– Погоди-ка, – проворчал на их внутреннем жаргоне Манфрид, – погреться у огня нам вовсе не…

– Нет смысла согреваться только для того, чтобы потом снова промокнуть и замерзнуть, – перебил его Гегель. – Так что ноги в руки.

– Если нам суждено выйти в грозу, – вздохнул араб, – идемте, ибо лодку нам не отыскать в столь поздний и дождливый час, а пешком туда идти не так уж близко. И, боюсь сказать, – обратно, туда, откуда вы пришли.

Проводник вывел братьев и монаха на улицу и замер рядом с их насквозь промокшей спутницей. Под тяжелым взглядом Манфрида он задерживаться не стал и поковылял дальше своей странной походкой. Миновав причал, где они высадились, араб провел спутников немного дальше по улице, затем свернул в глубь острова, точнее, так им показалось. Оставив позади несколько узких скользких переулков, они оказались на берегу другого канала. Он был настолько похож на предыдущий, что Гроссбарты начали ворчливо прикидывать, что сделают с этим негодником, если на поверку он окажется ровно таким обманщиком, каким сейчас выглядит.

Они перешли мост и снова углубились в извилистые переходы, которые вывели их к новому каналу, а потом к мосту. Спутники трусили друг за другом, и только Манфрид заметил, что женщина легко вырвалась бы вперед, если бы дорогу ей не преграждала коренастая фигура Гегеля. Больше она не дарила ему ни песен, ни улыбок, и Гроссбарт задумался, какая судьба ждет красавицу там, куда они ее ведут.

Араб неумолчно тараторил о необходимости сохранять тишину ввиду вспыльчивого темперамента и меткости местного населения, но даже Мартина ему не удалось втянуть в разговор. Руки священника онемели, в ногах пульсировала боль, на голове кровоточила ссадина, полученная от падения на причал. Он так нагрешил, что несколько лодочников могут оказаться на следующее утро пред Судией, а не в кругу семьи. Теперь с ним еще пытается болтать неверный. Отцу Мартину было очень плохо.

В конце концов – довольно много времени спустя – они подошли к самому узкому и темному тоннелю-переулку из всех, какие им встречались в этом городе. Учитывая опыт прежних встреч с чужеземцами, Гроссбарты были готовы к предательству. Им показалось правдоподобным, если не очевидным, что араб долго водил их кругами по городу, пока его сообщники готовили засаду.

– Порезаться хочешь? – прошипел Манфрид, ухватив араба за волосы и прижав кинжал к его горлу.

Тот разразился очередным потоком заверений и клятв в верности, но почему-то не казался насколько перепуганным, насколько хотелось бы Манфриду. Когда они вошли в переулок, Манфрид крепко держал араба за плечо, а за поворотом они увидели за толстой стеной темный монолит дома – огромного, размером с целый монастырь. Арабу хотелось, чтобы очередная вспышка молнии сделала их явление еще более впечатляющим, но гроза как назло миновала. Манфрид отпустил его и присвистнул. Мартин неодобрительно поцокал языком, узрев столь неблагочестиво выставленное напоказ богатство. Гегель даже пернул, пытаясь замаскировать охвативший его трепет.

Путь к дому из переулка преграждали массивные кованые ворота, и за решеткой братья различили две фигуры у небольшого костра. Стражи, должно быть, что-то услышали, поскольку быстро направили арбалеты во тьму, туда, где стояли Гроссбарты. Прежде чем Манфрид успел еще раз укорить себя за то, что поверил никому не известному арабу, один из сторожей закричал, и на его зов бегом явились еще пятеро крепких мужчин. Они тоже были вооружены арбалетами, и все вскоре оказались направлены в сторону переулка.

Несколько сторожей что-то пролаяли по-итальянски, и Мартин быстро вышел на свет, чтобы ответить на том же языке. Женщина двинулась вперед, чтобы встать рядом с ним, но Манфрид этого даже не заметил, поскольку хватал араба за руку, в то время как Гегель держал его за другую. В свободных руках каждый из братьев сжимал свой любимый инструмент. Манфрид задал арабу вопрос:

– Твоя работа?

– Что вы! Нет-нет-нет! – Араб решительно замотал головой.

– Пора проверить его честность, – сказал Манфрид брату и без стеснения выволок попрошайку на свет.

Гегель и не думал сомневаться в решении брата, поэтому шагнул вперед одновременно с ним, и все трое разом выступили из темноты. Сторожа еще более встревожились, увидев двух мускулистых бородачей с оружием, которые держали чрезвычайно взволнованного нищего, и женщину с закрытым вуалью лицом, облаченную в мокрое до нитки платье.

– Очень теплый прием, – сказал Гегель скорее для ушей стражников, чем для брата.

– Видать, придется забрать нашу спутницу в более умеренный климат, – согласился Манфрид и сплюнул в сторону сторожей.

Язык вдруг присох к горлу Манфрида, когда он осознал, что, если это и вправду дом Гуся, он может никогда больше не увидеть прекрасную деву. Если так удастся добраться до Гипта, конечно, ничего не поделаешь, но отдать ее за просто так, после всех испытаний, которые они прошли, было бы невыносимо. Он еще крепче сжал руку своего пленника и оружие. Араб и Мартин одновременно замолчали, но голос Гегеля звучал все громче, как и выкрики сторожей, которые что-то болботали на своем языке.

– Я вроде услышал, что кто-то из вас сказал «Эннио»? Да, знал я этого пиздюка. Помер он! Помер, свинорылы хреновы!

Гегель стоял, гордо выпрямив спину, а Мартин скорчился так, что едва не касался лбом коленей и притворялся, что молится, лишь бы уйти с линии арбалетного огня. Араб так извивался, что братья его отпустили по доброй воле, и теперь он горько скорбел, что не потребовал заплатить вперед.

– Говоришь, мой брат умер?

Новый человек – в чистой и цветастой одежде – вышел вперед и открыл ворота. В одной руке он держал тоненький меч, в другой – бутылку.

– Ага, печально, конечно, но помер он лучше, чем жил, – ответил Гегель, которого слегка смутил пестрый костюм незнакомца, но сильно обрадовало то, что он умеет говорить на нормальном языке.

Они долго смотрели друг другу в глаза, прежде чем незнакомец отвел взгляд.

– Трудно поверить, – произнес он, отпил из бутылки, а затем произнес что-то неразборчивое и взмахнул мечом перед арбалетами сторожей – те опустили оружие. Незнакомец склонил голову и потер лоб. – Глупо надеяться, что Альфонсо и Джакомо просохли, прежде чем явиться сюда?

– Не знаю, с чего бы стоило надеяться, что такие никчемные отбросы выживут в испытаниях, погубивших человека получше, – сказал Манфрид.

– Никчемные? – вскинул голову незнакомец и гневно воззрился на Манфрида.

– Про второго с такой точностью сказать не могу, но старина Понц, можно сказать, прикончил твоего брата. Но Аль Понц получил по заслугам, и поскольку второй был ему родней, то и про него слез лить не стоит.

Манфрид скрестил руки на груди.

– Он убил Эннио?

– Будь у него три клинка, он бы их попробовал всадить в спину каждому из нас, – объяснил Гегель. – Но силенок не хватило, так что он попробовал договориться, чтобы нас уложили, а его не тронули.

– Ложь! – незнакомец сплюнул.

– Ты назвал нас лгунами? – шагнул вперед Манфрид. – Нас?! Ты за языком следи, виносос, а то я его тебе туда натяну, где полегче следить будет.

Свистнул меч, арбалеты взметнулись, и араб на всякий случай спрятался за спиной у Гегеля. Брат Эннио орал на них на своем языке, его лицо побагровело. Закончив тираду, он некоторое время хватал ртом воздух и с ненавистью буравил братьев взглядом. Ветер доносил лишь треск дров в костре. Гегель почуял, что ситуация может заметно ухудшиться, если не прояснить ее, и, слишком встревоженный, чтобы заметить араба у себя за спиной, закричал в ответ:

– Слушай! Мы, что могли, сделали для твоего брата, и, если того было мало, это уж так Пресвятая Дева решила! Мы проделали чертовски долгий путь, чтобы вернуть Гусю его собственность, но сделали это. Так что если хочешь в суп свиного дерьма подбросить, подожди, пока нам заплатят. У меня все волосы погорели, в священника насовали больше палок, чем обычно получает миловидная потаскуха, и мы не собираемся тут отчитываться за свои праведные деяния под прицелом драных арбалетов! Придержи своих псов! Охеренная благодарность за то, что мы убили демона, чтобы спасти твоего брата!

– И еще драными врунами нас назвал за то, что мы правду сказали про херового труса, который демона впустил! – добавил Манфрид, кивая брату.

– Собственность… то есть… – медленно проговорил незнакомец. Его алые щеки постепенно стали жемчужно-желтыми, когда он наконец заметил женщину, терпеливо стоявшую позади братьев. – Это она?

– Ясное дело, что она, сапог ты тупорылый, – ответил Гегель. – Думаешь, мы несколько недель на дорогу сюда потратили, чтобы тебя за титьки потягать?

Незнакомец сказал что-то на языке, который даже братья наконец признали за итальянский, пошатнулся, но затем встряхнулся и распрямил плечи. Он постоял так несколько мгновений, вновь взмахнул мечом, и арбалеты опустились, а его люди стали переругиваться между собой. Он развернулся и прошел внутрь через ворота, тяжело опустился на землю. Пока он сидел так, обхватив голову руками, Гроссбарты переговаривались на своем личном диалекте.

– Ну, что скажешь? – спросил Гегель.

– Полное дерьмо.

– Да, но какого сорта?

– Худшего сорта. Этот парень даже похуже понц, чем его братец, – буркнул Манфрид.

– Но не такой, как Аль Понц.

– Не нужно было сюда приходить.

– Ага, ясное дело, у тебя были другие планы на эту торбу.

– Вот точно, такая торба, полная добра, получилась, загляденье. Спасибо, что напомнил, кому пришло в голову сюда идти! – огрызнулся Манфрид и ткнул брата локтем в бок.

– Расчехлись, франт возвращается.

– Сегодня вы заночуете здесь, – сказал брат Эннио. – Вымоетесь и отдохнете, а завтра мы решим, чего именно вы заслужили. Входите со своими пожитками, даму я провожу в ее покои. Я – Родриго и хочу услышать ваши имена, прежде чем вы войдете.

Родриго вновь перевел взгляд на женщину, сплюнул и отдал какой-то приказ одному из не самых грязных стражей. Тот кивнул и побежал куда-то за ворота.

– Манфрид, – сообщил Манфрид.

– Гегель, – признался Гегель.

– Гроссбарт, – сказали братья хором.

– А я – отец Мартин, – добавил священник, который наконец решил, что ситуация достаточно охладилась, чтобы вновь вступить в разговор.

– Аль-Гассур Абу-Ятим Танни ибн Фариз, – проговорил араб, выступая из-за спины Гегеля и закрепленного на спине у Гроссбарта бочонка шнапса, к которому он успел хорошенько приложиться за время спора.

– А ты зачем вернулся, червяк пустынный? – возмутился Родриго, слишком взволнованный, чтобы снова перейти на итальянский. – Когда мы тебя вышвырнули на улицу, а не в канал, очевидным условием было, чтобы следа твоего не осталось!

– Я бы никогда не посмел оскорбить ни тебя, ни твоего господина, и уйду тотчас, как только получу вознаграждение за свои труды, – сказал Аль-Гассур и икнул.

– Вознаграждение? – переспросил Гегель, повернувшись к арабу. – Ты же сказал, что ты – слуга Гуся!

– Я служу ему тем, что привел вас сюда, так же как вы ему сослужили службу тем, что пришли. Если я верно осознаю смысл твоего заявления, почтеннейший Гроссбарт, если ты сам испросишь вознаграждения за свои труды, будет вполне честно и справедливо и мне получить свое?

– Это тебе надо обсуждать с Гусем, а не с нами. Так что не приставай к людям, оказавшимся в таком же положении, как и ты сам, – заметил Манфрид.

– Вон отсюда, араб, пока от твоей вони у меня вино не попросилось обратно, – бросил Родриго, жестом прогоняя Аль-Гассура.

– Разумеется, – проговорил Манфрид, – стать нашим слугой будет довольно просто. Скажем, бутылку в две недели за то, что будешь нам служить?

– Договорились, о наищедрейший из всех хозяев, – тут же выпалил Аль-Гассур, ухмыляясь Родриго.

– Какую игру вы затеяли? – спросил тот, лишь на миг опередив Гегеля, который хотел задать тот же вопрос.

Манфрид пожал плечами:

– Это наше дело.

Если выбор стоял – бесить понца или нищего, Манфрид всегда выбирал понца.

– Он будет спать в свинарнике, – сообщил Родриго. – Остальные встретятся со мной утром. Сейчас – следуйте за ним.

Родриго указал на худого старика, которого привел сторож, прежде отосланный в дом.

– Значит, встреча будет с тобой и с Гусем, – прояснил Гегель ситуацию для Родриго.

– Это дело капитана Барусса, – ответил Родриго. – Я обсужу с ним ситуацию. А теперь всем вам нужна ванна, не считая, конечно, гнусного араба. Он помоется в садовом пруду под наблюдением своего сторожа.

– Не нужен мне сторож, и ванна не нужна! – возразил Аль-Гассур.

– Сторож нужен, чтоб защитить твою зловонную тушу от моих ног, а ванна, чтобы защитить мой нос от твоих. Пока жди здесь, при Марко.

Он указал на внушительного детину с лошадиным лицом.

Братья кивнули и тем самым согласились, что их путь окончен, а затем гордо вошли в ворота. За ними последовал встревоженный Мартин, который, как и Аль-Гассур, понял слова, сказанные Родриго своим людям, которых не поняли Гроссбарты. И, хотя Родриго утверждал, что поговорит с капитаном, прежде чем привести свой план в исполнение, священник и араб равно сомневались, что пресловутый капитан возмутится, если его гостей будут пытать, чтобы узнать правду, как это предложил его человек. В отличие от Аль-Гассура, Мартин твердо верил, что, когда люди Барусса придут за братьями, прольется не только кровь Гроссбартов.

Старик, проводивший их до двери, оставил спутников в обществе дородной пожилой поварихи, которая пропустила их через кухню и передала с рук на руки горничной. Остроносая девица сопроводила гостей по устланному коврами коридору с уймой дверей в большой открытый зал, по другую сторону которого открылся точно такой же коридор. Справа высились массивные парадные двери, а слева лестница поднималась до середины стены, где расходилась на два балкона. Служанка провела их на второй этаж. Все трое упражнялись в арифметике: Манфрид насчитал шесть охранников, Гегель – три дорогих гобелена и еще полдюжины пыльных прямоугольников на местах, где прежде висели такие же, Мартин – ровно пару стройных ножек на лестнице перед собой.

По балкону они пришли к коридору, проходившему точно над тем, по которому они шли внизу. Три не полностью зажженных канделябра освещали дорогу до первых дверей слева и справа. Их горничная распахнула, чтобы Гроссбарты заняли предложенные комнаты. Братья разместились и тут же отослали ее.

– Еды принеси! – крикнул Гегель.

– И выпить! – добавил Манфрид.

– И ванну наполни! – закончил Мартин и тут же сжался под неодобрительными взглядами братьев.

Сначала она принесла выпивку, а когда подоспела с едой, получила приказ принести того же и побольше. После второго обеда у девушки появилась минутка перевести дух, пока гости мылись. Но не раньше, чем она получила распоряжение приготовить третий тур к их возвращению. Тушеный угорь, выпускные яйца и обжаренный карп исчезали в утробе Гроссбартов с той же скоростью, что и крестьянская похлебка, хотя оба согласились – позже, наедине, на своем братском наречии, что, наверное, и короли не едали вкуснее.

В конце коридора над кухней почти всю комнату заполняла огромная железная ванна – больше многих фонтанов. Согревать ее помогал проходивший рядом дымоход от кухонной печи, а сточная вода поступала по крошечному акведуку, уходившему через отверстие куда-то наружу. Первая в жизни братьев горячая ванна понравилась им куда больше купания в реке, и они тут же решили, что, как только обоснуются в Гипте, будут позволять себе такую роскошь дважды в день. Задремывая в воде, Мартин думал, не предупредить ли братьев о том, что их ждет. Гегель прикрыл глаза и представил ванну, наполненную кровью трусов, а Манфрид вдруг сообразил, что напевает мелодию, от которой вода показалась ему ледяной.

Они улеглись спать, но не раньше, чем Мартин раскололся и поведал братьям о намерениях Родриго. Гроссбарты почти ничего не сказали, но обменялись загадочными взглядами, в которых можно было прочесть целые тома смыслов. По крайней мере, Мартин надеялся, что загадочными, а не пьяными, и молился, чтобы эти тома стоило читать, если он сподобится когда-нибудь изучить язык.


XVIII
Две бороды пара

Гроссбарты не стали дежурить по очереди и спали каждый в своей комнате, но несколько раз за ночь просыпались с непривычки в слишком удобной кровати. Мартин за время своих странствий бывал в куда более роскошных монастырях, но последние несколько месяцев он спал в канавах и сараях, так что спалось ему лучше, чем братьям: он ничуть не сомневался, что какая бы судьба их ни ждала, священника наверняка отпустят. Вскочив, чтобы ответить на стук в дверь поутру, священник увидел не горничную, а Гроссбартов, обрядившихся к бою. Гегель держал в одной руке взведенный арбалет, в другой – кирку, которую в случае Манфрида заменяла булава.

– Родриго послал за нами кого-то? – спросил Мартин.

– Нет, мы его сами найдем, – ухмыльнулся Гегель.

– Мудро ли это?

– Мудрее, чем сидеть в котелке и ждать, пока они нас на огонь поставят, – зевнул Манфрид.

– Хочешь, дадим тебе оружие? – предложил Гегель.

– Что?! Нет, разумеется.

– Слушай, ты не видишь, что у него обе руки перевязаны? – отругал брата Манфрид.

В коридоре позади них откашлялся Родриго:

– Хорошо спалось?

Гадая, почему мурашки не побежали по коже, когда Родриго подкрался сзади, Гегель слегка перестарался и ткнул арбалетом прямо в лицо франту. Манфрид занес булаву, а Мартин отскочил обратно в свою комнату и лихим ударом ноги захлопнул за собой дверь. Родриго моргнул и показал пустые руки.

– Что это у вас? – поинтересовался он.

– Явился, чтобы нас пытать, тля трусливая? – наседал на него Манфрид.

– Тогда тебе стоило взять с собой побольше людей, – поддержал брата Гегель.

– То-то я думал, насколько хорошо святой отец понимает язык. Теперь знаю, – вздохнул Родриго. – Капитан приглашает вас нынче утром разделить с ним трапезу. Если вам дороги ваши шкуры, я бы советовал воздержаться от подобных выходок, ибо мысль выбить из вас правду принадлежала мне одному. Впрочем, вероятность такого исхода в будущем зависит от вашего поведения у него за столом. А теперь давайте вызволим священника.

– Нет, – буркнул Гегель, повесил кирку на пояс и разрядил арбалет. – Нам нужно переговорить с глазу на глаз.

– То бишь без расперченных хлыщей в высоких сапогах, – уточнил Манфрид.

– Я бы тоже хотел переговорить с тобой с глазу на глаз, мейстер Гроссбарт, но должен уступить очередь капитану, – прорычал Родриго, развернулся на каблуках и повел их к лестнице.

– В этом не сомневаюсь, – отозвался Манфрид. – Только тебе не понравится, потому что на пол упадет твоя голова, а не мои штаны.

Родриго скривился, вообразив такую картину, но промолчал. Эти ублюдки явно вознамерились потуже затянуть петли на своих шеях. К тому же Родриго точно знал: если эти оборванцы погладят капитана против шерсти, тот их сам может прикончить еще до завтрака. Похоже, Гроссбарты слишком возгордились, чтобы отрицать, что они убили его брата Эннио, если и вправду это сделали. Но он с удовольствием убил бы братьев лишь для того, чтобы увидеть, как ухмылки сползут с их тонких губ.

Они спустились по лестнице, пересекли зал и вошли в коридор, ведущий в противоположное крыло от кухни. Двое крепких парней в кольчужных хауберках подпирали там стенку, но при их появлении уважительно кивнули Родриго. В конце коридора обнаружилась дверь черного дерева. Родриго постучал в нее условным стуком, который оба Гроссбарта на всякий случай запомнили. Затем щеголь распахнул дверь и жестом пригласил их войти. Первым вперед двинулся Гегель, а Манфрид попятился следом, чтобы не спускать глаз с Родриго. Тот вошел последним и закрыл за собой дверь.

Комнату почти целиком занимал массивный стол, уставленный тарелками, блюдами и кувшинами, за ним сидел капитан. Рыжая борода спускалась на грудь и исчезала где-то под столом, что сразу понравилось Гроссбартам. Преклонный возраст выдавали лысина и уши, провисшие под грузом тяжелых золотых колец, а также мускулистое тело, обвисшее и ослабевшее от долгой бездеятельности. Голубые глаза и крупный нос, большой рот на чуть загорелом лице. В больших руках капитана покачивался самый громадный арбалет, какой братья видели в жизни. Капитан направил оружие куда-то между ними, а когда заговорил, произносил каждый слог очень четко, чтобы сильный акцент не исказил смысл.

– Вы – Гроссбарты.

Утверждение, не вопрос.

– Ага, – признался Гегель, снимая со взвода свой арбалет.

– А ты – капитан Бар Гусь, – объявил Манфрид, не снимая ладони с навершия булавы.

– Алексий Барусс, – улыбнулся капитан, показав ряд изломанных зубов.

Родриго сказал что-то по-итальянски, и лицо капитана омрачилось гневом, нос надулся, глаза сузились. За миг до того, как Гроссбарты запрыгнули бы на стол, чтобы начать бой, он заревел:

– Я не потерплю, чтобы мои гости боялись, будто против них плетут интриги! В их присутствии ты будешь говорить так, чтобы они понимали, или молчать!

– Вот это правильно, – согласился Гегель, не пытаясь скрыть удовлетворение.

– Это честно, – просиял Манфрид. – А можем мы поговорить без этого ябеды?

– Капитан… – начал Родриго.

– Твои услуги более не нужны, – прорычал Барусс. Его грудь при этом ходила ходуном.

– Но…

– Я знаю, чего ты хочешь, – проговорил Барусс и снова обмяк в своем похожем на трон кресле. – Все сделаю в твоем присутствии. Ваши имена.

– А? Ну, Гегель Гроссбарт.

– Манфрид Гроссбарт.

– Есть у вас здесь другие дела, кроме того, чтобы вернуть мне мою собственность?

– Нет. Но раз мы здесь, есть и другое дело, которое можно было бы обсудить, – ответил Манфрид.

– Вы наемные убийцы? – продолжил Барусс, безошибочно переводя арбалет на того, кто говорил.

– Мы никогда не убивали никого, кроме тех, кто нам причинил зло, – ответил Гегель.

– Или тех, кто причинил бы, если б мы дали такой шанс, – добавил Манфрид.

– Вы принесли яд к моему столу?

– Да, у меня есть чуток в мешке, – сказал Гегель.

– Только потому, что мы побоялись оставить свои вещи в комнатах, – добавил Манфрид и бросил на Родриго уничижительный взгляд.

– Вы собираетесь меня убить? – спросил Барусс таким же тоном, каким предложил бы вина.

– Нет, если не дашь нам на то повод, – ответил Гегель. Манфрид кивнул.

– И вы никому не служите, только самим себе?

– И Марии, – сказал Гегель.

– То есть Пресвятой Деве, – объяснил Манфрид.

– Удовлетворен? – спросил Барусс, глядя на Родриго.

– Как вы можете им доверять? – взорвался тот.

– А как они могут доверять человеку, который в их присутствии говорит на неведомом наречии? Не могут, и я не могу доверять человеку, который не доверяет мне и тем, с кем я вожу компанию. Так что – вон отсюда.

Барусс положил арбалет на стол и налил себе вина, взмахом руки отослав пораженного Родриго. Тот поклонился, вышел, не взглянув на Гроссбартов, и с грохотом захлопнул за собой дверь.

– Дверь заприте, – приказал Барусс. Гегель так и сделал, пока Манфрид подходил к столу. – Садитесь и ешьте. Он потерял брата, а вы там были, это и не дает ему покоя.

– Вот за умника я бы Энниса никогда не принял, – пробурчал Манфрид, налегая на жареную чайку.

– Родриго показал себя лучше, чем Эннио, во всем, кроме управления фургоном, поэтому поехал он, а Родриго остался, – проговорил Барусс, прихлебывая вино между словами.

– Эннио в конце себя не так уж плохо показал, – сказал Гегель.

– Но меня беспокоит начало, – сказал Барусс. – Врагов у меня – легион, поэтому Родриго пытается меня защитить. Одного зеленоухий юнец не понимает: если человек не может дать врагу отпор за собственным столом, он и сидеть за ним не вправе. К тому же, вы мне вернули то, что не смог привезти Эннио… – Барусс замолчал и уставился в тарелку.

Некоторое время Гегель ел молча, потом глотнул вина и откашлялся.

– Мы были в горах, направлялись на юг, когда увидели, как твой фургон едет к нам, – начал он, и всякий раз, когда ему нужно было пожевать или выпить, поводья перехватывал Манфрид и продолжал рассказ.

Братья ничего не упустили, кроме того, что Манфрид увлекся таинственной женщиной. Рассказали даже про спор с Эннио о нравственности своего кладбищенского ремесла. Еда остыла, а они все ели и говорили, и, прежде чем братья закончили, капитану пришлось добыть еще одну бутылку вина с каминной полки, чтобы наполнить бокалы.

Когда они рассказали про то, как перебили Дорожных пап, а потом сожгли городок, Барусс от души расхохотался, чем сильно понравился Гроссбартам: наконец и на чужбине попался честный человек.

– Многие усомнились бы в правдивости вашего рассказа, – сказал наконец капитан.

– Многие бы в ухо получили, – философски заметил Гегель.

– Говорите, священник преследовал того же демона?

– Так он сказал, – ответил Манфрид. – Мол, человек, в котором он сидел, был дьяволопоклонник. Выходит, мы убили и демона, и ведьмака.

– И еще убили Эннио, – задумчиво проговорил Барусс.

– Ну да, – протянул Манфрид.

– Все лучше, чем пустить в него демона, – сказал Гегель.

– Гм-м, – промычал капитан, но затем покачал головой. – Демоны водятся в диких горах. Я сам это знаю и потому верю вам. Я перескажу Родриго то, что вы мне поведали, и его настроение изменится, или я помогу ему измениться. А теперь, какую награду вы желаете получить за свою знаменательную службу?

– Гипет, – хором ответили братья.

– Что?!

– Ну, добраться туда, – пояснил Манфрид.

– Когда высадимся, дальше мы сами разберемся, – добавил Гегель.

– Добраться?

– Ты же капитан, значит, у тебя есть корабль, – сказал Манфрид.

– И вы хотите, чтобы я отвез вас в пустыню? – Лицо капитана сморщилось.

– Ага, – рыгнул Гегель.

– Смехотворно, – фыркнул Барусс.

– Почему?

Манфрид выронил на пол утиную ножку и уставился на капитана.

– Я не выхожу в море, – процедил сквозь зубы капитан, уставившись мимо братьев на дверь. Его кулаки на столе сжались так, что побелели костяшки. – Можете оставаться в моем доме, пока не найдете того, кто вас отвезет. Это ваша награда. Детали обсудим позже.

– Да какой капитан не ходит в море? – возмутился Манфрид, явно не готовый к резкой смене настроения.

– Оставьте меня. Сейчас же.

Красное лицо Барусса распухло и тоже начало белеть – от кончика носа к щекам.

– Позже поговорим, – примирительно предложил Гегель, поднимаясь и пятясь к двери.

От вида капитана он вдруг похолодел и протрезвел, но не подал виду. Еще Гегель заметил, что в какой-то момент в руках Барусса вновь оказался заряженный арбалет.

– Ага, пусть эта идея поварится у тебя между ушей, прежде чем ты дашь нам окончательный ответ, – согласился Манфрид, повалил свой стул назад и последовал за братом.

Капитан с гневом смотрел на них, пока Гегель открывал дверь, а потом оба Гроссбарта вышли из комнаты. Затворив створку, братья обменялись мрачными взглядами и пошли обратно в свои комнаты. Родриго было направился к ним у лестницы, но передумал и пошел по коридору к покоям капитана. Братья молчали, пока не заперли на задвижку дверь в комнате Гегеля.

– Тебе тоже это все не нравится? – спросил Манфрид.

– Дрянь как есть, – ответил Гегель.

– Думаешь, он может нас просто выгнать?

– Человек много чего может о себе думать, пока ему кто-то не укажет на ошибку.

– Только иногда. Часто на путь истинный человека возвращает только водительство Девы Марии.

– А поначалу таким достойным парнем показался, – огорчился Гегель.

– Если и вправду достойный, увидит, где у него промашка вышла, и сам все исправит, – провозгласил Манфрид, стягивая сапоги.

– А что будем делать с арабом? Мы правда собираемся тратить хоть одну бутылку на этого гаденыша?

– Я сперва думал, что нет. Только Родриго хотел задницу подпалить. Но последние откровения навели меня на другую мысль.

– Это какую?

– Приметил, как Понцев брат и другие тут не говорят по-нормальному? И как мы с тобой умеем говорит совсем по-нормальному. И даже эта коза, мать наша, ни черта понять не могла?

– Ну да, выходит, разный народ по-разному говорит. Это и называется «вообще-известно». А ты только понял? – ухмыльнулся Гегель и уклонился от брошенного сапога. За долгие годы совместной жизни оба Гроссбарта выработали почти сверхъестественный навык уклоняться от предвиденных и неожиданных нападений.

– Вот не надо мне аббата лохматить! Не думал, что есть высшая цель, чтобы при себе подержать нашего черномазого слугу?

– Если есть пояснительная притча, вываливай, а не лохмать мне епископа, – фыркнул Гегель.

– В общем, мы говорим по-своему, другие – нет, к тому же мы говорим иначе, чем северяне из Германии, или империи, или как там они себя теперь называют. Но как здесь говорят, мы не разговариваем.

– Точно.

– Но священник говорит и по-местному, и по-тамошнему, как Понц или Эллис, и как этот араб.

– Энни… О! – До Гегеля наконец дошло. – Постой-ка, если ты хочешь предложить, чтобы араб нам говорил, чего сказали чужеземцы, лучше взять священника. Он хоть нашей веры.

– Для местной швали он сгодится, спору нет, но мы куда направляемся?

– В Гипет.

– А кто живет в Гипте?

– Мертвецы?

– Чего?!

– Ну… золото. И песок.

– Живет кто, тупица, живет?!

У Гегеля весь лоб пошел морщинами от напряжения, когда он попытался припомнить рассказы дядюшки и прочие слухи.

– Жуткие звери и чудовища?

– Арабы, рубанок ты дубовый, арабы! – завопил Манфрид и швырнул в брата второй сапог, а потом пригнулся, когда тот перехватил снаряд и отправил обратно.

– И снова это вообще-известно, – пожаловался Гегель. – Я думал, ты что-то особенное имел в виду.

– А как, думаешь, говорят арабы?

– Ну, рот раскрыва… Стой, положи, успокойся! Чего ты? – Гегель неотрывно смотрел на острый нож, который появился в руках брата. – Ты о том, как звучит то, что они там говорят: вроде того, как мы сейчас или при других, когда другие ничего не понимают?

– Ну да, – протянул Манфрид.

– Не знаю. А как они говорят?

– И я не знаю.

– Тьфу.

– Но бьюсь об заклад, араб знает!

– Ух ты! Вот голова!

– Ага, я знаю, – самодовольно сообщил Манфрид и принялся передразнивать брата: – «Рот раскрывают и говорят». Невежество, конечно, не грех, но зря, как по мне, зря.

Для Родриго, Мартина и любого другого человека, которому не повезло услышать, как говорили Гроссбарты, голоса братьев звучали совершенно одинаково, но сами они подмечали тонкие различия в речи друг друга и обычно не обращали на них внимания, кроме случаев, когда требовалось передразнить другого. Потом братья затеяли драку на добрую половину часа. Именно такие своеобычные свалки отточили боевые умения Гегеля и Манфрида, ставшие преимуществом в борьбе с людьми менее гроссбартными, чем они. От потасовки их отвлек стук в дверь.

– Войдите! – выкрикнул Манфрид, что вызвало новую ссору, потому что дело происходило в комнате Гегеля.

– Простите, – проговорил отец Мартин, а затем повысил голос, чтобы перекрыть шум драки: – Гроссбарты!

– Чего? – буркнул Гегель сквозь кровь, которая текла из его огромного носа.

– Кого? – уточнил Манфрид, у которого опять открылся шов на ухе, так что шею и подбородок покрывали алые потеки.

– Я иду в церковь, – сообщил Мартин, который не мог удержаться от того, чтобы покачать головой, глядя на братьев. – Вы, может, хотите ко мне присоединиться?

Гегель бросил на Манфрида встревоженный взгляд, но волноваться было не о чем.

– Нет уж, – бросил Манфрид и вытер лицо подушкой Гегеля. – Нам там делать нечего.

– Но как иначе вы покаетесь?

– В чем покаемся? – переспросил Гегель.

– Мы не грешили, – объявил Манфрид, откупоривая бутылку.

– Все люди грешны, Манфрид, – возразил Мартин.

– Неа, он прав, – согласился Гегель.

– Спасибо, Гегель, – улыбнулся священник.

– Я в том смысле, что брат мой прав, – пробормотал Гегель, размазывая кровь по бороде. – Мы ничего не сделали, что могло бы прийтись Ей не по нраву.

– Тем не менее… – начал Мартин, но тут перед ним вырос Манфрид.

– Никогда впредь, священник, ты не посмеешь нас обвинять, будто мы грешим! Думаешь, убить демона – грех? А ведьму? Если порубили еретика, должны тебе уши облизывать, так?

– Гегель, – обратился Мартин к менее вспыльчивому Гроссбарту. – Я не хотел ничем оскорбить ни тебя, ни твоего брата, лишь сказал, что все мы грешим по нечестию своему.

– Ему и скажи, – отмахнулся Гегель, развалившись на сломанной кровати. – А то оскорбляешь нас обоих тем, что говоришь со мной.

– Что ты сказал, священник? – процедил Манфрид.

– Я… – Мартин проглотил свою гордость и сплюнул. – Я прошу прощения, мейстер Гроссбарт, за то, что намекнул, будто вы запятнали свои души.

– Извинения принимаются, – кивнул Манфрид. – Напоминаю, что твои собственные слабости и грехи на нас не отражаются. Никакие мы не бастарды и не бегарды и какие там еще есть роды богохульников. Мы – Гроссбарты, и ты об этом лучше не забывай.

Испытывая отвращение к братьям и самому себе, Мартин повернулся к двери:

– Я буду молиться за вас, Гроссбарты. Надеюсь, хоть это дозволено?

– Да, на это нам плевать, – разрешил Гегель, прижимая к щеке холодный стакан.

– Когда я буду повествовать о ваших деяниях своему настоятелю, сделаю это по совести. И я рад, что пути наши пересеклись, пусть и ненадолго. Прощайте.

– А ты не собираешься получить с капитана свою долю перед уходом? – спросил Манфрид. – Мы тебе кусочек приберегать не будем, если тебя рядом не окажется.

– Мою долю заберите себе, – заявил Мартин, закрыл дверь и пошел прочь с гордо поднятой головой.

Родриго перехватил его на лестнице и проводил до выхода из усадьбы. Прозвучали некоторые вопросы, на которые священник, уже выглядевший несколько лучше после ванны, ответил честно. Они расстались у ворот, но тут Родриго приметил Аль-Гассура, который прятался в заросшем саду, окружавшем дом. Мартин вышел на улицу и отправился по этому чудесному городу к воссоединению со своими собратьями.

Аль-Гассур расставил в кустах силки, и в один из них попался жирный голубь, которого араб зажарил в сухом, оплетенном плющом фонтане. Услышав приближение Родриго, он схватил свою бутылку и птицу, но, прежде чем одноногий попрошайка успел ускакать прочь, Родриго ухватил его за плащ и развернул к себе.

– Еще и браконьер, значит? – проговорил Родриго и занес кулак.

– Прошу говорить со мной как положено, сударь, – попросил Аль-Гассур по-немецки.

– Это еще что за новость? – поинтересовался Родриго, исполнив мольбу араба.

– Дабы не гневались мои досточтимые хозяева, отныне я буду говорить только так, чтобы они всегда все понимали, – сообщил Аль-Гассур, хлопая длинными ресницами.

– Эти подлые Гроссбарты?! – зарычал Родриго и ухватил Аль-Гассура за ухо.

– Уже здесь, – сказал Гегель.

– И готовы к делу, – добавил Манфрид.

– Что ты делаешь с нашим арабом? – полюбопытствовал Гегель, выходя из-за куста.

– Интересуюсь, почему он оказался снаружи, а не в отведенном ему помещении, – ответил Родриго, отпуская ухо.

– О, благороднейший Гегель и сиятельный Манфрид, – произнес Аль-Гассур и неуклюже поклонился, чтобы спрятать голубя под накидкой, – сквозь ветки узрел я ваше приближение и принялся гадать, какую цель мои хозяева могут преследовать в столь низком месте, где ныне мне выпало обитать?

– Чего? Заткнись, – приказал Манфрид и снова посмотрел на Родриго. – Тебе еще есть что сказать, или мы со своей собственностью можем поговорить спокойно?

– Мои извинения, – сказал Родриго, вскинув руки, и отступил. Его идеально чистое одеяние зацепилось в кусте ежевики, что несколько испортило аристократическую позу. – Предоставлю вас своим делам. Сегодня вечером вы отобедаете в своих покоях, и я не побеспокою вас до завтрашнего утра.

– Посмотрим, сумеешь ли ты хоть такое простое обещание исполнить, – высокомерно ответил Гегель. – А теперь ты, араб.

– Да?

– Говори, – приказал Манфрид.

– Что говорить?

– Слова своего народа, – ответил Манфрид и испепелил взглядом хихикающего Гегеля.

– Такие слова, как «калиф», «амброзия»[28] или «арсенал»? – уточнил Аль-Гассур, который не мог понять, чего хотят его новые хозяева.

– Ага, вроде них, – согласился Манфрид и поманил араба пальцем. – Больше и без нормального языка.

– Ах, вы желаете услышать, как я говорил бы со своим соотечественником? – понял Аль-Гассур и просветлел.

– Ага, пошли моего братца ко всем чертям так, будто он твой, а не мой, – сострил Гегель.

– Только попробуй и увидишь, что получится, – предупредил Манфрид. – Скажи что-нибудь простое, вроде «будет золото в могиле, если не боишься гнили».

– Слушаю и повинуюсь, о блистательный хозяин.

Аль-Гассур поклонился и произнес длинный набор звуков – просто звуков, а не слов языка, на котором говорят в южных пустынях. Аль-Гассур не слышал и не произносил ни слова по-арабски с детских лет и с тех пор в основном учил языки тех, кого собирался облапошить. Тем не менее его тарабарщина удовлетворила Гроссбартов: братья покивали и заухмылялись.

– Вот! Говорил же! – возликовал Манфрид. – Что это значит?

– Нету золота в могиле, только те, кого убили, – ответил Аль-Гассур и снова поклонился, надеясь, что правильно запомнил поговорку, которую, разумеется, переиначил, но это не огорчило братьев.

– Такое тоже часто бывает, – кивнул Гегель. – Ладно, он сгодится, как любой другой.

– Только других нет, – заметил Манфрид.

– Прошу даровать мне стократ незаслуженное прощение, – сверкнул свинцовыми глазами Аль-Гассур. – Для чего я сгожусь?

– Для всего, что нам понадобится, – отрезал Манфрид.

– А пока нам мало что надо, так что сиди тише воды, ниже травы, а то будет тебе от нас воздаяние, – пояснил Гегель.

– Сию минуту, – поклонился еще ниже Аль-Гассур и чуть не выронил своего голубя. – Я буду в вашем распоряжении денно и нощно – либо здесь, либо в чертогах свиноматических.

– Чего? – не понял Манфрид и заозирался.

– В свинарнике, – уточнил Аль-Гассур, подхватил костыль и ускользнул, чтобы подумать еще разок о том, к кому судьба привела его в услужение.

Гроссбарты легким шагом пустились по заросшим тропинкам сада, который умелый садовник организовал так, что он казался более просторным, чем на самом деле. Ни один из братьев ни за что бы не признался другому, насколько приятно его потрясла теперешняя ситуация, невзирая на вредный характер Барусса. На закате Гроссбарты вторглись на кухню и выставили оскорбительные требования поварихе и ее сухопарому мужу. Там братья расправились с двумя крупными порциями, прежде чем ушли, чтобы принять ванну, приказав следующую порцию доставить прямо в банную комнату.

Гроссбарты искренне наслаждались роскошью этого дома, ночью спали крепко и на следующее утро проснулись лишь от того, что Родриго принялся барабанить в двери. Щеголь подождал с братьями, пока принесли еду и вино, и, когда они не предложили ему разделить с ними трапезу, послал за своим завтраком отдельно. Только тогда отъевшиеся и подвыпившие Гроссбарты наконец изволили заметить его присутствие.

– Ну, что у нас запланировано на сегодня? – спросил Манфрид.

– Вы сопроводите меня в город, чтобы приобрести все необходимое для вашего путешествия, – ответил Родриго и отдал свою тарелку служанке, потом неловко ей улыбнулся. – Спасибо, Маргарита. Итак, в путь?

– Надо переговорить с капитаном, – рыгнул Гегель.

– Вы сможете попросить о встрече сегодня вечером, но прежде следует приобрести для вас все необходимое.

– Лодку, например? – предположил Манфрид, толкая брата в бок локтем и восторженно кивая.

– Что? Нет. Новую одежду, доспехи и оружие, если они вам нужны, а также любые прочие предметы, которые вы сочтете полезными для своего предприятия.

– Так он тебе сказал, куда мы направляемся? – мрачно спросил Гегель, недовольный болтливостью капитана.

– Да, но мне до того нет дела, – надулся Родриго. – Перед капитаном ныне стоят куда более насущные задачи, а ваше присутствие отвлекает от испытаний, что потребуют нашего внимания.

– «Нашего» – это твоего и нашего? – бросил Манфрид и наступил ему на плащ.

– Это моего и капитана, – отрезал Родриго и повел братьев наружу.

Гроссбарты настояли, что перед выходом в город необходимо заглянуть на кухню, чтобы захватить хлеба и сыра в дорогу. Заполненные народом улицы проходили мимо, а часто и через строения куда более величественные и роскошные, чем усадьба Барусса. Даже самые узенькие мостики здесь украшала изысканная резьба. Родриго предложил нанять одну из лодочек, что покачивались рядом на водах канала, но Гроссбарты наотрез отказались, а потом совсем помрачнели, узнав, что главное городское кладбище располагается на острове, до которого посуху не добраться.

Петляя по тесным улочкам, они потратили бо́льшую часть дня на то, чтобы купить кольчужные рубахи, щиты, новые сапоги, одежду, ранцы, сумки и прочее, что смогли придумать, как только выяснилось, что за все их товары расплачивается Родриго. Тот, в конце концов, возмутился и положил предел их фантазии, отказавшись платить за якобы арабское устройство, сделанное из стекла и металла, применения которому даже сам продавец не мог придумать, но все равно просил небольшое состояние за диковинку. Несколько раз они останавливались в питейных заведениях, и, когда день начал клониться к вечеру, все трое крепко напились. Родриго кое-как доковылял до пристани, и здесь братья впервые в жизни увидели море.

– Я думал, оно побольше будет, – соврал Гегель, который воображал себе водный простор не крупнее старого озера неподалеку от Бад-Эндорфа.

– Ну, отсюда его целиком не видно, – поучительно сказал Манфрид, который принял облачный фронт на горизонте за противоположный берег. – Помнишь пруд при Дунае, он ведь вышел поменьше, чем ты думал, а все одно целую вечность обходить пришлось.

– Мой брат ненавидел море, – пробормотал Родриго, – говорил, что ему нельзя доверять. Похоже, дорогам тоже доверять нельзя.

– Если с телеги свалился, встанешь и дальше пойдешь, – заявил Гегель, пошатываясь у края пирса. – А если с лодки, остается лишь помирать.

– Плавать умеете? – спросил Родриго.

– Ты нас ведьмами обозвал?! – взревел Манфрид и уперся бородой прямо в лицо Родриго.

– Всякому человеку, который поднимается на корабль, лучше знать, что делать, если свалится за борт, – пояснил Родриго, отшатнувшись от зловонного дыхания Манфрида.

– Плавать – это для рыб, как летать – для птиц! – объявил Гегель.

– Да, но…

– Никаких но. Хочешь нас обманом утопить?

Манфрид прищурился в сумерках, чтобы разглядеть ложь в глазах Родриго.

– Я хотел лишь дать вам хороший совет, как всякий добрый христианин другому христианину, только и всего, – высокомерно ответил Родриго. – Клянусь мощами Сан-Марко, никакого обмана!

– Марко – это увалень, который за нашим арабом приглядывал, когда мы пришли, да? – уточнил Гегель.

– Что? – удивился Родриго. – Нет! То есть да, его тоже так зовут, забыл. Но я имел в виду другого Марко – святого хранителя этого города.

– Ты о таком слышал? – спросил Гегель у брата.

– Само собой, – соврал Манфрид.

– Его мощи покоятся в базилике, которую я вам утром показывал, – напомнил Родриго и неуклюже взмахнул рукой, указывая куда-то назад.

– А с чем его похоронили? – поинтересовался Манфрид, оборачиваясь.

– Ни с чем! – поспешно ответил Родриго, который пришел в ужас от того, что правильно угадал направление мыслей Гроссбарта. – Что ж, пора домой.

В усадьбу они вернулись затемно, и колокольный звон напомнил Гроссбартам про отца Мартина. Братьям он показался на удивление нееретическим священником, а то, что он пожертвовал им свою долю награды, какую они сумеют выжать из Барусса, еще больше укрепило их уважение. Гроссбарты снова наведались на кухню и обожгли пальцы, воруя еду прямо со сковородок. Кухарка стала их выгонять, так что Манфрид чуть не пристукнул ее.

Миновав коридор, братья позволили Родриго выйти вперед и отпереть дверь в покои капитана. Барусс стоял у камина спиной к вошедшим, пока они рассаживались за столом. Следом за гостями вошли слуги и быстро заполнили просторную столешницу дымящимися тарелками и мисками. Лишь когда челядь удалилась, а Родриго запер дверь на засов, капитан обернулся к братьям.

Глаза Алексия Барусса темно-лиловыми кратерами врезались в грубо высеченные лица, но в их глубине не было печали – лишь проблеск алчности, способной соперничать с жадностью самих Гроссбартов. Капитан предложил им угощаться, что гости и сделали – настолько самоотверженно, что скоро животы у них надулись, а головы закружились. Родриго было задремал в кресле, но протрезвел, когда Барусс наконец заговорил с ними.

– Я приказал починить мою девицу и вывести ее из сухого дока. И, раз уж Родриго успел подготовить вас, остается лишь дождаться, пока она не будет готова поднять паруса, а затем поплывем на юг, – сообщил капитан, затем поднял бокал. – Мы вернем себе то, что потеряли, и приобретем то, чего никогда не имели!

В других обстоятельствах Родриго отреагировал бы на эти слова иначе, но теперь закашлялся так, что вино брызнуло через нос.

– Рад, что ты передумал, – поднимая свой бокал, проговорил Манфрид, который был уже так пьян, что даже не удивился.

– Разумно, – невнятно промычал Гегель, поднимая целую бутылку.

– Что-о? – выдавил из себя Родриго.

– Слишком долго я сидел на мели там, где прилив лижет сапоги, но душу не наполняет, – ответил Барусс, поднялся и двинулся вокруг стола, указывая пальцем на собравшихся. – Трусость поразила меня и погубила мою семью.

– Это что значит? – ахнул Гегель и пнул брата ногой под столом.

Тот пожал плечами и повторил вопрос, обращаясь к капитану.

– Сгинули! – пророкотал Барусс. – Прибрал их Тритон, Бог или иная темная сущность, что решила взыскать с меня цену за мои прегрешенья! Сгинули! В пучине, что глотает равно людей, корабли и горы! Сгинули!

– Отстаньте от него, – прошипел Родриго, а потом отшатнулся, когда разъяренный капитан выплеснул ему в лицо вино.

– Они будут говорить! А я – отвечать! Тайны – для воров и мертвецов, а мы – ни те ни другие!

– Верно говоришь, – согласился Манфрид, передавая капитану новую бутылку.

– Десять лет я трясся и трусил, тысячу ночей дрожал от ужаса, тысячу дней молил о прощении, и все тщетно, тщетно! Я знал, когда отослал ее прочь, той же ночью понял, что этим мои горести не закончатся! Если жизнь провести у нее на спине, просто так не спрыгнешь. Придется заплатить сполна!

Гроссбарты обожали крики и вопли, поэтому Гегель заорал в ответ:

– Но как и почему?!

– Мои сыновья! Вышли на ялике и сгинули меньше чем в лиге от берега, порыбачили так, что день почернел от горя их матери и покраснел от их крови! Волна из ниоткуда, буря с ясного неба!

– И мой отец с ними, – пробормотал Родриго, но на это всем было наплевать.

– А жена?! – заревел Манфрид.

– Выскользнула из гондолы в лагуну, туда, где водоросли морские опутают и затянут в глубину! Так говорят, так они все говорят! Ни единого тела не вернуло мне море для прощания и соборования, никого не избавило от вечной муки в тесноте с миллионом других проклятых в самом холодном аду подводных глубин!

– Кроме тебя! – воскликнул Гегель.

– Благодаря и к моему позору! Я смотрел, как богатства мои убывают, имя покрывается грязью, корабль гниет на суше, а воля слабеет – и все ради песни! О, если б я мог исправить свою ошибку и вернуть ее обратно! И я исправлю! Теперь, Гроссбарты, исправлю!

– Кого? – спросил Манфрид. Подозрение лишило его способности кричать.

– Никсу[29]! Сирену! Ту, кого я поймал! Ту, кого отослал прочь, но не раньше, чем она всех нас прокляла! Ту, кого вы привезли обратно! Ту, что забрала Лючезе и Умберто и дорогую мою Матильду, которая любила меня, даже когда я привез суккуба в наш дом! Ту, что погубила Итало, а десять лет спустя – его сына, твоего брата, моего крестника! Ах, Эннио, бедный честный Эннио!

– Так вперед! – возопил Гегель и вскочил, опрокинув стул. – Порубим ее на куски!

– Ни за что! – заревел капитан, и возникшая в его руке сабля со свистом рассекла воздух перед носом Гегеля. – Я скорее тебе глотку перережу или себе самому! Больше ошибок я не допущу! Каменная кладка не заглушит звук; ни камень, ни дерево, ни грохот шторма не заставит ее молчать! Из-за гор она терзала меня в снах, а ведь прежде, чем изгнать ее, я отрезал ей язык этими десятью пальцами, но все зря! Ни шрамов, ни следов, лишь толстый красный язык! Само время страшится и не касается ее! Если бы только…

Барусс повалился обратно в кресло, сабля со звоном упала на камни, и капитан прикрыл лицо руками.

– Мы на своем опыте кое-что знаем о ведовстве, – помолчав, проговорил Манфрид.

– Но сберегли твою возлюбля… хм, вылюбле… в общем, сберегли ее для тебя, – согласился Гегель.

– Ик! – только и смог сказал Родриго.

Все слухи, которые доходили до него за годы, что он с детства провел в доме Барусса, вдруг обрели подтверждение в отчаянном крике. За время службы он привык к резким сменам настроения и прихотям капитана, но никогда не видел, чтобы Барусс так кому-то доверился. «Возможно, старик наконец сломался, – подумал Родриго. – Возвращение этой женщины оказалось слишком тяжело для его раненой души».

– Оставьте меня, – прошептал Барусс, не отнимая пальцев от лица. На сей раз даже Гроссбарты ушли, не попытавшись оставить за собой последнее слово.


XIX
Как и начало, конец зимы трудно приметить на юге

Условленную плату Аль-Гассур получал вовремя, но это скудное жалование, разумеется, дополнялось едой с кухни и птицами, которых араб ловил в саду. Колесо Фортуны привело его во двор одной из немногих венецианских усадеб, где саду позволили безбожно зарасти. Лучше того, в редкие дни, когда братья покидали усадьбу, чтобы погроссбартить по городу, он сбегал и попрошайничал без страха, что его хватятся. Считая, что хозяева не заметят, он периодически отвязывал одну ногу и подвязывал другую, чтобы конечность не атрофировалась и не сделала его и вправду калекой. Ветеран какого-то давнего крестового похода вызывал у народа больше сочувствия, чем простой араб, которого привели в этот город Провидение и собственная пара ног.

Будучи вороватым от природы и вором по профессии, Аль-Гассур в конце концов сумел подслушать довольно разговоров на кухне и среди сторожей, чтобы выяснить, куда решили отправиться Гроссбарты. Годы подгнившей пищи, алкоголизма, испытаний и тягот не только не притупили, но даже отточили его сообразительность, и попрошайка сразу понял, что такая возможность представляется человеку раз в жизни. Осознавая, что его обман не сможет держаться вечно, он попробовал припомнить забытый язык и безуспешно рыскал по улицам в поисках другого араба, который смог бы обучить его тому, что, как все полагали, Аль-Гассур и так знал.

Одним солнечно-жарким средиземноморским утром, через несколько месяцев после прибытия в Венецию, Гроссбарты вновь очутились на узких тропинках сада, где обнаружили Аль-Гассура сидящим на ветке высокой липы. Он прополз по длинному суку, вытянувшемуся над стеной, и теперь сидел и беседовал, видимо, с кем-то, кто стоял снаружи. Тихо, как коты, Гроссбарты подкрались к нему, чтобы подслушать разговор, но, узнав невразумительные звуки итальянского наречия, обменялись взглядами, чтобы решить, как выйти из положения. Гегель опустился на одно колено, и Манфрид прыгнул с плеча брата, ухватив араба за здоровую ногу, так что оба свалились на землю.

Услыхав торопливые шаги, удалявшиеся по мостовой с другой стороны стены, Гроссбарты окончательно уверились в своих подозрениях о двуличном характере слуги. Манфрид покрепче ухватил ошеломленного калеку, а Гегель вытащил нож.

– Ну, пора тебе очистить душу, – проговорил Гегель, показывая Аль-Гассуру его собственное перепуганное отражение в начищенном лезвии.

– Умоляю! Что?! Нет-нет-нет, я все объясню!

– Объясняй, предатель, – приказал Манфрид и покрепче сжал руки араба.

– Предатель?! Да ни за что!

Аль-Гассур не сопротивлялся, паника ушла с его лица, как только он увидел свое отражение.

– Признавайся, и мы тебя небольно убьем, – призвал Манфрид. – Ты ведь рассказывал своим родичам-язычникам про наши планы, так?

– Чтобы дать им время подготовиться к нашему приезду! – хмыкнул Гегель. – И это после всего, что мы для тебя сделали. Бессовестный.

– Да я скорее вырву себе язык и скормлю его Родриго, чем возведу поклеп на своих благодетелей! – затянул Аль-Гассур. – Я лишь пытался вызнать – для нашего общего блага, – почему вам и, соответственно, мне уже несколько недель запрещено покидать усадьбу.

– Запрещено? – расхохотался Гегель. – Ничего нам не запрещено!

– Погодь, погодь, – проговорил Манфрид, припоминая алкогольные упражнения и горячие ванны, которые братьям месяц предлагали всякий раз, как они хотели выбраться в город.

– Чего годить-то? – спросил Гегель на братском диалекте. – Он же по-иностранному лопотал!

– Это верно, – тоже по-гроссбартски ответил Манфрид. – Только похоже скорее на эту их итальяну, чем на арабскую абракадабру. Так что, глядишь, и не врет он на сей раз или не во всем врет. Послушаем пока, но, если я тебе кивну, кончай его.

– Честь по чести, – бросил Гегель, вновь переходя на обычный язык. – А ну, быстро отвечай, с кем ты говорил, и ничего не замалчивай, если не хочешь замолчать насовсем.

– И все остальное тоже вываливай начистоту, – добавил Манфрид. – Чем ты занимался с тех пор, как мы явились и засунули твою драную языческую задницу в этот честной дом?

– Да! Умоляю вас! Сию минуту! Слушаю и повинуюсь! По чести и без малейшего промедления! – затараторил Аль-Гассур и мог бы продолжать в том же духе еще долго, если бы Гегель не повертел у него перед глазами ножом. – Значит, с самого начала, если мне дозволено предположить, что досточтимые господа соизволят прикоснуться своими благословеннобородыми устами к бутылке, кою запятнали и мои недостойные губы, я был бы безмерно счастлив разделить с вами и сей убогий напиток вместе со своим рассказом.

– Чего? – нахмурился Гегель.

– Ежели господин Манфрид меня отпустит, я поделюсь своей бутылкой вина, – объяснил Аль-Гассур.

– Вот видишь, от одного нашего присутствия ты с каждой минутой становишься честнее, – назидательно заметил Манфрид, еще разок сжал запястья араба, а затем отпустил.

Обнаружив, что бутылка не разбилась в сумке, Аль-Гассур вытащил ее и отпил, прежде чем передать братьям.

– Хотя бо́льшую часть моего пребывания в Венеции сточная канава служила мне равно обиталищем и местом работы, иногда мне доводилось предаваться и более, как вы бы сказали, честным трудам. Один чрезвычайно одаренный и щедрый юноша благородного происхождения выделил меня в толпе и распознал во мне все достоинства, необходимые для идеального слуги, так я попал в услужение в один из самых высоких домов этого достославного города.

Аль-Гассур даже не совсем врал, ибо указанный молодой человек действительно обнаружил, что араб обладает определенными достоинствами, как то: внешностью и манерами, которые наверняка вызвали бы ярость и ненависть его благородного отца. И, хотя Аль-Гассура так ни разу и не поймали на горячем, когда он приворовывал у хозяина сахар и перец, юноша трагически погиб на дуэли с другим таким же бестолковым фанфароном, и в тот же вечер араба вытолкали из дому в три шеи.

– Когда же я сделал все что мог для своего наипервейшего благодетеля и, не побоюсь сказать, друга, – продолжил Аль-Гассур, – я решил вознестись повыше. Мы ведь знаем, что всякий стоящий своего имени город, точно как стоящий пудинг, покрыт сверху толстым слоем жира, верно?

Гегель кивнул, а Манфрид тщетно попытался применить эту аналогию к кладбищам так, чтобы не оскорбить собственный чуткий вкус.

– Поэтому я поступил в услужение к нашему общему и возлюбленному покойному другу Эннио, обитавшему в этом самом доме, – сообщил Аль-Гассур, опустив ту мелкую деталь, что Эннио нанял его преимущественно для того, чтобы позлить своего брата Родриго, а уж этот навык араб отточил еще при прежнем хозяине и полагался на него до конца своей прагматичной жизни. – Оттого свинарник знаком мне еще по первой бытности своей здесь, в усадьбе Барусса. Служба моя в сей обители расстроилась из-за темной истории с пропавшим с подоконника в кухне пирогом, надо сказать, вопреки очевидным, вопиющим и неоспоримым доказательствам, что сторожа меня оклеветали. Несторе, спаси и сохрани его Бог, нашел для меня работу, которую я могу исполнять, когда не призван служить вам.

Несторе, муж поварихи и зеленщик, сразу сошелся с Аль-Гассуром, поскольку оба терпеть не могли честный труд и обожали пьянствовать. Только Эннио и Несторе встали на сторону Аль-Гассура, когда араба нашли уплетающим пирог, предназначенный для стола капитана. Первую ночь, которую араб снова провел в свинарнике, они с Несторе отпраздновали великолепным шнапсом, который араб нацедил из бочонка Гегеля во время первого разговора братьев с Родриго, когда Гроссбартов еще не впустили в дом. На закуску Несторе принес сыр, сосиски и, разумеется, кусок пирога.

– Потрясающе, – зевнул Манфрид. – Но как бы я ни хотел выслушать всю драную историю твоей паршивой жизни – от того момента, как ты выбрался из пустынной утробы, до сего дня с подробным описанием каждого случая, когда тебе довелось присесть под кустом по нужде, время не ждет, когда речь идет о спасении человеческой жизни.

– О спасении жизни? – удивленно моргнул Аль-Гассур.

– Твоей, – пояснил Гегель. – Давай вываливай, с кем ты болтал только что, а то порежешься, дерьмец ты болтливый.

– Конечно, разумеется, незамедлительно! Мое выигрышное положение в обществе позволяет мне иногда услыхать тот или иной слушок, а золотарь, с которым я вожу дружбу, частенько выгребает и сплетни вместе с содержимым нужников, которое затем отправляет в каналы. Вследствие нашей долгой дружбы он время от времени останавливается под стеной дома нашего почтенного хозяина, – если видит, что на ее краю лежит камень, как было сегодня. Я знал, как знают все не лишенные капли ума жители этого города, что дож испытывает сильную неприязнь к капитану Баруссу, хотя о ее причинах можно лишь догадываться. И потому решил расспросить своего друга о подробностях, которые могли бы объяснить, почему капитан Барусс решил удержать возлюбленных своих Гроссбартов внутри этих стен.

– Ну вот, – сказал Манфрид. – Наконец подошли к делу. Ты сговорился с дерьмоносом, что вполне соответствует твоей дерьмовой натуре. Мог бы сразу так и сказать.

– Эй, братец, – возмутился Гегель, – не надо унижать золотарей. Мы бы не выбрались из Буды, если бы тот добрый малый не дал нам спрятаться в своей повозке.

– Вот спасибо, что напомнил мне еще об одном твоем расчудесном плане, – проворчал Манфрид. – Воспоминание, как я сидел по уши в ночном золоте, не относится к тем, которыми я сильно дорожу. Тогда можно было придумать и другой выход из положения. А теперь помолчи, пока мы не узнали, надо убивать араба или нет.

Поскольку братья не переключились на свой личный диалект, Аль-Гассур решил не терять времени и выложить остальные сведения:

– По словам моего друга, самая свежая порция клеветы и наветов говорит вот что: некий торговец определенной репутации укрывает неких разыскиваемых преступников, которые якобы разорили некое поселение на севере, из которого, по случайности, происходит родом супруга некоего значительного должностного лица. Также известно, что в пожаре погибли ее родители. Хуже того, ее единственного брата и нескольких его друзей нашли вскоре после этого убитыми в реке.

Эти слова золотаря хорошо увязывались с тем, что несколько дней назад в усадьбу Барусса наведался посланец дожа, но лишь затем, чтобы вскоре уйти, раскрасневшись и кляня всё и всех, на чем свет стоит. Окончательное подтверждение дали сами Гроссбарты, ухмыльнувшиеся друг другу.

– Это он нас «некими преступниками» назвал, да? – поинтересовался Манфрид. – Завтра положишь камень для своего дружка, чтобы мы с братом объяснили некой заднице, что нужно нормальными словами говорить, а не обзываться.

– Заверяю вас, таковы были не его слова, но слова слуха! – вступился за золотаря Аль-Гассур. – К тому же он говорит, что выяснилось новое обстоятельство, как то: оные… кхм, подозреваемые преступники являются к тому же главарями некой еретической секты, именующей себя Дорожными папами, и что сии кощунственные разбойники украли много монет и пролили немало крови, которые иначе попали бы в Венецию, прежде этого самого последнего и гнусного, хоть и ничем не доказанного, злодеяния, как то: поджога и убийства.

Опровержение этого слуха явилось Аль-Гассуру в образе форменного избиения, которое ему устроили братья. Гроссбарты с готовностью выместили раздражение от новости на принесшем ее человеке.

– Жизнь твою мы сохраним за то, что ты был с нами честен, – сообщил Манфрид, врезав воющему арабу по уху. – А вот про шкуру уговора не было, раз ты так вранье повернул, будто мы – эти драные папы!

– Полегче, – сказал Гегель, отскочив назад, вместо того чтобы, как собирался, наподдать ногой повалившемуся на землю слуге. – Меня только что мороз пробрал.

– Кто-то шум поднял у ворот, – проговорил Манфрид, повернув в указанном направлении целое ухо. – Ладно, араб, сегодня ты все сделал честно и прямо, смотри потом не начни вихлять.

Запыхавшийся отец Мартин переругивался через решетку со сторожами, пока не подошли одновременно Родриго и Гроссбарты, которые впустили взволнованного священника – за миг до того, как подоспели стражники из охраны дожа. Люди Барусса обошлись с пикинерами не лучше, так что те ушли несолоно хлебавши, прокричав несколько проклятий и угроз, чтоб услышали соседи. Внимательному Аль-Гассуру (который даже вернулся в свинарник, чтобы все рассмотреть получше) было очевидно: беда клубится над домом Барусса, как туча мух над тележкой золотаря.

– Еретики, – выдохнул Мартин, усевшись за столом Барусса.

Капитаном владела обычная для последнего времени рассеянность, и он лишь лениво ковырялся в зубах рыбьей костью, а Гроссбарты живо заинтересовались возвращением Мартина, синяками у него на лице и его мрачными заявлениями о богохульниках невиданного сорта.

– Это ты не о нас сейчас говоришь, – сообщил священнику Манфрид.

– Или о нас? – уточнил Гегель.

– Что? – Отец Мартин потер опухшие щеки. – Нет-нет-нет. Видит Бог, нет. Я о Церкви.

– Так-то лучше, – удовлетворенно заметил Гегель и откинулся на спинку кресла.

– Какой церкви? – ахнул Родриго, единственный, кого эти слова смутили.

– Всей Церкви, – сказал Мартин и отпил еще немного вина. – Единой Церкви. Червь разврата выбрался на свет, но один я не смогу его изгнать. Сколько же? Сколько! Уж наверняка со времен Формоза, но, боюсь, и еще раньше. Дольше, чем мой орден борется с ересями, наверняка. Кого не коснулась скверна? Аквината? Августина?

– Только гнались за тобой не священники, а стражники. Почему?!

Родриго допрашивал Мартина как неуклюжий юнец, который присосался к первой в жизни бутылке.

– Гончие псы, ничего больше! – отмахнулся тот и снова отхлебнул вина. – Прежде я сносил их презрение во имя законов божеских и человеческих, но всему есть предел! Прав, прав был Рокаталадец, сгнивший в темнице за то, что говорил чистую правду! Пришли последние времена!

– Успокойся, – сказал Родриго.

– Замкни уста свои! – прикрикнул Мартин. – Ничего не поделаешь! Антихрист явился среди нас, братие, ходит и дышит, несет разорение! Таково пророчество, которое они нарекли ересью! Они знали, наверняка знали, но убоялись сотворить из него мученика, дабы он не вознесся. О, святой Рокаталадец!

Видя, что брат окончательно потерялся, Манфрид объяснил:

– Чтобы тебя записали в святые, нужно помереть страшной смертью. Улавливаешь?

– Страшно хитро, – кивнул Гегель. – Вот уж не думал, что попы такие двурушники.

– Именно! – воскликнул Мартин так, что брызги вина полетели у него изо рта. – Всегда, всегда так! Я предложил привести вас к ним как свидетелей истинности моего рассказа, но они и слушать не захотели! Обвинили меня, меня в том, что я укрываю демона! А ведь Черная Смерть не вернулась ни весной, ни летом нигде на этом континенте! Нигде! Мы его стерли с лика земного, но именно нас они нарекли грешниками, нас обвиняют в богохульстве! Нас, несущих свет людям низким и порочным. Нас, страждущих наравне с холопами и скотом, зимой без репы, а летом без пшеницы!

Манфрид нахмурился:

– Знаешь, поскольку мы еще королями не заделались, меня смущает это твое «нас, нас, нас».

– Они мне не позволили с ним увидеться! Я думал, что натянутые отношения этой Гоморры с Матерью Церковью поможет обустроить мой скорейший отъезд, но увы, вновь они близки, как братья! Я собирался провести здесь лишь одну ночь, прежде чем отправиться в дорогу длиной в недели и вновь просить аудиенции в Авиньоне, когда враг у ворот, когда древний Змий-Искуситель задумал для нас второе грехопадение! – Мартин окончательно утратил внятность, но потом немного успокоился и разразился разбухшим от вина ручьем слов. – Я не покидал города с тех пор, как расстался с вами, Гроссбарты, месяцы миновали, но я покорно сносил заточение и пытки, точно последний катар, обреченный на лишенья и смерть! Так они поступили с последними альбигойцами, не дали им скорой смерти! Они вызвали инквизитора, чтобы он увез меня в Святую Палату, я своими ушами это слышал! Вовремя спасся – по Его милости! По Его воле вновь обретаюсь среди вас, хоть враги и гнались за мной! По Его воле!

– О чем он? – спросил у брата Гегель.

– Конкретно сейчас наше доброе имя новым дерьмом обмазывает, – сказал Манфрид и поднялся на ноги. – Да какого черта ты это делаешь?!

– Но разве вы сами не демоноборцы? Есть ли на земле враг, достойнее самого Князя Тьмы, древнего Супостата? Само собой, я вывел на поле гордое имя Гроссбартов! Хоть ныне вы и скромны видом, мне ведомо ваше истинное величие, и было бы глупо не призвать вас себе в союзники, ибо вы стоите где-то посередине между мирянами и духовенством! Даже святой Рокаталадец и святой Рох умаляются пред вашей святостью! Мне были сны, Гроссбарты, и в этих виденьях Он повелел мне делать то, что должно! Я думал, что должно уведомить Его так называемое Святейшество о наших испытаниях и свершениях, но там меня ждала бы лишь погибель! Не просто изгнание, но заточение по его приказу, по его приказу должен был инквизитор сорвать признание с губ моих, будто я – Иуда нераскаявшийся!

– Все у тебя уже перепуталось, пьяница! – покачал головой Манфрид, оставив попытки расшифровать несвязные речи священника.

– Нет, погоди, продолжай, – возразил Гегель. – Что бы он там ни говорил, мне это нравится. Ты же сам талдычишь, как развратились и прогнили все попы да аббаты и прочие, вот тебе и доказательство!

– Доказательств было довольно, еще когда его можно было понять, – бросил Манфрид и добавил тише: – Видел, как он смотрел на нее.

– Как он смотрел на кого? – вдруг включился в разговор капитан Барусс.

– Есть у меня слабости! – возопил Мартин, который не мог вынести унижения, когда о нем говорили в его же присутствии, слишком долго ему это приходилось терпеть в заточении. – Но все испытания я выдержал, все до единого! О, Элиза, бедная, бедная Элиза, я пытался, изо всех сил пытался, но я был слаб! Но ни единой женщины я не коснулся с греховным побуждением с того самого дня, как облачился в сутану! Однако в эти забытые времена это уже не важно, ибо все, что должно было истечь, истекло, остались до Последнего Суда лишь дважды проклятые, дважды падшие! Но все равно противлюсь я искушению, ныне, и присно, и во веки веков!

Он залпом допил и со стоном повалился лицом на стол.

– Вот дерьмо, – подытожил Родриго после короткого молчания.

– И даже хуже, – протянул Манфрид.

– А что он сказал-то? – спросил Гегель.

– Ты сам все слышал, – буркнул Манфрид, наливая себе еще вина.

– Ну да, но что это значит? – не сдавался Гегель.

– Значит, что мы уже не просто укрываем вас двоих, – вздохнул Родриго. – Неприятности будут куда больше, если мы его не выдадим.

– Кому? – спросил Гегель.

– Церкви, стражникам дожа, кому угодно. Его разыскивают, как и вас двоих.

– А за что нас разыскивают? – заинтересовался Манфрид, который вдруг заподозрил, что араб, похоже, не соврал.

– За убийство, поджог и некоторые иные злодеяния – менее пристойные. Не думайте, что мы вас просили оставаться в усадьбе, чтобы подольше не расставаться.

Родриго все время поглядывал на Барусса, ища поддержки, но капитан с отсутствующим видом уставился в стену.

– То-то я удивился, – заметил Гегель, принимая у брата бутылку. – Только не думай, если бы мы хотели еще чего купить или покутить, упорхнули бы, как гуси по зиме, а вернулись, когда и если бы захотели. Но что в итоге мы ведь не выдадим его этим еретикам.

– На всякий случай уточню: под «еретиками» ты имел в виду святых отцов Церкви? – медленно проговорил Родриго.

– Ага, тех, что думают, будто носить шелка да драгоценности – форма служения. Сам знаешь, ну, еретиков, – ответил Гегель.

– Нас всех сожгли бы, если бы о ваших воззрениях узнали, – прошипел Родриго.

– За языком следи, парень, – рыгнул Манфрид. – Этот священник – лучший, какого мы видели за всю жизнь, и, пока он сам того не докажет, всякий, кто его обвинит в ереси, служит Нечистому.

– Нам конец! – заорал Родриго, вскочил и сшиб ноги Гегеля со стола, так что вино полилось на спящего Мартина. – Вас им не выдавать было трудно, но вместе с ним – просто невозможно! Они уже готовят штурм, а если не штурм, то осаду! Вызвали инквизитора, а мы укрываем его подозреваемого! Конец нам и вечное проклятье!

– Сядь, – устало приказал Барусс. – Вопить, как этот упившийся церковник, толку мало. Если хочешь перерезать швартовы и лечь на собственный курс, я тебя не держу.

Родриго дрожал. Он не сел, но и не ушел, и не перебивал капитана.

– Гроссбарты за него поручились, нам этого довольно, – продолжил Барусс. – К тому же Церкви не стоит бояться. Истинные венецианцы никогда перед Папой трястись не будут. Попы нам грозили отлучением, еще когда мы с твоим отцом торговали с сарацинами много лет назад. Ни его это не пугало, ни меня.

– Но вас не поймали на горячем, – сдался Родриго.

– А кто сказал, что теперь поймали? – веско спросил Барусс. – Пусть подозревают что хотят, но на нас ничего не повесят, пока не убедятся наверняка. А они не убедятся, пока не выломают ворота. Уже поздно, так что явятся по нашу душу не раньше завтрашнего утра.

– Именно! – Родриго снова била дрожь. – Мы не можем с ними всеми драться, а корабль еще не готов!

– Отцу твоему следовало назвать тебя Томмазо[30]! – взревел Барусс и вскочил. Теперь он трясся даже сильнее, чем Родриго. – Ты что, уже не веришь своему капитану? Сомневаешься во мне? Думаешь, я так к креслу прирос, что позволю каким-то солдатам или прелатам мне глотку перерезать? Думаешь, я сдам своих верных людей, а не буду за них драться?

– Капитан, я… – промямлил Родриго, глядя в пол.

– Гроссбарты, вон! И священника заберите! – рявкнул Барусс. Когда братья подошли к двери, он добавил: – К вечерне придите ко мне в комнату, обдумаем свою военную хитрость. А пока мне надо подавить бунт на корабле.

Затем он повернулся к Родриго. К облегчению юноши, гнев капитана выветрился, осталась лишь хитрая ухмылка.

Гроссбарты легко могли просто нести Мартина, но братья предпочли взять его за руки так, чтобы ноги волочились по полу – заодно снесли несколько мелких столиков по пути. Монах всю дорогу исходил слюнями и стонал, а потом оказалось, что третья комната заперта, так что Гроссбарты просто уложили его на пол в спальне Гегеля. Братья подняли крик и орали, пока не прибежала горничная Маргарита, помощью которой они заручились, чтобы перенести кровать Гегеля в комнату Манфрида, лишь бы не спать в одной комнате с Мартином. Справиться с задачей им удалось, лишь сломав раму, выдрав матрас и произведя неизгладимое впечатление на четверых крепких наемников на службе Барусса.

Шагая по темному тоннелю под усадьбой, чтобы исполнить приказы капитана, Родриго вновь вспомнил о своем погибшем брате Эннио. Гроссбарты принесли в его жизнь столько безумия, что у юноши толком не было времени, чтобы поразмыслить о своих проблемах, а не о делах Барусса. Однако новый, катастрофический поворот вновь заставил его задуматься, как братья Гроссбарты могли повлиять на гибель его последнего родственника, и как он сам мог бы предотвратить смерть Эннио, если бы поехал с ним, а не остался дома. Родриго твердо решил, что, как только все это кончится, он пойдет в церковь, и по его щеке пробежала одинокая слеза. Если бы он знал, какой хаос и неразбериха ждут его, плакал бы навзрыд.

Точно над Родриго Аль-Гассур шпионил за ремесленниками, которые трудились в саду. Несколько недель эти люди приходили на рассвете и уходили на закате: весь день валили плодовые деревья, обрезали ветки и связывали их. Судя по тяжеленному валуну, который привезли на двор, а потом приладили к одному из концов, устройство было близко к завершению. Теперь мастеровые хлопали друг друга по плечам после успешного испытания: они подняли камень вверх и позволили ему снова упасть. Хуже того, посмотреть на это явился сам капитан, кухарка вынесла еду и питье, а ее муж Несторе установил масляные лампы: все явно шло к тому, чтобы уговорить мастеров поработать в ночь. Если бы Аль-Гассур и вправду видел тот бой, в котором якобы потерял ногу, он бы сразу узнал эту машину.

Оставив Мартина медленно приходить в себя, Гроссбарты пошли в спальню капитана – впервые за много месяцев, что они провели под его крышей. Комната располагалась по другую сторону привратного зала и занимала целое крыло. Постучав в дверь, ответа братья не получили, но потом Барусс вдруг возник позади них, на лестнице. Капитан высоко поднял голову, и его изломанные зубы блестели в лучах заходящего солнца, которые лились в окна. Отперев медную дверь, он поманил Гроссбартов за собой.

Все трое очутились в клетке: толстые железные прутья тянулись от пола до потолка так, что у двери образовалась вместительная камера. Лишь заперев за собой дверь, Барусс извлек другой ключ и открыл дверцу клетки. Его комната превосходила размером большинство зданий, в какие братья входили за свою жизнь. Справа прямо в пол была вделана громадная ванна – от одной стены до другой. Перешагнув небольшой акведук, уходивший от ванны в противоположную стену, Гроссбарты приметили массивную кровать и письменный стол. Повсюду, кроме бассейна, валялась богато украшенная одежда. Оба мгновенно опознали блеск рассыпанных монет под грудами костюмов. Даже соленый запах из ванны лишь подчеркивал величественную обстановку.

– Лишних предосторожностей не бывает, – объяснил Барусс, закрывая клетку на ключ.

– Прям шикарно, – протянул Гегель.

– Ага, – согласился Манфрид, внимание которого к себе мгновенно приковала ванна: под поверхностью воды мелькнула тень, так что даже волны не пошли; Гроссбарт задержал дыхание, но она так и не вынырнула.

– Нравится, да? – спросил Барусс, встав перед Манфридом и загородив ему вид.

– Что? – моргнул тот.

– Моя собственность.

Добродушный Барусс из коридора испарился, сменившись его вздорным двойником.

– Ясное дело, – ответил Манфрид, глядя прямо в глаза капитану. – Только дурак не оценил бы того, что у тебя есть.

– Оценил или пожелал для себя? – нахмурился Барусс.

– Оценил, конечно, – вмешался Гегель. – Мы же тут по твоей милости, не забывай.

– Ага, капитан, – включился Манфрид и попытался вытрясти из головы туман. – Зачем ты нас позвал сюда во время вечерни, когда нам пристало бы молиться, как всем прочим?

– Молитесь со мной, Гроссбарты.

Голос Барусса дрогнул, и капитан упал на колени перед большим алтарем в алькове, ухватив братьев за плечи и потянув за собой на пол. Он склонил голову так, что борода окутала шею, и зашептал на каком-то новом, не известном братьям языке, а из-под прикрытых век полились слезы. Гроссбарты забубнили молитву на собственном наречии, обращаясь к ростовой статуе Девы Марии с просьбой даровать им терпение, силу и вдохновение. И много золота.

Затем голос Барусса стал жестче, слова вновь зазвучали на понятном языке, и братья принялись вторить его торопливой молитве аминями:

– И даруй рукам нашим и душам нашим силу уничтожить тех, что стоят на нашем пути, нам, царям среди свободных, нам, снесшим муки Иововы, выдержавшим испытания Авраамовы, без отсрочки и отдохновения. Мы не позволим врагам своим оклеветать нас и через нас – Господа и не покоримся тем святотатствующим идолопоклонникам, что правят градом сим и самой Церковью. Мы станем мечом Его и отмщеньем Его против тех, кто предали Бога и человека!

Барусс уже не говорил, а ревел, и от его зверской хватки на плечах братьев остались синяки:

– Мы станем всадниками возвратившимися, Бичом Божиим! Мы прорубим себе путь в пустыни, оскверненные неверными! Мы бросим души их на Судилище разом с их богохульной родней и потомством! Мы возвратим все, что они украли! Мы будем нести смерть, как Он несет, покуда никого, кроме нас, не останется в Святой земле! И какая бы утрата нас ни постигла, мы отомстим за нее врагам Его тысячекратно!

Гегель кивал и повторял раз за разом «аминь», но внимание Манфрида вновь привлек бассейн, и в нем он увидел ее – впервые с момента приезда в Венецию. Не издав ни малейшего плеска, она вынырнула из-под воды и уложила руки на край ванны, опершись на них острым подбородком. Миндалевидные глаза моргнули, по лицу и волосам на скрытую бортиком грудь катились крупные капли. Затем женщина улыбнулась и беззвучно скрылась под поверхностью, прежде чем Манфрид успел разглядеть ее. Он понял, что женщина, наверное, голая, и нервно покосился на Барусса и Гегеля, которые уже оба перешли на крик.

– И кровь, и пламень от Девы Марии! – голосил Гегель.

– И луна падет, и поднимутся волны, чтобы поглотить цветущие Содомы! Авиньон и Рим, Париж и Прагу! Мюнхен и Лондон! Иерусалим, и Каир, и Константинополь! Равно языческий Восток и еретический Запад! Проклятье им всем!

– Проклятье им всем!

– Проклятье, – сглотнул Манфрид, а потом увидел, как статуя Пресвятой Девы вдруг прыгнула на них: – Проклятье!

– Прозрение ждет вас, Гроссбарты! – взревел Барусс, схватив обоих покрепче, чтобы братья не пустились наутек или не принялись бить ожившую статую.

Предосторожность оказалась излишней, поскольку ветерок, взъерошивший им бороды, открыл истину. Опытные Гроссбарты взялись за Деву Марию и вытащили ее наружу, так что уставший Родриго сумел выбраться из потайного хода. От него несло рыбой и плесенью, но холодное выражение лица юноши потеплело, когда капитан обнял его.

– Успех, сын мой? – спросил Барусс, сжимая Родриго.

– Успех, – пискнул тот, и на глазах у него выступили слезы – скорее от слов капитана, чем от его медвежьих объятий. – Вот он.

Барусс отпустил молодого человека и повернулся к новому гостю, которого уже некоторое время рассматривали Гроссбарты. Жилистый мужчина моргнул и откинул редкие пряди волос с бесцветных глаз. Братья сразу опознали в нем сильного и ловкого, несмотря на возраст, зверя. Капитан и незнакомец смерили друг друга взглядами, и на губах Барусса заиграла слабая улыбка.

– Капитан, – начал гость, но Барусс уже подхватил его и с хохотом завертелся на месте.

– Анджелино! – вскричал Барусс, когда сумел совладать с радостью и поставил друга на место. – Сколько лет, сколько лет!

– Не по моей вине, капитан, – подмигнул Анджелино.

– Алексий, для тебя – Алексий!

– А для тебя, выходит, капитан Анджелино, если мальчик не соврал, – ухмыльнулся тот.

– Вот так так, – притворно поразился Барусс. – Капитан, значит? Доброе дело, хоть я и предпочел бы снова видеть тебя своим первым помощником на старой посудине, кабы время позволило.

– Снаряжение поплоше, да и имя потише, но если у нас вправду остался один день, можно выкопать несколько старых косточек да просушить, чтобы вышли с нами. Племянник его говорит, что Серджио не вернется еще несколько недель, это вдвойне плохо, потому что он внимательнее меня следил, куда занесло кого из прежней команды за годы…

Анджелино вдруг замолк и взглянул через плечо Барусса, а затем побледнел и влепил другу пощечину. Только когда он взорвался потоком итальянских слов, братья осознали, что оба прежде говорили по-немецки. Все лицо Барусса побагровело вслед за щекой, и он замахнулся, чтобы смести меньшего моряка, который продолжал орать и обвиняющее тыкать пальцем в лицо Баруссу. Родриго увидел, к чему идет дело, схватил Анджелино и оттащил назад. Гегель понимал, что нельзя трогать дрожавшего капитана, просто встал перед ним и протянул бутылку.

– Выпивка все исправит, – заявил Гегель. – Почему вы сперва говорили как положено, а потом переключились на папский, а?

Барусс наконец выдохнул – впервые с того мига, как получил пощечину, – перевел взгляд на Гегеля и выхватил у него бутылку. Анджелино сбросил с себя Родриго и теперь распекал юношу, то и дело тыкая пальцем в Гегеля и капитана. Барусс одним махом опорожнил всю бутылку, так что красное плеснуло ему на бороду и сапоги. Затем выронил ее, оттолкнул Гегеля, затем Родриго, а потом обнял Анджелино и зарыдал так, будто только что осиротел. Родриго поспешно отступил к Гегелю и отвел его к узкому окну, выходившему в сад, и обоих вдруг чрезвычайно заинтересовал вид, пока Барусс всхлипывал и истекал соплями на плече Анджелино, ярость которого миновала так же быстро, как и гнев капитана.

Гегель уставился на освещенный фонарями сад и отблески на воде бассейна, в котором они с братом втихаря учились плавать, когда все в доме спали. Оглянувшись на комнату, он увидел, как Манфрид присел у края огромной ванны. Сдержав собственную ярость, он сумел пересечь спальню, не привлекая внимания Барусса и Анджелино, которые теперь шепотом клялись друг другу в чем-то.

– Ты что делаешь? – прорычал Гегель, заметив под водой призрачный силуэт.

– Просто смотрю, – пробурчал Манфрид, отводя взгляд и неуклюже засовывая что-то в свой мешок.

– Держитесь оттуда подальше, – окликнул их Анджелино, и все вернулись к алтарю.

– Даю слово, даю слово, – пробормотал Барусс, усевшись на сундук.

– Конечно, – кивнул Анджелино. – Значит, эти ребята сейчас пойдут со мной?

Гроссбарты посмотрели на капитана, который кивнул, но взгляда на них не поднял.

– Мне нужно, чтоб они вернулись сюда до рассвета.

– А это – тот самый сундук? – улыбнулся Анджелино.

– Да, – сказал Барусс, устало поднялся и похлопал Анджелино по руке – к нему явно возвращалось хорошее настроение. – Он как есть. И помни: чем меньше, тем лучше. И меньше лишних ртов.

– С этого конца я наберу воды и припасов, а также немногих ребят, на которых можно положиться в таком рейсе.

– Анджелино, – нервно сглотнул Барусс, – я собираюсь отомстить дожу, а значит, за нами будут охотиться, если мы не вернемся с армией за плечами. Ты в деле?

– Без вопросов, – кивнул Анджелино. – Давай-ка глянем, что у тебя тут.

В сундуке оказались сложены золотые слитки. Гегель и Манфрид узрели, как благословила их Милосердная Дева, и беззвучно вознесли Ей благодарственную молитву. А потом принялись паковать бруски в кожаные сумки, которые приготовил для них Барусс, пока в сундуке не осталось ни крупинки желтого металла. Родриго и Анджелино не смогли бы унести столько, и это более чем устраивало Гроссбартов. Оставив капитана готовиться к завтрашнему дню, они спустились следом за Родриго по железным скобам в каменной трубе за спиной Девы Марии.

Металлические ступеньки поросли мхом, а сумки оказались очень тяжелыми, так что Родриго дважды чуть не свалился, но сумел вовремя ухватиться. Ведущий из ванны акведук выходил в эту же шахту, поэтому в нос Гроссбартам ударил привычный запах плесени. С сапог Анджелино на голову Манфрида градом сыпался мусор; Гроссбарт начал спешить, и, соответственно, увеличилось количество грязи, которую он сам сбрасывал на брата.

Вокруг послышался плеск бегущей воды, а потом у Гегеля чуть не подкосились колени, когда он нащупал ногой скользкие камни вместо следующей скобы. Родриго ударил кремнем по огниву и всех ослепил. Однако фитиль разгорелся, только когда Манфрид и Анджелино тоже достигли дна.

В стенах земля смешалась с камнем, и только узкий выступ, на котором они стояли, указывал, что тоннель этот прорыли люди. В тусклом свете вода казалась такой же черной, как стены и потолок. Куда идти, было очевидно, так как уступ обрывался в нескольких шагах вниз по течению. Родриго повел их по вонявшей плесенью норе. Двигались неспешно, чтобы не поскользнуться и не свалиться. Напротив них в основной поток время от времени вливались меньшие каналы, откуда ветер приносил зловоние.

В стене перед ними открылся узкий канал, из которого на уступ сочилась грязная вода. Родриго опустился на колени, осветил свечой тоннель и со вздохом шагнул в поток. Вода доходила ему до колен, и юноша побрел вброд по этому новому каналу; остальные неохотно поспешили следом. Потолок опустился так низко, что вскоре всем четверым пришлось сгорбиться, как флагеллантам, а студеный поток доходил уже до пояса. Небрезгливые Гроссбарты чувствовали себя отлично, и даже пожалели, что поздно узнали об этой части города.

– Не знаю, то ли наш капитан приказал их вырыть, то ли они давно здесь были, – сказал Родриго, когда спутники ушли в боковой тоннель от ревущего основного течения. – Нужно только беречься внезапной бури: если сверху пройдет ливень, вода вмиг поднимется до потолка.

– Так и думал, что все эти канальцы ведут в какое-то место, – кивнул Гегель. – Но зачем это?

– Да низачем, – ответил Родриго, – только для нас.

– А почему вы с капитаном по-понятному друг с другом говорите? – спросил у Анджелино Манфрид.

– Обычай такой, – ответил тот, пригибаясь, чтобы избежать встречи со свисавшим с потолка корнем. – Многие здесь и почти все в других краях по-вашему не понимают, вот мы и приняли такой обычай. Слова труднее украсть, если они непонятны.

– Здраво, – согласился Манфрид.

– Эй, полегче! – зарычал Гегель, которому родной брат наступил на ногу.

– Тихо, – прошептал Родриго и задул свечу.

Все уставились на бледный овал желтого свечения в черноте впереди. Родриго не пошел туда, но лишь сделал несколько шагов и принялся водить свободной ладонью по склизкому потолку. Гегель двинулся за ним по стоку и вскоре увидел, как юноша выпрямился, так что его голова и плечи скрылись в потолке. Родриго стал карабкаться наверх, и подоспевший Гегель увидел отверстие в потолке, нащупал скобы и полез следом.

Шахта расширилась, когда они подобрались к выходу, и в нос с ошеломительной силой ударила вонь гниющей рыбы. Родриго остановился, и остановились все, пока юноша неуклюже с чем-то возился. С металлическим визгом он высвободил запор, и на его спутников посыпалось несколько фунтов гнилой рыбы и ракообразных. Родриго выбрался наверх и скрылся из виду, за ним – Гегель, который затем повернулся, чтобы помочь брату и Анджелино.

Вход в шахту перегораживали толстые железные прутья, но Родриго вытащил один из них и отложил в сторону. От смрада разлагающихся даров моря, которыми была завалена бо́льшая часть решетки, у всех слезились глаза: от того, чтобы соскользнуть в предназначенное отверстие, эту кучу удерживали многие поколения сцепившихся костей и чешуек. Пока остальные пытались счистить с себя эту мерзость, Родриго еще раз осмотрел темный переулок, прежде чем встать на колени и приладить на место железный прут.

Стая бродячих собак, которую напугало их внезапное появление, отступила, рыча на незваных гостей. Прежде чем Гегель успел вышибить мозги ближайшему зверю, Родриго напомнил ему о скрытности и о том, что не в их интересах, чтобы вся стая завыла и залаяла от боли и ярости. Спутники обошли животных стороной, а те вновь принялись пожирать свежие отбросы и кататься в старых. Огня не зажигали, но после подземного тоннеля света ущербной луны было вполне достаточно, а место проводника теперь занял Анджелино.

Старый моряк повел их по лабиринту узких улочек. Временами Гегель чувствовал пристальные взгляды из соседних переулков и черных оконных проемов, но на улице им никто не встретился. Спутники аккуратно перешли несколько мостиков, где стук сапог по деревянному настилу нарушал тишину, которую позволяла сохранять утоптанная земля улиц. Шум моря приближался, и Гроссбартам стало не по себе. Братья избегали городских празднеств так же рьяно, как не соблюдали Великий пост, поэтому их представление о жителях Венеции сводилось к мрачным обитателям грязных улиц и гребцам видавших виды гондол, встречавшихся им во время безуспешных поисков кладбища, до которого не нужно добираться по воде. Грабители могил подозревали, что их за половину дуката продадут с потрохами любые свидетели ночного плавания.

В какой-то момент Анджелино резко остановился и затащил всех за собой в щель между двух подгнивших домов. Вскоре путники услышали приближающиеся шаги, которые затем стихли в соседнем переулке. Даже в этом захудалом квартале над головами нависали постройки и закрывали небо. Вернувшись на основную улицу, они прошли еще несколько кварталов, затем старый моряк нырнул в арку и тихонько постучал в небольшую дверцу.

Изнутри послышался ответный стук, на который Анджелино тихонько свистнул. Дверца распахнулась, и моряк вошел в темное помещение. Следом за ним внутри скрылся Родриго, затем Гегель, а потом и Манфрид, который нервно сжимал одной рукой свою булаву, а другой прижимал к груди сумку с золотом. В черноте кто-то закрыл за ними дверь, и, прежде чем Манфрид успел замахнуться, впереди открылась вторая. Хлынувший из-за нее свет обжег всем глаза.

Маленькая таверна была уставлена столами, сделанными из плавника, а барную стойку соорудили из дюжины связанных вместе весел. За ней восседал скрюченный человечек, смотревший на мир творожно-желтыми слепыми глазами. Настоящий великан закрыл за гостями и вторую дверь. Единственным посетителем оказался низенький черноволосый парень, который что-то пил у самого очага. Анджелино подвел их к своему столу, и хозяин тут же принес пиво; позади него маячил здоровяк. Манфрид тут же обменялся с ним полными ненависти взглядами. Анджелино и низкорослый гость быстро переговорили по-итальянски, а Родриго безуспешно попытался встрять в их разговор.

Как раз когда Манфрид точно решил, что пора предложить этому быку выйти-поговорить, Анджелино повернулся к братьям и обратился к ним по-немецки:

– Священнику, про которого говорил Барусс, можно доверять?

– Больше, чем прочим, но это не так уж и много, – ответил Манфрид, глотнув пива.

– Но он приехал с вами и той тварью, которую вы ему вернули? – напирал Анджелино.

– «Тварью»? – насупился Манфрид.

– Узкоглазой потаскухой, – добавил на ломаном немецком низкорослый гость.

Почувствовав, как напрягается брат, Гегель быстро вмешался:

– Да, священник был с нами почти всю дорогу.

– А ничего неестественного не происходило с вами до или после того, как он к вам присоединился? Связанного с водой: вроде утоплений, наводнений и подобного?

– Ну да, прежде… – начал Гегель и поморщился, когда Манфрид пнул его под столом, но ответил своим пинком и продолжил: – Да, прежде чем он подоспел, один человек Барусса потонул в луже глубиной в туфлю, да и мой брат чуть так же не погиб.

– Я ведь сказал, что просто ходил во сне! – возмутился Манфрид, щеки которого запылали под бородой.

– А после того, как он присоединился к вам? – нахмурился Анджелино.

– Потом ничего такого не помню, кроме… – Манфрид сильно двинул Гегеля под колено. – …кроме того, что мой братец опять чуть не утонул в реке.

Гегель злобно посмотрел на Манфрида.

– А где тогда был этот священник? – уточнил коротышка.

– Его тогда как раз прострелили. Во второй раз, – воззрился на Гегеля Манфрид.

Итальянцы снова стали переругиваться на своем языке, а Гроссбарты затеяли на своем братском диалекте оживленную дискуссию о том, как важно правильно передавать смысл сообщения через физические воздействия. Родриго увидел на дне кружки своего брата и укрепился в решимости хорошенько помолиться за упокой души Эннио. Итальянцы вновь обратились к Гроссбартам, которые тоже достигли консенсуса: на икрах и бедрах обоих набухали синяки и кровоподтеки.

– Как бы я ни был рад снова послужить своему другу и капитану, – проговорил Анджелино, – тварь, которую он у себя держит, добра не принесет никому и никогда, и я ее рядом с собой не потерплю дольше, чем необходимо. Я сейчас вам говорю, как и ему говорил, когда придет пора с ней расстаться, эта тварь полетит за борт, что бы он ни говорил. Вы двое его надоумили от нее избавиться да еще вернуться в земли арабов, так что нам нужно договориться, прежде чем выйдем в море. Я – капитан своего корабля, а не он, и, пока вы на моем судне, и я вас везу туда, куда вам надо, вы исполняете мои приказы, а не его. Договорились?

– Погодите… – возмутился Родриго.

– Не прими мои слова за враждебность, мальчик, – перебил его Анджелино. – Я служил капитану больше лет, чем ты на свете живешь, трудился плечом плечу с твоим покойным папашей и пропавшим дядей. Я был одним из немногих, кто был с ним на лодке, в которой он ее привез, и я – единственный из них, кто до сего дня вдыхает воздух, а не соленую водицу, поэтому знаю, о чем говорю. Есть только одна штука важнее денег – остаться в живых, чтобы награбить еще.

– Мы согласны, – кивнул Гегель.

– А ты? – спросил у Манфрида коротышка.

– Имени твоего не услышал, – протянул тот.

– Джузеппе, – ответил низкорослый итальянец.

– Ладно, Зеппе, – начал Манфрид, и даже Гегель затаил дыхание. – Я склоняюсь к тому, чтобы поддержать своего брата. Мы вас с Анджелино нанимаем, чтобы вы доставили нас в Гипет, и договор такой, что мы все сделаем, что в наших силах, чтобы не сбиться с курса. Поскольку мы в таких делах не сведущи, доверимся вашему опыту, как доверились бы вознице фургона.

И без того крошечные глазки Джузеппе превратились в булавочные головки, но он придержал язык и посмотрел на своего старшего. Анджелино перевел взгляд с одного Гроссбарта на другого, затем просветлел и поднял кружку:

– Здравый договор. Так который из вас Гейгер?

– Он Гегель, – поправил его Манфрид, указывая на брата.

– А он – Манфрид, – сообщил Гегель.

– Добро, добро. А я – Анджелино, как вы уже знаете. За вами стоит Мерли, и он заберет у вас золото.

– Вот уж черта с два, – взорвался Манфрид и вскочил на ноги.

– Гроссбарты, – вмешался Родриго, поднимаясь. – Эти люди скорее украдут у самого Папы, чем у нашего капитана. Отдайте им его собственность.

– Это ничего не значит! – возразил Манфрид. – Он сам только что сказал по-честному, что в живых оставаться важнее всего остального, включая дружбу.

– Если не отдашь сумку, – прорычал Родриго, – не сможешь нести вторую, когда мы вернемся.

– Сдается мне, тут есть проблеск мудрости, – рассудительно проговорил Гегель и положил свою сумку на стол. – Выходит, мы вам это отдаем, чтобы положили в лодку, а сами идем и возвращаемся с капитаном?

– Завтра выходим в море, – твердо объявил Анджелино. – У капитана здесь будущего нет, у меня, наверное, тоже. Но я все равно не хочу привлекать слишком много внимания ночным отплытием. На рассвете моя девочка будет ждать у причала, который находится за этой дверью. – Он указал на запертую на засов дверь, через которую никто не входил. – Я оставлю здесь Мерли, чтобы в любой момент после рассвета вы пришли, и мы тут же отчалили. Она, конечно, малость просторнее Баруссовой, так что придется покрепче прижиматься к берегу – дорога выйдет на несколько дней или недель больше, но я свою жизнь ставлю вместе с вашими на кон. Так что она нам верой и правдой послужит, хоть и будет тесновато. Мы сговорились о том, кто пойдет в рейс, да?

Родриго кивнул:

– Отряд капитана и ты со своими ребятами.

– Добро, добро. Мы погрузим золото и приготовимся к плаванию. Рад знакомству, Гроссбарты.

Анджелино добавил что-то по-итальянски, обращаясь к Родриго, и тот слабо улыбнулся, прежде чем передать свою сумку морякам. Гроссбартам казалось, что они полный сундук трофеев выбрасывают в бездонную пропасть, но выбора не было. Проводив их к задней двери, Анджелино снова обнял Родриго, пожал руки Гроссбартам и выпустил их на улицу.


XX
Венецианская трагедия

Соленый ветер холодил им лица, и, хотя на обратном пути идти без груза золота было легче, передвигаться быстрее не получалось, потому что Родриго шарахался от каждой тени и не совсем точно знал дорогу домой. Когда они наконец свернули за угол и увидели решетку, Гегеля посетило знакомое чувство: волоски на загривке встали дыбом, а кишки тревожно сжались. Прежде чем он успел сказать хоть слово, с обеих сторон на них бросилась дюжина фигур.

Нападавшие, однако, не стали их убивать, а принялись кромсать пояса острыми камнями и ржавыми ножами, чтобы отрезать кошельки и оружие. Ни одна из фигур не доходила Родриго до груди, и характерная вонь выдала в них городских беспризорников. Первый подбежавший мальчишка плеснул в лицо Родриго какую-то жидкость из миски, ослепив его.

Если дети и готовились получить отпор, они явно не рассчитывали ни на что большее, чем пьяный торговец, ковыляющий домой из веселого квартала. Поэтому оборванцы подняли крик, увидев, как Гроссбарты выхватили оружие и пустили его в ход прежде, чем их удалось повалить. В следующий миг беспризорники пустились наутек, но булава Манфрида уже раздробила бедро одному, так что мальчишка покатился по земле. Гегель насквозь прошил другого киркой, и тот умер, не успев моргнуть глазом. Манфрид положил конец крикам раненого, перебив ему ногой шею, а Гегель промыл водой глаза Родриго.

Шайка беспризорников разделилась в конце переулка, тревожные вопли детей эхом отразились от стен домов. Манфрид подхватил Родриго, пока Гегель неуклюже заряжал арбалет, но маленькие фигурки скрылись во мраке. Гегель прикрывал остальных, пока они быстро преодолели оставшееся расстояние и пинками разогнали собак. Где-то рядом послышался колокольный звон, и, пока полуслепой Родриго нащупывал в грязи нужный прут, все трое услышали гневные выкрики и шум собирающейся толпы. Первым вниз спустился Родриго, за ним – Манфрид, а Гегель встал на одно колено, чтобы снять со взвода арбалет, когда услышал шаги. Пригнувшись, он нацелил оружие на перекресток и увидел, что к мальчишке, которого убил Манфрид, спешит другая фигура.

Гегель прикусил губу, но паренек остановился всего в двадцати футах от него, глядя только на своего мертвого друга или брата. Поставив ногу на первую скобу, Гегель чуть поскользнулся, и его кошель тихонько звякнул. Ребенок вскинул голову, и в лунном свете Гегель различил зареванное лицо девочки лет десяти. Мгновение они молча смотрели друг на друга, потом девочка начала медленно подниматься, а Гегель засунул свободную руку в кошель. Девочка выпрямилась, и Гегель поднял вверх золотую монету. С непроизнесенной молитвой на губах Гроссбарт повернул монету в пальцах так, чтобы она блеснула в полумраке, а затем девочка повернулась, чтобы убежать.

Левая рука Гегеля выронила монету и подхватила ложе арбалета, и, прежде чем золотой упал на землю, он выстрелил. Монетка еще вертелась в воздухе, а Гегель уже понял, что поторопился и промазал. Но, услышав звон тетивы, девочка инстинктивно метнулась в сторону, и болт вошел ей точно в основание шеи.

Монетка запрыгала по камням, а девочку отбросило к стене, завертело так, что волосы взвились, и потрясенный Гегель вдруг увидел, что ее лицо исчезло, сменившись чертами Бреннена – убитого сына крестьянина Генриха. Ударившись о стену, девочка сползла по кирпичной кладке и упала лицом к Гегелю. Образ Бреннена вновь скрылся, сбежал за горы в могилу, на Гроссбарта снова смотрело незнакомое детское лицо. Острие стрелы блеснуло под подбородком, а затем она соскользнула вперед. Рядом с ушами вскипели пузыри: она тонула в луже собственной крови. Колокола звонили уже со всех сторон. Подхватив с земли монету, Гегель спустился на несколько ступеней и приладил на место железный прут. Задержав дыхание, он продолжил путь вниз и во тьму.

Обратный путь под землей занял даже больше времени, потому что беспризорники украли у Родриго свечку. Возвращались в полной темноте: первым шел Манфрид, Гегель помогал Родриго. В конце концов они вскарабкались по железным скобам и выбрались на свет в покоях Барусса. Сам капитан сидел рядом со статуей Пресвятой Девы и с нетерпением ждал новостей. Предаваться пустой болтовне никто был не в настроении; настроение капитана скоро стало таким же невыносимым, как их запах. Все трое пошли в свое крыло, чтобы принять ванну, которую предусмотрительный Барусс приказал для них приготовить. Сразу после этого они пошли спать, но еще долго ворочались, думая о женщинах: Родриго поминал Деву Марию, которая могла бы заступиться перед Господом за его покойного брата; Манфрид размышлял про так называемую песню никсы, а Гегель не мог выбросить из головы девочку, которую сегодня безжалостно убил.

По итогам ночных размышлений все проспали рассвет; их разбудил поздним утром рев Барусса, раздавшийся из привратного зала. У ворот ждали восемнадцать человек, которых люди капитана не собирались впускать. Дож, кардинал из самого Авиньона, рыцарь откуда-то с севера и полтора десятка стражников дожа требовали открыть ворота; их перебранка с наемниками Барусса уже перешла в крик. Родриго поспешил на двор следом за капитаном, а Гроссбарты подергали за шнур, но завтрак не явился, так что возмущенные братья сами отправились на кухню.

Дож, чье имя, вопреки устоявшемуся в Венеции употреблению, не было синонимом выражения «падшая женщина», улыбнулся, завидев подошедшего Барусса, а кардинал Бунюэль принялся безуспешно увещевать его не принимать опрометчивых решений. По настоянию этого святоши дож отозвал лучников, которым прежде приказал занять позиции на соседних крышах, хотя в иных ситуациях он особой покорностью церковным властям не отличался. Впрочем, времена меняются, теперь дож и кардинал полагали, что натянутые отношения между Венецией и Святым престолом можно улучшить – к общей выгоде.

Сэр Жан Госне потел под тяжелым шлемом и в который раз молчаливо скорбел о требованиях этикета, которые вынудили его забраться в железную раковину. Кардинал слез с коня и подступил к воротам, затем дож и рыцарь молча последовали его примеру.

С обеих сторон толпились копейщики, а благородные господа стояли у ворот с поводьями в руках, чтобы войти как полагается. Но вместо того чтобы приказать открыть ворота, Барусс остановился перед ними и рыгнул. Кардинал поморщился, дож нахмурился, а рыцарь наморщил вздернутый нос.

– Чем обязан визиту столь раннему, что я едва успел позавтракать? – спросил Барусс.

– Слушай, Алексий, – начал дож, – ты знаешь, почему мы пришли, и, если будешь притворяться, будто не знаешь, я сочту это за чистосердечное признание вины.

– «Капитан Барусс», с твоего позволения, дож Страфа… дож, – проговорил Барусс, улыбнувшись кардиналу. – А кто твои гости?

– Я – кардинал Бунюэль, – веско сказал облаченный в красную сутану прелат.

– А я – шевалье Жан Госне из Мо, – поклонился закованный в броню воин. – Рыцарь на службе Его Преосвященства.

– Ну, раз мы все представлены, пора тебе выдать нам тех, кого ты, как мы готовы поверить ради сохранения чести города, как, впрочем, и твоей собственной, взял под стражу от нашего имени, – заявил дож и щелкнул каблуками.

– Гроссбартов, – еще шире улыбнулся Барусс. – И священника, который попросил здесь убежища, так?

– Он больше не священник, – сообщил кардинал Бунюэль и смахнул пот со лба.

На кухне Гроссбарты обнаружили Мартина, который жадно пожирал холодную свиную грудинку, хватая ее левой рукой, поскольку правая, которую искалечили Дорожные папы, теперь безвольно висела вдоль тела. Монах приветственно махнул им стаканом вина и вернулся к трапезе. Гегель высунул голову наружу, а Манфрид заорал, проверяя, нет ли кого в погребе. Вместе братья заглянули в комнаты слуг в соседнем коридоре. В них не оказалось ни обитателей, ни их пожитков, что еще больше разозлило Гроссбартов.

– Куда они подевались? – возмутился Манфрид.

– Ушли, – прошамкал Мартин. – Нынче утром всех рассчитали и отослали прочь. Мастеров, которые ночью трудились в саду, тоже.

– Ну, это разумно, наверное, – проговорил Гегель, усаживаясь вместе с братом, чтобы тоже позавтракать.

Ухмылка не сходила с губ капитана Барусса, что тревожило Родриго даже больше, чем взвинченного дожа.

– С радостью отдам их вам, ибо, как ты сам сказал, я их удерживал здесь лишь в ожидании вашего прибытия. Честно говоря, я подумывал, что придется за вами послать, чтобы вы меня от них избавили, так долго вы ко мне собирались наведаться.

– Что? – заморгал дож, который был явно не готов к такому повороту.

– Я, конечно, подозревал, что они могут оказаться негодяями, но без подтверждения от тебя мог лишь задержать их здесь. А потом явился их дружок, обряженный священником, и городил такую ересь, что сказать страшно, а я должен удерживать свой меч в ножнах целый день, прежде чем вы соизволили меня навестить. Ну, честное слово, Страфалария, как бы ты ни был на меня обижен, не стоило откладывать законное действие, призванное побыстрее избавить меня от этих богохульников.

У Родриго отвисла челюсть, и он прикрыл рот рукой: никогда прежде он не видел капитана так сильно на взводе.

– Так чего мы тогда ждем? – поинтересовался кардинал Бунюэль.

Дож был чрезвычайно рад, что пустословие Барусса не сбило с толку прелата, но слегка разочарован тем, что кардинал не заметил употребления гнусного прозвища Страфалария[31].

– Это лишь минутная задержка, – тут же отозвался Барусс. – До сего момента я не имел точного подтверждения, что вы вправду разыскиваете Гроссбартов. Я бы приказал своим людям сию минуту притащить их к вам, но они – добрые христиане, как и все мы, поэтому отказываются поднимать руку на священника и тех, кого он благословил, то есть этих бородатых ублюдков. Отказываются до тех пор, пока высшая власть не заклеймит этого священника как еретика, а не просто, гм, заблудшего пастыря.

– Вот! Признался! – объявил дож.

– Но только если священник в моем доме и есть тот самый священник, которого он ищет, – всплеснул руками Барусс. – Видите, какая загвоздка?

– А он назвался Мартином? – уточнил кардинал.

– Никакого имени он не назвал, – ответил Барусс.

– Так впусти нас, и мы сами посмотрим! – взорвался дож.

– Я не привык исполнять чужие приказы, когда сам ничего такого не сделал, чтобы можно было по праву лишить меня командования, – огрызнулся Барусс, но быстро добавил: – Однако, чтобы доказать, что я ничего дурного не сделал, с радостью приму вас, досточтимый кардинал, как своего гостя, а когда вы установите личность священника, мои люди их схватят и выведут наружу, чтобы передать вашим людям.

– Ты что задумал? – закричал дож, чем заслужил суровый взгляд кардинала и невидимую улыбку рыцаря.

– А ты хочешь доказать мою невиновность, вломившись в мой дом и схватив там тех, кого потом сразу назовешь моими гостями? Экое представление, рожденное, быть может, пагубными устремлениями? – выпалил в ответ Барусс, из-за плеча которого Родриго нервно поглядывал на стражников, коих на улице собралось почти в два раза больше, чем было наемников на службе у капитана.

– Обезумел он или нет, но этот человек не выглядит настолько глупым, чтобы обратить против себя весь христианский мир, причинив мне вред, – прошептал Бунюэль в багровое ухо дожа, а затем повернулся к Баруссу и громко сказал: – Не сомневаюсь, что радушный хозяин не откажется принять как гостя и моего спутника, за которого я ручаюсь, – благородного рыцаря Жана?

– Безусловно! А также и самого дожа… нет? – отозвался Барусс и замаскировал еще более широкой улыбкой свое разочарование отказом дожа, который решительно помотал головой. – Ну, как пожелаешь. А теперь, если наш добрый дож даст мне слово, что его люди не попытаются вломиться в мой дом, как только откроют ворота, мы покончим с этим неприятным делом, а я вернусь к утренней трапезе.

– Ну ладно, – скривился дож. – Даю тебе слово. Но если они не вернутся с преступниками в самом скором времени, даю тебе слово: мои люди войдут – откроешь ты ворота или нет.

Барусс презрительно отмахнулся, и ворота распахнулись. Люди капитана, как и солдаты дожа, с явным облегчением восприняли такое разрешение конфликта. Кардинал и рыцарь передали поводья Страфаларии, который тут же пожалел, что не захватил с собой пажа. Ворота снова захлопнулись, и Барусс подмигнул разъяренному дожу, прежде чем провести гостей в дом. Родриго поспешил за угол, к кухонной двери. Он был поражен тем, что сумасшедший план, который успел на ходу прошептать ему на ухо Барусс, сработал как по нотам, но все равно боялся, что Гроссбарты не окажутся там, где капи