Мари Бреннан - Естественная история драконов. Мемуары леди Трент. Тропик Змеев [litres с оптимизированной обложкой]

Естественная история драконов. Мемуары леди Трент. Тропик Змеев [litres с оптимизированной обложкой] 1937K, 240 с. (пер. Старков) (Мемуары леди Трент-2)   (скачать) - Мари Бреннан

Мари Бреннан
Естественная история драконов. Тропик Змеев. Мемуары леди Трент

Copyright © 2014 by Bryn Neuenschwander All rights reserved.

Сover and interior art © Todd Lockwood

© Д.А. Старков, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *


Предисловие

Общественное мнение – материя изменчивая. Ныне меня превозносят от края до края Ширландии, как живое свидетельство интеллектуальной мощи и отчаянной храбрости, присущей нашему народу. Действительно, быть может, я и не самая знаменитая ширландка в мире, однако осмелюсь утверждать, что вполне могу потягаться в известности и с Ее Величеством Королевой. Я далека от мысли утверждать, будто пользуюсь повсеместной любовью, однако, если какая-либо газета находит уместным упомянуть обо мне (что наблюдается теперь не так уж часто ввиду того, что за последние десять лет я как-то не удосужилась ни совершить новых революционных открытий, ни оказаться на грани в надлежащей мере жуткой гибели), шансы на благосклонный тон упоминания весьма высоки.

Так было не всегда. Да, тех, кто помнит те времена, среди живущих осталось немного, и лишь немногие из них настолько неделикатны, чтобы поднимать эту тему, но некогда меня лишь поносили в прессе самого скандального свойства. Однако копания в моем грязном белье меня отнюдь не смущают – тем более что данное белье за все эти годы успело донельзя изветшать. К тому же, если предъявленные мне обвинения в одних грехах совершенно безосновательны, то другие, следует признаться, полностью справедливы – в той мере, в какой можно доверять моему собственному мнению на сей счет.

Поскольку мои мемуары еще не завершены, не могу с уверенностью сказать, будет ли второй их том посвящен сплетням и слухам превыше всех остальных. Эта честь вполне может принадлежать более позднему периоду моей жизни, предшествовавшему второму браку, когда наши взаимоотношения с будущим мужем послужили зерном для множества очень и очень деятельных мельниц – как на родине, так и за рубежом. Я еще не решила, о многом ли из этого стоит вспоминать. Но и этот том будет достойным соперником прочим, так как именно в эти годы мне довелось столкнуться с обвинениями в блуде и государственной измене, а также заслужить славу худшей из матерей во всей Ширландии. Одно это превышает достижения всей жизни абсолютного большинства женщин настолько, что даже внушает своего рода извращенную гордость.

Помимо этого, данная часть моих мемуаров, конечно же, расскажет вам о моей экспедиции в Эригу. И предупреждения, сделанные в предисловии к первому тому, касаются и ее: если вас могут отпугнуть описания насилия, болезней, чуждой ширландскому вкусу пищи, экзотических религиозных верований, публичной наготы, либо грубых дипломатических просчетов, закройте эту книгу и перейдите к чтению чего-либо более подходящего.

Но уверяю вас: сама я сумела пережить все эти неприятности, и чтение о них вы, вероятнее всего, также переживете.

Леди Трент
Амави, Прания,
23 вентиса 5659 г.


Часть первая,
в которой мемуаристка покидает родину, оставив позади множество различных проблем, от семейных до криминально-правовых включительно


Глава первая

Мое затворничество – Мои невестка и мать – Нежданный визитер – Несчастье у Кембла

Незадолго до того, как отправиться в Эригу, мне пришлось препоясать чресла и выступить в поход, который я полагала куда более опасным – то есть поехать в Фальчестер.

Нет, в обычном смысле слова столица вовсе не была таким уж ужасно опасным местом, если не считать опасности вымокнуть под дождем. Я регулярно ездила туда из Пастеруэя, чтобы следить за состоянием некоторых дел. Однако эти поездки не получали широкой огласки – то есть о них было известно лишь горстке людей, никто из которых не страдал болтливостью. Насколько же было известно всей Ширландии (точнее, тем немногим, кому было до этого дело), я вела жизнь затворницы – с тех самых пор, как вернулась из Выштраны.

Затворничество мое было позволительно ввиду личного горя, хотя на самом деле я проводила большую часть времени в работе – вначале над подготовкой к публикации результатов наших выштранских исследований, а затем в приготовлениях к эриганской экспедиции, которая раз за разом откладывалась в силу совершенно непреодолимых для нас обстоятельств. Однако этим граминисским утром я не могла уклониться от социальных обязанностей, которые исправно хоронила под вышеназванными делами. Лучшим выходом было разделаться с ними разом, в один и тот же день: вначале нанести визит кровным родственникам, а затем – родственникам со стороны мужа.

От моего дома в Пастеруэе до фешенебельного района Хэвистоу, где год назад обосновался Пол, старший из моих братьев, было совсем недалеко. Обычно, благодаря сразу двум счастливым обстоятельствам – его частым отлучкам и полному отсутствию интереса ко мне со стороны его супруги, – мне удавалось избегать обязательных родственных визитов к нему, но на сей раз я получила особое приглашение, и проще было принять его, чем ответить отказом.

Пожалуйста, поймите: я вовсе не питала неприязни к собственной семье. Мои отношения с родными чаще всего были достаточно теплыми, а с Эндрю, младшим из братьев – просто прекрасными. Но остальные братья находили меня, мягко говоря, странной, а осуждение моего поведения матерью склоняло к тому же и их. Что потребовалось от меня Полу в этот день, я не знала, но в общем и целом предпочла бы встречу с рассерженным выштранским горным змеем.

Увы, эти создания обитали слишком далеко, а брат – так близко, что от него было не скрыться. Чувствуя себя так, будто опоясываюсь мечом перед битвой, я с подобающим леди изяществом приподняла юбки, взошла на крыльцо и позвонила в колокольчик.

Лакей впустил меня внутрь и препроводил к невестке, ждавшей в малой столовой. Джудит была образцом жены и матери семейства, принадлежащего к высшему классу ширландского общества, во всех смыслах, в которых я таковой не являлась: неизменно прекрасно, но без стесняющих излишеств одета; гостеприимная хозяйка, всемерно помогающая работе мужа всеми средствами светской жизни; любящая мать троих детей, явно не собиравшаяся на сем останавливаться.

Роднило нас только одно, а именно – Пол.

– Я не вовремя? – осведомилась я, принимая чашку чая.

– Конечно, вовремя, – ответила Джудит. – Сейчас Пола нет – у него встреча с лордом Мелстом, – но мы будем рады, если вы останетесь до его возвращения.

С лордом Мелстом? Да, Пол стремительно шел в гору.

– Полагаю, дела Синедриона? – заметила я.

Джудит кивнула.

– После того, как он занял это кресло, нам выпала недолгая передышка, но теперь все его время отдано государственным делам. Боюсь, я почти не увижу его до самого гелиса.

Это значило, что я могу ждать здесь у моря погоды очень и очень долго.

– Тогда не стоит обременять вас, – сказала я, отставив чашку и поднимаясь с места. – Думаю, мне лучше уехать и вернуться позже. Сегодня я обещала нанести визит также и деверю, Мэттью.

К моему удивлению, Джудит подняла руку, останавливая меня.

– Нет, прошу вас, останьтесь. У нас сейчас гостья, и она надеялась увидеться с вами…

Возможности спросить, кто эта гостья, мне так и не представилось, хотя определенные подозрения зародились в тот же миг, как Джудит открыла рот. Дверь распахнулась, и в гостиную вошла мать.

Теперь все стало ясно. Дорожа душевным спокойствием, я незадолго до этого перестала отвечать на письма матери. Та, даже когда я прямо попросила об этом, и не подумала прекратить критиковать каждый мой шаг и намекать на то, что я потеряла в Выштране мужа из-за собственного своеволия и недомыслия. Конечно, игнорировать ее было неучтиво, но альтернатива была бы много хуже. Потому-то, чтобы увидеться со мной, ей нужно было явиться в мой дом без предупреждения… или же обманом заманить меня в чужой.

Подобная логика отнюдь не смягчила моей реакции. Если только мать не явилась предложить примирение (в чем я сильно сомневалась), это была ловушка. Я бы скорее вырвала себе зуб, чем согласилась выносить ее новые обвинения. (Дабы вы не подумали, будто это просто фигура речи, в скобках замечу, что однажды мне действительно довелось вырвать себе зуб, и данное сравнение не из тех, какими легко разбрасываются.)

Как выяснилось, на сей раз ее обвинения хотя бы основывались на свежем материале.

– Изабелла, – заговорила мать, – что это за вздор: я слышала, ты собираешься в Эригу?

Я славлюсь склонностью обходиться в разговоре без светских условностей и, как правило, приветствую эту черту в остальных. Но в данном случае слова матери подействовали на меня, как стрела, пущенная из засады и вонзившаяся прямо в мозг.

– Что? – с довольно глупым видом переспросила я (не потому, что не поняла ее, но потому, что даже не представляла себе, где и от кого она могла об этом слышать).

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я, – неумолимо продолжала мать. – Изабелла, это просто абсурд. Ты не можешь снова отправиться за границу – а уж тем более в Эригу! Там же воюют!

Я вновь нащупала кресло, воспользовавшись паузой, чтобы восстановить душевное равновесие.

– Это преувеличение, мама́, и ты сама это прекрасно понимаешь. В Байембе нет никакой войны. Талусский манса не осмелится на вторжение, пока граница находится под защитой ширландских солдат.

На это мать только хмыкнула.

– Думаю, тому, кто – после двухсотлетней оккупации! – выгнал ахиатов из Элерки, смелости не занимать. И даже если не нападет он, кто может поручиться за этих ужасных иквунде?

– Их отделяют от Байембе все мулинские джунгли, – раздраженно напомнила я. – Не считая, конечно, рек и ширландских войск, что стоят там на страже. Мама́, весь смысл нашего военного присутствия в Байембе – в обеспечении безопасности этих земель.

Мать смерила меня до жути серьезным взглядом.

– Изабелла, солдаты не могут устранить опасность. В их силах лишь уменьшить ее.

Да, все свое ораторское искусство я унаследовала от матери, но в тот момент была не в настроении восхищаться ее формулировками. Как и радоваться ее осведомленности в делах политики – кстати сказать, крайне удивительной. Ширландские дамы ее положения, да и большая часть мужчин тоже, вряд ли смогли бы назвать две эриганские силы, вынуждавшие Байембе искать помощи за рубежом – иными словами, в Ширландии. Джентльменов в те времена интересовало только крайне однобокое «торговое соглашение», согласно коему в Ширландию шло байембийское железо и прочие ценные ресурсы, за что байембийцы позволили нам разместить по всей своей земле солдат и построить колонию в Нсебу. Леди же подобными вещами не интересовались вовсе.

Уделяла ли мать всему этому внимание прежде или занялась самообразованием, прослышав о моих планах? В любом случае я собиралась сообщить ей эту новость вовсе не так. Как именно – я еще не решила: я раз за разом откладывала это дело, насколько понимаю сейчас, из чистой трусости. И вот он, результат – неприятная сцена на глазах у невестки, судя по вежливой гримасе, застывшей на лице, прекрасно знавшей, чем кончится наша встреча.

(Внезапно шевельнувшийся в мозгу червь подозрения подсказал мне, что знал об этом и Пол. Встреча с лордом Мелстом – ну да, конечно! Как жаль, что ему пришлось уехать именно к моему появлению!)

Что ж, по крайней мере, это означало, что к попрекам матери не присоединятся союзники.

– Будь там настолько опасно, – сказала я, – министерство иностранных дел ни за что не позволило бы гражданам путешествовать в Эригу, не говоря уж о том, чтоб там селиться. А оно позволяет и то и другое. Что ты на это скажешь?

Ей вовсе ни к чему было знать, что одна из непрестанных задержек нашей экспедиции была связана именно с попытками убедить министерство иностранных дел дать нам визы.

– В самом деле, мама́, какие войны? В Эриге куда больше следует опасаться малярии.

Не знаю, что меня дернуло за язык, но с моей стороны это было чистым идиотизмом. Глаза матери странно блеснули.

– В самом деле, – сказала она так, точно эти слова были застывшим на морозе стеклом. – Однако ты намерена отправиться в этот рассадник тропических заболеваний, даже не подумав о собственном сыне.

Ее обвинение было и справедливым, и в то же время – нет. Действительно, я думала о сыне не так много, как можно ожидать. После его рождения у меня оказалось так мало молока, что пришлось нанимать кормилицу, и меня это более чем устраивало: маленький Джейкоб слишком напоминал своего покойного тезку. Теперь он, двухлетний, отнятый от груди, находился на попечении няни. Согласно брачному контракту, я была весьма щедро обеспечена, но большая часть этих денег шла на научные исследования, а книги о нашей экспедиции в Выштрану – научная работа под именем мужа и мои собственные пустопорожние путевые заметки – не принесли тех доходов, на какие можно было надеяться. Однако из того, что оставалось, я щедро платила за заботу о сыне – и вовсе не потому, что вдове второго сына баронета не пристало выполнять эту работу самой. Сама я просто не знала бы, что делать с Джейкобом.

Люди часто полагают, что все премудрости материнства – вещь чисто инстинктивная: дескать, как бы мало женщина ни смыслила в уходе за детьми до рождения собственного первенца, сам факт половой принадлежности обеспечит ей все необходимые навыки и способности. Это в корне неверно даже на грубейшем биологическом уровне, что подтверждается отсутствием у меня молока, и уж тем более неверно на уровне социальном. В последующие годы я начала понимать детей с точки зрения натуралиста: я знакома с процессом их развития и могу оценить это чудо прогресса по достоинству. Но в то время маленький Джейкоб был для меня существом куда более загадочным, чем дракон.

Так кто же сможет ухаживать за ребенком лучше – женщина, занимавшаяся этим прежде, оттачивавшая свои навыки годами и любящая свое дело, или неумеха, не получающая от этого ни малейшей радости и считающаяся пригодной для данной работы в силу одного лишь прямого биологического родства? Мое мнение было целиком на стороне первой, и потому я не видела разумных причин, препятствующих поездке в Эригу. Вот с этой точки зрения я очень даже думала о сыне!

Однако о том, чтоб изложить все это матери, не могло быть и речи.

– Мэттью Кэмхерст с женой, – заговорила я, чтобы потянуть время, – предложили взять его к себе, пока меня нет. У Бесс уже есть ребенок почти тех же лет, и вместе им обоим будет веселее.

– А если ты погибнешь?

Этот вопрос рухнул на нить беседы, точно мясницкий тесак, и значительно укоротил ее. Щеки мои вспыхнули от гнева или от стыда – скорее всего, от того и другого разом. Прямолинейность матери в этом вопросе возмутила меня до глубины души… но ведь в выштранской экспедиции погиб мой муж. Вполне вероятно, меня ждала в Эриге та же участь.

Мертвую, истекающую кровью тишину нарушил стук в дверь. Вслед за этим в гостиную вошел дворецкий с серебряным подносом в руке. Склонившись, он подал Джудит лежавшую на подносе карточку, и Джудит приняла ее – механически, будто марионетка, которую потянули за нить, приводящую в движение руку. Недоумение выгравировало на ее переносице крохотную морщинку.

– Кто такой Томас Уикер?

Это имя возымело эффект не замеченного вовремя бордюрного камня на краю мостовой: мысленно споткнувшись о него, я едва не упала ничком.

– Томас Уи… а он-то что здесь делает? – догадка, пусть и явившаяся с запозданием, успела помочь удержаться на ногах. Ни Джудит, ни мать не были с ним знакомы, и ответ оставался только один. – О, думаю, он здесь с тем, чтобы увидеть меня.

Спина Джудит разом выпрямилась и затвердела: так наносить светские визиты не полагалось. Мужчине не следовало являться на поиски вдовой женщины в дом, ей не принадлежащий. Мельком взглянув на карточку, брошенную Джудит обратно на поднос, я отметила, что это, собственно, даже не визитная карточка, а клочок бумаги с написанным от руки именем мистера Уикера. Час от часу не легче! Мистер Уикер, строго говоря, не был джентльменом – тем более из тех, что бывают в этом доме с визитами в обычных обстоятельствах.

Я сделала, что могла, чтобы выиграть время.

– Прошу прощения. Мистер Уикер – ассистент эрла Хилфордского, которого вы, конечно, помните: это он организовал экспедицию в Выштрану, – и теперь организовывал эриганскую, хотя состояние здоровья не позволяло ему сопутствовать нам. Но ради каких невероятно спешных дел лорд Хилфорд мог отправить мистера Уикера за мной в дом брата? – Мне следует поговорить с ним, но беспокоить этим вас ни к чему. Я уезжаю.

Вскинутая рука матери остановила меня прежде, чем я успела подняться с кресла.

– Не стоит, не стоит. Думаю, мы все с большим интересом послушаем, что скажет этот… мистер Уикер.

– В самом деле, – слабым голосом сказала Джудит, повинуясь невысказанному приказу, кроющемуся в словах матери. – Пришлите его к нам, Ландуин.

Дворецкий с поклоном удалился. Судя по расторопности, с коей появился мистер Уикер, он рванулся вперед в тот же миг, как его пригласили войти; в каждом его движении чувствовались волнение и тревога. Однако он уже давно изо всех сил старался улучшить манеры, усвоенные с детства, и потому прежде всего представился Джудит.

– Доброе утро, миссис Эндмор. Я – Томас Уикер. Простите, что беспокою вас, но у меня срочное сообщение для миссис Кэмхерст. Должно быть, мы с ней разминулись по дороге: я приехал к ней вскоре после того, как она выехала из дому. А новости, боюсь, настолько плачевны, что не могут ждать. Мне сказали, она отправилась с визитом к вам.

Услышав его отрывистую, не слишком внятную речь, я изо всех сил стиснула кулаки, охваченная самыми дурными предчувствиями. Между тем мистер Уикер, как и подобает, смотрел только на Джудит – разве что коротко кивнул в мою сторону, когда произнес мое имя, и я помимо собственной воли переглянулась с матерью.

Увиденное в ее глазах повергло меня в изумление. «Мы все с большим интересом послушаем, что скажет этот мистер Уикер…» Да она думала, что он – мой любовник! Возможно, я несколько преувеличивала, но на лице матери было именно такое выражение, точно она со всем вниманием приглядывалась к нам в поисках признаков нашей непристойной связи, но осталась ни с чем.

Так и должно было случиться. Пусть мы с мистером Уикером и не были больше на ножах, как в Выштране, но романтических чувств к нему я питала не больше, чем он ко мне. Наши отношения были чисто деловыми.

Мне очень хотелось в самых недвусмысленных выражениях дать матери отповедь за подобные мысли, но я воздержалась. Не столько из-за совершенной недопустимости подобных разговоров на людях, сколько из-за того, что вспомнила: нас с мистером Уикером связывают не только вопросы эриганской экспедиции, но и еще одно дело.

К счастью, прежде, чем я успела забыть о рамках приличий и разразиться вопросами, Джудит жестом пригласила мистера Уикера продолжать.

– Разумеется, мистер Уикер. Или ваше сообщение – не для посторонних ушей?

Помня о подозрениях матери, я не согласилась бы выслушать его новости наедине даже за сто соверенов.

– Прошу вас, – сказала я. – Что произошло?

Мистер Уикер испустил долгий вздох, и все напряжение оставило его. Он разом обмяк, плечи его поникли.

– Вторжение со взломом. К Кемблу.

– К Кемблу… о, нет, – мои плечи тоже поникли, точно так же, как и его. – Что уничтожено? Или…

Мистер Уикер мрачно кивнул.

– Украдено. Его записи.

Не уничтожение, но кража… Кто-то узнал, чем занимается Кембл, и решил украсть результаты его работы, чтобы воспользоваться ими самому.

Совершенно забыв о подобающем леди достоинстве, я устало опустилась в кресло. Фредерик Кембл был химиком, нанятым мистером Уикером – вернее, мной: деньги были моими, хотя выбирал их получателя он – для продолжения исследований, данные о которых мы, в свою очередь, похитили в Выштране три года назад.

Эти исследовательские данные касались методики сохранения драконьей кости – изумительного вещества, прочного и легкого, но быстро распадающегося вне живого организма.

Чиаворец, разработавший эту методику, был вовсе не первым, пытавшимся добиться этого. То, что началось с простой таксидермической проблемы, порожденной стремлением охотников сохранять трофеи в виде голов убитых драконов и желанием натуралистов получить образцы для долговременного изучения, вызвало немалое любопытство со стороны химиков. В поиске решения этой головоломки состязались около десятка ученых: каждый старался найти ответ (как они полагали) первым. По-видимому, несмотря на все наши старания держать работу Кембла в секрете, кто-то прознал о ней.

– Когда? – спросила я, но тут же отмахнулась от этого вопроса, как от глупого и бессмысленного. – Впрочем, ясно: прошлой ночью, и более точное время вам вряд ли известно.

Мистер Уикер кивнул. Он жил в городе и каждый селемер с утра первым делом навещал Кембла. Значит, новости были утренними, если только Кембл не услышал взломщика и не спустился вниз в ночной рубашке посмотреть, что там за шум.

Внезапно похолодев, я подумала о том, что могло бы случиться, если бы так и вышло. Пустился бы взломщик бежать? Или наутро мистер Уикер обнаружил бы нашего химика мертвым?

Подумав об этом, я тут же упрекнула себя в излишнем драматизме. Но, справедлив был упрек или нет, времени на подобные мысли у меня не оказалось: от раздумий отвлек резкий голос матери.

– Изабелла! Во имя неба, о чем говорит этот человек?

Непочтительная мысль о том, что мать, по крайней мере, не сумела найти в сообщении мистера Уикера ни намека на что-либо нескромное, послужила мне некоторым утешением.

– О наших исследованиях, мама́, – ответила я, выпрямляясь в кресле и поднимаясь на ноги. – Тебя это никоим образом не должно волновать. Но, боюсь, визит придется прервать: мне крайне необходимо поговорить с мистером Кемблом, и как можно скорее. Поэтому я, с твоего позволения…

Мать тоже встала и протянула руку мне вслед.

– Прошу тебя, Изабелла. Я ужасно беспокоюсь за тебя. Эта экспедиция, в которую ты намерена…

Должно быть, она действительно была обеспокоена, если заговорила о столь личных материях при постороннем – то есть мистере Уикере.

– Мама́, поговорим об этом позже, – сказала я, отнюдь не собираясь продолжать этот разговор. – Дело действительно неотложное. Я вложила в работу мистера Кембла немалые деньги и должна выяснить, сколько потеряла.


Глава вторая

У Фредерика Кембла – Синтез – Симпозиум – Лорд Хилфорд – Натали и ее виды на будущее – Две недели

Затворническая жизнь крайне отрицательно сказывается на живости речи. За эти годы я привыкла обдумывать свои слова, перечитывать их по нескольку раз и переписывать начисто, прежде чем отправить окончательный вариант письма адресату. Но мое замечание достигло предполагаемой цели – мать наконец-то позволила мне уйти под вежливые прощания Джулии, заполнявшие неловкие паузы. Но, стоило выйти на улицу, от моего удовлетворения не осталось и следа.

– Боюсь, я еще пожалею об этом, – призналась я мистеру Уикеру, натягивая перчатки.

– Не думаю, что вы потеряли так уж много денег, – заметил он, поднимая руку, чтобы остановить кеб-двуколку, направлявшийся к ближайшей извозчичьей бирже.

Вздохнув, я опустила его руку.

– Мой экипаж – через улицу. Нет, речь не о вложениях – жалеть о них мне и в голову не пришло бы. Только о том, что я упомянула об этом при матери. Сейчас она склонна считать ошибочным все, что бы я ни делала.

Мистер Уикер оставил это без ответа. Хоть отношения наши и сделались к тому времени теплее, между нами не было обычая обсуждать друг с другом личные неприятности.

– Впрочем, пропало не все, – сказал он. – Прошлым вечером, отправляясь спать, Кембл взял последний из дневников с собой, наверх, чтобы перечитать и подумать перед сном. Возможно, его жена и недовольна этой привычкой, но в данном случае нам остается только благодарить за нее бога.

(Тех из моих читателей, кого коробят подобные мелкие богохульства, должна предупредить: дальше последуют и новые. Во время выштранской экспедиции мистер Уикер сдерживал язык в моем присутствии, но после того, как мы свыклись друг с другом, за ним обнаружилась привычка поминать имя господа всуе. Если же подвергать его язык цензуре, вы не получите полного представления о его характере, и посему молю вас простить его – а заодно и мою – прямоту. Ни он, ни я особой религиозностью никогда не отличались.)

Миссис Кембл вовсе не была возмущенной домохозяйкой: она работала с мужем, взяв на себя практические заботы наподобие заказа и отмеривания химикатов, пока он часами таращился в стену и грыз разлохмаченный кончик пера, погрузившись в теоретические размышления. Однако она полагала, что работу следует отделять от повседневной жизни, и я – как вы могли заметить, человек того же склада ума, что и Фредерик Кембл – благословляла ее неспособность отучить мужа от его привычек.

Так я и сказала ей, когда мы прибыли в Таннер-филдс, в дом Кембла, служивший ему и лабораторией. Ответом мне был холодный взгляд, не вполне скрывавший нервозность, вызванную ночным вторжением.

– Благодарю вас, миссис Кэмхерст, но, боюсь, лабораторной посуды его привычки не уберегли.

– Позвольте взглянуть, – сказала я.

Миссис Кембл отвела нас в подвал, освещенный лишь лучами солнца, проникавшими внутрь сквозь подвальные окошки. Но масштаб разрушений нетрудно было оценить и в полумраке: повсюду битое стекло, сломанные и искореженные измерительные приборы… Воздух был полон вони химикалий, несмотря на распахнутые окна и усилия мальчишки, старательно вращавшего ручку вентилятора снаружи. Грабители не только похитили записи Кембла – они сделали все, что могли, чтобы замедлить его будущий прогресс.

– Мне очень жаль, миссис Кембл, – сказала я, зажимая нос платком. – Напишите моему поверенному, и я позабочусь о возмещении ущерба. Конечно, это не восстановит вашего душевного спокойствия, но… – я беспомощно развела руками. – Но хотя бы поможет восстановить лабораторию.

– Очень любезно с вашей стороны, миссис Кэмхерст, – смягчившись, ответила она. – Кембла я отослала наверх, чтобы не путался под ногами, пока я разбираюсь, что сломано, а что пропало. Люси приготовит вам чаю.

Мы с мистером Уикером послушно поднялись в гостиную, где обнаружили Фредерика Кембла, яростно строчившего что-то на листе писчей бумаги. Другие такие же листы были разбросаны по столу и по полу, и Люси, единственная незамужняя дочь Кемблов, безуспешно пыталась найти свободное место для подноса с чайными приборами и стопкой чистой бумаги. Увидев нас на пороге, она коснулась локтя отца.

– Папа́…

– Не сейчас! Дайте же мне…

Он резко мотнул головой – по-видимому, это должно было заменить взмах руки, поскольку руки его были заняты.

Люси отступила к нам.

– Что он делает? – тихонько, не смея повысить голос, спросила я.

– Записывает все, что удается вспомнить, – ответила Люси. – Из того, что было в похищенных дневниках.

После трех лет работы процесс консервации драконьей кости должен был отпечататься на изнанке его век: даже я запомнила его во всех подробностях, отнюдь не будучи химиком и не понимая, что означает большая их часть. Что же до остального…

– Мистер Уикер сказал, что последний из дневников уцелел, верно? А если так, что проку в прежних дневниках?

Большая часть прежних дневников описывала неудачные эксперименты и к данному моменту устарела.

Люси развела руками.

– Он говорит, даже старые дневники очень важны: ему нужно заглядывать в них время от времени.

Она ушла, чтобы принести еще чашек, и после этого мы с мистером Уикером, устроившись в дальнем углу гостиной, выслушали ее рассказ о взломе и о прогрессе в расследовании его причин. К концу рассказа Кембл был готов сделать перерыв в работе и обратить внимание на окружающий мир.

– Явись они накануне шаббата… – сказал он, очевидно, радуясь, что этого не произошло. Дочь подала ему чашку чая, он принял ее, не глядя, и рассеянно выпил до дна. – В эромер, за ленчем, я просматривал старые дневники и нашел в них кое-что, достойное внимания. В прошлом году я…

Мистер Уикер, давно научившийся распознавать тревожные признаки, прервал Кембла прежде, чем тот успел углубиться в дебри научного жаргона, в котором я не поняла бы ни слова. На протяжении одной моей жизни объем наших познаний возрос так стремительно, что я, хоть и считаюсь дамой весьма ученой, совершенно не разбираюсь в целом ряде областей науки, к числу коих принадлежит и химия. Во времена моей молодости все это не входило в курс обучения юных леди, а мое самообразование развивалось в иных направлениях. Посему мистер Уикер перевел разговор на то, что меня действительно интересовало.

– Да, утром вы упоминали об этом. У вас возникла новая идея?

– Думаю, да, – ответил Кембл. – Пока что это только мысли; потребуется множество опытов. Но, возможно, мне, наконец, удалось найти идею синтеза.

Эти слова я слышала от него уже в пятый раз – иначе, наверное, была бы взволнована куда сильнее. В конце концов, для этой цели мы и наняли Кембла. Мы знали, как сохранить драконью кость, это больше не составляло трудностей. Но три года назад, обсуждая эту тему, мы с мистером Уикером поняли, к чему могут привести эти знания.

Физические свойства драконьей кости делали ее весьма привлекательной не только для охотников, желавших сохранить на память охотничьи трофеи, и натуралистов, жаждавших заполучить образцы для неторопливого изучения post mortem[1]. Прочностью и легкостью драконья кость намного превосходила железо и сталь, и, ввиду истощения легкодоступных месторождений железной руды в Антиопе и прочих частях света, ценность любой альтернативы год от года росла.

Последствия промышленного применения драконьей кости я могла бы перечислять очень и очень долго. Более того, я загодя написала на эту тему статью, готовую к отправке во все заслуживающие уважения издания в любую минуту. Драконы встречались еще реже, чем железо, и, хотя действительно размножались (чего не водится за железной рудой), любой хоть сколько-нибудь масштабный спрос на их кость привел бы к их массовому истреблению, а то и к полному уничтожению. Неправильная форма многих костей делала их плохо пригодными для постройки машин, вследствие чего множество материала шло бы в отходы. Дороговизна и трудность его добычи путем охоты на драконов (многие из которых обитают в областях столь же чужих и далеких, как и те, что до сих пор были богаты железом) делала все это предприятие, мягко говоря, не слишком выгодным. Все это излагалось на многих страницах, однако в моих построениях имелся серьезный изъян: они основывались на том, что люди, прежде чем принимать решение, поразмыслят над данным вопросом, выбрав рациональный подход.

Правда же заключалась в том, что эта идея привлекла бы к себе множество аферистов, будто дохлая лошадь – стаю падальщиков, готовых в считаные минуты обглодать кости дочиста. И если бы я попыталась убедить себя, что это преувеличение, что до такого мрачного сценария дело не дойдет, достаточно было бы вспомнить эриганский континент, где в дела местных народов, привлеченные зовом железа, вмешались несколько антиопейских держав. Если уж ради возможности строить новые паровые машины Тьессин пошел на завоевание Дьяпы, Чиавора инспирировала государственный переворот в Агви, а Ширландия встала стеной между Талусским Союзом и военной мощью Иквунде, то несколькими безмозглыми тварями мы тем более пожертвуем без колебаний.

Я вздохнула и допила чай.

– При всем уважении к вам, мистер Кембл, я едва ли не рада еще одному взгляду на нашу проблему. Уверена, вы в силах решить эту головоломку, имея достаточно времени, но, вполне вероятно, времени-то у нас и нет. Рано или поздно кто-нибудь додумается до метода Росси даже без ваших дневников. И, если мы хотим предотвратить тот хаос, к которому это неизбежно приведет, нам нужен способ удовлетворить потребности в новом материале без убийства драконов.

– Сомневаюсь, что нам настолько повезет, – мрачно сказал мистер Уикер. – С обладателем этого еще одного взгляда. Многие ли согласятся затратить столько же сил, сколько мы с вами, всего-то ради спасения животных? Мы уже истребляем слонов ради слоновой кости, а тигров – ради шкур, а ведь то и другое – материалы чисто декоративные.

Скорее всего, он был прав.

– Тогда, – со вздохом сказала я, – остается только надеяться, что полиция сумеет вернуть похищенные дневники, хотя надежда невелика. Нет ли у нас каких-либо соображений, кто мог сделать это?

Судя по воцарившемуся в гостиной угрюмому молчанию, ответ начинался с «да», а дальше становился таким, что хуже некуда.

– Думаю, о симпозиуме вам известно, – уклончиво ответил мистер Уикер.

Речь шла о съезде ученых, устроенном Коллоквиумом Натурфилософов, самым почтенным научным обществом Ширландии. Мистер Уикер не был приглашен на этот симпозиум, так как не относился к числу благородных джентльменов. Не получила приглашения и я, при всем благородстве происхождения не относившаяся к числу мужчин.

Однако оба мы знали того, кто соответствовал и тому и другому требованию.

– Если это один из гостей, возможно, лорду Хилфорду удастся что-нибудь выяснить.

– Но времени у него будет мало, – сказал Кембл, очнувшись от раздумий, в которые так часто погружался с головой. – Если не ошибаюсь, симпозиум закрывается на этой неделе.

Так оно и было: вскоре съехавшимся ученым предстояло отправиться по домам.

– В самом деле. Тогда я, кажется, знаю, чем у меня занят остаток дня.

* * *

Уже на пороге городского дома лорда Хилфорда я вспомнила, что обещала нанести визит родственникам со стороны мужа, но все равно постучалась в дверь, решив попросить эрла отправить им записку. Как выяснилось, он еще не вернулся домой с лекций, и времени у меня, пока я ожидала его в гостиной, оказалось предостаточно.

Если вы подумаете, что этого времени вполне хватило бы, чтобы сдержать обещание, то будете более-менее правы. Кэмхерсты жили совсем недалеко от лорда Хилфорда, на Морнетти-сквер, и на дорогу туда и обратно потребовалось бы не более двадцати минут. Но я не могла знать, надолго ли у них придется задержаться, а предупредить лорда Хилфорда о вторжении к Кемблу следовало как можно скорее. Если за этим возмутительным происшествием стоял кто-то из гостей симпозиума, у нас было очень мало времени на то, чтоб выяснить, кто именно, и еще меньше – чтобы хоть что-нибудь предпринять.

По крайней мере, так говорила я самой себе, но истинным было другое: сказав матери, что мой деверь Мэттью согласен взять Джейкоба к себе на время моего отсутствия, я умолчала о том, что он отнесся к этому плану без всякого энтузиазма. Его жена вовсе не возражала против временного прибавления в семействе, но Мэттью не на шутку опасался, что оно легко может сделаться постоянным. Возможно, он-то и проболтался о нашей экспедиции в Эригу там, где это могла слышать мать. Совершенно опустошенная утренней стычкой и ужасной новостью об ограблении со взломом, я была совсем не в настроении видеться с тем, кого не могла счесть добрым другом.

Поэтому я написала записку с извинениями, отправила ее на Морнетти-сквер с посыльным лорда Хилфорда, крепко сцепила пальцы и принялась в тревоге расхаживать по комнате; к возвращению эрла я успела составить сотню самых разных (и совершенно никчемных) планов.

Услышав из передней его рокочущий бас, я не смогла усидеть в гостиной. Увидев меня в дверях, он изумленно вскинул кустистые белые брови.

– Неизменно рад видеть вас, миссис Кэмхерст, но, судя по выражению лица, вас привели ко мне отнюдь не добрые вести.

– Именно, – подтвердила я.

Пока он освобождался от плаща и шляпы, я вкратце рассказала, что стряслось. Трость он прихватил с собой: с годами его ревматизм ухудшался и мало-помалу превращал ее из простого украшения в предмет насущной необходимости. Проследовав за мной в гостиную, лорд Хилфорд со вздохом опустился в кресло.

– М-м-м, – протянул он, дослушав мой рассказ. – Заставляет задуматься: уж не побывал ли кто-нибудь в Выштране? Ильиш ни о чем подобном из Друштанева не писал, но вы же знаете, как там обстоят дела с почтой. К тому же, кто-то мог проскользнуть незамеченным.

Друштаневские крестьяне должны были охранять от любопытствующих расположенную неподалеку пещеру – драконье кладбище. Найденные в ней неразложившиеся драконьи кости и подсказали, какова роль кислоты в процессе их консервации.

– В книге мы не писали об этом ничего, – напомнила я лорду Хилфорду, имея в виду монографию, опубликованную по результатам нашей экспедиции. – Только отметили, что драконы разрывают своих умерших на части и переносят эти части в некую пещеру. Это никого не могло натолкнуть на мысли о сохранении драконьей кости – и тем более о местоположении пещеры.

Взмах руки эрла напомнил о том, что в моих словах нет для него ничего нового.

– Все же такой возможностью не стоит пренебрегать. Еще один возможный вариант: Кембл заговорил.

– Если он заговорил, зачем было громить его лабораторию? – с возмущением возразила я, но тут же обнаружила изъян в собственной логике. – А-а, вы обвиняете его не в продаже секрета, а только в случайной оговорке, позволившей кому-то из посторонних догадаться, над чем он работает.

– Это мог сделать любой из нас, – согласился лорд Хилфорд. – Включая меня. Хотелось бы думать, что я не из болтливых, но… Ученые пьют куда больше, чем принято считать, а я уже не так устойчив к алкоголю, как в прежние времена.

Я подумала, что это, по крайней мере, вряд ли была я сама. Не в силу каких-либо особых достоинств, но лишь благодаря отсутствию возможности: ведь все это время я почти не общалась с незнакомыми людьми. Однако говорить об этом было бессмысленно, и потому я сказала только:

– Кого из приглашенных на симпозиум вы могли бы заподозрить? Или, возможно, из членов Коллоквиума?

Лорд Хилфорд досадливо крякнул.

– К несчастью, не одного и не двух. Во-первых, этому крысомордому мараньонцу я не верю ни на грош: его уже обвиняли в том, что он выдает чужие результаты за собственные. Во-вторых, Гуаталакар открыто признает, что работает над сохранением драконьей кости. Из бульской делегации никто об этом не говорил, но возможностей шарить по всей Выштране у них куда больше, чем у остальных. Что до хингезцев… Простите, миссис Кэмхерст, но мне нужно знать больше, иначе остается только гадать.

– Ну что ж, мистер Уикер все еще у Кембла, они говорили с полицией – можно надеяться, какой-нибудь след вскоре будет найден, – я поднялась и снова начала мерить шагами гостиную, крепко сцепив пальцы на груди. – Как жаль, что я ничем не могу ускорить эти исследования! Деньги ведь еще не все – они не заставят мозг Фредерика Кембла работать быстрее.

– Уделите больше внимания собственным исследованиям, – резонно сказал лорд Хилфорд. – Возможно, сумеете обнаружить что-либо полезное. А если и нет, чем больше мы знаем о драконах, тем больше знаний сможем использовать для их защиты. Но… э-э… если позволите перейти от одной волнующей нервы материи к другой…

Этого было достаточно, чтобы я замерла на месте. Подобной тревоги в голосе эрла я не слышала еще никогда. Я повернулась к нему, но он молчал, жуя кончик вислого уса. Молчание затягивалось.

– О, говорите же, – довольно резко сказала я. – От долгого ожидания моим нервам легче не станет.

– Натали, – нехотя сказал он. – Или, скорее, ее семья.

Обычно ни его внучка, ни ее семья предметом хоть сколько-нибудь напряженных разговоров не служили, но…

– Дайте-ка угадаю, – со вздохом сказала я. – Они решили, что я для нее – компания неподходящая. Что ж, это мнение разделяет вся Ширландия: я – неподходящая компания для всех и каждого.

– Не совсем так. Они полагают вас эксцентричной, но по большей части безвредной. Беда вот в чем: общество эксцентричной дамы не пойдет на пользу незамужней юной леди, если та желает изменить семейное положение.

Я удивленно наморщила лоб.

– Но ведь Натали всего… – но тут арифметика нагнала мои слова и заставила их прервать бег. – Почти двадцать, – обескураженно закончила я. – Понимаю.

– Именно, – лорд Хилфорд тоже вздохнул, разглядывая набалдашник трости куда внимательнее, чем он того заслуживал. – И потому ее семья твердо убеждена, что ей не следует сопровождать вас в грядущей экспедиции. Вы будете в отъезде минимум полгода, а вероятно, и больше, а это – гибель всех ее брачных перспектив. «Старая дева», и все такое… Я возражал, вправду возражал, но…

В этом я не сомневалась. Лорд Хилфорд имел весьма прогрессивные взгляды на то, что позволено дамам, а Натали просто обожал, однако законным опекуном внучки был не он.

– Вы говорили с ней?

– Она знает, что думает на этот счет ее семья. Я надеялся, что вы сможете поговорить с ней – ну, знаете, как женщина с женщиной – и попробовать уговорить ее смириться с положением дел. Ее ведь не собираются приковать цепью к какому-нибудь тупому и грубому зверю. Однако, если Натали не найдет мужа в самом скором времени, то вряд ли сумеет отыскать кого-нибудь другого.

– Я посмотрю, что смогу сделать.

– Благодарю вас, – с заметным облегчением сказал лорд Хилфорд. – Но с этим нужно поспешить. Я собирался писать вам сегодня, но теперь могу сказать лично: сроки изменились. Вы с Уикером можете быть готовы к отъезду через две недели?

Держи я в тот момент хоть что-нибудь в руках – быть бы ему на полу.

– Через две недели?!

– Если нет, так и скажите. Но это может привести к новой задержке. В министерстве иностранных дел грядут перемены, и тот парень, что примет должность, не слишком-то одобряет путешествия в Нсебу, особенно когда в тех местах неспокойно.

– Неспокойно? – переспросила я, вспомнив о словах матери.

– Ах да, эти новости еще не попали в газеты, – спохватился лорд Хилфорд. – Я узнал об этом от своего человека в министерстве. Отряд королевских инженерных войск попал в засаду во время землемерных съемок на южном берегу Гирамы – то есть на территории, считавшейся полностью подконтрольной нам и безопасной. Похоже, эреммо настолько смирились с властью иквунде, что иквундийский инкоси снова начал поглядывать в сторону соседних земель. И это вызвало нешуточную тревогу в определенных кругах.

И было, отчего встревожиться – учитывая военные успехи, которым в Иквунде радовались вот уже пятьдесят лет, при одном воинственном инкоси за другим. Однако я верила в наших солдат – тем более что речная область между Байембе и Эреммо находилась на противоположной от Нсебу границе страны.

– Несчастье за несчастьем, – вздохнула я. – Я начинаю думать, что наша экспедиция не состоится никогда.

– Она состоится, миссис Кэмхерст, если только поторопиться. Иначе придется уламывать еще и этого нового парня.

Уламывая прежнего, мы уже потратили не один месяц. Прикинув состояние дел, я едва сумела подавить совершенно не подобающее леди желание выругаться. Я очень рассчитывала на то, что в этом путешествии меня будет сопровождать Натали. Что хуже: путешествовать одной – да еще ни более ни менее, как в обществе неженатого мужчины – или в срочном порядке подыскать другую компаньонку? Вернее сказать, не окажется ли последний выход хуже, чем возможные последствия первого?

Как бы то ни было, я не позволила этому обстоятельству повлиять на мой ответ.

– Да, я могу быть готова. Но мистера Уикера вам придется спросить самому.

– Что скажет Том, я и без того знаю, – эрл уперся в подлокотники и тяжело поднялся с кресла. – Значит, через две недели. Уверен, вам нужно подготовиться. А я тем временем займусь вопросом вторжения к Кемблу.


Глава третья

Крылья Натали – О достоинствах замужества – Слово сдержано – Леди за ужином – Лорд Кэнлан

– Вас ожидает мисс Оскотт, – сообщил лакей, когда я вернулась домой. – Полагаю, она – в вашем кабинете, мэм.

Натали… Я предпочла бы отложить выполнение обещания, данного лорду Хилфорду, но если до отъезда осталось лишь две недели, другого времени просто могло не найтись.

– Благодарю вас, – рассеянно ответила я и отправилась наверх.

Мой кабинет некогда был кабинетом мужа. Слуги называли эту комнату просто «кабинетом» добрых два года после его гибели: она была не из тех, на какие обычно претендуют женщины. Но мало-помалу они заговорили иначе: «ваш кабинет». Несомненно, благодаря тому, сколько времени я проводила в нем – зачастую в обществе Натали Оскотт.

В самом деле, она была здесь – прикрепляла кнопками лист бумаги к пробковой доске, повешенной нами на стену специально для этой цели.

– О небо, Натали, – сказала я, увидев начерченную на бумаге фигуру. – Опять оно?

– Я улучшила конструкцию, – ответила она, сверкнув улыбкой из-за плеча. – По совету одного энтузиаста из Лоппертона. Он думает, я – парень по имени Натаниэль: если постараться, мне очень хорошо удается мальчишеский почерк. Пригодилось для подделки тетрадей братьев, когда они не желали писать упражнения, заданные домашним учителем. Ну, что скажешь?

На листе красовался большой чертеж, подобные коему я видела уже не раз. Через весь лист тянулось крыло, окруженное аккуратно проставленными размерами и примечаниями, которых я не могла прочесть оттуда, где остановилась. Но одно отличие от прежних чертежей было очевидно даже издали.

– Крылья будут изогнуты? – спросила я, не в силах сдержать любопытство.

– Да, он полагает, изгиб лучше прямой линии. И еще он предложил изменения подвесных ремней, которые намерен опробовать сам, как только конструкция будет готова.

Я, говоря откровенно, считала, что оба они сошли с ума. Да, как я уже упоминала в предыдущем томе мемуаров, драконьи крылья увлекли меня еще в детстве, и мысль о том, чтобы присоединиться к драконам в воздухе, выглядела очень заманчиво. Но силы грудных мышц человека недостаточно, чтобы летать при помощи искусственных крыльев, и об этом Натали следовало подумать прежде всего. В лучшем случае человек мог бы планировать, да и на этот счет у меня имелись сомнения.

Но для Натали это обстоятельство только сделало задачу еще интереснее. Для нее все это было интеллектуальной головоломкой: возможно ли сконструировать такую штуку? В поисках решения она освоила математику до таких глубин, в которых я не понимала ни аза. Кроме этого, она вступила в переписку с другими энтузиастами, поскольку была не единственной интересующейся этим вопросом.

Сама Натали еще не пыталась строить и испытывать свои конструкции, чему я была очень рада. Хоть муж и называл меня «королевой ненормальной практичности» за воплощение в практику таких идей, какие никому другому и в голову бы не пришли, даже у меня есть свои пределы. Пусть эти пределы, как еще покажет данное повествование, значительно шире, чем я утверждала (ничуть не кривя при этом душой), но, чтобы узнать об этом, их нужно было преодолеть. Что я неизменно и делаю в обстоятельствах, в коих движение вперед – единственный резонный образ действия, и «ненормальность» моей практичности становится для меня очевидной лишь впоследствии.

Кроме этого, в успехе безрассудных затей других я была уверена куда меньше и вовсе не хотела потерять ближайшую подругу из-за перелома шеи. После гибели Джейкоба Натали, как никто другой, помогла мне найти утешение, и при мысли о том, что ее нельзя будет взять с собой в Нсебу, на душе стало еще тяжелее.

Натали заметила мое беспокойство, но насчет его причины ошиблась.

– Обещаю, Изабелла, я не собираюсь отдавать собственные кости на милость законов физики. По крайней мере, до тех пор, пока мистер Гарселл не проведет достаточно испытаний и не сможет с уверенностью сказать, что конструкция удачна.

– Дело не в этом, – вздохнула я, направляясь к своему столу (некогда – столу Джейкоба) перед широкими окнами, выходившими в садик на заднем дворе.

Стол был завален книгами и отдельными страницами, а над ними стоял на страже мой искровичок Изумрудик: здесь горничной запрещалось касаться чего бы то ни было, включая пыль. Карты Эриги, записки путешественников, наброски статьи, которую я собиралась, с разрешения и при содействии лорда Хилфорда, опубликовать под его именем, поскольку Коллоквиум ни за что не принял бы к публикации работу женщины…

Возможно, именно из-за воспоминаний о требованиях Коллоквиума мой голос прозвучал горше, чем хотелось бы:

– Сегодня я говорила с твоим дедом. О твоих домашних.

– О-о…

Казалось, этот звук открыл клапан, сквозь который из Натали разом улетучилась вся живость.

Я опустилась в знакомое, привычное кожаное кресло.

– Похоже, ты все знаешь. Они не хотят, чтобы ты ехала в Эригу.

– Они хотят, чтобы я осталась здесь и занялась поисками мужа. Да.

Натали отвернулась и прошлась по кабинету. То, что эта мысль не вызывает в ней никакого энтузиазма, можно было понять, даже не видя ее лица.

– Натали, в конце концов, все это не обязательно так уж плохо. Дед на твоей стороне, а семья, судя по твоим рассказам, относится к твоим интересам хоть с каким-то пониманием. Мой отец приглашал сваху, чтобы получить список неженатых мужчин, которые согласились бы делить со мной свои библиотеки. Уверена, ты можешь пойти еще дальше и отыскать мужа, который поддержит тебя в работе.

– Возможно.

Судя по тону, это ее ничуть не переубедило. Однако, прежде чем мне удалось подыскать слова, чтобы развить свой аргумент, Натали продолжала:

– Я понимаю: положение безвыходное. Так или иначе, мне придется от кого-то зависеть. Если не от мужа, то от кого-то из братьев, или… – она оборвала фразу, не закончив. – Этого я не могу просить даже у них. А уж тем более – у человека совсем постороннего.

Однако от меня не укрылось ее «или». Она явно собиралась назвать какую-то третью возможность, но заставила себя замолчать. И спрашивать об этом прямо, пожалуй, не стоило.

– Но разве тебе не хочется выйти замуж? – спросила я. – При условии, что ты найдешь хорошего мужа.


Мисс Натали Оскотт


Натали замерла без движения – видимо, обдумывая мои слова. Затем она повернулась ко мне лицом и сказала – так, точно до сего момента сама не знала правдивого ответа:

– Нет. Не хочется.

– Не ради благополучия, – уточнила я. В те времена движение «Независимой Добродетели» еще не сформировалось, но его главный аргумент уже пересказывали друг другу негромким, едва ли не возмущенным шепотом: если женщина меняет свои брачные предпочтения на материальные блага, не превращает ли это брак в своего рода проституцию? – Ради дружеского общения, любви или…

Настала моя очередь оборвать фразу на полуслове, устыдившись ее окончания.

Щеки Натали залились краской, однако она ответила:

– Нет. Ни ради того, ни ради другого. Конечно, я была бы рада мужской дружбе, но роды опасны, а материнство отнимет у меня слишком много времени, а интереса к этому… так сказать, занятию ради него самого у меня нет. И что остается?

Правду сказать, оставалось немногое. Разве что избавление от воркотни домашних, но ей можно было положить конец разными способами.

Возможно, с моей стороны было бы разумнее подождать, пока я не оценю состояние своих финансов, но через две недели мне предстоял отъезд в Нсебу, и впустую тратить время – свое и Натали – на лишние приготовления совсем не хотелось.

– Если уж ты непременно должна от кого-то зависеть, – сказала я, – и если твои убеждения это позволят, давай этим кем-то буду я. Вдовы часто берут в дом компаньонок, а ты и так практически была моей компаньонкой в последние несколько лет. А еще – дорогой мне подругой. Отчего бы не оформить все это официально?

Задержка в ее дыхании подсказывала, что я угодила в цель. Однако Натали запротестовала:

– Нет, Изабелла, я так не могу. Если я не выйду замуж, то на всю жизнь превращусь в обузу. А что, если ты передумаешь – через два года, через десять, через двадцать? К тому же это может отравить нашу дружбу, а мне бы совсем этого не хотелось.

Я беспечно рассмеялась, пытаясь унять отчаяние в ее глазах.

– Обуза на всю жизнь? Чушь. Оставайся со мной, а я уж обеспечу тебе жизнь независимой и эксцентричной старой девы, поддержанную, если захочешь, твоими познаниями и пером. Другие дамы делали это и до нас.

Правда, немногие. А в тех областях, к которым влекло Натали, преуспели и вовсе единицы. Для дам было куда приличнее изучение истории, чем безумные изобретения вроде искусственных крыльев. Однако я твердо решила прожить жизнь, как того требуют мои наклонности, и вдобавок добивалась этого с таким рвением, что общество не смогло мне в этом отказать, и потому проповедовать Натали женскую покорность с моей стороны было бы высшей степенью лицемерия. И все трудности, и цена такой жизни были ей известны: она ведь видела, как живу я.

Судя по огоньку, разгоравшемуся в ее глазах, трудности были невелики, а о цене не стоило и говорить. На словах она продолжала возражать, но только из-за своей приверженности к логике.

– Боюсь, моих домашних придется убеждать. И убеждений потребуется столько…

– Тогда у тебя два выхода, – сказала я, поднимаясь из-за стола. Свет, падавший из окон за моей спиной в это время дня, должен был окружить меня сияющим ореолом, и я не погнушалась использовать это ради пущего драматического эффекта. – Можешь остаться в Ширландии и заняться их убеждением, а я буду рада видеть тебя рядом, когда с этим будет покончено. А можешь оповестить домашних о своих намерениях, отправиться в Нсебу со мной, через две недели, и пусть они сами разбираются в собственных мыслях и чувствах.

– Через две недели? – голос Натали разом ослаб. – Ты уезжаешь через… о, но ведь…

Я молча ждала. Мои слова были совершенно искренни: я была бы рада ее компании и в том случае, если бы она предпочла присоединиться ко мне позже, или вовсе решила дожидаться меня в Ширландии. К тому же, навязывать ей свои предпочтения было бы просто нечестно.

Кроме этого, я знала Натали так хорошо, что без труда могла предугадать ее ответ. Плечи Натали расправились, подбородок поднялся.

– Я обещала поехать с тобой в Эригу, – сказала она. – Леди должна держать слово. Семью я поставлю в известность немедля.

* * *

Никогда прежде мне не пришло бы в голову счесть Максвелла Оскотта, эрла Хилфордского, садистом. Однако метод, к коему он прибег, чтобы вывести вора на чистую воду, вынудил меня пересмотреть мнение по данному вопросу – и сделать выводы, для эрла отнюдь не лестные.

По словам мистера Уикера, симпозиум, среди участников которого были и наши главные подозреваемые, должен был завершиться на этой неделе. Осмотр лаборатории мистера Кембла полицией результатов не дал, и лорд Хилфорд прибег к более прямолинейному методу выявления виновника: пригласил всех на званый ужин, чтобы посмотреть, не дрогнет ли кто.

С этой целью он за исчезающе краткий срок успел арендовать верхний зал Йейтс-отеля и позаботился о присутствии всех подозреваемых. Поводом для ужина стало то, что Коллоквиум, устраивавший прощальный банкет в честь окончания симпозиума следующим вечером, не допускал в свои священные стены дам, а эрл был твердо убежден, что съехавшимся ученым джентльменам следует встретиться с образованными и достойными дамами, особенно – хоть этого факта он и не афишировал – с недавно овдовевшей миссис Кэмхерст.

Для пользы дела я согласилась вытерпеть решение лорда Хилфорда выставить меня на всеобщее обозрение, но моя готовность помочь оказалась лишь личиной – на самом деле я была ни жива ни мертва. В то время единственной монографией, опубликованной мною под собственным именем, была «Путешествие в горы Выштраны» – работа не совсем научная. На авторство работы «Относительно выштранских горных змеев» я не претендовала, скрывшись за краткой припиской «и других», следовавшей после имени Джейкоба. Несколько моих статей об исследовании искровичков для научных журналов не подошли. Мало этого: я вела жизнь завзятой затворницы на протяжении трех лет. От перспективы оказаться на званом ужине среди толпы незнакомых ученых мне сделалось так худо, что я едва могла есть.

Но дрожь в коленях мигом прошла, и решимость вернулась, стоило только вспомнить об истреблении, грозящем драконам, если секрет сохранения драконьей кости будет предан огласке.

В тот вечер верхний зал у Йейтса сверкал от пламени свечей, свет которых отражался от полированной меди настенных канделябров, хрусталя люстр и бокалов и серебра столовых приборов, лежавших на столе идеально ровными рядами. Мужское общество было пестрым: жители Северной Антиопы в черно-белых костюмах, южноантиопейцы в кафтанах до икр, йеланцы в вышитых шелковых халатах, видвати в чалмах, украшенных спереди драгоценными камнями…

Состав гостей не отличался разнообразием – не из тех, что одобрила бы миссис Гэтерти: джентльмены превышали нас, дам, числом более чем втрое. Но, учитывая спешку, работа лорда Хилфорда, взявшего на себя приглашение гостей женского пола, чтобы мы с Натали не оказались единственными дамами за столом, была достойна всяческого восхищения. Присутствовали здесь и известный орнитолог Мириам Фарнсвуд, и математик Ребекка Норман, и другие, чьи имена, к сожалению, мало что скажут современной аудитории, поскольку их труды ныне забыты.

Нацепив на лицо улыбку, я взяла лорда Хилфорда под руку и двинулась в наступление – смотреть, кто из собравшихся дрогнет.

Одному за другим, он представил меня тем, кого мы сочли вероятными преступниками. Никанор де Андрохас-и-Реон («этот крысомордый мараньонец», чья неудачная форма носа действительно делала его похожим в профиль на грызуна), Бхелу Гуаталакар, Цон Гунь-ван, Фома Иванович Озерин… Все это время нас сопровождал и мистер Уикер. Конечно, ни один из нас не ожидал, что кто-либо из собеседников вломился в лабораторию Кембла лично – это, несомненно, было делом рук некоего наемного грабителя, но к тому времени вор наверняка должен был успеть просмотреть записи Кембла. Мы с мистером Уикером упоминались в них так часто, что упустить связь наших имен с этой работой было просто невозможно.

Цон немедля решил, что я не стою его внимания, и все свои речи неизменно обращал к лорду Хилфорду с мистером Уикером. Озерин, напротив, уделил мне куда больше внимания, чем мне хотелось бы, но совершенно не того свойства, и я постаралась распрощаться с ним как можно скорее. Де Андрохас-и-Реон действительно дрогнул, но такова была его реакция абсолютно на все вокруг (осмелюсь утверждать, что в такой толпе он чувствовал себя еще менее уютно, чем я).

Вне всякого сомнения, лучше всего вышло с видватийским химиком Гуаталакаром, хотя по крайней мере поначалу никакой пользы нашему расследованию это знакомство не принесло. Он был моложе других – лет тридцати, не более, и принадлежал к тем людям, каких я встречала в жизни бессчетное множество раз и, признаться, предпочитаю всем прочим. Гуаталакар был увлечен своей работой настолько, что быстро забывал о банальных условностях вроде пола собеседника. Ему не было бы никакой заботы, окажись я хоть орангутаном – значение имели только проявленный мною интерес к химии да способность реагировать на его высказывания разумными вопросами (пусть даже не понимая ответов). Вызвать его на разговор не составило никакого труда; от энтузиазма его голос звучал громче и громче.

От меня потребовалось только одно: придать ходу его мысли желаемое направление.

– Драконья кость! Да! – сказал он. Видватийский акцент стал гораздо заметнее: его познания в ширландском не поспевали за мыслями. – Думаю, решение не за горами. Учитывая, сколько ученых работает над этой проблемой, и новое, современное оборудование… Ответ вскоре будет получен.

Только и всего. Ни малейших признаков какого-либо тайного знания, ни единого намека на то, что он знает больше, чем говорит. Продолжая беседу, я сосредоточилась на толпившихся вокруг гостях. Голос Гуаталакара звучал так громко, что вскоре всему залу стало известно, что мы с ним обсуждаем проблему сохранения драконьей кости.

– Решение этой проблемы будет потрясающим научным открытием. Но я, признаться, встревожена его возможными последствиями. Область моих интересов – естественная история, и я не могу не принимать близко к сердцу то, что может вдохновить людей на истребление драконов.

Снисходительное хмыканье слева возвестило о появлении Питера Гилмартина, маркиза Кэнланского, вице-президента Коллоквиума Натурфилософов.

– Но разве ваша экспедиция не истребляла драконов в Выштране ради науки, миссис Кэмхерст? Насколько мне известно, зарисовки убитого животного – ваша собственная работа. Безусловно, было бы много лучше, если бы натуралисты получили возможность сохранять скелеты драконов для изучения вместо того, чтобы добывать новый экземпляр всякий раз, как возникнет новый вопрос.

Все это звучало вполне логично, однако его покровительственный тон пришелся мне не по вкусу. Только почтение к его положению в обществе вынудило меня смягчить рвавшийся с языка ответ.

– Меня тревожат не натуралисты, милорд, но те другие, кто не удовольствуется горсткой скелетов. Человечество не отличается скромностью и умеренностью.

– И все же подумайте о прогрессе, который может воспоследовать за этим открытием. Стоит ли ставить благополучие диких зверей превыше нашего собственного?

На это я могла бы, не сходя с места, ответить целой лекцией, но лорд Кэнлан не оставил мне шанса даже начать. Он повернулся к Гуаталакару и склонился в его сторону в дружеской, слегка заговорщической манере.

– Мне хотелось бы поговорить с вами завтра, в более академичном окружении. Ваша работа представляет для меня немалый интерес, и я полагаю, что могу оказаться в состоянии помочь вам в ней.

Дохни на меня в тот миг выштранский горный змей – даже тогда я не могла бы оцепенеть сильнее. Пока Гуаталакар отвечал, я не мигая смотрела на лорда Кэнлана, будто одной силой взгляда могла подтвердить или рассеять внезапно возникшие подозрения.

Возможности использовать результаты Кембла самому у маркиза не было: основной областью его научных интересов являлась астрономия. Но это не значило, что Кэнлан не может получить от них выгоду иными способами – например, продав дневники Кембла тому, кто даст большую цену.

Уж не почудилось ли мне? Уж не была ли его улыбка, обращенная ко мне, не просто снисходительно-учтивой любезностью, а тайным, злорадным сообщением, что потерянное мной – в его руках, и он намерен извлечь из этого все возможные выгоды?

Имея титул маркиза, он превосходил положением в обществе даже лорда Хилфорда. Обвинять его здесь же, на месте, нечего было и думать, хотя шок едва не заставил меня забыть о благоразумии и высказать все свои подозрения ему в лицо. А ведь он не сказал ни слова, которое хотя бы для начала можно было интерпретировать как улику, не говоря уж о ее убедительности для всех остальных.

До самого конца ужина я кипела от злости, не имея возможности отойти в сторону с кем-нибудь из друзей и поделиться подозрениями с ними. Но после, пока лорд Хилфорд прощался с гостями, я поспешила оттащить мистера Уикера в угол и поведать ему обо всем.

– Тонковата зацепка, – сказал он, выслушав меня и хмуро взглянув через зал туда, где стоял лорд Кэнлан.

Его слова вовсе не воодушевляли, однако они все-таки прибавили мне мужества. Было время, когда Томас Уикер только фыркнул бы в ответ и отнес мои опасения на счет буйной фантазии. Сейчас же он всерьез задумался над ними, пусть даже его раздумья не привели к согласию.

– Да, мне неизвестно, откуда он мог узнать об исследованиях Кембла, – призналась я. – Но вам ведь уже доводилось встречаться с ним – стал бы он так щеголять передо мной своим удачным ходом?

Гримаса на лице мистера Уикера ответила яснее слов.

– Если дело касается проекта женщины и человека вроде меня… то да. Он просто обожает ставить нижестоящих на место.

И все же неприятный характер подозреваемого еще не мог служить неоспоримым доказательством вины.

– Вы будете завтра вечером на этом банкете?

Мистер Уикер крепко сжал губы и отрицательно покачал головой. Конечно, нет: может, принадлежность к мужскому полу и открывала ему двери во владения Коллоквиума, но на праздничном банкете сыну каменотеса из Нидди было не место.

– Значит, следить за ним придется лорду Хилфорду. Завтра лорд Кэнлан может предложить дневники Кембла на продажу или по крайней мере начать прощупывать потенциальных покупателей. Учитывая болтливость Гуаталакара, разговорить его будет нетрудно.

На скулах мистера Уикера заиграли желваки.

– Это вряд ли улучшит наши шансы остановить его. Не можем же мы просить лорда Хилфорда затевать скандал.

– Однако это все, что мы пока можем предпринять, – ответила я, умолчав о прочих мыслях – о том, что возможности сделать что-нибудь большее нам вполне может и не представиться.


Глава четвертая

Прощание с Джейкобом – Мой деверь – Лорд Денбоу в горе – Бегство Натали – Сцена в доках – Желания женщин

В неприятном инциденте, случившемся перед отъездом из Ширландии, мне некого винить, кроме самой себя.

Ввиду скоропалительного отъезда мне предстояло позаботиться о нескольких дюжинах дел, от утешения родных до получения от лорда Хилфорда новостей с банкета в честь завершения симпозиума. (Он в самом деле расспросил Гуаталакара, но безуспешно: к немалому огорчению видватийского химика, лорд Кэнлан за весь вечер не обмолвился с ним ни словом.) И среди этих дел имелось одно, раздиравшее душу куда сильнее прочих.

После обеда, в день накануне моего отъезда, наша няня, миссис Ханстин, вывела из детской сына – ждать дядюшку с тетушкой, которые должны были позаботиться о нем в мое отсутствие. Джейкоб был одет в детское платьице, но его волосы, еще не потемневшие до темно-русого отцовского оттенка, были свободны от чепчика, зажатого в левой руке. Другой рукой он крепко уцепился за палец няни и не сводил взгляда со ступенек, по которым осторожно, шажок за шажком, спускался вниз.

Мать обвиняла меня в бессердечии, упрекая в том, что я бросаю ребенка, чтобы (ее слова) «болтаться по заграницам». Ее обвинение было лишь первым из многих, поскольку это суждение постепенно вышло за пределы нашего круга общения, достигло людей совершенно незнакомых и даже попало в газеты. Конечно, верить мне на слово ни у кого резонов нет, и оправдывать свои поступки задним числом совершенно ни к чему, но, поскольку я не могу продолжать, не коснувшись этой темы, позвольте сказать: при виде сына у меня защемило сердце.

В то время, как он рос и воспитывался, я не была близка к нему. Он не был той неотъемлемой частью моей жизни, какую составляют дети для более заботливых матерей. Научная работа приносила мне больше удовлетворения, чем ежедневные материнские хлопоты – кормление, мытье, утешение… Теперь, оглядываясь назад, я в глубине души сожалею, что все это прошло мимо меня, но и это сожаление – чисто интеллектуального свойства. Превращение ребенка из мягкого, бесформенного младенца во взрослого человека – процесс крайне сложный, и оценить его я смогла только благодаря изучению драконов. (Если вы вдруг сочтете это сопоставление унизительным, пожалуйста, постарайтесь понять: для меня это совсем не так. Ведь и мы, люди, – тоже животные, самые чудесные и восхитительные животные на свете.)

Однако, несмотря на эту отстраненность, я вовсе не была лишена чувств к своему сыну. Напротив, по большей части из-за них я и предпочла сохранять дистанцию. Серьезное выражение на лице Джейкоба, сосредоточившегося на нелегкой задаче спуска по лестнице, живо напомнило мне его тезку. Как говорили мне вновь и вновь, он был, в каком-то смысле, частицей мужа – тем, что оставил после себя Джейкоб-старший. Я же далеко не всегда была готова иметь дело с воспоминаниями об этом родстве и в глубине души предпочитала спасаться бегством.

Но сказать, будто на эриганскую экспедицию меня подвигло именно это, было бы совершенно несправедливо к себе самой: ведь я бежала не столько от чего-то, сколько к чему-то. Нас с Джейкобом объединяла общая любовь к драконам, и, если оставить ребенка, отправившись в экспедицию, было (как уверяли многие и многие) предательством его памяти, не меньшим предательством было бы остаться дома. Там, на горных вершинах Выштраны, мы согласились, что запереть меня в клетке жизни, приличествующей ширландке из благородной семьи, означало бы мою смерть – если не физическую, то духовную. Скорбь и долг вкупе со светскими условностями заперли меня в клетку на три года, и работа над монографией о нашей экспедиции даровала мне лишь частичную свободу. Достаточную, чтобы желать большего, но совершенно недостаточную, чтобы ею удовольствоваться.

Однако я действительно уезжала, оставив дома сына. Ни в чем не повинный малыш, он потерял отца еще до рождения, и теперь я собиралась отправиться навстречу множеству потенциальных опасностей, которые вполне могли лишить его и матери.

Не могу сказать, как поступила бы, будь у меня шанс пересмотреть это решение. Теперь-то мне в точности известно, насколько велики были эти опасности, и каким немыслимым чудом мне удалось избежать их. Но также я знаю и то, что ухитрилась выжить, а маленький Джейкоб, вопреки предсказаниям многих, не остался круглым сиротой.

Имела ли я право подвергать себя такому риску? На это могу ответить только то же самое, что ответила тогда: да, имела – точно такое же, как любой вдовец в том же положении. Вот только решения вдовцов отчего-то ставят под сомнение единицы, а решения вдов подвергает сомнению каждый.

Но в тот день я погребла все подобные мысли под грудой дел. (Почти все. Упомянутый выше приступ душевной боли был вполне реальным и отнюдь не единственным.) Когда маленький Джейкоб покончил с покорением лестницы, я опустилась коленями на холодный камень пола прихожей – так, что мои глаза оказались на том же уровне, что и его – и протянула к нему руки. Миссис Ханстин легонько подтолкнула его вперед, и он, поколебавшись, заковылял ко мне.

– Веди себя хорошо, – заговорила я, безуспешно пытаясь принять тот тон, каким говорили с малышами другие. – Няня Ха поедет с тобой. Слушайся ее, как всегда, хоть оба вы и будете жить в другом доме. Я буду часто писать тебе, а она будет читать тебе мои письма и писать мне, как ты поживаешь. Ты и не заметишь, как я вернусь.

Джейкоб послушно кивнул, но вряд ли смог уразуметь всю суть моих слов. Мои отлучки на несколько дней были для него привычны, но то, что мне нужно уехать на многие месяцы, а то и на целый год, лежало вне пределов его понимания.

Снаружи донесся хруст гравия, а за ним последовал и звон колокольчика над дверью. Прибыл мой деверь Мэттью с женой Элизабет. Они вошли в прихожую, и я нежно подтолкнула Джейкоба к Бесс. Миссис Ханстин последовала за ним.

Взглянув на Джейкоба, Мэттью вздохнул и покачал головой.

– Понимаю, отговаривать вас от всего этого поздно. Но все же…

– Вы правы, – ответила я прежде, чем он успел закончить мысль. – Поздно. Мэттью, я глубоко благодарна вам за помощь, даже не сомневайтесь. Но я отправляюсь в Эригу.

Он шевельнул подбородком, на миг сделавшись похожим на бульдога, увидевшего перед собой нежеланного гостя.

– Никогда бы не подумал, что Джейкоб женится на такой строптивице.

Мне очень хотелось ответить: «Значит, плохо вы его знали». Но, если уж быть честной, я сомневалась, что и сам Джейкоб мог бы предвидеть наш брак в те годы, когда мы еще не были знакомы. Вдобавок, ссориться с Мэттью было совершенно ни к чему, и я промолчала – просто поцеловала сына в лоб, еще раз наказала ему вести себя хорошо и помахала с крыльца вслед их экипажу.

Отъезжая, их экипаж разминулся с каретой, свернувшей к моему крыльцу. Герб, нарисованный на дверце, был мне знаком – белая голова оленя на синем поле принадлежала Хилфордам. Однако карета принадлежала не эрлу. Я, хмурясь, стояла в дверях и потому не имела возможности скрыться, когда дверца резко (едва ли не до того, как карета успела остановиться) распахнулась, выпустив наружу не на шутку разгневанного Льюиса Оскотта – барона Денбоу, старшего сына эрла Хилфордского.

– Где она? – требовательно спросил он, шагая ко мне по гравию дорожки. – Подайте ее сюда немедля!

– Ее? – недоуменно, так как разум не поспевал за языком, переспросила я.

– Натали!!! – от его рева зазвенело в ушах. – Я терпеливо сносил ее отношения с вами: до сего дня от них не было вреда. Но это уже переходит все границы! Верните ее сию же минуту.

К этой минуте мой разум успел справиться только с вопросом, кто такая «она». Конечно, ради чего еще отцу Натали являться ко мне, если не ради дочери? Но больше я ничего не понимала. Натали я не видела уже несколько дней, и, если вспомнить об этом сегодня, сей факт должен был меня встревожить. В конце концов, отъезд в Эригу был назначен на завтра. Но я была слишком занята, чтобы подумать об этом, и полагала (когда вообще вспоминала о ней), что она, должно быть, у деда.

Теперь это неразумное предположение повлекло за собой весьма неприятные последствия.

– Милорд, – заговорила я, собравшись с мыслями, – я не могу вернуть вам того, чего у меня нет. Натали не у меня.

– Не лгите мне! Где ей еще быть, если не здесь?

Обвинение заставило расправить плечи и выпрямить спину.

– Быть может, у деда? Как я понимаю, она говорила с вами о своих намерениях.

Лорд Денбоу негодующе фыркнул.

– Намерения! Чистое безумие, и вы это прекрасно понимаете. Положение компаньонки вполне допустимо и просто превосходно для женщины, которой не на что больше надеяться, но перспективы Натали куда лучше – пока она остается здесь, чтобы воспользоваться ими. Ведь вам не захочется, чтобы она оставалась с вами всю жизнь! Когда она надоест вам – или, когда вы погибнете, что вполне вероятно, – что станется с ней? Нет, миссис Кэмхерст, я не позволю вам разрушить будущее моей дочери ради вашей собственной выгоды!

Расправив плечи, он устремился вперед.

Я хлопнула ладонью о дверной косяк, преграждая ему путь.

– Прошу прощения, лорд Денбоу, – с ледяной учтивостью сказала я, – но я не помню, чтобы приглашала вас войти.

Внезапное бесцеремонное сопротивление не на шутку удивило его, но он не позволил удивлению сдержать свой язык.

– Миссис Кэмхерст, я пришел забрать свою дочь и сделаю это – с вашего позволения или без.

– Будь она здесь, я с радостью выступила бы посредником в переговорах между вами. Но, так как ее здесь нет, вам придется искать ее в другом месте. Бесчинства в своем доме я не потерплю, невзирая ни на что.

Нет, он не зашел так далеко, чтобы пытаться отодвинуть меня с дороги, хотя с легкостью мог бы сделать это. Ярость его на время поутихла, и он прибег к уговорам.

– Миссис Кэмхерст, прошу вас, будьте благоразумны. Вы решились подвергнуться опасности, несмотря на последствия для вашей семьи. Что ж, как знаете – у меня нет власти вразумить вас. Но я вправе защитить дочь, и так и сделаю.

– Лорд Денбоу, – сказала я, сбавив тон в той же мере, что и он. – Я же сказала вам: ее здесь нет. Я не видела Натали уже несколько дней. Если я увижу ее до отъезда, то передам ей, что вы приезжали, и расскажу о ваших тревогах. Более ничего обещать не могу.

Лорд Денбоу разом обмяк, словно пробитая оболочка целигера[2].

– Я уверен: она вскоре явится сюда. Прошу вас, не позволите ли…

– Я передам ей, что вы приезжали, – твердо сказала я. Не попытайся он ворваться в мой дом, я отнеслась бы к нему более снисходительно, но сейчас мне хотелось, чтобы он ушел. – Если увижусь с ней.

Этим ему и пришлось удовольствоваться. К тому времени за моим плечом встал лакей. Судя по выражению лица, ему очень не хотелось выдворять барона из наших стен силой, однако он был полон решимости сделать это в случае надобности. (Кломерс был превосходным слугой – лучшим из всех, кто служил мне впоследствии.) Наполовину разгневанный, наполовину удрученный, лорд Денбоу вернулся в карету и уехал восвояси.

Как только он оказался в достаточном удалении, я позволила обмякнуть и себе.

– Если он вернется, не впускать, – устало велела я Кломерсу и, заручившись его решительным согласием, отправилась наверх, в кабинет.

Там, за моим столом, сидела Натали.

При виде нее я едва не подавилась собственным языком. Пока одна половина мозга разбиралась в противоречивых побуждениях – ахнуть, взвизгнуть, потребовать объяснений, – другая половина отметила ряд некоторых деталей: открытое окно в боковой стене, выходящее прямо на роскошный (и превосходно приспособленный для лазания) дуб, испуг и ярость в глазах Натали и небольшой саквояж на полу у ее ног.

– Он меня запер, – сказала она таким тоном, будто до сих пор не могла в это поверить. – Мы спорили несколько дней напролет, и, когда я сказала, что поеду с тобой, что бы он ни говорил, они с мама́ посадили меня под замок. Прости, что вынудила тебя лгать.

– Лжет только та, что лжет по умышлению, – сказала я, как будто в ту минуту подобные различия были важнее всех других забот.

Прерывистый вздох Натали показал мне, насколько она расстроена и подавлена, яснее всяких слов.

– Боюсь, я навлекла на тебя кучу неприятностей. Я пришла сюда, думая отправиться завтра с тобой, но если я сделаю это, папа́ будет вне себя.

Но, кроме этого, ей оставалось только одно – вернуться к родителям. И хотя они всей душой желали ей только лучшего, разлад меж ними и дочерью был так жесток, что побудил Натали вскарабкаться на дерево, влезть ко мне в окно, и – кто знает, что еще сделать до этого. Ее действия вернее всяких слов говорили, что о возвращении не может быть и речи.

От самого худшего ее мог бы уберечь дед, но наилучшей защитой был отъезд туда, где родители не смогли бы до нее дотянуться.

– Твоему отцу придется оставаться вне себя в Ширландии, – сказала я, пряча за сухим тоном минутную робость духа. – У него нет визы для поездки в Нсебу, и вряд ли он сумеет выхлопотать ее в скором времени.

Надежда придала ее осанке бодрости.

– Ты хочешь сказать…

– Корабль отходит завтра, – ответила я. – Нужно подумать, как провести тебя на борт.

* * *

Мы контрабандой провели Натали на борт по трапу для грузчиков, следить за которым ее отцу и в голову бы не пришло. Вдобавок, Натали была одета в рабочее платье (да-да, штаны и все прочее), с мешком картофеля на плече, и заметить ее у лорда Денбоу не было ни единого шанса.

Конечно, он явился в порт и поднял страшный шум, обвиняя меня перед собравшимися родственниками (Полом с Джудит, матерью с отцом, моим любимым братом Эндрю, Мэттью и моим тестем, сэром Джозефом) в похищении Натали.

– Я не похищала ее, милорд, – ответила я, пряча нервозность за раздражением.

В расстроенных чувствах ему не пришло на ум прямо спросить, виделась ли я с его дочерью. В противном случае мне предстояло бы быстро решить, стоит ли врать, а после провести бессонную ночь в поисках ответа на этот вопрос.

Я, пусть и нехотя, сдержала слово и поговорила с Натали о его тревогах. Но этот разговор не сбил ни одну из нас с избранного пути. Единственным источником моих опасений было то, что я не имела возможности поговорить наедине с кое-какими людьми, а именно – с мистером Уикером и лордом Хилфордом. Первый из них отправлялся в экспедицию со мной, и потому ухо, не занятое яростными упреками лорда Денбоу, было переполнено причитаниями матери о том, что я, вдобавок к сумасбродному решению отправиться за границу, совершаю еще большее сумасбродство, отправляясь в путешествие без спутников женского пола. Брак обеспечил мне некую мистическую защиту от подозрений в нарушении приличий, не утраченную и во вдовстве, но тем не менее мать опасалась слухов. (Дабы отдать ей должное, нужно заметить, что эти опасения оказались совершенно справедливы. Но не будем забегать вперед.)

Думается, лорд Хилфорд догадывался, что происходит, хотя не могу сказать, знал ли он о моей активной помощи Натали. Однако я видела, как он сразу же по прибытии мистера Уикера отвел его в сторону и сказал ему нечто, обратившее лицо мистера Уикера в камень. После этого лорд Хилфорд принялся, как мог, отвлекать от меня сына. Вместе они отправились в мою каюту, чтобы лорд Денбоу смог утешиться тем, что Натали там нет, мне же оставалось только надеяться, что она сумела надежно спрятаться до тех пор, пока мы не отойдем подальше от берега.

Эндрю, к моей радости и облегчению, взялся отвлекать от меня мать и, когда пришло время, проводил меня на борт – точно так же, как в день отъезда в Выштрану.

– И где же ты ее спрятала? – спросил он, шагая рядом со мной по палубе.

Тяжелые шаги позади заставили меня обернуться. Нагнав нас, мистер Уикер пошел рядом со мной с другой стороны, справа, что тут же вызвало у меня ощущение, будто я поймана в ловушку. Но Эндрю улыбался так, словно все это было грандиозной потехой, а, судя по мрачно поджатым губам мистера Уикера, тот не удивился бы ничему.

– Она где-то здесь, – ответила я. – Где – честное слово, не знаю. Понимаете, она сама так решила, хоть я и поддерживаю ее в этом.

– Мисс Оскотт еще сумасброднее, чем вы, – сказал на это мистер Уикер.

– Значит, она в хорошей компании, – беспечно сказала я.

Я понимала, что дело на этом не кончено, однако мистер Уикер ни за что не пошел бы против лорда Хилфорда, явно желавшего, чтоб его внучке позволили сбежать. Он был слишком предан эрлу и очень многим ему обязан. Все его возражения – о, великое множество возражений! – последовали позже.

Кораблем нашим был «Прогресс» – прославленный пароход, многие годы служивший главным связующим звеном в ширландско-эриганской торговле. Построенный из эриганской стали, приводимый в движение ширландским углем, он представлял собою символ партнерства, торжественно начатого с основания колонии в Нсебу – по крайней мере, по нашу сторону океана эти взаимоотношения считались партнерством, хотя в истинном положении дел было куда меньше равенства, чем обычно подразумевает это слово. Большая часть судна была занята грузами: некоторые из них по пути предстояло разбросать по разным портам, будто семена, другими же – торговать в Нсебу, пока трюмы в очередной раз не наполнятся железом, золотом, слоновой костью и тому подобным. Однако «Прогресс» был украшением этого морского пути, и потому на нем имелись также и пассажирские каюты, снабженные всеми удобствами, необходимыми для высокопоставленных путешественников. Нас троих вряд ли можно было отнести к высокопоставленным лицам, но лорд Хилфорд – лицо, несомненно, высокопоставленное – обеспечил нам путешествие с комфортом.

Мы встретили его выходящим из моей каюты в сопровождении лорда Денбоу. Вернее, если лорд Хилфорд действительно вышел из нее, то его сын вылетел в коридор, как пробка, приперев меня к стенке.

– Довольно этих игр, миссис Кэмхерст! Вы сейчас же скажете, где моя дочь, или…

Брат тут же шагнул вперед, защищая меня. К счастью, прежде, чем я успела выяснить, что он намерен предпринять, в дело вмешался лорд Хилфорд.

– Льюис! Возьми себя в руки. Уж не хочешь ли ты, чтобы матросы выставили тебя с корабля силой? Ты устраиваешь сцену.

Славься вовеки «сцена», кость в горле высшего света! Одного призрака публичного скандала оказалось достаточно, чтобы привести лорда Денбоу в чувство. Конечно, этого было мало, чтоб успокоить его, но, стоило его порыву угаснуть, и барон вспомнил, что отплытие корабля предотвратить не может. Попытка же задержать меня означала бы для него множество самых разных последствий. Он замер, не зная, что делать. Лорд Хилфорд твердо подхватил сына под локоть и повлек его прочь, почти не встречая сопротивления.

Однако барон не удержался от прощального обвинения, брошенного через плечо:

– Вы ведь погубите ее жизнь!

– До сих пор я не погубила своей жизни, лорд Денбоу, – сказала я ему вслед. – Доверьтесь дочери, не мешайте ей искать собственный путь.

* * *

Натали появилась не раньше, чем мы покинули сенсмутскую гавань. Как только она приняла пристойный вид, я пригласила в каюту мистера Уикера.

Увидев ее, он только покачал головой.

– Мне бы спросить, понимаете ли вы хоть немного, что натворили. Но вы – внучка эрла и, несомненно, унаследовали хоть часть его интеллекта. Поэтому спрошу об одном: во имя господа бога, зачем?!

– Потому что так было нужно, – ответила Натали.

Я понимала, что это значит, но мистер Уикер – явно нет. Однако нам нужно было достичь хоть какого-то взаимопонимания, иначе экспедиция была бы обречена еще до прибытия в Нсебу.

– Мистер Уикер! Уверена, вы сами пережили немало трудностей, получая образование и вынуждая тех, кто выше вас положением, принять вас как равного по интеллекту. Зачем вам это было нужно?

– Это такой удар по ее родным, – сказал он, оставив мой вопрос без внимания.

– А ваш отъезд из Нидди ради учебы в университете никак не сказался на вашей семье?

Конечно, это было лишь догадкой, но вовсе не безосновательной: я знала, что мистер Уикер был старшим сыном в семье. Его вздох ясно показал, что мое замечание угодило в цель. С запозданием – к сожалению, обычным – я задалась вопросом: уж не относится ли он к этому вопросу так болезненно именно из-за собственного опыта, а не вопреки ему?

– Когда вы отправились в Выштрану, – сказал он, будто ища моей поддержки, – вы ведь ехали туда вместе с Джейкобом, с его благословения.

– А желания женщин следует принимать во внимание только с благословения родственников-мужчин? – резко спросила я. – Если так, вспомните, что Натали получила благословение лорда Хилфорда, и покончим с этим.

Мистер Уикер покраснел и вскоре откланялся. То был далеко не последний из наших споров на эту тему, но мои слова засели в нем, точно заноза под кожей, и в свое время возымели эффект.


Часть вторая,
в которой мы прибываем в Эригу, где достигаем успеха, вызываем скандал и впутываемся в ряд различных конфликтов


Глава пятая

Морские змеи – Порт Нсебу – Фадж Раванго – Полуголые мужчины – Нсебу и Атуйем – Мы не опасны

Даже при неуклонно надежном ходе парового судна путешествие в Нсебу оказалось долгим. Мы останавливались в различных портах по торговым делам, боролись с дурной погодой, а однажды дружно отказали сразу три котла, и «прогресс “Прогресса”» был остановлен, пока поломку не ликвидировали. Общим счетом мы провели в море месяц, и, дабы заглушить скуку (поскольку с планами исследований вскоре было покончено, а бесконечно играть в вист и не свихнуться при этом – не в человеческих силах), я начала наблюдать морскую жизнь.

Рыбы, киты, акулы, морские птицы… Последние представляли для меня наибольший интерес – ведь я не утратила детского пристрастия к крыльям. Но, несмотря на отсутствие таковых, более всего меня привлек огромный морской змей, попавшийся нам навстречу однажды после обеда, ближе к концу плавания.

Мы входили в эриганские воды и пересекали широту, известную как Тропик Змеев, получившую свое название из-за множества морских змеев, обитающих в тех местах. Этот был единственным, которого нам посчастливилось разглядеть вблизи, и все пассажиры (а также половина команды) столпились у леера, чтобы взглянуть на него.

– Ученые до сих пор спорят, следует ли считать их драконами, – сказала я Натали, глядя на огромные кольца, поднимавшиеся над водой и вновь исчезавшие в глубине. – Твой дед полагает, что пранийские морские змеи драконами не являются, но я в этом не уверена. По всему миру столько животных, схожих по своей природе с драконами, но одним не хватает крыльев, другим – передних конечностей, третьим – экстраординарного дуновения… Порой я думаю, что критерии сэра Ричарда Эджуорта могут оказаться ошибочными – или, скорее, слишком строгими.

– Еще один предмет для исследований, – засмеялась Натали. – Успокоишься ли ты когда-нибудь?

Я улыбнулась солнцу, придерживая одной рукой капор, чтобы он не улетел за борт, подхваченный крепким ветром.

– Надеюсь, что нет. Покой… это было бы так скучно!

* * *

Четыре дня спустя мы со всеми прочими пассажирами снова столпились вдоль леера: «Прогресс», волоча за собой шлейфы пара, миновал скалистый выступ Пойнт-Мириам и свернул в гавань Нсебу.

Поскольку география данного региона далее будет очень важна, следует воспользоваться случаем остановиться на ней подробнее. Земли Байембе лежат на северном берегу Мулинского залива – в основном, вдоль плоскогорья, расположенного выше уровня моря, но ниже северных гор, отделяющих Байембе от Талу. Восточную и часть южной границы образует океан, остальная же часть южной границы в те времена представляла собой спорные территории между реками Гирама и Хемби и край обширной топкой низменности – Мулинских болот, впадавших в залив тысячами ручьев.

Мулин – порождение весьма необычного геологического казуса. В обычных обстоятельствах он был бы огромной речной дельтой, поскольку всего в нескольких сотнях километров в глубь материка воды Гирамы, Гаомомо и Хемби поворачивают к общей точке слияния, кульминации их долгого бега к морю. Но разлом в коренных породах в точке их слияния опускает лежащий далее район почти до уровня моря, и в результате все три реки, падая с высокой скалы, заливают земли внизу. Мало этого – восточные ветры, преобладающие в данных широтах, гонят в узкий канал геологического разлома большую часть атмосферной влаги и, таким образом, большую часть дождей. Образовавшееся в результате болото и есть непроходимые Мулинские джунгли, а попросту – Зеленый Ад.

Но пока что местом моего назначения был не он. Хоть я порой и поглядывала на изумрудную полосу, тянувшуюся вдоль западного берега залива, все мое внимание было устремлено на умостившийся у ее уголка город, над которым стоял на страже форт Пойнт-Мириам.

Ни словом, ни красками не передать, что встретило меня, когда мы вошли в порт: даже самая искусная живопись статична и предназначена только для глаза, а слова по природе своей линейны. Я могла бы рассказать вам об ударивших в нос запахах угольного дыма из труб других пароходов, устриц и рыбы, которыми и по сей день оживленно торгуют в местном порту, пряностей, яркость и резкость ароматов коих совершенно непропорциональна их количествам. Запахи смолы, немытых тел и свежей тропической древесины, жирная вонь ленчей для докеров и изголодавшихся путешественников, жарившихся на множестве жаровен… Но я могу называть эти запахи лишь по одному, мне не передать их вам все разом, да еще одновременно со звуками, зрелищами – со всей той шумной суетой, которой приветствовала меня Эрига.

Благодаря своим сегодняшним знаниям, я могу верно назвать вам тех, кого восприняла в тот день лишь как ошеломительно пеструю толпу. Конечно же, в ней были ширландцы – купцы и солдаты, присланные защищать наши интересы в местной добыче железа. Были, несмотря на напряженность в отношениях с соперниками за влияние в Эриге, и другие антиопейцы: тьессинцы, чиаворцы и даже кучка бульских, чувствовавших себя крайне неуютно на местной жаре. Йеланцы с «поросячьими хвостиками» на затылках сновали вокруг своих кораблей, а ахиаты попадались на глаза не реже ширландцев.

Но взгляд мой немедля привлекли эригане: они были для меня внове и составляли основную часть толпы.

Они сами по себе демонстрировали сотню различных манер одеваться и украшать себя, сотню разнообразных физиогномических характеристик, отличавших представителей одних народов от других. Цвета их лиц варьировались от черного с просинью, будто тушь, до бронзы, красного дерева и темного янтаря. Острые подбородки и квадратные челюсти, высокие и низкие лбы, полные губы и широкие рты, скулы плоские и выдающиеся вперед, будто плечи лука… Волосы их были собраны в свободные хвосты и стянуты в тугие косы у самого скальпа, украшены бусами и лентами ткани; торчали над головами пышными шапками, упругими, как пружина, кудряшками и острыми гребнями, удерживаемыми стоймя при помощи белой или красной глины. Здесь были агвины, закутанные в одежды с головы до ног, и менке в одних набедренных повязках, сасоро в серебре и эрбенно в вышитых накидках, мебенье, увеби, сагао, габбориды в одеждах из длинных кусков ткани, особым образом сложенных и обернутых вокруг тела: тонкости их расцветки и манеры ношения многое могли бы сказать осведомленному взгляду, но совершенно ускользнули от меня в тот первый день. И, конечно же, здесь были бесчисленные йембе – основное население здешних земель.


Пойнт-Мириам


Еще в Ширландии я уделила время изучению языка йембе (по грамматическому справочнику – преотвратительное учебное пособие!), но это ничуть не помогло подготовиться к предстоящему повседневному общению. Глядя на доки, я впервые осознала, что привычная антиопейская жизнь позади: я – за океаном, в иной части света.

Судя по тому, что мистер Уикер подхватил меня под локоть, я покачнулась.

– До высадки на берег придется еще подождать, – сказал он. – Не хотите ли пока пройти вниз? Солнце здесь не щадит тех, кто к нему не привык.

Еще не так давно он выразился бы: «вам следует спуститься вниз». Если не считать разногласий по поводу присутствия Натали, в наших отношениях действительно наблюдался немалый прогресс.

– Солнце меня не беспокоит, – рассеянно ответила я, копаясь в дорожной сумке в поисках блокнота. После отъезда из Ширландии я почти не рисовала, так как боковая и килевая качка корабля наносила серьезный ущерб моей способности провести точную линию, но упустить такую возможность зарисовать доки я просто не могла.

Я чувствовала, что́ ему хочется сказать, однако в конце концов он удержался – возможно, ради общей гармонии.

– Я позабочусь, чтобы за нашим багажом присмотрели, – сказал он, и с этим ушел.

Не успела я наметить рисунок даже в самых общих чертах, как позади раздался хлопок и на страницу упала тень.

– Натали! – раздраженно воскликнула я.

– Иначе ты обгоришь, – ответила она, как обычно, сама практичность. – Гранпапа́ предупреждал. И о солнце, и о тебе – о том, что ты наверняка пренебрежешь необходимыми предосторожностями.

– Да, солнце здесь палит немилосердно. Но то же самое было и в горах Выштраны, и это не причинило мне никакого вреда.

В Выштране я куда сильнее страдала от сохнущей кожи, чем от солнечных ожогов.

Натали рассмеялась.

– Да, там ты все время мерзла. Поэтому постоянно старалась укрыться от ветра и большую часть времени проводила в доме. Но продолжай работать – тени от зонтика хватит для нас обеих.

Вот тут меня не нужно было уговаривать. Штрих за штрихом, линия за линией, под грифелем карандаша обретали форму люди в окружении штабелей ящиков, бухт каната, складов, лавок и маленьких лодок, покачивавшихся на волнах у нижней границы пейзажа. В последние несколько лет я много упражнялась в быстром рисунке; теперь мои работы не отличались тем же изяществом, что в юности, однако значительно улучшилась способность точно схватывать натуру в короткое время.

К возвращению мистера Уикера я зарисовала довольно, чтобы позднее без труда дополнить рисунок по памяти.

– Далеко ли до нашего отеля? – спросила я, убирая карандаш и закрывая блокнот. Несомненно, там, за доками, тоже было на что посмотреть, но я надеялась успеть сделать несколько портретов. Моряки со всего света – просто изумительное зрелище.

– На самом деле, – отвечал мистер Уикер, – наши планы, похоже, меняются. Видите парня вон там, в углу, под желтой маркизой? Невысокого, с золотым обручем поперек лба? Это гонец из дворца, присланный встретить нас по прибытии. Оба приглашает нас погостить у него.

Я изумленно заморгала, глядя на него.

– Во дворце? Не может быть.

– Похоже, так и есть, – сказал мистер Уикер. – И нас ожидают немедля. Гонец привел лошадей и говорит, что нам нет надобности заботиться о багаже.

Несомненно, это был всего лишь жест гостеприимства, но мне, утомленной путешествием, он показался чем-то слегка зловещим.

– Как зовут этого гонца?

– Фадж Раванго, – неуверенно, будто ожидая, что язык запутается в непривычных созвучиях, ответил мистер Уикер. Он тоже изучал местный язык, но это имя было не йембийским. Возможно, этот Фадж Раванго – иностранец или выходец из одного из иных народов, населяющих Байембе?

Я даже не сознавала, что мы с мистером Уикером погрузились в непродолжительное молчание, пока его не нарушила Натали.

– Что ж, – сказала она, – от такой чести отказываться нельзя.

– Да, конечно, – согласилась я, убирая блокнот и вешая сумку на плечо. – И медлить, я полагаю, ни к чему. Идемте знакомиться с этим Фаджем Раванго.

Мы спустились в корабельную шлюпку, нас отвезли к берегу и высадили на покрытые коркой засохшей соли доски причала невдалеке от места, где стоял Фадж Раванго. Он, как отметил мистер Уикер, был невысок по сравнению со своим окружением – даже чуть ниже ростом, чем я. Кожа его, хоть и смуглая, была заметно светлее, чем у большинства стоявших рядом, и вдобавок отличалась своеобразным красноватым оттенком.

За неимением иных возможностей, я приветствовала его на йембийский манер, коснувшись ладонью сердца, и он ответил мне тем же. То же самое сделали и Натали с мистером Уикером. Но, как только с официальными приветствиями было покончено (надо сказать, в тех землях эта процедура куда более продолжительна, чем в Ширландии), Фадж Раванго заговорил на нашем языке.

– Оба сожалеет, что вынужден просить вас продолжить путешествие, но в Атуйеме, в королевском дворце, вас ожидает отдых со всем возможным комфортом.

– Это весьма любезно с его стороны, – сказал мистер Уикер. – Для нас забронированы комнаты в отеле неподалеку от Пойнт-Мириам. Мы надеялись, что будем представлены ему в один из последующих дней, но и не думали рассчитывать на его внимание и гостеприимство сразу же по прибытии.

Фадж Раванго ответил на это учтивым взмахом руки.

– Это вовсе не в тягость. Оба видел много ширландских купцов и солдат, но ученых – еще никогда. Он очень интересуется вашей работой.

В последний раз, когда нашей работой интересовался титулованный иноземец, это ничем хорошим не кончилось. Именно это обстоятельство, а вовсе не слова гонца, заронили в мое сердце дурные предчувствия. Но что нам оставалось делать? Натали была права: отказаться от приглашения мы не могли. Я мысленно прокляла политические ухищрения, предшествовавшие нашей экспедиции. Да, они были необходимы, чтобы получить разрешение на въезд в Нсебу, но, очевидно, привлекли внимание оба куда больше, чем мне бы того хотелось.

Наши лошади ждали невдалеке, под полосатым навесом, среди многих других – должно быть, это место было чем-то наподобие лошадиного зала ожидания. Но наши выделялись из общей толпы – не только отменными статями, но и роскошью упряжи, украшенной бусами и позолотой. Все это богатство охраняли четыре солдата, явно представлявших собою наш эскорт.

Я называю их солдатами, но в тот момент вряд ли смогла бы применить к ним этот термин, несмотря на ширландские винтовки на плечах. Для меня солдат был человеком в мундире. Этих людей я назвала бы скорее воинами, поскольку их одеяниями, совершенно не похожими на привычные мне мундиры из грубой одноцветной шерсти, были повязанные вокруг пояса широкие полосы хлопчатой ткани с замысловатым орнаментом и шкуры леопардов, свисавшие со спин, как плащи. Конечно, шерсть – плохая защита от винтовочной пули или кавалерийской сабли, но подобные соображения не спасали от страха за их нагие, ничем не защищенные тела.

Готовясь сесть в седло, я увидела, как вспыхнули щеки Натали. До этой минуты я если и замечала, что они наполовину наги, то разве что умом. К несчастью, после этого я ни о чем другом и думать не могла. Мои щеки тоже запылали огнем, я оступилась, садясь в седло, и носок моего ботинка зацепился за край юбки-брюк. (Правда, смущение мое несколько отступило при виде того, как порозовели уши мистера Уикера, по всей вероятности, смущенного тем, что подобное зрелище предстало перед взглядами леди – ведь джентльмены видят друг друга обнаженными во многих ситуациях. Конечно, все мы понимали неизбежность этого, учитывая местный климат, но понимать и испытать на опыте – вовсе не одно и то же.)

По пути из доков к границам Нсебу я, дабы скрыть утрату самообладания, принялась расспрашивать Фаджа Раванго. Вернее, таково было мое намерение: вскоре беседа превратилась в вежливые препирательства, так как оба мы настаивали на использовании языка собеседника. В результате он говорил со мной по-ширландски, а я отвечала на йембе. Языки никогда не были моим ремеслом, посему его навыки, боюсь, намного превосходили мои, но, как показал выштранский опыт, самое надежное средство улучшить знание языка есть регулярная практика. Поэтому я упорно настаивала на своем, пока Фадж Раванго не склонился перед лицом моего упрямства и не начал отвечать мне на йембе.

После этого мы обсудили ряд разных тем, варьировавшихся так широко, как только позволял мой ограниченный словарный запас и указания, полученные Фаджем Раванго от его царственного хозяина. Первое явилось куда большим препятствием, чем второе, но вскоре я обнаружила (благодаря обычному своему любопытству и недостатку благоразумия), что политический климат Байембе – тема неподходящая. Нет, этот человек не стал отчитывать меня за неуместный вопрос, но выказал явное нежелание говорить ни о движении войск Иквунде, так напугавшем нового человека в министерстве иностранных дел, ни об экспансионистских амбициях их правителя, инкоси, в целом. Не стал он говорить и о Талу, северном «союзе», а на деле – империи, ассимилировавшей соседей одного за другим. Очевидно, обсуждать вопросы политики с приезжими из Ширландии, пусть даже цель их приезда далека от политики, таким, как он, было не по чину.

(Да, я искренне полагала, что мое пребывание в этой стране никак не будет касаться политики. Что ж, посмейтесь вдоволь и продолжайте читать.)

Вместо этого мы завели разговор о людях, попадавшихся навстречу: Фадж Раванго преподал мне первый урок распознавания местных народностей, и эти сведения впоследствии оказались как минимум не менее ценными, чем могли бы стать его политические соображения. Конечно, из-за смешанных браков физические различия часто бывают нечетки, однако и в этих случаях сохраняется достаточно черт, на которые вполне можно полагаться. К тому же и традиционное платье, и украшения каждого народа также могут варьироваться. Однако нигде вокруг я не видела никого, похожего на самого Фаджа Раванго, и вопрос об этом он оставил без ответа. Подозрения, что он рожден за границей, усилились, но развивать эту тему я не стала.

Таким образом мы выехали из укрепленных ворот Нсебу и двинулись по зеленому лугу.

В наши дни оба эти города слились в один, но в то время Нсебу и Атуйем были еще отделены друг от друга. Первый был небольшим портовым районом и начал разрастаться в нечто большее всего пятьдесят лет назад. Развитие торговли подхлестнуло его рост, затем союз Ширландии и Байембе был ознаменован постройкой форта Пойнт-Мириам, а вскоре за ним последовало и основание колонии. К нашему приезду Нсебу представлял собой диковинное гибридное поселение, тянувшееся через свободные земли к более аристократическим кварталам Атуйема.

Эти кварталы располагались куда выше Нсебу и в физическом, и в социальном смысле – на плоскогорье, где можно наслаждаться прохладой ветров, но и достаточно близко к порту, чтобы пользоваться всеми торговыми выгодами – потому-то Бунди н’Маво Нсори, оба, правивший Байембе около века назад, и перенес сюда свою главную резиденцию. Атуйем делился на нижний город и верхний город, угнездившийся на плоской вершине скалистого холма, откуда открывался прекрасный обзор на окрестные земли. Крепостные стены резиденции оба возвышались над холмом, будто корона, венчавшая его каменную главу, и сверкали золотом в лучах послеполуденного солнца.

Большая часть этого золота была всего лишь метафорой, иллюзией, созданной цветом глины, использованной при постройке стен, и палящим солнечным светом. Однако высочайшая из башен дворца блестела слишком ярко для простой глины. Нет, россказни, будто байембийский оба живет во дворце из чистого золота, далеки от истины, но по крайней мере одна башня действительно была покрыта этим металлом.

Что и говорить, эта демонстрация богатства производила впечатление, хотя, возможно, оба и жалел о ней в то неспокойное время войн и корысти. Но внимание саталу, иквунде и ширландцев привлекало отнюдь не байембийское золото. Железо – вот добыча, которой стремилась завладеть каждая из трех стран!

Королевскую крепость окружали дворцы и особняки высшей знати, патриархов древних родов, составлявших аристократию Байембе. С годами они разрослись, вытеснив с небольшой вершины холма всех остальных, изгнав простой народ в дома и лавки, сгрудившиеся у скалистого подножья холма. По пути через нижний город наш небольшой отряд привлек к себе множество внимания, поскольку наш эскорт явно состоял из королевских воинов, а Фадж Раванго имел немалый чин, да и к ширландцам здесь, в отличие от Нсебу, еще не привыкли настолько, чтобы не удостоить их и взгляда. Особенно много пересудов вызывали мы с Натали, будучи ширландскими леди, зрелищем совершенно непривычным в любой части Байембе.

Мне стало очень не по себе. Чувствовать себя представительницей своей расы и пола перед всем этим множеством людей оказалось бременем не из легких. Мое платье – дорожная одежда, по ширландским понятиям простая до уныния, созданная для совершенно иного климата в угоду совершенно иным нравам, – казалось здесь чрезмерно сложным и вычурным. Я прекрасно понимала, что лицо мое раскраснелось, взмокло от пота и, скорее всего, обожжено солнцем, несмотря на защиту капора, и что вся я с головы до ног покрыта дорожной пылью. Что и говорить, я выглядела весьма и весьма жалкой представительницей своего народа.

Следуя по главной дороге, мы обогнули подножье холма и вскоре остановились у ворот, построенных в обычной для этих земель манере: глинобитные стены, украшенные яркой плиткой и подпираемые через равные промежутки деревянными стойками, служившими, как я понимаю, опорами и помогавшими забираться наверх, когда облицовка нуждалась в ремонте. Здесь Фадж Раванго о чем-то быстро и неразборчиво переговорил со стражей, тем самым показав, насколько четче и медленнее обычного старался говорить ради меня. После этих переговоров мы снова двинулись вперед и начали подниматься на холм по самому пологому из его склонов.

Здесь Атуйем сделался совершенно иным. Шумные толпы, сквозь которые мы проезжали у подножия холма, сменились безликими стенами, ограждавшими особняки знати. Значение орнаментов из плитки, украшавших эти стены, лежало далеко за пределами моего понимания. У ворот стояли стражники. По мостовой в разные стороны сновали слуги – некоторые несли в занавешенных паланкинах хозяев. Порой за газовыми занавесями я могла разглядеть внутри темные тени, а иногда эти тени, протянув наружу унизанную золотом руку, сдвигали легкую ткань в сторону и откровенно разглядывали нас. Эти взгляды были не такими, как замеченные мной внизу: для знати верхнего города мы были не простыми диковинками, а новыми переменными в политическом уравнении их страны. Каким будет наше влияние – положительным или отрицательным, – еще предстояло выяснить.

Проехав сквозь громадные ворота крепости оба, мы скрылись от оценивающих взглядов, но это принесло с собой и облегчение, и новую тревогу. Мы спешились в парадном дворе и были встречены коленопреклоненными слугами с чашами чистой прохладной воды, чтобы ополоснуть руки и лица. Пока мы совершали омовение, наш эскорт стоял навытяжку, затем, козырнув, рысцой выбежал за ворота.

Солдат сменила пара, насколько я могла судить, слуг высшего ранга – мужчина и женщина.

– Для вас приготовлены комнаты, – сказал наш провожатый. – Эти двое покажут.

Появление двух слуг, хотя можно было обойтись и одним, подсказало, чего следует ожидать.

– То есть, наши комнаты не рядом? – спросила я.

Фадж Раванго кивнул с бесстрастием, по коему можно было судить, что он ожидал этого вопроса, однако счел меня дурой за то, что я задала его вслух.

– Во дворце короля мужчины и женщины не живут вместе.

Мне стало интересно, что бы они делали, будь Джейкоб жив и здесь, со мной. Позволяют ли супружеским парам жить рядом, или мужьям приходится всякий раз призывать жен к себе? Но этот вопрос был не из тех, ради которых я явилась сюда. Вместо этого я сказала:

– Мы намерены проводить большую часть времени вместе. Этого требует наша работа.

– Безусловно, – со всей возможной любезностью отвечал Фадж Раванго. – Во дворце есть общие комнаты и дворы.

Где за нами, конечно же, можно будет наблюдать, отыскивая в наших словах и поступках намеки на непристойное поведение. А я-то надеялась, что все это осталось в Ширландии…

Мы послушно позволили слугам увести себя – мистера Уикера в одну сторону, а нас с Натали в другую. Нашей новой провожатой была пожилая женщина с серо-стальной сединой в волосах, тут же напомнившей мне о ширландских интересах в этом регионе. Она провела нас сквозь целые соты из двориков и колоннад, затем мы, наконец, поднялись по лестнице и оказались в прохладной просторной комнате, отделанной голубой плиткой.

К этому времени усталый мозг уже отказывался иметь дело с чужим языком, но из слов нашей провожатой я сумела понять, что это и есть наша общая с Натали резиденция. По ширландским меркам мебели здесь почти не было: несколько мягких скамей и табуретов, которые можно сложить и убрать, когда в них нет надобности, сундуки для наших вещей, да кровать за газовыми занавесями, уберегавшими спящих от назойливых насекомых, но пропускавшими внутрь прохладный ночной бриз. После корабельной тесноты и тягот долгого плавания все это показалось мне уголком рая на земле.

Пока Натали распоряжалась приготовить ванну, я занялась исследованиями. Один ряд окон, прикрытых тонкими планками на шнурах, был обращен к западу и выходил во двор, судя по кипучей деятельности, отведенный под хозяйственные нужды. Очевидно, покои наши были не из лучших, несмотря на изящные голубые изразцы.

Окна противоположной стороны выходили в еще один из мириадов двориков, из которых состоял дворец. (В самом деле, я не слишком ошиблась, мысленно сравнив его с пчелиными сотами: открытых двориков во дворце было не меньше, чем залов и комнат, и практически все хоть сколько-нибудь существенное происходило в первых. В стране столь жаркой, как Байембе, свежий воздух – не просто удовольствие, но жизненная необходимость.)

Служанка ушла, и Натали со вздохом рухнула на кровать – падать на местные скамьи было бы вовсе не так удобно, как на диван или софу.

– Клянусь, я скажу это только раз, – заметила она, – но, господи милостивый, ну и жара!

(При всем уважении к Натали, которую я люблю как саму себя, это оказалось враньем. Если бы всякий раз, как она жаловалась на жару во время той экспедиции, я выпивала глоток джина, моя печень превратилась бы в фуа-гра.)

Поддавшись соблазну, я села на скамью и расшнуровала ботинки. Прохлада изразцовых плиток оказалась сущим благословением для босых ног.

– До сих пор не могу решить, к добру это все или к худу, – сказала я. – Зачем оба пригласил нас сюда? Чтобы предложить помощь? Или он намерен чинить нам препятствия?

– Зачем ему чинить нам препятствия? – рассудительно возразила Натали. – Не вижу, что он от этого может выиграть, а вот риск настроить против себя наших соотечественников – налицо.

– Зачем? Разногласия с нашими соотечественниками будут, в худшем случае, пустяковыми – сомневаюсь, что кого-нибудь из военных и промышленников так уж заботит судьба наших исследований, и потому оба сможет продемонстрировать, что не позволяет ширландцам помыкать собой, практически ничем не рискуя, – я яростно почесала кожу под пропыленными волосами. – Несомненно одно: он отменно ловко отделил нас от большинства земляков. Возможно, он полагает, что так мы менее опасны.

Взглянув на пыль, налипшую на влажные от пота пальцы, я поморщилась. Натали перевернулась набок и взглянула мне в глаза.

– Но мы ведь совсем не опасны, не так ли?

– Так, – согласилась я. – Не вижу, чем мы могли бы ему угрожать.

Позднее мне еще предстоит вспомнить эти слова – и с изрядной долей иронии.


Глава шестая

Знакомство с олори – Мсье Велюа – Мои взгляды на охоту – Мсье Велюа может оказаться полезным – Ужин в Пойнт-Мириам – Шелухим[3] – Поклонение драконам

Как и говорил Фадж Раванго, во дворце было много общих дворов и комнат, где мы могли общаться с противоположным полом. Но прежде, чем отыскать их, нам пришлось пройти сквозь строй женщин.

Наутро (поужинав в одиночестве и рано отправившись спать накануне) мы с Натали обтерлись влажными губками, переоделись в чистое и отправились вниз на поиски мистера Уикера. Пытаясь следовать в направлении, которое полагали верным, мы оказались во дворе, полном дам, при виде нас немедленно умолкших.

Признаюсь: мы выглядели там потрясающе неуместно. Все остальные во дворе были эриганками, облаченными в накидки из узорчатого хлопка, даже на вид куда более удобные в такую погоду, чем наши корсеты и платья с длинным рукавом. Столь экзотические существа, как пара антиопеек, конечно же, не могли не привлечь внимания. Однако я чувствовала, что дело не только в этом: отныне мы вошли в воды не только межкультурные, но и политические. Мы были не просто иноземными гостьями – мы были, как мне подумалось ранее, новыми переменными в местной политике.

Вскоре стало очевидно, кто из них вправе давать оценку изменениям в местных политических вычислениях. На нас внимательно смотрела женщина, сидевшая на низком табурете в дальнем углу двора – она-то, судя по тому, как держались с ней окружающие, и была здесь главной. Черты ее были из тех, что Фадж Раванго описывал мне, как характерные для мебенье: низкий лоб и округлый подбородок, превращавший ее широкое лицо в почти правильный круг. Подобные лица кажутся дружелюбнее, чем более резкие и угловатые, но плотно сжатые губы и острый, внимательный взгляд подсказывали, что на физиогномику полагаться не стоит.

Повинуясь ее жесту, одна из женщин приблизилась к нам.

– Олори Деньу н’Кпама Валейим приглашает вас побеседовать, – сказала она по-йембийски.

Так я узнала, кто устроил нам западню. «Олори» – титул, который носят младшие жены оба, на ширландский его, пожалуй, можно перевести как «королева-консорт». Положением они ниже старшей жены (или «королевы»), имеющей титул «айяба». Я знала, что правящий оба имеет трех жен, но на этом мои познания и заканчивались. Разжиться информацией о них в Ширландии было нелегко: то немногое, что мне посчастливилось найти, касалось только королевы, Идови н’Гемо Тагви.

Чтобы узнать нечто большее, требовалось действовать. Мы с Натали двинулись к олори, пока она не подняла руку, веля нам остановиться перед нею, шагах в четырех. Она сидела под расшитым бисером балдахином, косы ее были перевиты золотом, под стать тяжкому бремени золотых украшений на запястьях и щиколотках.

Я склонилась перед ней в реверансе, как сделала бы перед королевой Ширландии, надеясь, что до меня здесь бывали другие антиопейки, либо олори самостоятельно узнает в поклоне жест почтения. Едва я и последовавшая моему примеру Натали успели подняться, женщина заговорила:

– Ты здесь одна?

– Нет, олори, – ответила я, надеясь, что не совершу ошибки, обратившись к ней согласно титулу. – Вот моя спутница, мисс Натали Оскотт. Кроме этого, нас сопровождает джентльмен по имени мистер Томас Уикер.

Судя по поджатым губам, мой ответ ее не впечатлил.

– Твое имя. Ты – Изабелла Кэмхерст.

– Да, олори.

Должно быть, мы служили темой для сплетен еще до прибытия.

– Женщины твоего народа принимают родовое имя мужа, так? Значит, этот человек тебе не муж. Ты приехала сюда одна.

Только теперь я поняла, о чем речь.

– Боюсь, мой муж мертв.

Она смерила меня взглядом – по-видимому, в поисках признаков траура или вдовства.

– И его брат не взял тебя в жены?

Вспомнив Мэттью, я едва не расхохоталась в голос.

– Это не в наших обычаях, олори.

Тут мне с запозданием вспомнилось, что в некоторых странах байтисты[4], поклоняющиеся Храму, до сих пор следуют этому обычаю – особенно те, у кого, вдобавок, принято многоженство, но я решила, что владею местным языком не настолько, чтобы заводить разговор на столь сложную тему. Да это было и неважно. В Ширландии такое не принято – этого было довольно.

– М-м-м…

Олори ничем не показала своего отношения к нашим обычаям. Полагаю, она была человеком насквозь политическим – из тех, что никогда не выказывают чувств, если только это не принесет выгоды. Мне она совсем не нравилась, но не скрываются ли за ее сдержанностью некие намерения, которых мне стоит опасаться, я понять не могла.

И тут она задала следующий вопрос, тот самый, который мне задавали десятки – нет, сотни раз в жизни, и неизменно с одним и тем же флёром легкого недоверия:

– Ты здесь ради… драконов?

– Да, – вопрос мог таить в себе все что угодно, но я даже не попыталась скрыть свой энтузиазм. – Мы – ученые… драконознатцы.

На моем йембийском это было ближе всего к ширландскому «натуралисты».

– Но что же здесь изучать? Драконы – не боги и не великие герои. И даже не домашний скот. И не пригодны для войны. Их не обучить ничему полезному. Вы – охотники?

– Боже правый, нет! – вырвалось у меня. – То есть… да, мы с мистером Уикером охотились на драконов. Точнее сказать, охотился он, а я только зарисовывала убитого зверя. Но мы не из тех охотников, о которых, я полагаю, идет речь. Мы не убиваем драконов ради развлечения или трофеев, олори. Мы хотим понять их – их природу, их поведение.

Обычно это наводит собеседников на следующий совершенно непостижимый (для них) вопрос: зачем тратить столько усилий на изучение природы и поведения драконов, если не с целью охоты на них. Но олори Деньу н’Кпама Валейим пришло на ум другое.

– Зарисовывала? Значит, ты – художница?

Вопрос застиг меня врасплох.

– По-видимому, да, – ответила я. – На самом деле я скорее ученый, но рисую и пишу красками. Когда это нужно для работы.

Это очевидно обрадовало олори, хоть я и представить себе не могла, по какой причине. Опустив руки на колени, она удовлетворенно кивнула. Кивок послужил сигналом к окончанию допроса: прочие дамы заговорили, и мы с Натали провели следующие полчаса в приятных (хоть и очень утомительных для ума) разговоров на йембе. Сбежать удалось, лишь сославшись на необходимость отыскать мистера Уикера.

Нас снабдили провожатой, и та провела нас сквозь соты дворца в один из общих дворов. Там, в тени раскидистого дерева, мы нашли мистера Уикера, погруженного в беседу с незнакомым нам человеком.

Я не знала, стоит ли удивляться тому, что его собеседник – антиопеец. Конечно, иностранцы вовсе не сидели взаперти в колониальных кварталах Нсебу, но я не ожидала, что они отыщут нас так быстро. Или это мистер Уикер отыскал его?

Похоже, антиопеец был не из военных. Светловолосый, с рыжеватыми баками, он был одет не в шерстяной мундир, а в свободное, практичное платье из ткани, называемой в Ишнаце «хаки». Его чистая, светлая кожа была покрыта густым бронзовым загаром и изборождена морщинами, хотя на вид ему было не более сорока. Он был подтянут и мускулист, будто атлет, и я представления не имела, кто он такой.

Конечно же, мистер Уикер не оставил меня в неведении. Увидев нас, он поднялся с табурета, а следом за ним поднялся и его собеседник.

– О, миссис Кэмхерст, мисс Оскотт. Рад, что вы смогли присоединиться к нам. Позвольте представить вам мсье Грегуара Велюа.

Ладонь мсье Велюа оказалась жесткой от мозолей, ногти – широкими и тупыми. То была рука рабочего человека. К моему удивлению, когда он заговорил, в его речи зазвучал не тьессинский, а айвершский акцент.

– Мое почтение, миссис Кэмхерст. Рад знакомству, мисс Оскотт. Вашему прибытию предшествовало множество слухов. Вы – вовсе не те, кого я ожидал увидеть.

– Вот как? – ответила я, без видимой причины почувствовав себя слегка уязвленной. Возможно, аудиенция с олори привела меня в дурное расположение духа. – Кого же вы ожидали увидеть?

– Даму куда старше и невзрачнее, – отвечал он с прямотой, присущей, скорее, айвершам, чем тьессинцам. – Я слышал, вы – вдова.

По крайней мере, теперь у меня появилась причина чувствовать себя уязвленной.

– Так и есть, сэр. Но смерть моего мужа никак не может указывать на мой возраст или внешность.

Вместо того, чтобы обидеться, он рассмеялся.

– О, и в самом деле. Но слухи есть слухи, не так ли? Безосновательные предположения лишь ради того, чтобы убить время. Уверен, теперь, когда вы здесь, слухи станут ближе к истине.

Основываясь на жизненном опыте, я искренне надеялась, что не задержусь здесь надолго. Чем иметь дело с людьми в Атуйеме, будь то хоть эриганцы, хоть антиопейцы, я куда охотнее отправилась бы в буш, к драконам.

– А что привело сюда вас, мсье Велюа? Членом одной из ширландских делегаций вы оказаться не можете. К тому же, я узнаю ваш акцент, и он не соответствует тьессинскому обращению «мсье».

– Как и тьессинскому имени. Из тех земель мой отец – он родился в Фонмартре. Знаете этот город? Да, совсем рядом с границей. В юности он эмигрировал и женился на айвершской женщине. И все же я не «герр», а «мсье», так как уже десять лет проживаю в Тьессине и здесь – благодаря щедрости одного тьессинского заказчика.

Я сдвинула брови.

– Вы не ответили на мой вопрос… мсье.

– Мсье Велюа – охотник, – вмешался мистер Уикер.

С запозданием оценив свои слова, я смущенно моргнула: враждебность к нашему антиопейскому собеседнику напомнила мне о моем прежнем поведении в отношении мистера Уикера. Я попыталась смягчить тон.

– Понимаю. Вы здесь для охоты на слонов или на леопардов?

Велюа улыбнулся, как будто наша беседа с самого начала была исключительно дружелюбной.

– Я, миссис Кэмхерст, не пренебрегаю никакой дичью, лишь бы она была как можно опаснее. Какой интерес в охоте без риска? Хаживал я на тигра в Ремате, на медведя в Каатседу, на мамонта в Сиоре. Здесь же я собираюсь поохотиться на слона, леопарда и дракона.

«Вот тебе и дружелюбие», – подумала я.

Зная, что означает напряженность моей осанки, Натали опустила руку мне на плечо. Но это меня не удержало.

– На дракона… Вот как? В таком случае, не могу искренне пожелать вам успеха в этом предприятии. Я не нахожу ничего хорошего в спортивной охоте вообще, а уж тем более – в охоте на драконов. Возможно, вы не осведомлены об этом, сэр – если только не имеете обыкновения читать научные труды, в чем я сомневаюсь, – но во время экспедиции в Выштрану мы…

– Вы открыли траурное поведение среди выштранских горных змеев, – Велюа поджал губы, но тон его почти не утратил прежнего дружелюбия. – Я действительно читаю научные труды, миссис Кэмхерст, когда дело касается крупных животных. Хороший охотник должен знать свою дичь.

– Они – не просто дичь, – сказала я сквозь стиснутые зубы. – Безмерно жаль, что вы готовы убивать их всего лишь ради когтей и клыков.

«Безмерно жаль» было весьма и весьма далеко от того, что я хотела сказать, но ширландская вежливость заставила сдержать язык. Теперь, многие годы спустя, я говорю то, что думаю, без малейших угрызений совести.

Да, это правда: мне и моим спутникам приходилось убивать драконов в ходе исследований, а порой даже в целях исследований. Но еще до того, как у меня возникли сомнения в этой практике, я всей душой ненавидела охоту ради трофеев, считавшуюся в те времена (а в некоторых странах и до сих пор считающуюся) прекрасным проявлением мужской доблести. И ведь как редко подобные люди охотятся на зловредных животных, на самом деле досаждающих простому народу! Если они охотятся на лис, то речь идет о лисах, специально отловленных для этой цели и выпущенных в милый ухоженный парк, а не о тех, что таскают кур у крестьян, живущих за оградой этого парка.

Нет, их дичь – роскошные звери, великолепные цари и царицы диких земель, а охота на них затевается только оттого, что роскошный, величественный трофей куда почетнее, чем серый и невзрачный. Редкий охотник согласится испытать свое мужество, выйдя на гиппопотама – зверя столь же опасного, сколь и забавного на вид. Большинство предпочтет обладателей шкур или кож, которыми можно похвастать впоследствии. Убийство животных только ради того, чтобы украсить трофеем свой кабинет, мне глубоко отвратительно, и я не в силах сдержать отвращение к тем, кто участвует в подобных развлечениях.

И отвращение это удваивается, когда добычей охотника становится дракон: ведь, как известно всему миру, я – их преданная поклонница и защитница.

Но Велюа мое неодобрение, судя по всему, нимало не тревожило. Да и с чего бы? Чем могла помешать ему моя бессильная ярость?

– Да, клыки и когти – трофеи ценные, но отнюдь не единственные. Мне приходилось не только убивать животных, но и ловить их живьем – однажды даже дракона. Кстати, вы и сами могли его видеть.

– Какого дракона? – спросила я. Вопрос прозвучал довольно резко, так как в мыслях моих начали зарождаться ужасные подозрения.

– Мулинского болотного змея, – ответил он. – Добыл его недалеко от побережья – единственные безопасные места, и то лишь относительно. Карлик, уродец – однако сумел доехать до зверинца в Фальчестере.

Говоря, он наблюдал за мной, и я не смогла скрыть своей реакции. Я в самом деле видела этого дракона вместе с двумя прочими карликами, в тот самый день, когда познакомилась с мужем. Если бы не эти драконы, я могла бы никогда не выйти замуж за Джейкоба, со всеми дурными и добрыми последствиями, какие повлек бы за собою такой поворот. И одна мысль о том, что я обязана хоть крупицей своего счастья человеку наподобие Велюа, привела меня в бешенство.

А он, как ни в чем не бывало, добавил:

– Надеюсь попробовать снова – в джунглях или в саванне. На взрослого, полноценного дракона покупателя найти труднее: их слишком тяжело содержать в неволе. Но все же главное здесь – интерес.

С моей стороны было бы лицемерием желать ему удачи в этой затее. Но столь же лицемерным было бы и обвинять его, помня о наслаждении, испытанном при виде тех плененных драконов. В конце концов я просто стиснула зубы и предоставила продолжать беседу другим.

К несчастью, как выяснилось в дальнейшем разговоре, мистер Уикер успел условиться с кровожадным мсье Велюа о том, что все мы сегодня же встретимся с ним за ужином. Велюа был в хороших отношениях с множеством людей из Пойнт-Мириам, служившего не только оборонительным укреплением, но и резиденцией колониальных властей Нсебу. Учитывая, что в королевском дворце мы еще не освоились и не привыкли к его жизненному ритму, а оба, сам же пригласивший нас в гости, до сих пор не удостоил нас вниманием, самым разумным было принять приглашение. Однако мне эта идея пришлась не по вкусу, и я от души жалела, что не могу найти приемлемого повода уклониться.

Мало этого – наши планы быстро расширились от одного-единственного ужина до целого дня в обществе этого человека. Перед возвращением в Нсебу нам предстоял осмотр нижней части Атуйема. Вскоре мы покинули пределы дворца, по пути Натали завела с Велюа светскую беседу, а я ухватила мистера Уикера за рукав и оттащила назад, чтобы больше никто не мог слышать моего шепота.

– Как вы могли навязать нам общество подобного субъекта? – прошипела я, испепеляя взглядом широкую спину мсье Велюа. – Да еще без предупреждения? Вы ведь прекрасно знаете мое мнение на этот счет.

Мистер Уикер раздраженно высвободил рукав из моей хватки.

– Я сделал это потому, что он может оказаться для нас полезным. Или вы предпочли бы снова убивать драконов ради наших исследований?

Пройдя под аркой каких-то незнакомых ворот, мы вышли на улицу, где мостовая содержалась не в таком порядке, как на предыдущей. Слушая мистера Уикера, я споткнулась о выступающий камень. Планируя экспедицию, мы с самого начала договорились, что одной из ее задач будет испытание процесса, разработанного Росси, на кости эриганских драконов, дабы установить, годится его процесс только для сохранения кости выштранских горных змеев или подходит для более широкого круга видов. И для этой цели нам действительно требовался убитый дракон.

– То есть… – теперь я взглянула на спину мсье Велюа совсем иначе. – Вы собираетесь прибрать к рукам его добычу?

– Как только он получит свои трофеи, у него не останется причин отказать нам в остальном. А мы можем сказать ему, что собираемся снять с костей гипсовые слепки. Вполне резонное объяснение.

До разработки метода консервации гипсовые слепки были единственным средством сохранить кости драконов для изучения. Способ был не слишком хорош: залитые гипсом, драконьи кости распадались еще быстрее обычного, однако Элии Парадиньо удалось несколько улучшить методику. Мистер Уикер был совершенно прав: такое прикрытие было безупречным.

И все же я не сдержала вздоха.

– Тогда придется терпеть его общество. Однако… Если даже оставить в стороне его хобби, не нравится мне этот человек.

– Никто не требует от вас выйти за него замуж, миссис Кэмхерст.

Прошло три года, и скорбь по Джейкобу более не представляла собой открытой раны (или так я полагала), но в тот момент я была утомлена, зла на мсье Велюа и, самое главное, снова находилась в экспедиции для изучения драконов. Конечно, Байембе безмерно отличалась от Выштраны, но факт оставался фактом: подобная экспедиция привела к гибели Джейкоба.

На сей раз я не споткнулась, а просто остановилась, как вкопанная. Всего на миг – я тут же велела ногам двигаться дальше, – но этого оказалось достаточно, чтоб мистер Уикер осознал свою ошибку. Он тоже остановился и повернулся ко мне лицом, отчего и мне снова пришлось остановиться.

– Простите, – сказал он, и, думаю, в эту минуту его лицо покраснело не только от жары. – Я… я вовсе не имел цели сделать вам больно. Я хотел пошутить, но пошутил, не подумав. Прошу вас, простите.

Я совершенно некстати задумалась о том, сколь долго еще должна продержаться относительная гармония наших отношений, прежде чем я перестану размышлять о том, как то же самое выглядело бы во времена их начала. Но, чтобы эта гармония продолжалась и далее, не следовало сидеть сложа руки – то есть стоять посреди улицы, размышляя о подобных вещах, в то время как извинения мистера Уикера остаются без ответа.

– Прощаю, – сказала я. – Я вовсе не в обиде. Просто… думаю, вы понимаете.

Конечно, все это привлекло внимание наших спутников: им пришлось остановиться впереди, дожидаясь нас.

– Все в порядке? – окликнул нас мсье Велюа.

– Да, вполне, – отозвалась я и ободряюще улыбнулась мистеру Уикеру, прежде чем вновь присоединиться к остальным.

* * *

Ужин в Пойнт-Мириам странным образом сбивал с толку. Жара и запахи, витавшие в воздухе, безусловно, были эриганскими, но дом, где мы ужинали, был выстроен согласно стандартам моего народа. Стол был накрыт так, точно стоял в загородном доме какой-нибудь ширландской леди, а перед ужином мы наслаждались закусками в гостиной, которая вполне могла бы оказаться крохотным уголком Ширландии, пересаженным в иноземную почву. Возможно, предполагалось, что это должно подбодрять новоприбывших, но в результате ужин вышел изнурительно душным: наша архитектура совсем не подходит для местного климата.

Состав гостей оказался столь же несбалансированным, как и за ужином-западней, устроенным лордом Хилфордом. Дам за столом присутствовало всего три: я, Натали и замужняя леди из Уэйна по имени Эрин Энн Кервин, пришедшая с мужем.

– Какое облегчение – снова оказаться в женской компании, – сказала она после того, как нас представили. Ее акцент был очень похож на акцент мистера Уикера, но ярче выражен. Уэйн, расположенный к северу от Нидди, – самый обособленный из крупных ширландских островов. Он остается обособленным и в наше время, а уж в прошлом был изолирован от остальных намного сильнее.

– То есть среди йембе вам компании не найти? – спросила я.

Пожалуй, ответ этот был не из самых учтивых, но миссис Кервин ничуть не обиделась.

– О, с ними я провожу большую часть времени, но это ведь не отдых, а работа.

Несмотря на то, что и сама приехала в Эригу для работы, я полагала, что миссис Кервин здесь – просто в придачу к мужу, род занятий коего пока оставался для меня неизвестным. Смущение сковало мой язык, и обязанность продолжать беседу пала на Натали.

– Что же это за работа? – спросила она.

– Мы – шелухим, – ответила миссис Кервин.

Если смущение сковало мой язык, то изумление освободило его от оков.

– Что? Вы хотите сказать, что обращаете в новую веру… йембе?

– Именно этим мы и занимаемся, – подтвердила миссис Кервин. Если ее теплая улыбка и сделалась несколько холодней, то винить в этом следовало не ее. – Мы принесли на эту землю священный огонь Храма, и будем нести его всем народам. Уже немало людей предпочли стать избранниками господа и следовать его заповедям. Уверена, их число будет только расти.

Мне вовсе не стоило так удивляться. Шелухим странствовали по всему свету с тех пор, как люди изобрели корабли, достаточно надежные, чтоб не тонуть в океане. Дело было лишь в том, что мне ни разу прежде не доводилось с ними сталкиваться. В Ширландии имелось несколько шелухим-байтистов, тщетно пытавшихся обратить магистриан в старую веру, а основные силы проповедников обоих новых, магистрианских толков были направлены на те страны, где сегулизм издревле не претерпел никаких изменений.

Уроженка Уэйна, миссис Кервин и сама почти наверняка исповедовала культ Храма. Магистрианские реформы, проведенные в Ширландии, никогда не проникали на этот остров слишком глубоко. Мне довелось иметь дело с ее единоверцами в Выштране, но их простонародная теология не доходила до обращения в свою веру других. И ни одному из магистрианских шелухим еще не пришло в голову обращать в свою веру выштранцев.

Однако Эрига была землей язычников – то есть, учитывая ширландское присутствие, первоочередной территорией для подобных усилий, и потому во встрече с миссис Кервин и ей подобными не было ничего неожиданного.

– Эригане поклоняются своим предкам, не так ли? – спросила Натали. В ходе подготовки к экспедиции обе мы много читали, но мало что из прочитанного было посвящено вопросам религии.

– Да, вместе с идолами, олицетворяющими природные стихии, – чопорно ответила миссис Кервин. – У них нет никаких священных писаний, и, конечно же, тем немногим заветам, которым они следуют, они следуют только волею случая.

Знай я больше об эриганской религии, могла бы указать ей на то, что у них нет священных писаний нашего сорта. Но в то время я ничего не смыслила в подобных материях, и к тому же была поглощена мыслями о другом.

– Вам приходилось спускаться в болота?

– Вы хотите сказать, в Мулин? – на лице миссис Кервин отразился ужас. – Конечно, нет! Мы не прожили бы там и двух дней. Дикие звери, лихорадки, не говоря уж о туземцах…

– Как я понимаю, они не рады гостям?

– У них с одной стороны иквунде, а с другой – йембе, – вмешался мсье Велюа, услышавший наш разговор. – Да еще саталу только и ждут удобного случая подгрести Байембе под себя. Хотя, кто знает, насколько мулинцы об этом осведомлены? Они от случая к случаю торгуют с крестьянами из приграничных деревень – меняют слоновую кость на еду и тому подобное. Но те, кто углубляется в болота, назад не возвращаются.

Мне очень хотелось убраться от Велюа подальше, но он явно кое-что знал об этом регионе, и я не могла упускать шанс спросить:

– О мулинцах рассказывают, будто они поклоняются драконам, как некогда дракониане.

К этой минуте вокруг нас собралось немало слушателей. К нам присоединился не только мистер Уикер, но и сэр Адам Таруин-Баннитот (в то время – губернатор колонии Нсебу), и еще один человек – судя по строгому платью и уэйнскому выговору, мистер Кервин.

– По-видимому, – сказал этот последний, – вы читали труд Ива де Мошере?

Выражение лица мсье Велюа свидетельствовало, что и он читал этот труд.

– Да, – ответила я, – хоть он и написан двести лет назад, и не все, что Ив де Мошере изложил на бумаге, подтверждено фактами. Однако сведений там достаточно, чтоб заинтриговать пытливый ум, вы не находите? Драконы редко терпят рядом с собою человека, а мулинские болотные змеи отнюдь не самая дружелюбная их разновидность. Если мулинцы действительно поклоняются им, то как? На расстоянии? Или, может, умеют частично приручать их, как якобы делали дракониане?

– С драконианами у них нет ничего общего, – сказал мистер Кервин, отмахнувшись от моего предположения. – Та древняя цивилизация… ведь это же была цивилизация! Они воздвигли огромные храмы, правили территориями во многих частях света, у них было развито искусство. Мулинцы же стучат в барабаны и бегают голышом. Может, они и поклоняются драконам, но нет никаких причин полагать, будто их манера поклонения хоть чем-то схожа с религией дракониан.

– И все же это было бы ближе к драконианской религии, чем любой другой из имеющихся перед нами примеров, – заметила я. – Разве этнографы не делают выводов о прошлом по аналогии с современными данными? Мы вполне можем многое узнать от мулинцев, каковы бы ни были их музыкальные традиции и предпочтения в одежде.

Все это я говорила с апломбом молодой женщины, уверенной, будто ее опыта натуралистки и бессистемных познаний во всем остальном более чем достаточно для разглагольствований на темы, о которых она не имеет ни малейшего понятия. На самом деле подобные сопоставления далеко не так просты и надежны, как я пыталась утверждать в тот вечер, но верно также и то, что никто из слушателей не знал о них больше, чем я – скорее, гораздо меньше. Таким образом, усомниться в моих утверждениях было некому.

Дабы те, кто удивится моему неожиданному интересу к драконианам, от чьего наследия я так явно отмахнулась в предыдущем томе, не подумали, что в последующие годы мое мнение на их счет так сильно изменилось, оговорюсь. Мне и в то время не было никакого дела до развалин драконианских храмов и образчиков традиционного искусства. Мой интерес принадлежит живым существам, а не мертвым цивилизациям. Но, как я и сказала мистеру Кервину, дракониане якобы умели приручать драконов. Вот это действительно представляло для меня огромный интерес, и если верования мулинцев могли пролить на эту загадку хоть какой-то свет, то и они попадали в сферу моего внимания.

Конечно, с этим имелась небольшая проблема: Зеленый Ад был одним из самых опасных регионов на свете. Но в тот вечер мой интерес еще был чисто академическим: целью поездки в Байембе было изучение драконов местных безводных степей. Мулинские болотные змеи были лишь второстепенной ноткой, примерно так же, как для рыболова – наживка по сравнению с рыбой.

– Я бы на вашем месте, – сказал сэр Адам, – не тратил на мулинцев времени и сил. Что бы вы ни могли узнать от них о драконах, это не стоит такого риска. Что же касается изучения людей… Пфе! Там же болота – дикая глушь во всех смыслах этого слова.

– Дикая глушь, в данный момент защищающая эту страну, не так ли? – заметила я.

Сэр Адам пожал плечами.

– Пока что – да.

Последовавшая за этим недолгая пауза была прервана тревожным кашлем сэра Адама и слишком громкой и поспешной оговоркой:

– В любом случае, без позволения оба в болота вам не попасть. А он не позволит.

Как известно, заманчивее всего на свете то, что запрещено.

– Отчего же? – спросила я. – И вообще, отчего мне требуется для этого его позволение? Ведь Мулин – независимое государство, не так ли?

Мистер Кервин пробурчал нечто в том смысле, что этой гнилой трясине вряд ли пристало называться государством, но мое внимание было устремлено к сэру Адаму.

– В такие времена, – сказал тот, – когда иквунде чинят препятствия нашей работе на реках, за границами нужен глаз да глаз.

Удовлетворительным ответом это служить не могло, но по горячим следам случайной обмолвки я больше не смогла вытянуть из него ничего. Сэр Адам излишне увлекся предписанной докторами микстурой из джина с тоником, при помощи коей все мы спасались от малярии, и сказал то, чего говорить не следовало. Отчего Зеленый Ад мог бы перестать служить защитой Байембе? Уж не намерены ли мулинцы переметнуться на другую сторону, заключив союз с Иквунде?

Этого я не знала, и все же случайная обмолвка сэра Адама меня насторожила. Мне хотелось только одного – изучать драконов, но для этого вначале следовало разобраться с людьми, и я не на шутку опасалась, что они могут оказаться опаснее, чем все тропические лихорадки, вместе взятые.


Глава седьмая

О некоем табу – «Агбан» – Галинке – Вопросы генеалогии – Ко мне присоединяется Натали – Мсье Велюа приносит пользу

Должна предупредить читателей-мужчин: сейчас речь пойдет о том, что может их немало покоробить, поскольку эта тема для мужского пола – табу.

Проснувшись поутру несколько дней спустя, я обнаружила на простынях следы крови и с досадой прищелкнула языком. Занятая делами, я не считала дни с надлежащим вниманием, и, кроме того, мой менструальный цикл никогда не отличался регулярностью. Но неудобство, как мне казалось в тот момент, было не из крупных. Смочив тряпку, я начисто обтерлась, переоделась в чистую сорочку и вызвала служанку.

Когда та вошла, я указала на испачканные простыни, тряпку, которой обтиралась, и рубашку, чтобы она отнесла их в стирку.

– И еще мне понадобится ветошь, – добавила я в блаженном неведении о том, что во многих частях света используют вовсе не ветошь, а иные, куда менее удобные альтернативы.

(Кстати, должна предупредить юных леди, желающих последовать по моим стопам: эта обременительная особенность нашего пола – один из самых неприятных аспектов в жизни дамы-искательницы приключений. Если только вы не ухитритесь приостановить месячные циклы путем беременности – что, безусловно, повлечет за собой свои ограничения – или при помощи интенсивных физических нагрузок и лишений, с ними придется справляться во многих ситуациях, далеких от идеальных. Включая и такие, в которых запах свежей крови определенно опасен для жизни.)

Возвращаясь к нашему повествованию: при виде пятен крови глаза служанки едва не вылезли на лоб, и она стрелой вылетела из комнаты, прежде чем мне удалось закончить фразу. С такой поспешностью, что забыла прихватить грязное белье. Я вздохнула, не понимая, в чем дело: в моем ли недостаточном знании языка, или служанка, девчонка, не достигшая зрелости – просто набитая дура, перепугавшаяся вида крови. «Что ж, – подумала я, – если на то пошло, на ветошь можно пустить остатки грязной сорочки».

Однако девчонка с той же поспешностью вернулась в компании куда более пожилой женщины, которая и собрала грязные простыни вместе со всем остальным. Девчонка же приблизилась ко мне, положила на скамью халат из некрашеного полотна и стыдливым жестом показала, что мне следует надеть его.

Между тем, ветоши они не принесли.

– Спасибо, – сказала я, – но у меня есть своя одежда. Мне нужно только что-нибудь, чтобы остановить кровотечение.

Старая женщина – судя по всему, давно миновавшая детородный возраст – сказала:

– Надень это. Лебуйя отведет тебя в агбан.

Это слово мне еще не встречалось – ни в моих домашних штудиях, ни за время, проведенное здесь.

– В агбан? – переспросила я.

Она указала на испачканные вещи.

– Пока не очистишься.

Поначалу мне подумалось, что она имеет в виду ванную. Но слово, означавшее ванную, я знала – именно туда отправилась Натали, пока я, не спеша, просыпалась. К тому же, если речь шла об этом, отчего она не сказала: «туда, где ты сможешь вымыться»?

– И надолго ли? – спросила я, охваченная подозрениями.

Она посмотрела на меня так, будто я была такой же юной и невежественной, как Лебуйя, девчонкой, не знавшей самих основ женской природы.

– Семь дней.

Я покачнулась. Речь шла не о крови на моей коже, она хотела сказать, что я «нечиста». Благодаря непринужденности магистрианских традиций, в Ширландии этот вопрос не составлял особых забот, и, хотя я сталкивалась с его отголосками среди храмовников-выштранцев, там многие тонкости их религиозной доктрины сводились на нет в угоду прозе жизни. Друштаневские женщины просто не могли позволить себе сидеть взаперти все то время, пока «нечисты».

Но столкнуться со свидетельством успеха Кервинов здесь, во дворце самого оба, я никак не ожидала.

– Я и не думала, что вы – байтисты, – удивленно заметила я.

Старуха нахмурилась.

– Что такое «байтисты»? Ты нечиста, тебе нельзя оставаться здесь: ты можешь осквернить других. Иди с Лебуйей. Она проводит.

Нет, дело было не в стараниях шелухим. Уж если бы весь правящий класс Байембе дружно обратился в сегулизм, я бы наверняка услышала об этом. Скорее, такова была обычная практика. Но я, как и друштаневки, не могла позволить себе терять даром целую неделю жизни! (Или, по крайней мере, не желала – думаю, это будет точнее, хоть и пришло мне в голову задним числом.) Я уперла руки в бедра, приняла осанку образцовой ширландской леди (взяв за образец Джудит и мать) и сказала:

– Вздор. В таком состоянии я оказываюсь каждый месяц, начиная с двенадцати лет, и ни разу никого не осквернила.

Старуха сделала жест, вероятно, призванный отвратить зло, и ответила:

– Тогда оба бросит тебя в Зеленый Ад – если не велит казнить за колдовство.

С этим она собрала грязное белье в узел и ушла.

Стоило мне взглянуть на Лебуйю, которая тут же отвела глаза – и уверенность в том, что оба не сделает ничего подобного, тут же увяла. Лебуйя избегала смотреть мне в глаза, так же, как и касаться меня – вместо того, чтобы подать халат мне в руки, положила его на скамью, а забрать грязное белье привела вышедшую из детородного возраста старуху. Возможно, намеки, которые я увидела в этом, и были плодом моих собственных фантазий, но я не сомневалась, что определенный смысл во всех этих действиях есть. Покарает меня оба или нет, работать как обычно я не смогу: еще до ленча весь дворец будет знать, что я нечиста и оскверняю все на своем пути. И последствия повредят нам куда больше, чем неделя вынужденного безделья.

Остановись мы в нашем отеле в Нсебу, а еще лучше – среди ширландцев в Пойнт-Мириам, этих препон можно было бы избежать. От того, что вместо этого мы поселились в королевском дворце, пользы до сих пор не наблюдалось никакой, и потому я облачилась в принесенный халат с нешуточным раздражением. Халат оказался одеянием совершенно бесформенным, свисавшим до самого пола, с такими длинными рукавами, что в них можно было спрятать ладони, и даже с капюшоном, чтобы прикрыть мое нечистое лицо. Лебуйя извлекла из складок одежды пару грубых сандалий и поставила их на пол передо мной. Интересно, придет ли сюда после моего ухода кто-нибудь с тем, чтобы очистить комнату? Вероятнее всего, да.

В этот момент вернулась Натали, и, к счастью, мне не пришлось настаивать на том, что, чиста я или нет, я никуда не пойду, не переговорив с ней. Услышав мои объяснения, она высоко подняла брови, а когда я закончила рассказ, вздохнула.

– Если только для незамужних у них не делают исключений – что вряд ли, я займу твое место в этом «агбане» как раз когда ты будешь готова выйти. И как мы с тобой сможем хоть что-нибудь довести до конца, если будем сидеть взаперти по неделе из каждых четырех?

Может, и не так много – как я уже говорила, мои циклы никогда не отличались регулярностью – но, следуя за Лебуйей, я призадумалась. Подобных ограничений можно было избежать, надолго отправившись в буш, но даже там нам не обойтись без помощи носильщиков. Что, если они взбунтуются против служения нечистым женщинам? Возможно, в доках нам удалось бы нанять иностранцев, но они не знали буш так, как знали его местные, а недостаток опыта в этом направлении мог оказаться крайне опасным.

Края капюшона ограничивали поле зрения, и я не могла как следует разглядеть наш путь, но он был не из тех, которыми мне доводилось ходить прежде. Мы вышли с женской половины – по-видимому, с черного хода, миновали невысокую стену, не покинув дворец, но оказавшись в некоей новой его области, и, наконец, подошли к скромному зданию, почти не отличавшемуся с виду от обычного дома.

Я не нуждалась в указующей руке Лебуйи, чтобы понять, куда идти. Очевидно, это и был «агбан» – тюрьма для менструирующих женщин. И мне предстоит провести здесь семь дней? Следовало взять с собой блокноты – конечно, при условии, что от этого они не будут необратимо осквернены.

Вздохнув, я не слишком-то искренне поблагодарила Лебуйю и вошла внутрь.

Интерьер оказался довольно милым и совсем не похожим на тюрьму. В конце концов, здесь проводили одну неделю из каждых четырех придворные дамы – по-видимому, у служанок был свой агбан где-то в другом месте, так как в этом ни я, ни Натали не наблюдали их ни разу. В передней имелись скамьи и крючки на стенах. На одном из крючков висел такой же халат, как у меня, а под ним, на полу, стояла пара сандалий. Я приняла это за знак, что могу оставить здесь и свою одежду. Освободившись от халата, я двинулась вперед и вышла в небольшой дворик, где на ковре под деревом лежала, читая книгу, еще одна женщина, примерно моих лет.

Услышав мои шаги, она подняла взгляд и с легким удивлением улыбнулась.

– Я не видела тебя раньше. Должно быть, ты – одна из новых гостей, приехавших изучать драконов.

– Изабелла Кэмхерст, – представилась я. – Боюсь, о вас я знаю еще меньше.

Женщина отложила книгу, поднялась и коснулась ладонью сердца в знак приветствия.

– Галинке н’Орофиро Дара. Я рада твоему приходу. Как ни приятно иметь время для чтения, но через день-другой в одиночестве становится скучно.

– Значит, нам разрешается брать с собой вещи? – спросила я, указав на ее книгу. – Я опасалась, что мои рабочие заметки сожгут, если я возьму их сюда.

– Нет, нет, – рассмеялась Галинке. – Без развлечений мы все давно сошли бы здесь с ума! Но зачем же работать, когда можно отдохнуть?

Присоединившись к ней под деревом, я выяснила, что для йембиек и женщин прочих эриганских народов, среди которых принят этот обычай, подобная изоляция – вовсе не заточение, а скорее нечто наподобие праздника. В остальные три недели месяца они были обязаны заниматься различными работами – конечно, не гнуть спину в поле, как крестьянки, но ткать, ухаживать за детьми и выполнять прочие обязанности, достойные высокородных дам. А вот во время «нечистоты» в агбане им позволялось наслаждаться полным бездельем. (А кроме этого – и отдыхом от мужей, что для некоторых из них было еще более ценно.)

Сама Галинке оказалась незамужней.

– Пока, – со вздохом прибавила она. – Брат подыщет мне пару, но с этим придется подождать, на случай, если возникнет необходимость отдать меня в жены манса.

– Манса? – переспросила я в уверенности, что не сумела понять йембийской фразы. Титул «манса» носил правитель Талу.

Галинке кивнула.

– Он берет по одной жене от каждого из покоренных народов, как делали и наши предки, когда Байембе была молода. Даже сейчас у брата есть жены из мебенье и сагао, чтобы этим народам не было обидно.

Будь она ширландкой, я ни за что не допустила бы подобной оплошности. Мы ведем род по линии отца и таким же образом передаем фамилии. То же самое принято у саталу и в других сообществах во многих частях света. Но среди йембе и других народов этой страны принята матрилинейность: человек принадлежит к роду матери, а не отца, и, таким образом, мужчинам наследуют сыновья их сестер.

Родовым именем Галинке было Орофиро Дара, означавшее, что она происходит из ветви Орофиро рода Дара, как до нее – ее мать. Мать же ее, очевидно, была младшей женой человека, женатого на матери правящего оба Байембе (по родовому имени – Румеме Гбори), и Галинке приходилась ему ни больше ни меньше, как единокровной сестрой[5]!

(Я говорю «очевидно», словно понимание пришло ко мне в виде этакого изящного моментального озарения. Но нет: я просидела с разинутым ртом не меньше минуты, пытаясь постичь умом эту систему родства и наследования, совершенно чуждую моему образу мыслей.)

– Но, – заговорила я, все еще силясь разобраться в подтексте, – если ты станешь женой манса, разве это не будет означать, что твои дети получат право претендовать на Байембе?

Вражда Байембе и Талу была из давних – столь же древней и непримиримой, как между Тьессином и Айверхаймом, а в последние десятилетия только ухудшилась. Антиопейское влияние на севере Эриги вдохновило несколько эриганских королевств объединиться против Байембе, однако их Союз быстро превратился в нечто, куда больше похожее на империю из ряда зависимых государств под рукой талусского манса.

Со временем Союз начал угрожать соседям, подталкивая их к присоединению – подход не столь насильственный, как тот, к которому прибегала Иквунде, но все же не слишком привлекательный. Возможностью претендовать на байембийский трон манса не замедлил бы воспользоваться – тактика была как раз в его духе, и я сомневалась, что оба настолько глуп, чтобы допустить это.

– Но как они смогут претендовать на трон? – ответила Галинке, вежливо смутившись таким невежественным вопросом. – Я не Румеме Гбори. Унаследовать трон могут только сыновья нашей сестры Нсами.

Очевидно, Нсами была родной сестрой оба. Дайте мне драконов в любой момент, и я разберусь в их обычаях куда лучше, чем в обычаях собственных собратьев-людей. Мы слишком, слишком усложняем свой мир.

– Но я думала, твой брат ненавидит талусского правителя, – сказала я, и тут же моргнула. – Прости. Это уже превращается в сплетни, и не мое дело говорить о подобных вещах.

Но Галинке только отмахнулась от моих извинений.

– А о чем еще здесь говорить, если не о политике? Ты права. Но мудрый правитель должен быть готов сделать все, что необходимо для блага его народа. Даже отдать сестру за того, кого ненавидит.

Или призвать на помощь в защите своей страны иноземных солдат… Но на сей раз я внимательнее следила за языком и не сказала этого вслух. Однако вся суть альянса Байембе с Ширландией состояла в том, чтобы эта страна не уступила давлению Талу только затем, чтобы защититься от Иквунде. Если оба держал Галинке в резерве, это значило, что он не слишком уверен в нашей помощи… а может, и не слишком рад ей.

Похоже, Галинке относилась к возможности быть отданной в жены врагу совершенно равнодушно. Мне бы на ее месте такое не удалось. Я сообщила ей об этом. В ответ она лишь философски пожала плечами.

– Такие сделки обычны. Может, не для саталу, но для остальных – да. Чтобы породнить одну линию с другой. Я всю жизнь знала, что меня сосватают по уговору.

Я подавила порыв рассказать, как помогла Натали бежать из Ширландии, чтобы увильнуть от любого замужества вообще.

– Надеюсь, старания наших солдат избавят вас хотя бы от этой участи, – сказала я вместо этого. – По слухам, Иквунде стягивает силы к рекам, а это значит, что у нас очень скоро может появиться шанс доказать свою полезность.

Это было сказано не только ради поддержания беседы, но и для пробы, и, думаю, Галинке это поняла. Ее полные губы дрогнули в намеке на улыбку.

– Иквунде никогда надолго не успокаиваются, – ответила она. – Как только переварят проглоченное, тут же начинают искать новый кусок.

Значит, ей, в отличие от Фаджа Раванго, было позволено говорить со мной о политике. Я тут же воспользовалась этим.

– Счастье, что с юга вас защищает Мулин. Я слышала, те, кто осмелится пересечь границу болот, никогда не возвращаются назад. Поэтому оба и запрещает путешествовать туда? Чтобы уберечь свой народ от мулинцев?

Галинке рассмеялась.

– Ну, для начала, туда никто и не стремится – разве что охотники время от времени. Но в эти тревожные времена брат должен как следует присматривать за границами, пока мы не сможем выстроить лучшую оборону.

Пока что мы выстроили для обороны Байембе только Пойнт-Мириам. Может, планируется еще один форт? Или даже не один, а целая линия фортов вдоль границ? Но спросить об этом возможности не представилось: служанка принесла еду, и за столом Галинке так ловко повернула беседу в другое русло, что я заметила это только несколько часов спустя.

За четыре дня, проведенных в агбане с Галинке, я успела довольно близко познакомиться с ней, и знакомство оказалось приятным. К разговорам об Иквунде мы больше не возвращались, но из наших бесед я узнала о политике Байембе великое множество нового. Все это я впитывала больше из чувства долга, чем по каким-то иным причинам. Галинке, похоже, смотрела на такие вещи, как на увлекательные интеллектуальные головоломки, но я была не в силах найти в них то же удовольствие. Я просто была по-другому воспитана и искренне благодарила судьбу за свою свободу.

Теперь, вспоминая эти беседы, я думаю: может, Галинке было не только разрешено, но и приказано обсуждать со мной вопросы политики? Время, проведенное с ней, определенно, изменило мои взгляды на союз Ширландии и Байембе, до тех пор формировавшиеся лишь под влиянием фальчестерских газет. Газетчики много писали об открываемых этим союзом блестящих экономических перспективах и крайне неодобрительно отзывались о разбойничьих намерениях соседей Байембе, от которых мы благородно защищали их.

В целом эта картина была верна, но в ней не хватало кое-каких нюансов. После знакомства с Галинке я начала понимать неравную суть этого «союза» (отчего и беру это слово в кавычки) и смогла оценить, насколько его экономические перспективы склонялись в пользу Ширландии. Конечно, она говорила обиняками: ни словом не обмолвилась она о том, насколько ее единокровному брату не нравится зависимое положение Байембе, унаследованное им от предшественника, последнего оба из предыдущей королевской династии (и не слишком компетентного правителя). Ни слова не проронила она и о планах нашего правительства, хотя они, думаю, были ей известны. Не упомянула она даже о том, что агрессивные действия Иквунде и Талусского союза были вызваны желанием накопить сил для противодействия антиопейскому влиянию – хотя об этом она, пожалуй, не задумывалась: оба эти государства для нее были врагами, и она была не склонна рассматривать их поведение с точки зрения терпимости. Галинке просто говорила – в деликатной, ненавязчивой манере прекрасно вышколенной придворной дамы, и мало-помалу корабль моей мысли лег на новый курс.

Несмотря на все проистекшие из этого неприятности, я благодарна ей – вне зависимости от того, выполняла она приказ брата или нет. Не заложи она в мою голову этого фундамента, я могла бы не уловить значимости всего того, что обнаружила позже, и тогда история пошла бы совсем другим путем.

* * *

Два оставшихся дня после ухода Галинке я делила агбан еще с тремя незнакомыми женщинами. С ними у нас состоялись несколько учтивых, но совершенно неинтересных бесед, а остальное время я посвятила работе. Безделье могло бы оказаться приятным, будь я до заточения ужасно занята, но к тому времени, как на седьмой его день в агбане появилась Натали, я была более чем готова вернуться к делам.

– Мистер Уикер не слишком обрадовался, услышав, куда ты пропала, – с кривой улыбкой сказала она. – И обрадовался еще меньше, осознав, что это будет повторяться регулярно.

Появление Натали совпало со временем ленча, и она присоединилась ко мне за скромным, но питательным блюдом, считающимся в Байембе подходящим для нечистых женщин – яйцами с фуфу (тестообразная масса, приготовленная из ямса).

– Думается мне, мистер Уикер был вообще не рад обсуждать эту тему, – заметила я. Он был неженат, и потому еще никогда не испытывал необходимости принимать во внимание этот аспект женской жизни. – Я увижусь с ним завтра, прямо с утра. Что произошло, пока я томилась здесь?

– В плане работы – почти ничего. Я завела новые знакомства среди придворных дам, а мистер Уикер проводит большую часть времени в Пойнт-Мириам, за разговорами с расквартированными там королевскими инженерами. Они ведут топографические съемки местности, и это может пригодиться нам при поиске драконов – хотя их цель, конечно, в другом. Они планируют строительство железной дороги, а еще – плотины где-то на западе, если удастся заставить иквунде отступить. Ты слышала? Оказывается, у нас разработали турбину, использующую течение воды, чтоб генерировать энергию! Вроде водяного колеса, но намного эффективнее.

– Так кто же из вас беседует с инженерами? – рассмеялась я.

Натали сконфуженно кивнула.

– С ними мне есть о чем поговорить, в отличие от придворных дам.

Учитывая, что королевские инженеры – подразделение, ответственное за постройку и (или) уничтожение всего, что армии требуется построить или уничтожить, я не на шутку сомневалась, что они привыкли к юным леди, расспрашивающим их об их работе.

– А что мсье Велюа? – спросила я. – Он еще в Атуйеме?

– Да, но вскоре намерен отправиться на охоту.

Именно это мне и хотелось услышать. На следующее утро я предстала перед старой жрицей, надзиравшей за агбаном, та очистила меня при помощи молитвы, а также куриного яйца, которое прокатила по моим рукам, ногам и спине, и отпустила с миром. (Нет, значение ритуала с яйцом мне неизвестно. Могу лишь предположить, что яйцо, как символ плодородия, должно каким-то образом приносить удачу.)

Мистера Уикера во дворце не оказалось. В поисках его я отправилась в нижний город, где проходил какой-то карнавал. Буйное праздничное шествие запрудило узкие улочки. Многие из тех, кого я пыталась расспрашивать, были навеселе, и мне удалось понять только одно: праздник был религиозным, о чем свидетельствовали затейливые резные маски на лицах танцоров в середине шествия. После недели тишины и покоя в агбане шум и суматоха казались невыносимыми, и я уже была готова бросить поиски, когда, наконец, заметила у обочины дороги горстку ширландских солдат, а с ними и мистера Уикера.

– Вот и вы, – сказал он, когда я подошла к нему. – Будет чертовски неудобно – прошу прощения, миссис Кэмхерст, – если вам с мисс Оскотт придется вот так сидеть взаперти.

– Я посмотрю, что тут можно придумать, – ответила я. – Ну, а пока – есть у нас шанс присоединиться к охотничьей партии мсье Велюа?

– Если сможем убедить его подождать освобождения мисс Оскотт, то да. Или если согласимся выехать без нее.

Отправляться в буш без Натали мне вовсе не хотелось, однако Велюа согласился отложить отъезд, и мы решили присоединиться к нему с тем, чтобы объединить наши исследования с его трофейной охотой. Нужно отдать мистеру Уикеру должное: предложив это, он был абсолютно прав. В самом деле, без помощи мсье Велюа нам было бы намного труднее начать работу.


Глава восьмая

Едем в буш – Оквеме и его интерес ко мне – Водопой – Мой первый степной змей – Охотничья тактика – Изучаем тушу – Химикалии и гипс – Неловкий разговор, прерванный неуместным вторжением – Слухи

Выезжая через неделю в степи, мы представляли собой весьма внушительную кавалькаду. Вдобавок к обычным необходимым вещам – провианту, воде, палаткам и ружьям с боеприпасами для охотников – наша экспедиция, приставшая к отряду мсье Велюа, как бородавка, везла с собой огромное количество оборудования. Для наших блокнотов, скальпелей, измерительных приборов, гипса, кювет, тубусов и тому подобного, вплоть до палатки для работы и, конечно, химикалий для консервации кости (в чем и состояла главная цель поездки), потребовалось, ни много ни мало, четыре вьючных мула.

Шла первая неделя гелиса – факт, о коем я раз за разом забывала, несмотря на то что каждый день аккуратно вписывала в дневник текущую дату. Все это было совершенно непохоже на гелис. Приближались Дни Света, и все мои инстинкты настаивали, что вскоре должны наступить сырые, промозглые холода, заставляющие радоваться даже огоньку свечи. Но вместо этого вокруг царила жара, будто в ширландский летний день без единого облачка в небе. Байембе мертвой хваткой держал за горло сухой сезон; порывистый ветер вздымал над спекшейся землей пыльные вихри, под копытами лошадей и мулов хрустела сухая трава.

Я не навещала Байембе почти двадцать лет, но память обо всем этом остается свежей, словно это было только вчера. Нет, скорее не память о фактологических подробностях, а впечатления: небо, вдруг сделавшееся таким огромным, необъятный ковер сухих трав, шуршащих на ветру, редкие зонтики акации крученой, раскинувшиеся над землей, словно плоские облака, движение в траве, подсказывающее, что там, в тени ветвей, скрываются от солнца мелкие звери…

Конечно, отправляясь в дорогу, я надела капор. Несмотря на тот спор с Натали на борту корабля, я была не настолько глупа, чтобы весь день ехать верхом под тропическим солнцем с непокрытой головой. Но по сравнению с холодной сыростью, встретившей меня в Выштране, эта жара казалась дружеским приветом, сулившим впереди только хорошее. Я еще не сознавала, насколько жестокой может стать эта жара, но, даже осознав, не променяла бы ее на равное, а то и меньшее количество градусов ниже нуля. Все данные натуральной истории указывают на тропическое происхождение нашего вида, и я считаю, что это сущая правда.

Мсье Велюа ехал, держа винтовку в руке и положив ствол перед собой, на луку седла. Я пришпорила кобылу, поравнялась с ним и спросила:

– Вы полагаете, это необходимо здесь, так близко от Атуйема? По-моему, здесь слишком много людей, чтобы ваша дичь осмелилась показаться на глаза.

Он беззаботно рассмеялся. Его ослепительно-белые зубы хищно блеснули на фоне смуглого лица.

– Как знать, миссис Кэмхерст, как знать. Кроме того, в такое тревожное время стоит опасаться не только зверей.

– Иквунде? – с изрядной долей скепсиса спросила я. – Я слышала об угрозе их нападения, но даже если они прорвутся сквозь наши войска вдоль рек, мы узнаем об этом задолго до того, как они доберутся сюда.

– Одиночки, миссис Кэмхерст, в правильно выбранном месте могут быть не менее опасны, чем целая армия. Но дело не в этом, правду сказать, мне просто нравится держать оружие в руке. Вокруг много мелких зверей – хорошие мишени для упражнения руки и глаза, а некоторые еще и очень вкусны.

Насчет мелких зверей он не ошибся. При мне был полевой бинокль, и в пути я то и дело подносила его к глазам; он позволял разглядеть животных, старавшихся держаться подальше от нашей шумной процессии. В легких колебаниях травы порой можно было разглядеть капских даманов, за колебаниями посильнее скрывались поджарые рыжие дикие собаки, обитающие в данной области повсеместно. Туча пыли отмечала путь табуна зебр. Странный нарост на дереве вдали по ближайшем рассмотрении оказался леопардом, изящно растянувшимся вдоль толстой ветки, свесив вниз хвост.

– Держись подальше, – пробормотала я себе под нос, как ради нашей безопасности, так и для блага самого леопарда.

Не ожидая, что меня кто-либо услышит, я сказала это по-ширландски. Но сзади ответили на йембийском:

– Хотелось бы мне выучить ваш язык.

Развернувшись в седле, я взглянула на нежданного собеседника. Он оказался рослым, ладно сложенным молодым человеком, одним из йембе, присоединившихся к нашей вылазке. Но не носильщик: богатство ткани, обернутой вокруг его бедер, и золото в косах означали высокое положение. В седле он держался легко и изящно, а конь его, если я не ошиблась, был ахиатским скакуном столь же благородных кровей, как и всадник.

– Из меня выйдет плохой учитель, милорд, – сказала я, за незнанием его имени прибегнув к общему вежливому обращению. – Чтобы хоть как-то овладеть вашим языком, я трудилась три года. Боюсь, такие вещи даются мне нелегко.

Он широко улыбнулся и коснулся рукою сердца.

– Меня зовут Оквеме.

– Из какого рода? – осведомилась я. – Если об этом позволительно спрашивать.

– Вполне позволительно. Я принадлежу к Кпама Валейим.

От удивления я невольно вздрогнула – да так, что моя кобыла заплясала подо мной. После знакомства с Галинке я поклялась узнать побольше о разных местных династиях, и вот эта клятва начала приносить плоды.

– Сын олори?

– Да, – с той же улыбкой подтвердил он. – Но здесь, в буше, я – просто Оквеме.

Просто принц, согласно нашим понятиям. Принц и сын той самой женщины, что в мой первый день в Атуйеме разглядывала меня, точно букашку под увеличительным стеклом.

Но в Оквеме не чувствовалось ни намека на расчетливость матери. Он оказался сущим кладезем сведений о буше и его обитателях и охотно делился ими со мной по пути. Правда, осведомленность его была плодом богатого охотничьего опыта, но он не производил такого отталкивающего впечатления, как Велюа, поскольку явно ничуть не заботился о великолепии трофеев. А может, и просто потому, что был намного симпатичнее.

Когда мы остановились на ночлег, Оквеме разделил с нами скромный ужин, за которым деликатно поправлял наши ошибки в йембийской грамматике, а мы преподавали ему основы ширландского. После ужина, в палатке, когда мы с Натали помогали друг другу переодеться ко сну, я сказала:

– Похоже, он из дружелюбных. Вот только я удивляюсь его интересу к нам. Разве мы не намного ниже его положением?

Конечно, Галинке говорила со мной не чинясь, но в то время мы вместе сидели в агбане под замком…

– Интересу к нам? – Натали рассмеялась. – Лично я отметила его интерес только к одной персоне.

С этими словами она ткнула меня в бок.

– Ко мне? – я в изумлении развернулась к ней. – Что? Но отчего?

– О, надо подумать, – сказала она, поворачиваясь ко мне спиной, чтобы я расстегнула ее платье. – Симпатичный молодой человек, незамужняя молодая женщина…

Это описание поразило меня до глубины души. Я давно отвыкла считать себя молодой, хоть мне и едва исполнилось двадцать три. Я побывала замужем, овдовела, родила сына. В глазах общества все это твердо и однозначно помещало меня в категорию «зрелых женщин» – вовсе не тех, на флирт с коими стоит тратить время юным принцам.

Но каковы были воззрения йембе на вдов и их пригодность для брака? Этого я до приезда выяснить не удосужилась, и теперь чувствовала острую нехватку данных.

К счастью, вскоре моим вниманием завладели другие материи. На следующий день мы достигли области, слишком засушливой для земледелия. Здесь-то и водилась в изобилии дичь, привлекавшая взгляд мсье Велюа.

В подобной местности, засушливой мозаике степи и так называемой саванны (своего рода безводного редколесья), водопой – это все. Число их невелико, и множество разных животных вынуждены приходить к ним, чтобы напиться, но хищники, зная об этом, устраивают неподалеку засады. Поэтому приближаться к водопою опасно, и у воды животные предельно насторожены.

Мсье Велюа прежде не бывал здесь, но Оквеме и прочие сопровождавшие нас йембе знали эти места хорошо. Они указали нам путь к скалистому пригорку, младшему брату холма, на котором стоял Атуйем. Пригорок возвышался с наветренной стороны от водопоя, что составляло преимущество, не меньшее, чем его высота: не представляя собой слишком шумной группы, мы могли в свое удовольствие обозревать окрестности и строить планы дальнейшей работы.

Спешившись у подветренного склона пригорка, я тут же полезла наверх. Уверенная, что мсье Велюа немедля отправится следом, я хотела иметь возможность увидеть все своими глазами, пока его присутствие не испортит впечатлений. Недалеко от вершины я (безмолвно проклиная длинный подол платья) опустилась в траву и поползла дальше, пока наконец не увидела то, ради чего мы явились.

В первую очередь взгляд мой упал на слонов – они были слишком велики, чтоб не заметить их. Группа из шести животных вышла к воде на дальнем берегу, а остальное стадо держалось в некотором отдалении – возможно, на страже. Старая слониха у берега, самая крупная из всех, поливала водой слоненка, плескавшегося на мелководье. Несмотря на всю мою приверженность к крылатым, при виде этого зрелища я не могла сдержать широкой, радостной улыбки. Игривое настроение этой парочки было очевидным и просто очаровательным. (Могу также добавить, что их огромные хлопающие уши вполне могут сойти за крылья – да, преувеличение, но именно это приходит мне в голову всякий раз, когда я вижу слонов.)

Сам водопой представлял собою мутный, ярко блестевший в солнечных лучах пруд в форме почки. Как я узнала позже, его питал крохотный родник, отчего водопой и сохранялся круглый год; другие в сухой сезон превращаются в маленькие лужицы или же исчезают вовсе. Судя по полоске ссохшейся земли вокруг пруда, вода и здесь отступала, несмотря на родник, и к тому времени, когда вновь вернутся дожди, ей предстояло отступить еще дальше.


Водопой


Неподалеку от слонов к пруду вышло стадо газелей, по-видимому, не усматривавших в травоядных собратьях угрозы, несмотря на их величину (рядом со слонами газели казались совсем малютками). Кромку воды, словно бурые непоседливые шишки, облепили лягушки, на некотором отдалении в воздухе дымкой вились мухи и прочие насекомые. Посреди пруда плавали, о чем-то бормоча меж собой, а порой со страшным шумом хлопая крыльями, несколько пар эриганских гусей; в покое их красновато-серые крылья более всего напоминали чешуйчатые спины хаккотских карпов.

С опаской и любопытством я огляделась вокруг в поисках хищников, но не увидела ни одного. Конечно, львы предпочитают охотиться в сумерках и по ночам, леопарды с гиенами – тоже. Гепарды охотятся и днем, но они не слишком распространены в этом регионе: их ниша занята Неким Другим Животным.

Скажу без стеснения: мое зрение просто не подходило для такой задачи.

Покончив с делами у водопоя, газели поскакали прочь. Их изящные тонкие ноги так и мелькали в траве. И тут в траве мелькнуло что-то еще – определенно не газель.

Стелясь по земле, зверь бросился наперерез стаду, спугнув его и заставив свернуть с пути, а затем – таким стремительным прыжком, что у меня екнуло сердце – взвился в воздух. Это был он, эриганский степной змей!

Казалось, крылья дракона будут расправляться вечно. Длинные и узкие, они не позволяют летать, но прекрасно подходят для избранного этими животными метода охоты. На земле, сложив и плотно прижав крылья к телу, степные змеи способны развить скорость, сравнимую со скоростью гепарда. Однако, приблизившись на нужное расстояние, они прыгают вверх, расправляют крылья и планируют над перепуганным стадом, пока не выберут подходящую цель. Тут они, вытянув вперед длинную шею, пикируют вниз и впиваются зубами в хребет жертвы. Если атака рассчитана верно, дракон сохраняет достаточную инерцию движения, чтобы оттащить добычу в сторону от стада, с топотом удирающего прочь, и спокойно наслаждаться едой.

Так было и в этом случае. Все произошло с потрясающей быстротой: несколько секунд дракон планирует в воздухе; рев; грохот копыт убегающих газелей – и вот стадо исчезло, оставив позади погибшего брата или сестру.

На вид степные змеи – далеко не самые впечатляющие из драконов. По сравнению с выштранскими горными змеями, с которыми я познакомилась ранее, они кажутся до смешного мелкими: крупнейший экземпляр, зафиксированный на сегодняшний день, весит всего девяносто восемь килограммов. Их тусклая чешуя приобретает зеленый оттенок в сезон дождей, а в сухой сезон становится серовато-коричневой; продолговатое тело вкупе с контрастом между широкой грудью и тонкой талией делает их похожими на змею, только что заглотившую нечто очень крупное. Узкие маневренные крылья степных змеев просто великолепны: на фоне яркого солнца их полупрозрачные мембраны отливают золотом. (Чаще всего такими их видят жертвы, не слишком-то склонные оценить красоту этого зрелища. Но и я однажды имела удовольствие полюбоваться степным змеем, расправившим крылья после падения в воду.)

– Ах, красавица!

На губах заиграла улыбка, и слова одобрения сорвались с языка прежде, чем я осознала, что это замечание исходит от мсье Велюа. В какой-то момент – я и не заметила, когда – он успел взобраться на пригорок и присоединиться ко мне. При нем был полевой бинокль, и он поднес его к глазам, чтобы получше рассмотреть пирующего дракона. При этом выражение его лица было отнюдь не восторженным – скорее, расчетливым, и я легко могла догадаться, что за уравнения у него на уме.

С другой стороны, я отправилась с ним, чтобы воспользоваться плодами его охоты, и вряд ли имела право винить его в том, что он делает свое дело. Мне просто не нравилось, что он восхваляет красоту степного змея, намереваясь его убить.

– Они охотятся в одиночку, не так ли? – спросила я, решив извлечь пользу из его познаний.

– Самки – да, как вон та, внизу. Вот самцы иногда охотятся вместе – вдвоем, втроем, а то и вчетвером. Особенно если они – братья. Охотясь на самцов, всегда нужно точно знать, сколько их, не то последний рухнет с неба прямо на голову, пока стреляешь в остальных.

(Сознаюсь, в этот момент моя фантазия нарисовала в голове прекомичную картину: мсье Велюа, визжа, бежит прочь с драконом, вцепившимся в его скальп. Реальность, конечно, была бы кровавой и вовсе не смешной, однако картина меня позабавила.)

Я сдвинула шляпку на лоб, чтобы получше защитить глаза от солнца.

– Как вы охотитесь на них? Я понимаю, что стреляя из винтовки, но пускаетесь ли вы за ними в погоню или ждете в засаде?

– Счастливой погони, – фыркнул мсье Велюа. – Они оставят позади ахиатского рысака и даже глазом не моргнут. Вот засада – другое дело, если местность позволяет. К несчастью, этот холмик слишком далеко, чтобы на что-то сгодиться, если только змей не погонит жертву прямо мимо нас, – он опустил бинокль и хищно улыбнулся мне. – Я покажу вам, как это делается.

Демонстрация заняла не один день. Даже у столь опытных охотников, как мсье Велюа, не каждая вылазка завершается успехом – по крайней мере, если речь о драконах, хотя какую-нибудь дичь он приносил каждый день. В тот первый вечер мы ужинали жареным водяным козлом, а на следующий день он подстрелил двух зебр, к полосатым шкурам которых приставили слуг, чтобы уберечь их от привлеченных запахом падальщиков. Оквеме с товарищами в сумерках ходили охотиться на львов, но безуспешно.

Тактика, выбранная мсье Велюа для охоты на дракона, была такова: он наблюдал с пригорка, пока вдали не покажется туча пыли, означающая приближение группы средней величины травоядных (антилоп или иных им подобных копытных, но никак не слонов). Тогда он с остальными садился в седло и мчался к ним, чтобы перехватить их невдалеке от водопоя, в пределах досягаемости степного змея. Появление всадников неизбежно пугало травоядных, что, в свою очередь, могло спровоцировать атаку со стороны дракона, случись он поблизости. В этом случае мсье Велюа пускал коня в галоп и мчался рядом со стадом, пытаясь подстрелить дракона на лету.

Предприятие это, конечно, было весьма опасным. Подобно всем разновидностям так называемых «драконов настоящих», степной змей обладает способностью к экстраординарному дуновению, в данном случае представляющему собой струю мельчайших капель едкой жидкости. При первой же удачной попытке выманить дракона из засады выстрел мсье Велюа прошел мимо цели, и пущенная драконом в отместку струя угодила в одного из охотников, обдав едкими брызгами его руку, плечо и часть лица. Кожа несчастного тут же покрылась болезненными волдырями, которые вскорости лопнули, а в тропиках, подобных Байембе, открытые раны такого вида крайне опасны: они привлекают мошку и мух, и, несмотря на всю нашу заботу, уберечь пострадавшего от инфекции не удалось. В конце концов он остался жив, но значительно ослабел и на всю жизнь остался изуродован шрамами.

Однако подобные опасности не отвратили охотников от цели. После того как невезучий охотник был ранен, в следующую вылазку отправился не только мсье Велюа, и два дня спустя ему наконец удалось добиться успеха. Согласно нашей договоренности, он без промедления прекратил охоту и потащил тушу туда, где мы стояли лагерем.

Почти без промедления. Я тут же увидела: времени на то, чтобы обеспечить себя трофеями, лишив жертву когтей и клыков, он не пожалел.

– Мне бы хотелось, мсье Велюа, – сказала я, смерив его гневным взглядом, – чтобы вы повременили с этим. Мы ведь собираемся не только снять слепки костей: очень многое можно узнать, изучив экземпляр в целом. Как мне понять, что позволяет дракону развивать такую скорость бега, когда вы удалили когти?

Он принял пристыженный вид и, кажется, хотел воспользоваться им, чтобы умиротворить мой гнев. Но я отказалась сменить гнев на милость, велела ему не мешать, и мы взялись за работу.

Рутинная процедура прекрасно известна тем, кто прочел первый том моих мемуаров. Сказанное мною мсье Велюа было истинной правдой: я намеревалась извлечь из туши убитого дракона всю возможную информацию. Поэтому я начала рисовать, а мистер Уикер с Натали приступили к измерениям, при помощи коих мне предстояло уточнить анатомические зарисовки на стадии завершения.

Поначалу вокруг собралось множество зрителей – некоторые были даже готовы помочь, а не просто путаться под ногами. Мсье Велюа, следует отдать ему должное, тоже был среди тех, кто предложил помощь. Но наша работа – не такое уж захватывающее зрелище, и потому вскоре большая часть зевак разошлась. Опустившись возле туши на колени, я начала сгибать и разгибать заднюю лапу змея, чтобы понять, как он движется на бегу, и тут обнаружила, что один из зрителей все еще здесь и наблюдает за мной весьма пристально. И это был Оквеме, сын оба.

– Чем могу помочь? – спросила я, слишком поглощенная работой, чтобы обратиться к нему с надлежащей учтивостью.

Вместо ответа он выдернул один из моих набросков из-под камня, прижимавшего стопку бумаги к земле, и внимательно пригляделся к нему.

– Ты и в самом деле художница.

– В этом были причины сомневаться?

Оквеме вернул рисунок на место и пожал плечами.

– Порой женщины преувеличивают свои таланты, чтобы привлечь лучшего мужа.

Какое счастье, что разделку туши взял на себя мистер Уикер, в данный момент очищавший от мускулов крыло по другую ее сторону! Будь скальпель в моих руках, я могла бы порезаться. Неужели Натали права? Неужели он оценивает меня, как потенциальную невесту?

Среди мебенье и йембе творческая жилка и талант к рисованию считаются великим достоинством для жены. Что ж, я была художницей. И вдобавок вдовой, которая еще многие годы будет способна к деторождению. Туземное общество не склонно позволять таким удачным обстоятельствам пропасть даром, и это могло бы объяснить интерес олори, вызванный рассказом о моей работе. Но ведь принц Оквеме был не настолько лишен перспектив, чтобы ухаживать за первой же встречной незамужней женщиной, каков бы ни был ее талант художника! К тому же с чего бы ему интересоваться ширландками?

Но мне следовало что-то ответить.

– Вряд ли меня можно назвать профессионалом, – сказала я, лишь с запозданием осознав, что преуменьшение своего мастерства есть признак скромности – еще одного достоинства жены.

Да неужели я ни слова не могу сказать, не погрязнув во всем этом еще глубже?!

В отчаянии я поднялась на ноги и перегнулась через тушу убитого змея.

– Мистер Уикер, крыло готово? О, превосходно. Нужно поскорее снять слепки, если Натали уже приготовила гипс.

В самом деле, гипс, а также другие материалы, о которых мы не распространялись вслух, оказались готовы. Мы удалились в палатку, прихватив с собой кости крыла, длинные и такие тонкие, будто готовые вот-вот треснуть под собственной тяжестью. Но ничего подобного, конечно же, не произошло – в этом-то и достоинство драконьей кости.

– Раствор – там, под койкой, – негромко сказала Натали и вышла наружу, плотно задернув за собой клапан.

Мистер Уикер с костями двинулся к койке. Из нас двоих он был лучшим химиком (я, как вы помните, не понимала в химии почти ничего) и потому взял на себя процесс, который (по крайней мере в теории) должен был подействовать на кость степного змея так же, как на кость горного. Я занялась гипсом, которому из-за неудачной оплошности в процессе приготовления предстояло треснуть через пару часов, оставив нас без единого годного слепка. Перспектива насмешек над моей ошибкой меня вовсе не радовала, однако мы согласились на том, что моя оплошность окажется не так подозрительна, как утрата слепков по вине мистера Уикера. Нам вовсе не хотелось, чтобы кто-нибудь задался вопросом, отчего нам не удалось снять слепки, пока мы, согласно нашим надеждам, будем прятать удачно законсервированные кости.

Около минуты мы работали молча. Затем мистер Уикер прочистил горло и сказал:

– Одна жена у него уже есть.

Степные змеи, как я уже говорила, невелики. Конечно, мистер Уикер по другую сторону туши слышал каждое слово. Я покраснела и резко ответила:

– Это должно меня отпугнуть? Я вовсе не собираюсь вступать в повторный брак, да еще с ним.

– Я и не думал, будто собираетесь, – ответил он и надолго умолк, вероятно, сосредоточившись на равномерном, капля по капле, вливании одного раствора химикалий в другой, а может быть, просто задумавшись. Так или иначе, когда с растворами было покончено, он продолжал: – Однако не могу сказать, что вы отвергаете его ухаживания.

– Объясните мне, как отвергнуть ухаживания принца, не обидев его и не нажив нам всем неприятностей в самом скором времени, – ответила я, – и я с радостью это сделаю. А до тех пор я должна продолжать сохранять учтивость, хотя бы ради нашей экспедиции.

Мистер Уикер погрузил последние из костей в кювету и закрыл ее, чтобы защитить от пыли и от любопытных взглядов. Теперь нам следовало оставаться на месте минимум трое суток: до этого трогать кости было нельзя, и оставалось только надеяться, что мсье Велюа не придет в голову сменить место стоянки. После этого мой спутник встал и взглянул на меня.

– А вообще вы хотели бы снова выйти замуж?

От неожиданности я едва не перевернула кювету с гипсом, край которой оказался у меня под рукой (что обеспечило бы превосходный ответ на вопрос, отчего мы остались без слепков).

– Не понимаю, мистер Уикер, как это может быть связано с нашей работой.

– По-моему, связь очевидна, если уж вы вызываете матримониальный интерес всюду, где бы мы ни были.

– Один-единственный туземный царек вряд ли оправдывает это утверждение.

С моей стороны было бы разумнее на том и прекратить разговор. Но я сделала ошибку, взглянув на мистера Уикера и не сумев понять выражения его лица. Из-за застегнутого наглухо входного клапана в палатке царила жуткая духота, а я слишком хорошо сознавала необходимость говорить тише. Да, снаружи должна была стоять на страже Натали, но брезент – очень плохая преграда для звука. Совокупность всех этих (и некоторых других) факторов заставила меня оставить кюветы с гипсом и подойти вплотную к мистеру Уикеру, а отступать ему, из-за койки за спиной и спрятанного под нею ящика, было некуда.

– У вас есть личные причины поднимать эту тему, мистер Уикер? Если так, пожалуйста, окажите мне любезность сообщить о них.

За несколько дней, проведенных на солнце, его лицо успело заметно покраснеть, но, думаю, в этот момент он покраснел еще пуще.

– Миссис Кэмхерст…

Что он собирался сказать? Этого я так никогда и не узнала. Оглядываясь назад, могу предположить, что он хотел указать на то, чего я не услышала за оглушительным стуком сердца в ушах – на голос Натали снаружи, приветствовавшей кого-то, приближавшегося к нашей палатке, предупреждая нас, что к нам вот-вот пожалуют гости. Но я ее не услышала, а мистер Уикер не смог достаточно быстро совладать с языком; посему, когда свет снаружи разогнал полумрак на нашей маленькой сцене, мсье Велюа увидел, что я стою в считаных дюймах от моего спутника, подняв лицо к нему, и щеки у нас обоих красны, как свекла.

Более предосудительно мы выглядели бы, только если бы он застал нас в объятиях друг друга. Мы с возгласом изумления отпрянули друг от друга, и моя нога угодила прямо в кювету с гипсом. Выражения лица мсье Велюа мне было не разглядеть из-за яркого света за его спиной, но поворот головы сначала в мою сторону, затем в сторону мистера Уикера, а потом обратно, говорил яснее всяких слов.

– Я хотел только взглянуть, как у вас тут дела, – сказал он.

Услышав веселье в его тоне, мне захотелось дать ему пощечину.

– Благодарю, прекрасно, – ответила я, не сумев придать собственному тону хоть толику вежливости. – Спасибо за образец.

Он подошел ближе и протянул мне мешок.

– Когти. Я подумал, вы захотите их осмотреть.

И мешок, и эти слова предназначались мне, а не мистеру Уикеру, что в сложившихся обстоятельствах было со стороны мсье Велюа не только весьма достойно, но и удивительно. Ведь он, как многие подобные ему мужчины, наверняка сомневался в научности моих целей, а уж теперь мог бы усомниться в ней еще сильнее.

– Благодарю вас, – куда более искренне, чем раньше, ответила я. – Я зарисую их сегодня же, пока сохнет гипс, и немедленно верну.

– Спешить ни к чему, – сказал он. – Через час или около того я собираюсь на охоту с принцем – посмотреть, не удастся ли добыть парочку львов. Уикер, мы будем рады взять с собой и вас.

Мистер Уикер вовсе не относился к любителям охоты, но его согласие меня не удивило. Нам вовсе не помешало бы на время разделиться – как ради собственного спокойствия, так и для того, чтобы ослабить подозрения.

По крайней мере, таковы были мои надежды – нужно отметить, крайне наивные. Возможно, вы уже догадались: тут-то и начались неувядающие слухи, будто мы с мистером Уикером состоим в интимной связи. По крайней мере, с этого момента подобные слухи распространились в Байембе; возможно, дома они были порождены самим фактом моего отъезда с ним в экспедицию, особенно в сочетании со скандалом вокруг Натали, еще до появления более конкретных вестей из Эриги. Конечно, страсти вокруг вдовы, имевшей счастье побывать замужем, не могут накалиться до того градуса, что неминуемо погубил бы жизнь незамужней барышни, но это вовсе не значит, будто вдова может делать все, что заблагорассудится, не привлекая ничьего внимания.

Хотелось бы мне сказать, что все эти пересуды волновали меня не более, чем прошлогодний снег. Попросту отмахнуться от забот, которые легли бы тяжким бременем на плечи более обыкновенной женщины, было бы вполне в духе моей скандальной славы. Однако в те времена я была моложе и вдобавок, кроме собственного достоинства, немало волновалась о том, как эти слухи могут сказаться на окружающих. Обвинения в непристойном поведении определенно бросили бы тень на научную деятельность мистера Уикера, и скверно отразились бы на репутации лорда Хилфорда, удостоившего своего покровительства столь скандальную парочку. Но более всего меня разозлила омерзительная подробность – утверждение, будто наши безрассудства начались еще в Выштране, а Джейкоб якобы либо закрывал на них глаза, либо оттого-то и погиб, что не сделал этого.

В тот гелисский день все это еще было в будущем. Однако первые подвижки начались уже вечером, на охоте, во время коей Оквеме (как я услышала позже) то и дело вышучивал мистера Уикера в манере отнюдь не дружеской. Так продолжалось до окончания поездки, а когда мы наконец вернулись в Атуйем, семя, заботливо поливаемое водой, обрело плодородную почву и пошло в рост.


Глава девятая

Слухи не утихают – Гипотеза Галинке – Два месяца в буше – Переосмысливаю Эджуорта – Малярия – Колдовство – Письмо от лорда Денбоу

Можно было предположить, что, благодаря слухам о моей близости с кем-то другим, интерес Оквеме ко мне поостынет. Но нет, он принялся преследовать меня еще настойчивее, и подвигшие его на это причины мне ни в малейшей мере не нравились.

Конечно же, прямо он ничего не говорил. Однако манеры его изменились: дружелюбие приобрело оттенок сальности, а теплота подталкивала куда ближе ко мне, чем мне того хотелось. Но, попробовав описать все это Натали, я не смогла указать ни на что конкретное: проблема была в совокупности.

– Невольно чувствую, – с досадой сказала я, – что эти гипотетические прегрешения с мистером Уикером делают меня в его глазах доступной для любого, кто пожелает заявить на меня права. Подобного можно ожидать от каких-нибудь повес на маскараде в Викери-гарденс, но не от королевского же сына!

– Некоторые из этих повес в Викери – действительно королевские сыновья, – с иронией ответила Натали. – Но я понимаю, о чем ты. Что ж, мне стоит прекратить отвечать ему, где ты. Возможно, это поможет.

Это и впрямь помогло, но лишь до некоторой степени. В отчаянье я обратилась к Галинке. Иррегулярность моих циклов означала, что в агбане мне с ней больше не встретиться, но я увиделась с ней, когда она вышла из очередного заточения. Она пригласила меня прогуляться с ней в садах оба, и при первом же удобном случае я направила беседу в нужное русло.

– Между мной и мистером Уикером нет никаких отношений, кроме профессиональных, – сказала я, когда с повествованием было покончено. – Но я не понимаю, как убедить в этом остальных.

– Иногда женщины подолгу остаются на нашей половине дворца, и после этого слухи стихают, – ответила Галинке. – Но только иногда. К тому же ты не можешь сделать этого, не оставляя работы.

На это я не пошла бы ни за что, хоть порой и имела повод порадоваться сегрегации, принятой во дворце.

– Вот скажите, – попросила я. – Все же Оквеме – сын вашего брата. Нет ли у вас соображений, зачем он мог бы преследовать меня? Это началось еще до того, как я запятнала свою репутацию. Моего искусства владения карандашом вряд ли достаточно, чтобы я сделалась желанной добычей, и я вовсе не льщу себе, полагая, будто его намерения хоть как-то связаны с моей красотой и изяществом манер. Какие недоступные моему пониманию политические выгоды он может от этого получить?

Или какую пользу может извлечь из этого его мать? Конечно, об этом я предпочла промолчать, однако всерьез начала подозревать, что именно она науськала на меня сына, как охотник пускает гончую за кроликом.

– Ваши люди имеет в Байембе немалый вес, – напомнила мне Галинке. – Если они заполучат еще больше территории и власти, связи среди вас могут ему пригодиться.

– Но у меня-то нет никаких связей. Мои родные, будь они йембе, не удостоились бы даже комнат в любом из особняков на этом холме. Семья покойного мужа – возможно, но и то вряд ли. Вот если только… – гипотетическое сравнение Эндморов и Кэмхерстов с семьями йембе натолкнуло меня на новую мысль. – А не мог ли он подумать, что мои дети – то есть наши дети, если он женится на мне – смогут унаследовать что-либо ценное? У нас такие вещи передаются по отцовской линии, а не по материнской. Например, состояния братьев, уж какие есть, отойдут их сыновьям, а не моему.

Слушая меня, Галинке отрицательно покачивала головой, но вдруг замерла, и это подсказало мне, что и ей пришла в голову некая мысль. Она украдкой огляделась вокруг, никого не увидела, но все же из предосторожности увлекла меня на скамью, где нас наполовину заслонила стена цветущего арундо.

– Все это было бы очень странно, – сказала она. – Но… У твоего народа дети принадлежат к роду отца. Здесь – к роду матери. Твои люди могут ожидать, что наследниками Оквеме станут его сыновья.

Я начала понимать, к чему она клонит.

– Есть ли у него что-нибудь ценное, чего он не может передать по наследству своим детям?

Галинке кивнула.

– Кое-какие титулы и владения его дяди, да. А у Оквеме нет родных сестер: все остальные дети Деньу умерли, поэтому его наследники – более дальняя родня, двоюродные сестры, которых он недолюбливает. У него есть две дочери от его жены, но это ничего не значит. Они принадлежат к ее роду, а не к его. Но твои дети будут принадлежать к твоему роду, и он может попробовать заявить, что, согласно обычаям твоего народа, принадлежащее ему должно перейти к ним. Иначе они останутся ни с чем.

Я едва не расхохоталась. Подумать только: я нужна Оквеме н’Кпама Валейим ради наследственного права моей страны! Или по крайней мере таково было наше предположение, хотя никаких доказательств его истинности у нас не имелось.

– Нужно исхитриться проводить побольше времени в поле, – сказала я. – Только теперь – без него. Скажите, пожалуйста, что происходит, если женщина… э-э… становится нечиста, находясь в буше?

Не стану утверждать, будто причиной второй вылазки было мое желание ускользнуть от Оквеме и заточения в агбане, но среди прочих существенных факторов значилось и оно. Оквеме был не столь бесстыден, чтобы изобретать повод присоединиться к нам снова, тем более что охоты на сей раз не планировалось, а Галинке заверила меня, что сельские жители относятся к вопросам «нечистоты» куда проще: главное – содержать в чистоте тело.

Прочие факторы включали в себя первую попытку сохранения драконьей кости, которая, хоть и не завершилась полной неудачей, оказалась не слишком успешной. Мистер Уикер (державшийся со мной чрезмерно холодно ввиду еще не завершившегося столкновения) винил во всем разницу в кислотности крови степных и горных змеев, но полагал, что сможет внести нужные поправки в процесс и достичь лучших результатов. И, кроме изучения анатомии драконов, нам предстояло многое узнать об их поведении и особенностях движения, а это требовало наблюдений в обстановке, не подразумевавшей мсье Велюа, почем зря палящего во все, что движется.

За следующие два месяца мы провели в буше куда больше времени, чем в комфорте Атуйема, и это полностью совпадало с моими предпочтениями. Заметьте, я не могу сказать, что природные условия в Байембе – сплошное удовольствие: как и в предыдущем томе моих мемуаров, я с превеликим удовольствием обошлась бы без жары, пыли и вездесущих мух, чье жужжание вскоре возненавидела сверх всякой меры. (Однажды муха ночью залетела к нам в палатку, и ее бесцельные блуждания в поисках выхода довели меня до крайности: только благодаря вмешательству Натали я не перевернула керосиновую лампу и не устроила пожар.) Но в целом я однозначно предпочитаю холоду любые лишения, пережитые мною в жарком климате – за исключением мух.

Больше всего радовало меня вот что: впервые в жизни я действительно чувствовала себя ученым-натуралистом. Не женой натуралиста, взятой в экспедицию за умение рисовать и содержать в порядке чужие дневники, не любительницей, что возится с коллекцией искровичков в сарайчике садовника, а полноправным ученым, работающим наравне со всеми. Задач, поставленных нами перед самими собой – документирование способа охоты на степных змеев, их размножения, половых различий и так далее – оказалось довольно, чтобы отвлечь нас с мистером Уикером от того неловкого разговора настолько, что мы смогли сделать вид, будто его никогда не было, и между нами (по крайней мере в том, что касалось работы) установилось глубокое профессиональное взаимопонимание. Не стану утомлять вас мелкими подробностями этой работы – всякий интересующийся ими может обратиться к «Разновидностям драконов байембийского региона», «Классификации драконов, пересмотренной и дополненной» или статьям, в конце концов, спустя годы после нашей экспедиции, опубликованным в «Вестнике Коллоквиума Натурфилософов». Однако, как указывает второе из этих заглавий, именно тогда, в Эриге, я начала задаваться вопросом: что именно представляет собою дракон?

Конечно, в те времена мы еще оперировали критериями сэра Ричарда Эджуорта, коих общим числом было шесть:

1. Тетраподия, сиречь четвероногость.

2. Крылья, допускающие возможность полета.

3. Продольный либо поперечный гребень на затылочной части головы.

4. Кости, post mortem хрупкие.

5. Овипария, сиречь яйцерождение.

6. Экстраординарное дуновение.

Наш вояж в Эригу напомнил мне о спорах вокруг огромных морских змеев, считавшихся в то время главным вызовом модели Эджуорта, и о собственных мыслях насчет дальних родственников драконов – таких как волкодраки, виверны и даже мои старые добрые искровички. К тому же, касательно драконов, обитающих в байембийском регионе, существовало несколько теорий: одни отстаивали наличие среди них трех разновидностей, другие же насчитывали целых семь. (Последние были ближе к истине, хотя, как выяснилось позже, и исходили из совершенно неверных предпосылок.) Понаблюдать болотных змеев без разрешения на путешествие в Мулин мы не могли, но занялись поиском и уточнением различий между обитавшими в траве степными змеями и древесными змеями, живущими на деревьях, и обнаружили, что все дело в их адаптивных способностях: кроме простого вопроса, какую территорию каждому отдельно взятому зверю удалось застолбить за собой, сколько-нибудь существенных различий между ними не обнаружилось.

Эта сухая, скучная работа принесла мне немало радости – тем более потому, что избавила меня от строгих и непривычных обычаев Атуйема (из коих агбан был далеко не единственным), как прежде избавила от строгих и привычных обычаев собственной страны. Поэтому болезнь Натали не только встревожила меня, но и оказалась причиной жестокого разочарования.

Однако не могу сказать, что она была для нас сюрпризом. Имя тропическим заболеваниям – легион, и мы, ширландцы, ужасно неустойчивы к ним. Все мы, согласно рекомендациям врачей, пили джин с тоником (я даже успела полюбить его и впоследствии пила дома просто ради удовольствия, что, конечно же, повлекло за собой очередные сплетни), но, если подолгу торчать в кишащих насекомыми окрестностях водопоев, риск подхватить малярию неизбежен.

Тревожные симптомы нам были известны. В начавшихся у Натали головных болях ничего примечательного не было – все мы страдали от них из-за беспощадного солнца и скверных походных подушек, но затем, среди бела дня, пока я изо всех сил старалась не закапать градом льющимся со лба потом очередной рисунок, ее начала бить дрожь, никаких сомнений не осталось. Натали, нужно отдать ей должное, оказалась не настолько глупа, как многие другие (равно мужчины и женщины) на моей памяти, и не стала утверждать, что все это пустяки, она в силах продолжать работу, недомогание пройдет. Все мы прекрасно знали: с малярией шутки плохи.

Как только нанятые нами носильщики свернули лагерь, наш проводник (болтливый парнишка-мебенье по имени Велоло н’Акпари Мему, знавший буш не хуже, чем я – собственную библиотеку) отвел нас в ближайшую деревню, где Натали могла бы отдохнуть с бо́льшими удобствами. По крайней мере, с этим все прошло гладко.

Однако когда дело дошло до лечения, мы тут же столкнулись с трудностями. Не стану хаять полученную Натали медицинскую помощь: ей дали воды и трав, унимающих лихорадку и боль, и это было все, чего мы могли ожидать от маленькой скотоводческой деревушки среди байембийского буша. Возможно, эригане не так уязвимы для подобных болезней, как ширландцы и прочие иностранцы, однако и их народ страдает от малярии достаточно часто, чтоб этот враг был им знаком.

Вот только медициной их помощь не ограничилась.

За лечением Натали надзирала старая (думаю, самая старая во всей деревне) женщина, чьего имени я так и не узнала: все называли ее просто Бабушкой. Из-за простонародного выговора и отсутствующих зубов понять ее речи было затруднительно, но вскоре я уловила в ее объяснениях раз за разом повторяющееся слово – «колдовство».

О колдовстве вы в свое время еще услышите. Пока же довольно будет сказать, что воззрения, распространенные по всей Эриге, относят почти любые несчастья на счет злоумышленных действий колдунов. Однако их колдуны – вовсе не обязательно воплощения преднамеренного богопротивного зла, какими их могут представить себе мои читатели-антиопейцы. Колдовство может, насколько я понимаю, быть и случайностью, и результатом злых намерений или неразрешенного конфликта в чьей-то душе. К тому же ни Бабушка, ни ее соседи не пытались утверждать, будто проблема Натали состоит исключительно в колдовстве и не имеет ничего общего с нашим диковинным пристрастием к времяпровождению в рассадниках малярии. Но что привело нас в такие места и ослабило Натали настолько, что она заболела? Ясное дело, колдовство. И Бабушка, как выяснилось, собиралась пригласить из соседней деревни человека, который излечит духовные хвори Натали.

– Нонсенс, – заявил мистер Уикер, услышав об этом. – Это не принесет мисс Оскотт ни грана пользы, да еще может взволновать ее.

Мы были снаружи дома, где отдыхала Натали, и она не могла слышать наш разговор. За границами деревушки, казалось, сжавшейся, сгорбившейся в надежде, что яростное солнце прекратит хлестать ее столь немилосердно, тянулись во все стороны бесконечные травы, а на их фоне темнели редкие пятнышки деревьев. Среди этих просторов я чувствовала себя совсем крохотной и ничтожной: если любой из нас вдруг прекратит дышать, эта земля и не заметит.

– Бабушка считает, что у нее одна из худших форм малярии, – сообщила я. – Из тех, которые чаще всего убивают.

– Тогда нужно везти ее обратно в Атуйем, если только ее можно перевозить. Врач сэра Адама мог бы позаботиться о ней много лучше.

Для этого требовалось тщательно рассчитывать время путешествия. Большинство форм малярии проявляются в виде периодических приступов лихорадки (продолжительность интервала между ними и позволяет отличить одни формы от других). Между приступами пациент может чувствовать себя вполне удовлетворительно, однако это не то же самое, что выздоровление. Натали страдала от жутких болей в суставах, перенося их с достойным восхищения стоицизмом, и не хуже нас понимала, что в буше ей легче не станет. С началом очередного приступа мы останавливались и ждали, пока она снова не сможет держаться в седле. Так, мучительно медленно, шаг за шагом, мы и вернулись в Атуйем.

Я ожидала, что за время нашего отсутствия наши комнаты отдадут другим. (Счастливые обладатели хорошей памяти, возможно, помнят, что мы были приглашены самим оба в его королевский дворец – предположительно из-за его огромного интереса к нам, но этот человек так и не удостоил нас ни малейшего внимания с самого момента приезда. Имелись все основания полагать, что его интерес угас.) К моему удивлению, комнаты ждали нас, и, кроме этого, для осмотра и лечения к Натали вместе с доктором Гарретом явился, ни много ни мало, собственный придворный врач оба. Тем временем мне отвели другую комнату, дабы мне не пришлось делить постель с больной.

Сэр Адам, однако, не был настолько любезен, чтобы позволить мне выспаться в собственной постели, прежде чем присылать письмо с требованием немедля явиться в Пойнт-Мириам. Я пренебрегла его требованием ровно на то время, чтобы вымыться: в слое грязи, покрывавшем мою кожу, можно было выращивать клубнику. Затем, облачившись в одно из платьев не для буша – то есть в одно из немногих, оставшихся чистыми, – я устало села в седло и отправилась в Нсебу, на его зов.

Наш постоянный посол располагался в превосходном кабинете, обставленном тяжелой дубовой мебелью, совершенно не соответствующей йембийскому окружению. В усталую голову пришла циничная мысль: уж не привез ли он сюда всю эту мебель специально затем, чтобы иметь возможность упереть кулаки в стол и в истинно ширландской манере воздвигнуться передо мной над его полированной поверхностью.

– Я получил, – раздельно, будто откусывая и выплевывая каждое слово, начал он, – письмо от лорда Денбоу.

Моя голова была забита малярией и классификацией драконов, и потому я вспомнила это имя не так быстро, как следовало.

– То есть от отца Натали?

– Да. От отца мисс Оскотт. Он требует, чтоб я немедленно отправил его дочь домой. Миссис Кэмхерст, что за дьявольщину вы натворили?

– Ничего подобного тому, о чем вы думаете, – сказала я, отчаянно жалея, что не оставила его требование без внимания до будущего утра. В тот момент одна ночь сна была бы для меня дороже драконьей кости. – Если только вы не думаете, что я сделала то, чего пожелала сама мисс Оскотт – в этом случае вы правы.

Сэр Адам хлопнул ладонью по столу.

– Это не предмет для шуток, миссис Кэмхерст! Лорд Денбоу просто в ярости.

Мне вдруг подумалось, давно ли пришло его письмо. Правда, это было неважно: сэр Адам вряд ли согласился бы с аргументом, что еще несколько месяцев в ярости могли бы умерить пыл барона.

– Может, лорд Денбоу и в ярости, но ставлю двадцать против одного, что лорд Хилфорд – нет. Или вы забыли, что эрл – наш меценат и покровитель? Он знает, что его внучка здесь, и вовсе не возражает.

Возможно, признание сообщничества нашего покровителя было не самым мудрым ходом, и впоследствии я извинилась перед ним за это. В любом случае, никакой пользы оно не принесло. Сэр Адам разразился гневной тирадой о том, что законный опекун мисс Оскотт – лорд Денбоу, а не лорд Хилфорд, и, к тому же, желания этой барышни здесь совершенно ни при чем. Это я вынесла молча, но, когда он, развивая мысль, заговорил о болезни Натали, окончательно вышла из себя.

– Значит, в ее малярии вы вините меня? Как другие винят меня в гибели мужа? Как это знакомо! Мне не позволено выбирать самой за себя, Натали – тоже, однако я каким-то чудом оказываюсь виновата в выборе других. Подумать только, какая у меня немыслимая власть над миром! И все же, сэр Адам, кое-что на свете мне неподвластно – например, останется ли Натали в живых, чтоб вы смогли отослать ее домой. Предлагаю вам покопаться в собственном сердце и найти достаточно такта, чтобы оставить разговоры о ее отправке домой, пока мы не узнаем ответа на этот вопрос.

Во время этой отповеди я поднялась с кресла, и, судя по выражению лица сэра Адама, он меньше всего ожидал, что я начну кричать на него в ответ. (Думаю, он ждал, что я ударюсь в слезы – и это только лишний раз демонстрирует, как плохо он понимал сложившуюся ситуацию.) Что он думал о других моих словах, сказать не могу, но одно соображение, очевидно, достигло его сознания, так как он ответил:

– Что ж, да. Конечно, все зависит от того, поправится ли она.

– Именно, – сказала я, подражая отрывистой, раздельной манере, в коей он начал разговор. – И если вы хоть словом обмолвитесь обо всем этом при ней, мы продолжим этот разговор.

С этим я резко развернулась и покинула его кабинет.

К чести сэра Адама, он был достаточно сдержан на язык, чтобы никто не узнал о письме лорда Денбоу до нашего возвращения. (Ему вовсе не хотелось, чтобы о наших внутренних неурядицах стало известно среди йембе.) Вдобавок он был достаточно пристыжен, чтобы оставить этот вопрос в покое на время, потребовавшееся Натали, чтоб одолеть малярию и восстановить хоть малую толику сил.

А прежде, чем у него появилась возможность поднять этот вопрос вновь, в игру вступил новый игрок, полностью, на манер шахматиста, внезапно схватившего доску и швырнувшего ее со всеми фигурами в потолок, изменивший ее ход.


Глава десятая

Интерес оба – История Анкуматы – Железные ноги – Королевский прием – Сторожевые драконы – Нас посылают в Мулин – Морковка и палка

Я уже говорила, что байембийский оба вначале пригласил нас во дворец, но после не проявил к нам никакого внимания. Я никогда не была сильна в политике и о его мотивах могу только догадываться, но думаю, он проверял истинность цели, с которой мы якобы явились в его страну. А говоря короче, просто поместил нас под присмотр и предоставил самим себе с тем, чтобы посмотреть, что мы станем делать.

Набор причин, приводивших ширландцев в Байембе, был очень невелик. Первыми были купцы, торговавшие через порт Нсебу еще до того, как он стал ширландской колонией. За ними, дабы обеспечить наш интерес в эриганском железе, явились дипломаты. Они подготовили почву для военных (которые вооружали йембе и обучали их обращению с антиопейским оружием для обороны от саталу и иквунде) и инженеров (которым предстояло построить железные дороги и плотины к последующей выгоде Ширландии). Кроме этого, здесь имелась горстка шелухим и охотников наподобие мсье Велюа, а остальных – считаные единицы.

Таким образом, наша маленькая группа оказалась отклонением от нормы и, как я со временем поняла, не могла не привлечь особого интереса со стороны оба. Когда стало очевидно, что Натали выживет, но до полного выздоровления ей еще требовалось оставаться в постели, он прислал гонцов и призвал нас с мистером Уикером наконец-то встретиться с ним.

Вызов породил в сердце тревожный холодок. Учитывая прежнее невнимание оба, мне оставалось только предположить, что сэр Адам имел с ним разговор, и теперь он намерен приказать как минимум Натали, а может, и всем нам покинуть страну, пока лорд Денбоу не поднял вопрос о нас в Синедрионе и все это не привело к дипломатическим осложнениям. На этот случай я не могла придумать ни единого довода, способного спасти ситуацию.

Тщательно сделанная прическа вряд ли могла бы поколебать его решение, однако я отнеслась к собственному туалету со всем возможным старанием – куда большим, чем когда-либо в жизни. (Фальчестерский Сезон не в счет: в то время об этом заботились мама́ и горничные.) С трепещущим от волнения сердцем отправилась я во двор перед золотой башней Атуйема, на встречу с правителем Байембе.

* * *

Учитывая, о ком пойдет речь, мне следует начать с некоторой предыстории. За свою жизнь Анкумата н’Румеме Гбори был мифологизирован настолько, что я полагаю необходимым уточнить ряд фактов, прежде чем перейти к описанию наших деловых сношений.

Он действительно родился от четвертой жены отца (и, таким образом, не принадлежал к тогдашней правящей династии), и притом – калекой. Точный медицинский характер его увечья мне неизвестен, но его ноги не способны были выдержать вес тела; здоровый во всех иных отношениях, он долго не мог ходить. Согласно одним источникам, это обстоятельство изменилось, когда ему исполнилось семь, согласно другим – десять. Но точный возраст для нас сейчас неважен.

Важно то, что мать его умерла – согласно заслуживающим доверия уликам, была убита одной из других жен. Та же участь ждала бы и Анкумату, если бы один из придворных отца не увез его и не вырастил вдали от Атуйема как собственного сына. И так уж вышло, что человек этот был кузнецом.

Я не в силах адекватно передать важность этого обстоятельства неэриганской аудитории. Для моих ширландских читателей кузнец – неотъемлемая черта сельской жизни, человек сильный, умелый, но не слишком смышленый. Но в Эриге – особенно в восточной части континента – кузнецы имеют куда более впечатляющую репутацию. Немало жителей этих земель прослеживают их происхождение от легендарного короля-кузнеца, а еще больше – наделяют тех, кто работает с железом, волшебными силами. Частью это можно отнести на счет глубокого уважения ко всем искусным ремесленникам вообще, однако тут дело в другом. Этнограф на моем месте мог бы изложить вам ряд теорий, гласящих, что эти воззрения как-то связаны с изобилием железа в эриганских недрах, или каким-либо иным аспектом эриганской жизни, я же могу только сообщить сам факт. Подданные Анкуматы воспринимали это так, как если бы он был взращен неким чрезвычайно мудрым магистром – из тех, кому ведомы секреты оживления големов.

Примерно это и совершил наш кузнец. Когда Сунда н’Халелу Гама привел Анкумату в свой дом, мальчик еще не мог ходить – он ехал верхом на спине своего спасителя. Но, оказавшись дома, Сунда (который в более драматической версии этого сказания был не кем иным, как самим Аду, йембийским богом кузнечного дела) смастерил ему пару железных опорных протезов, позволявших сделать то, что было не по силам собственным костям и мускулам мальчика. И столь чудесно были сделаны они, гласит сказание, что не весили ничего, и Анкумата, едва надев их, перепрыгнул дом кузнеца, дабы выразить, сколь он счастлив.

Уверена, правда куда более прозаична: ни разу не довелось мне видеть, чтобы оба прыгал хоть на пядь. Однако протезы действительно существуют, и я полагаю, ходить без них он бы не мог, а это значит, что Сунда заслуживает каждого слова возносимых ему похвал. Возможно, скорее благодаря ему, чем кому-либо другому (за исключением собственных отца и матери Анкуматы), оба и стал тем человеком, что вернулся в Атуйем, занял трон Байембе (о чем имеются особые сказания) и правил страной многие-многие годы.

Что же сказать о нем как о человеке? Определить его возраст оказалось затруднительно. Согласно истории, ему было лет пятьдесят или около того, хотя, как я уже говорила, мифологизация образа Анкуматы затмила некоторые действительные подробности его жизни. Лицо его, подобно лицам многих йембе, отличалось резкостью черт, а бритая голова, на мой взгляд, должна была скрыть естественное облысение (бритый череп выглядит куда царственнее плеши, окруженной кустиками волос). С виду он был одновременно умен и добродушен – сочетание весьма впечатляющее, удающееся немногим из людей, вне зависимости от пола.

Анкумата встретил нас, сидя на табурете, великолепие коего резко контрастировало с намеренной простотой его протезов. Табурет, как некоторым может быть известно – одна из регалий сагао, перенятых йембе от своих приречных подданных много веков назад, и, хотя его часто уподобляют антиопейским тронам, на самом деле значимость его, как символа, намного ближе к короне. Йембийские правители вступают во власть, садясь на табурет – и это касается не только оба, но и любого главы рода, в каждом из которых имеется родовой табурет. Табурет Анкуматы был так велик, что я могла бы назвать его скорее скамьей, и вдобавок отлит из чистого золота, но вел свое происхождение от гораздо более скромных деревянных табуретов, какие можно увидеть в каждом туземном доме.

Помимо этого, зрелище было вполне обычным. Я в свои годы повидала довольно глав государств и знаю, что почти все они восседают в некоем обрамлении – на фоне гобелена, или живописного полотна, или герба, на возвышении или, как в данном случае, под роскошным навесом, в окружении министров, слуг и различных прихлебателей. Как же без всего этого человеку постичь их величие? Были здесь и жены Анкуматы, и разного возраста молодежь, имевшая столь явное сходство с одной из дам либо с самим оба, что я без труда могла догадаться: все это – его дети. Вместе со всеми стояли и олори Деньу н’Кпама Валейим с сыном Оквеме, видеть коих я была вовсе не рада.

Не рада я была видеть и сэра Адама в компании нескольких военных. Для моих взвинченных нервов их присутствие послужило еще одним подтверждением тому, что нас выдворят из пределов страны с приказом возвращаться в Ширландию. (Самая иррациональная часть моей души даже попыталась связать это с одной из других моих проблем и измыслила сценарий, согласно коему Натали с мистером Уикером отошлют назад, а меня силой выдадут замуж за Оквеме.) Но отвлекаться на них было нельзя: все внимание без остатка следовало обратить на оба Байембе.

Загодя инструктировавший меня придворный чиновник сказал, что мне позволено выразить оба почтение на ширландский манер (то есть сделав реверанс), а не по-эригански (преклонив перед столь августейшей персоной, как оба, колени и коснувшись лбом земли). Мои реверансы особой грацией никогда не отличались, зато колени, когда я нервничаю, склонны дрожать и давать слабину, и я едва ли не жалела об этакой поблажке: на коленях легче сохранять равновесие. Но, попытайся я преклонить колени, это могло бы выглядеть шутовством, и я присела в реверансе рядом с мистером Уикером, приветствовавшим оба поклоном.


Анкумата н’Румеме Гбори


Наш прогресс был отмечен звучной речью так называемого «гриота», стоявшего рядом с оба. Этих ученых людей иногда называют бардами, но чаще используют тьессинское слово, служащее синонимом для целой дюжины понятий из различных эриганских языков. Равным образом и я могла бы использовать дюжину понятий для описания их по-ширландски: историки, сказители, поэты, музыканты, воспеватели и так далее. Они принадлежат ко дворам королевских и аристократических семейств и, зачастую, сами – полноправные аристократы со всем вытекающим отсюда влиянием и богатством.

Речи гриота я разобрать не смогла: согласно традиции своего ремесла, он говорил на очень архаичном йембе, похожем на обычный йембийский не более, чем ахиатская или йеланская каллиграфия – на обычную скоропись, а для меня оказался еще менее понятным. (В отличие от речи, каллиграфия по крайней мере сидит смирно и дает время приглядеться к ней и подумать.) Однако, зная о байембийских обычаях все известное мне сейчас, могу предположить, что большая часть речи представляла собой декламацию хвалебных имен оба, имен его предков и их хвалебных имен, и прочего, призванного внушить нам, сколь мы ничтожны и мелки в сравнении с ним.

Одно из этих хвалебных имен в переводе на ширландский означает «тот, чьи ноги сделаны из железа», или «Железноногий», хотя последнее, на мой взгляд, звучит неизящно, больше похоже на кличку, какой матросы могли бы наградить некоего особо просоленного морем капитана. Между тем его протезы – по крайней мере, в новейшем своем воплощении – определенного изящества речи заслуживали. Они были украшены золотым геометрическим орнаментом, характерным для йембийского искусства – ведь правителю государства не подобает носить на себе хоть что-нибудь обычное. Но отполировать их никто даже не пытался: это в корне противоречило бы их назначению. В отличие от многих придворных, оба не носил и ткани, обернутой вокруг бедер в виде длинной юбки, которая могла бы скрыть протезы. Вместо этого на нем была искусно украшенная набедренная повязка: Анкумата н’Румеме Гбори прекрасно понимал роль своего увечья и избавления от него в легендах о себе и использовал все это к собственной выгоде.

Таким образом, это был человек, превративший свою слабость в силу. Если вы проникнетесь хотя бы вышесказанным, этого будет довольно.

За церемонными приветствиями последовали расспросы о здоровье Натали. Я уже не сомневалась, что далее разговор перейдет к требованиям сэра Адама, но нет – посол хранил молчание (и, правду сказать, несколько скучал), а оба не обмолвился о лорде Денбоу и словом.

Вместо этого он подал мальчику, овевавшему его огромным опахалом, знак оставаться на месте и встал. При этом я услышала тихое шипение: его протезы таили в себе хитроумно сконструированную гидравлику.

– Прогуляйтесь со мной, – сказал он нам с мистером Уикером мягким, но ничуть не скрывающим весомость приказа голосом.

– Слушаю, челе! – хором ответили мы.

Думаю, это слово можно перевести как «ваше величество», поскольку оба – самодержавный правитель своего народа (хотя и в несколько ином смысле, чем король Ширландии), однако так будет утрачено происхождение этого слова от слова «эче», по-йембийски означающего «золото». Таким образом, подобающее обращение к оба означает нечто наподобие «золотой владыка».

К моему удивлению, приглашение оба было предназначено только для нас двоих и гриота. Едва заметными знаками Анкумата дал женам и слугам понять, что им следует остаться, а слуги – уже не столь незаметно – передали его повеление нашим ширландским соотечественникам. Под затихающие позади протесты сэра Адама мы вслед за оба прошли под тенистую арку и оказались в саду – том самом, где я гуляла с Галинке несколько месяцев назад.

Шел оба медленно, но насколько причиной тому были протезы, а насколько – неторопливость, приличествующая высокому положению, сказать не могу. После того как мы удалились от арки и оказались вне досягаемости слуха остальных (хотя не покинули пределов досягаемости стрелы или пули стражей на высоких стенах), он обратился к мистеру Уикеру:

– Ты изучал драконов. Что ты узнал?

В отличие от друштаневского боярина, некогда задававшего тот же вопрос лорду Хилфорду, Анкумата, очевидно, ждал ответа с искренним интересом. Собравшись с мыслями, мистер Уикер изложил ему краткое резюме открытий, сделанных нами до сих пор, и с сожалением добавил (на взгляд моих все еще натянутых нервов, совершенно напрасно):

– Затем болезнь мисс Оскотт вынудила нас на время приостановить работу.

Оба кивнул и без всяких предупреждений заговорил со мной:

– Ты желаешь изучать драконов на болотах.

Сердце так и екнуло в груди. Это вовсе не было тайной, но об этом я говорила лишь очень и очень немногим, и легкость, с которой здесь разносятся слухи, мне ничуть не понравилась. Но врать этому человеку я не могла, и потому сказала:

– Да, челе. Мы еще многое могли бы узнать о драконах здесь – полагаю, работы хватило бы не на один год, однако сопоставление чрезвычайно важно. В некоторых отношениях, наблюдая за мулинскими болотными змеями, мы могли бы узнать о степных змеях и прочих видах драконов больше, чем изучая только их.

Мы достигли противоположной стороны сада и оказались у лестницы, ведущей на стену. Шипящим механическим шагом Анкумата двинулся наверх. Мы, озадаченно переглянувшись, последовали за ним.

Поднявшись на стену (стражники почтительно удалились в стороны), оба указал вниз.

– У меня есть степные змеи, изловленные в буше. Но пользы, кроме дыхания, от них нет: в цепях они не могут бегать, а если я снимаю цепи, убегают.

Я опустила взгляд. Там, под стеной, на туго натянутых цепях, расхаживали по дну сухого песчаного рва два очень недовольных дракона.

– Вы используете их для охраны? – спросила я.

– Они производят впечатление на людей, – сказал оба. – И больше ни на что не годны.

Взяв из рук гриота кусок вяленого мяса, он бросил его вниз, на песок. Один из змеев взглянул на угощение без всякого интереса – скорее обреченно. (Да, они едят падаль, но предпочитают, чтоб пища была посочнее и пыталась удрать.)

Предлагать совет самодержавному правителю государства – дело щекотливое, но его молчание явно приглашало меня высказаться.

– Эти были пойманы детенышами или взрослыми? – осторожно спросила я.

Кивок оба указал на то, что верно первое, и я задумчиво почесала подбородок.

– Хм-м-м. Возможно, если бы вы вырастили их из яиц… некоторые птицы запоминают существо, которое видят первым. Правда, мне неизвестно, относится ли это и к драконам.

Анкумата улыбнулся. Это должно было придать мне смелости: улыбка означала, что он не оскорблен. Однако в его лице не было радости – я бы сказала, на нем отразилось удовлетворение. Как будто я сыграла ему на руку.

– Вы отправитесь в Мулин и принесете мне яйца болотных змеев, – сказал он.

– Прошу прощения? – хором переспросили мы с мистером Уикером.

– Мы пробовали выращивать степных змеев из яиц. Из этого ничего не вышло. Но маури, крестьяне, живущие на границах лесов, говорят, что мулинцы выращивают своих драконов из яиц, потому-то болотные змеи и не трогают их, хотя пожирают всякого, кто попытается проникнуть в их болота. Вы принесете мне яйца, и я смогу попробовать сам.

Сей королевский приказ был отнюдь не из легких.

– Челе, но как знать… Что, если и мы будем сожраны драконами? Или падем жертвами болезней, или погибнем от рук мулинцев? Я слышала, они убивают любого, кто войдет в их лес.

Оба отверг все это небрежным взмахом руки.

– Людей губят не мулинцы. Людей губит сам лес. Да, они не любят охотников, но вы – дело иное. И еще я пошлю с вами Фаджа Раванго.

Я не забыла гонца, присланного встретить нас в доках. Низкорослый по сравнению с йембе, красноватый оттенок кожи, нейембийское имя… Так он – мулинец? Я мысленно прокляла Ива де Мошере, истратившего все слова на невероятные сказки о Зеленом Аде и не оставившего ни словечка для описания его обитателей.

Однако даже наличие проводника не гарантировало нам жизни. И уж тем более – успеха.

– Прошу простить меня, челе, но климат вашего королевства совсем не таков, как в Мулине. Сомневаюсь, что хоть одному из детенышей удастся выжить и вырасти. А если и удастся, то столько трудов ради нескольких дворцовых сторожевых драконов не…

Внезапное озарение заставило оборвать фразу на полуслове. И пришедшая в голову мысль, как нередко бывает со мной, тут же сорвалась с языка, не спросив разрешения разума.

– О, так они не для охраны дворца! Или вовсе не только для дворца. Вы надеетесь использовать их против иквунде. Или саталу.

Лицо оба затвердело. Обычно в разговоре с самодержцем или кем-либо еще из облеченных властью не рекомендуется говорить вслух о том, что он предпочел оставить невысказанным, особенно если это касается государственных дел. Но после непродолжительной паузы он рассмеялся долгим сердечным смехом, вызвавшим невольную улыбку и у меня.

– Вот видишь? Я не ошибся, посылая тебя туда. Твой ум остер, ты все прекрасно видишь.

Вдобавок я была иностранкой, чужой не только для мулинцев, но и для йембе. Если подобная персона и погибнет, потеря для его народа будет невелика.

Мы с мистером Уикером обменялись взглядами. С одной стороны, перед нами открывалась возможность для исследований, к которой мы так стремились, а риск был ненамного выше, чем без вмешательства оба. С другой стороны, на нас ложилось нешуточное бремя – из тех, с которыми мы могли и не справиться. Что, если он ошибается насчет власти мулинцев над драконами? А что, если мулинцы действительно умеют приручать их, но мы не сумеем понять, каким образом? А между тем теплота, с которой нас примут по возвращении из Зеленого Ада, могла очень сильно зависеть от того, с чем мы вернемся.

Я призадумалась. Много ли пользы могут принести эти яйца? Ни одна разновидность крупных драконов не достигает зрелости менее чем за два года, а некоторым требуется и больше. Неужели Анкумата ожидает, что угроза войны не исчезнет и за два года? Учитывая врагов с обеих сторон, нетрудно было предположить, что да. А если и нет, укрепление обороноспособности страны никогда не помешает. Вряд ли этот человек, наследник многовековой суверенности Байембе, был очень рад ее нынешней зависимости от Ширландии.

– Что, если мы откажемся? – осторожно спросил мистер Уикер.

Ответом ему был небрежный взмах темной руки, унизанной золотыми кольцами.

– Разве это не то, чего бы хотелось вам обоим и вашей юной помощнице? Вы, конечно же, захотите взять ее с собой после того, как к ней вернутся силы.

На этот раз мне удалось удержать свои мысли при себе. Речь шла о мзде, или, мягче выражаясь, о плате: если мы согласимся, он пресечет все поползновения сэра Адама отправить Натали домой.

– Но если мы не поедем в Мулин…

– Тогда, как мне представляется, эта девочка вернется к отцу. Ваш посол говорит, что он из влиятельных лордов, и мне не хотелось бы обижать его.

Вначале морковка, а затем и палка… Если мы не согласимся, Анкумата и пальцем не шевельнет, чтобы помешать сэру Адаму. А может, и этим дело не ограничится: если я начну протестовать или причинять слишком много беспокойств, меня вполне могут тоже выдворить из страны.

– Будет ли нам позволено обдумать ваше великодушное предложение? – спросил мистер Уикер. – Прежде чем принимать решение, нам нужно переговорить с мисс Оскотт.

– Конечно, конечно. Такие решения не должны приниматься в спешке.

Мы тронулись вниз, и в углу сада я увидела Галинке. Она сидела на скамье с тремя другими дамами, но, судя по наклону головы, наблюдала за нашей прогулкой по стене. Это подтвердило подозрения, что ее интерес ко мне был не совсем случайным, и что ее царственный брат знал кое-что из того, о чем мы говорили с ней. И это – по крайней мере, частью – пошло мне на пользу. Стоило ли благодарить ее за это? Это еще предстояло выяснить.


Глава одиннадцатая

Прекрасная идея – Советуемся с Натали – Товарищи по сумасбродству – Новые приготовления – Долгий сезон дождей

Поговорить без лишних свидетелей во дворце было невозможно, и мы с мистером Уикером отправились в нижний город – якобы для посещения рынка, но на деле затем, чтобы убраться подальше от вездесущих ушей.

– Вы собираетесь сказать, что мне не следовало привозить сюда Натали, – вздохнув, заговорила я, когда мы миновали ворота у подножья холма.

Мистер Уикер покачал головой. Судя по выражению лица, он смирился со своей нелегкой долей.

– Наш корабль покинул Сенсмут много месяцев назад. Кабы не мисс Оскотт, наверняка нашлось бы что-то еще. Он не спешил использовать этот козырь, но теперь явно намерен выжать из него все, что только сможет.

Я снова вздохнула.

– Будь у меня враги на границах и союзники, которые только и смотрят, как бы воспользоваться моей слабостью, я бы, пожалуй, тоже не стеснялась в выборе инструментов. Однако от способности встать на место мастера инструменту не легче…

Мы въехали на рынок. Здесь не наблюдалось хаоса, царившего в доках Нсебу: рынок нижнего города был устроен в организованной манере, хоть и не в виде торговых рядов, как водится во многих антиопейских городах. Местные купцы и ремесленники собирались вместе по принадлежности к роду, и каждый род образовывал собственный круг. Между этими кругами мы и ехали, осаждаемые со всех сторон разносчиками, торговавшими с лотков чем угодно – от медных кастрюль до амулетов и оберегов.

Под прикрытием их гама мистер Уикер заговорил:

– Итак, что вы обо всем этом думаете?

Я поделилась с ним оценками риска, сделанными еще на стене, и в заключение добавила:

– Не буду отрицать: я пыталась придумать, как убедить оба пропустить нас в Мулин. Думала, что смогу найти подход к нему через Галинке, его сестру. Однако впутываться в государственные дела Байембе… не говоря уж о том, что это несправедливо по отношению к драконам… Они ведь не просились участвовать в этой войне.

Смех мистера Уикера ненадолго прогнал прочь заботы, омрачившие его лицо.

– Я мог бы догадаться, что прежде всего вы начнете опасаться за благополучие драконов! – оборвав смех, он заговорил серьезно. – Прекрасная это, конечно, идея – заниматься своей работой, не впутываясь в местные дела. Может, лет через двадцать или пятьдесят такое и будет возможно. Но мы явились сюда сейчас, и, думаю, от политики нам не уйти.

Значит, не только я уговаривала себя согласиться. Мне очень хотелось увидеть мулинских болотных змеев – с тех самых пор, как я увидела того, карликового, в королевском зверинце. Они были уродливы с виду и не отличались добротой нрава, но они были драконами, и это значило, что я люблю их.

Однако я не могла с чистой совестью принять подобное решение. Тут требовались некоторые предварительные меры.

– Нужно поговорить с Натали. Нашел бы оба другой рычаг, чтоб надавить на нас, или нет – он предпочел воспользоваться ею, и у нее наверняка есть на этот счет собственное мнение.

В начале нашего путешествия я наговорила мистеру Уикеру резкостей насчет уважения к желаниям Натали. И вот эффект моих слов, а также месяцев совместной работы втроем, начал сказываться. Мистер Уикер кивнул – без малейшего намека на удивление или неохоту.

– В самом деле. Возможно, малярия отбила у нее вкус к приключениям, но если нет, дальнейший курс нам, думаю, известен.

* * *

Как оказалось, малярия вовсе не отбила у Натали вкус к приключениям.

– Я знала об этой опасности, отправляясь сюда, – бодро, несмотря на слабость, одолевшую ее после болезни, сказала она. – Жаль, что болезнь – не из тех, которых, раз переболев, можно больше не опасаться. Что у нас там с Мулином?

Я изложила ей требования оба и рассказала о его плохо завуалированной угрозе. Натали поморщилась.

– Я не вправе просить вас отправиться в эти болота ради меня одной. Если вы собираетесь туда только из-за грозящей мне депортации, то за меня не волнуйтесь: я найду способ уладить дело с домашними. Может, спрячусь за фалдами гранпапа́, может, убегу с бродячим цирком…

Все это говорилось легко и беззаботно, но я прекрасно видела, что так она и сделает. И ее решимость немало ободрила меня. Одно дело – отправляться навстречу пиявкам и лихорадке самой, и совсем другое – тащить за собой кого-то еще.

Уж не знаю, что отразилось в этот миг на моем лице, но улыбка Натали увяла.

– Изабелла, что с тобой? – спросила она, дотянувшись до моей руки.

Моя ответная улыбка заметно дрогнула.

– Просто подумалось: как же мне повезло, что я не одинока в своем сумасбродстве.

Возможно, звучит банально, однако это чистая правда. В последующие дни, во время подготовки к спуску в Зеленый Ад, меня не раз захлестывала теплая волна благодарности. Я была благодарна Натали за энтузиазм и товарищество; мистеру Уикеру – за добросовестность и профессиональную помощь; моему покровителю лорду Хилфорду, чьи деньги сделали возможной нашу поездку в Байембе; Фаджу Раванго, без которого шансы всей этой эскапады на успех были бы в лучшем случае ничтожны. Я была благодарна даже Анкумате. Несомненно, он использовал нас в своих целях, но также позволил нам въехать в свою страну, поселил в собственном дворце и снабдил пропуском в Мулин и проводником, предоставив нам возможность приступить к следующей стадии изысканий.

Приготовления оказались долгими и совершенно не похожими на те, какими мне доводилось заниматься прежде. В предыдущие вылазки в буш мы могли везти все необходимое на вьючных животных, но Фадж Раванго предупредил, что и лошади, и ослы, и мулы в болотах склонны хворать. Требовалось обойтись минимумом снаряжения и припасов, иначе с гибелью животных мы окажемся перегружены.

Однако предпринятые нами меры экономии выглядели весьма необычно. Две палатки (очень маленьких), минимум одежды – но бесконечные количества джина и тоника, которые должны были послужить нам главной защитой не только от малярии, но и от заражения кишечными паразитами, обитающими в болотной воде. (Ни до, ни после мне не доводилось брать с собой в экспедицию больше алкоголя, чем нижнего белья.)

Кроме этого мы в ходе торопливых переговоров решили взять с собой не только химикалии для консервации драконьей кости, но и всю кость, что нам удалось добыть. Оставить ее где-либо в Атуйеме? Об этом не могло быть и речи: ее бы наверняка нашли. Уничтожить образцы было бы затруднительно: главная особенность сохраненной от распада драконьей кости – ее отменная прочность. Порешили на том, что если кости окажутся слишком обременительными – не из-за веса, а лишь из-за габаритов, так как кости степных змеев еще легче, чем кости горных, – мы закопаем их в надежде забрать позже, но до того будем держать при себе.

Одно из предотъездных дел за многие десятилетия сделалось до странного привычной частью моей жизни. Я написала письма лорду Хилфорду, родителям, брату Эндрю и деверю Мэттью Кэмхерсту, сообщив им об изменениях в наших планах, и за этим занятием меня никак не оставляли невысказанные мысли о том, что эти послания к ним вполне могут оказаться последними. Конечно, на время связь неизбежно должна была прерваться: почтовой службы на болотах не имелось, и даже этим письмам предстояло лежать без движения, пока в порт не придет очередной ширландский пароход. Инструкций на случай моей гибели в письма включать не пришлось – об этом я позаботилась еще до отплытия, но зловещий подтекст чувствовался за каждой строкой. Оставалось только радоваться, что, когда мать прочтет это письмо, меня не будет рядом.

Но и письмо к матери далось мне куда легче, чем весточка для сына. С каждой написанной строчкой я все отчетливее понимала, что эти слова могут оказаться последней памятью обо мне, и на душе становилось все горше. Конечно, так было с каждым письмом, но теперь это чувствовалось гораздо острее, чем раньше. Короткую записку к сыну я писала дольше, чем все остальные письма, вместе взятые.

К тому времени, как мы были готовы к отъезду, наступил семинис. Конечно, байембийский календарь мало похож на обычный антиопейский, и большинство моих антиопейских читателей могут даже не подозревать, что это значило для данного региона. Посему позволю себе объяснить значимость этого факта, дабы вы все в полной мере оценили нашу глупость.

Начинался долгий сезон дождей.

Поначалу эта перемена принесла немалое облегчение. Со дня нашего приезда в Байембе стояла сушь, посему дышать чистым, будто отмытым от пыли воздухом и видеть, как распускаются цветы, а все золотое становится зеленым, было сущим наслаждением. Но влажность воздуха в это время года убийственна: то, что сухую жару выносить куда легче, чем влажную, – чистая правда. Между тем мы, как вы, возможно, помните, собирались спуститься в район, славящийся обилием дождей.

Фадж Раванго нас предупреждал. Но он был слугой оба, а оба желал, чтобы мы отправлялись поскорей; естественно, предупреждения его не отличались особым усердием. Мы же, со своей стороны, были просто глупы. Никому из нас еще не довелось испытать на себе сезон дождей в Эриге, не говоря уж о болотах Мулина, а Ив де Мошере, великий тьессинский путешественник, чьи записки служили нам едва ли не единственным источником сведений о Зеленом Аде, не слишком распространялся о дождях. Отмахнувшись от предостережений Фаджа Раванго, мы (не без угрызений совести за уготованную нами для них судьбу) нагрузили вьючных ослов и, сами еще того не ведая, распрощались с последними сухими деньками на долгое-долгое время.


Часть третья,
в которой мы терпим ради науки множество лишений и рискуем погибнуть по множеству разных причин


Глава двенадцатая

Знакомство с болотами – Стрекодрак – Мулинские воззрения на собственность – Пятеро гостей – Нас испытывают

Боюсь, для описания природной среды, в которой мы оказались, мне вновь не хватит слов. Но слова, да еще скромные зарисовки – все, чем я располагаю, и при помощи этих инструментов должна сделать все, что смогу. Здесь чрезвычайно важно правильно понять, в каком мире я провела большую часть следующих семи месяцев, и постоянно помнить об этом, читая обо всем, что там происходило.

Началом и концом всего на свете, тем, что не оставляло меня ни утром, ни вечером, ни ночью, ни днем, пусть даже на краткий миг, была жара. Даже на меня, всей душой предпочитающей тепло холоду, она действовала крайне, нередко – до отвращения, угнетающе. На плоскогорье, представляющем собой большую часть Байембе, сухо и ветрено, и эти факторы смягчают, скрадывают тропическую жару. Но в безвоздушных заболоченных низинах, столь метко прозванных Зеленым Адом, подобного неоценимого подспорья нет. Пот в подобном климате облегчения не приносит: воздух так же влажен, как кожа. Вы истекаете потом, он сочится из каждой поры тела, но если его утереть, это поможет лишь на пару секунд, и, кроме обезвоживания, вы этим ничего не добьетесь. Поэтому пот приходится терпеть – до тех пределов, когда вы будете готовы отдать левую руку за холодную ванну, и много далее, пока он не станет вашей новой реальностью, и вы не забудете, что такое быть сухим, не говоря уж о том, что такое холод.

Я научилась справляться с этим. Даже не спрашивайте как. Дело в некоем трюке сознания, на который я наткнулась, исчерпав выносливость до абсолютного предела и осознав, что ничем не могу облегчить свое состояние. Вот тут мне как-то удалось смириться с ситуацией: я приняла ее во внимание, отложила в сторонку и продолжила работу. Да, я так и осталась грязной и липкой от пота и все так же жаждала почувствовать кожей прохладный бриз, но это больше не поглощало без остатка все мои мысли. (Осмелюсь предположить, Натали с мистером Уикером тоже нашли способ примириться с жарой, поскольку ни один из них не сошел с ума и не начал палить во все стороны из дробовика или рвать на себе одежду в тщетных попытках облегчить страдания.)

Однако с другими трудностями невозможно было совладать при помощи трюков сознания. После жары следуют насекомые. Гнус, москиты, стрекозы, бабочки, мухи, жуки, мотыльки… а уж муравьи с пауками! Читателям, проживающим в умеренном климате, таких пауков и не вообразить: всевозможных размеров, от таких мелких, что и не углядишь, до огромных, больше моей раскрытой ладони, и некоторые из них весьма и весьма ядовиты. Другие не преминут при случае отложить яйца вам под кожу – последствия предсказуемы и очень неприятны. Муравьи хотя бы настолько любезны, что предупреждают о своей опасности: есть там одни, добрых трех сантиметров в длину, имеющие изумительный окрас цвета электри`к. Эти явственно предостерегают: спровоцировав их укус, не обрадуешься.

Итак, кожа не только мокра от пота, но и облеплена насекомыми. При этом, если вы столь неосторожны, что обопретесь ладонью о дерево – а вы непременно обопретесь, чтоб не упасть в яму, не поскользнуться в грязи, или не споткнуться о невидимый корень или ветку, – то обязательно напоретесь на шипы и колючки. Любая ранка, нанесена она хоть флорой, хоть фауной – это риск заражения, плюс даже малейший намек на кровь (да, мои читательницы сейчас непременно вспомнят о том явлении, что отправляло нас с Натали в агбан) привлекает тучи всевозможных ползучих тварей, желающих полакомиться ею. И пиявки из них – далеко не самые худшие; пиявок я вскоре полюбила, простите мне сей жуткий каламбур, почти как кровных братьев. Пиявку, стоит только преодолеть отвращение, легко можно снять с тела и отшвырнуть прочь – я проделывала это столько раз, что и не сосчитать.

К счастью, не все обитатели этих лесов внушают отвращение. Подобные местности кишмя кишат не только мелкой, но и крупной живностью. Мартышки, мангобеи, колобусы, гориллы и шимпанзе, бонго, дукеры и окапи, карликовые гиппопотамы и лесные слоны, ночные змеи – а уж птиц столько, что сотне натуралистов не описать и за год.

И, конечно, драконы – но к ним мы перейдем позже.

Людей среди всего этого буйства жизни отыскать нелегко. Поддайся я время от времени одолевавшим меня порывам отправиться в глубь Зеленого Ада без провожатых, куда глаза глядят, и сумей божьим попущением или благодаря слепой удаче прожить там месяц – и то могла бы не увидеть за это время ни одного мулинца. В районе площадью более пятидесяти тысяч квадратных километров их проживает меньше десяти тысяч, причем они регулярно меняют места стоянок – все равно что искать иголку, кочующую в стоге сена, подобного которому вы не видали никогда в жизни.

Мулинцев невозможно было бы отыскать даже при помощи Фаджа Раванго. Оставалось одно: отправиться в такое место, где они смогут отыскать нас.

Оставив Атуйем, мы проехали вдоль границы Байембе около ста километров в глубь материка, держась саванны, где двигаться было легче. Но каждый шаг приближал нас к неровным склонам, спускавшимся с плоскогорья к болотам, и Зеленый Ад, видневшийся впереди слева, с каждым днем становился все больше. Я часто поглядывала на скаку в его сторону, хоть это и отвлекало от других наблюдений. Быть может, далекий бой барабанов был лишь игрой моего воображения? Необъятное изумрудное море казалось полной драконов и лихорадок бездной, готовой поглотить меня навеки. Возможно, эти звуки были просто стуком моего собственного сердца.

Но я была настроена решительно. Наконец-то прибыв в тот район, куда стремился Фадж Раванго, мы распрощались с ландшафтом, служившим нам домом четыре месяца и сделавшимся за это время привычным и знакомым, и обратили взоры к лесу внизу.

Спуск с плоскогорья был недолог, но поляна, на которой мы остановились, еще находилась выше уровня болот. Ее явно не раз расчищали от джунглей, но растительность возвращалась с той же быстротой, с какой ее вырубали.

– Здесь место торговли, – сказал Фадж Раванго в ответ на наш вопрос. – Мы… Селяне приносят сюда свой урожай, а мулинцы – мясо и слоновую кость.

– А скоро они придут? – спросил мистер Уикер.

Фадж Раванго только пожал плечами. Когда придут, тогда и придут. Ведь это был не организованный рынок, устраивающийся каждые четыре дня.

Мы принялись разбивать палатки. Надо сказать, партии, в которых несколько натуралистов, отличаются одним неудобством: мы то и дело манкировали повседневными заботами и обустройством лагеря, спеша осмотреть окруживший нас мир. (Боюсь, и мы с мистером Уикером свалили большую часть работы на Натали.) Лично я забыла о работе, едва успев забить в землю пару колышков: звучный стрекот в воздухе привлек мое внимание к деревьям на краю поляны.

Увиденное мной существо было похоже на птицу, но недавние размышления о классификации видов были еще свежи в памяти, и я не торопилась классифицировать его. Величиной оно было сравнимо с птицами, имело оперение яркого сине-зеленого окраса и длинный, раздвоенный на конце хвост. Однако голова его определенно была драконьей – с длинной мордой и пастью вместо клюва.

Понаблюдать подольше мне не удалось: существо расправило крылья, чтобы перелететь через поляну, и тут я увидела причину стрекота.

Подобно стрекозе, это существо обладало двумя парами длинных крыльев!

Я вскрикнула от восхищения, после чего мне пришлось объяснять причину товарищам, не видевшим этого существа. «Стрекодраком», из-за общего с насекомым строения крыльев, его окрестила Натали. Мистер Уикер возражал, поскольку это существо явно не относилось ни к стрекозам, ни к насекомым вообще, однако термин прочно вошел в обиход и используется по сей день.

На следующее утро мы все еще спорили о нем, когда из окружавшего лагерь леса вышел Фадж Раванго. Его вид заставил всех замолчать на полуслове, а нас с Натали – еще и густо покраснеть: избавившись от длинной и широкой полосы ткани, какие йембе носят вокруг пояса, он сменил одеяние на самую короткую на свете набедренную повязку, удерживаемую на бедрах тонким шнурком.

Одетый – или, вернее сказать, «раздетый» – таким образом, он выглядел совершенно другим человеком. В отсутствие йембийского наряда черт, выдававших в нем представителя иного народа – более хрупкого телосложения, более узкого лица, красноватого оттенка кожи – уже невозможно было не заметить. Не походил он и на людей других народов, окружавших нас с момента прибытия.

Первым нарушил молчание мистер Уикер.

– Те железные ножи, что мы взяли с собой, – откашлявшись, заговорил он. – Они будут платой за их помощь?


Стрекодрак


Фадж Раванго покачал головой.

– Никакой платы. Мы отдадим им ножи. Они помогут нам.

Мне это показалось чистой софистикой, но он явно был уверен, что разница налицо.

– Зачем им помогать нам, – спросила я, – если не в обмен на что-либо? Мы предложим им что-то еще?

Присев рядом с нами на корточки, он поднял с земли котелок с нашей утренней овсянкой. Думаю, он уходил в лес не только для переодевания, но и с тем, чтобы подумать, как объяснить нам ситуацию.

– Вот это, – начал он, подняв котелок, – больше не ваше. Не только ваше. Это принадлежит общине. Всем, что у вас есть, вы будете делиться. А они будут делиться с вами. Так у них заведено. Без этого здесь не прожить.

Здесь я цитирую его слова со всей возможной точностью. Если их смысл и неясен, то только оттого, что описанный им общественный уклад чужд нам – по крайней мере тем, кто, вероятнее всего, будет читать мои мемуары – настолько, что простыми словами не объяснить. Имущества у мулинцев очень немного, и личной собственностью в привычном для нас понимании они не дорожат. Их образ жизни не позволяет ни обзавестись ею, ни извлекать из нее ощутимые выгоды. Иметь больше, чем сможешь унести, – глупость: все лишнее придется бросить, когда настанет время менять место стоянки. Но большая часть вашего имущества (если вы, конечно, мулинец) легко поддается замене, и потому бросить его – невелика потеря. Попытки накопить больше, чем у окружающих, есть нешуточное оскорбление для общественной гармонии, а также, думаю, и для духов. Они вызывают насмешки товарищей, а если это не помогает, поделиться вынудят и более агрессивными методами. За это мулинцев считают ворами, но «воровство» – слово из совершенно другого мира.

Все это Фадж Раванго, как сумел, объяснил нам, но фундамента для понимания его объяснений у нас практически не имелось, и, кроме того, сам он мулинцем был только отчасти.

– Мой отец пришел из леса, – сказал он в ответ на настойчивые расспросы Натали. – Мать была селянкой из Обичури. Мальчишкой я на время ушел в лес, потом вернулся, выучился и переселился в Атуйем.

Человеком он был крайне скрытным: на то, чтобы развернуть это сжатое жизнеописание в нечто большее, добавляя к нему по одной мимоходом оброненной детали за раз, потребовались месяцы. Однако сейчас я изложу его историю целиком – во всех подробностях, какие мне известны.

Его мать принадлежала к одной из семей сагао, традиционным занятием которой было ремесло гриота. Родовое имя этой семьи мне неизвестно по сей день: Фадж Раванго так и не открыл его нам. Несмотря на матрилинейный уклад, принятый среди сагао, народ матери не принял его – по всей вероятности, из отвращения к мулинской крови, – и потому на родство с ним он не претендовал. Думаю, отчуждение послужило причиной его ухода в лес. Но остаться там он отказался и, вернувшись в Байембе, заявил о своем праве на образование – недостаточное, чтобы стать гриотом, но обеспечившее ему должность на государственной службе. Благодаря этому он и познакомился с нами.

Какой династии служила семья его матери? Знаю одно: не королевской. Как он получил свое имя – не мулинское и не сагаосское? Много позже я выяснила, что имя это принадлежит маури – народности, обитающей у северных границ джунглей и родственной мулинцам. Всю его историю я собирала по кусочкам и никогда не слышала целиком. Он не принадлежал всецело ни к одному из двух миров, но, видимо, наше себе место между ними, и именно это, а вовсе не прошлое, определяло его личность.

Конечно, к этому суждению я пришла позже. Ну, а в то время эти кусочки разжигали во мне безумное любопытство. И в день, когда к нам на поляну вышла группа из пяти мулинцев – двоих мужчин, старухи и двух подростков, мы подумали, что узнали о Фадже Раванго нечто новое.

Гостей мы услышали задолго до их появления. Соблюдать тишину, идя через Зеленый Ад, ни к чему: местные животные склонны нападать на тех, кто движется бесшумно. Мулинцы на ходу поют и громко топают, словно их куда больше, чем есть, и таким образом отпугивают зверей, которые могли бы причинить им вред. Поэтому, появившись из-за деревьев, они не застали нас врасплох.

Все они были одеты так же, как и Фадж Раванго, – в короткие полосы лубяной ткани, называемой «тапа». Больше на них, не считая немногих украшений, не было ничего. Старуха, как и мужчины, ходила с обнаженной грудью. Поначалу это зрелище меня не на шутку шокировало, но вскоре сделалось обыденным. (Нагота, как выяснилось, очень скоро становится скучной банальностью, если воспринимать ее без возмущения.) На нас они взирали с нескрываемым любопытством и с интересом выслушали объяснения Фаджа Раванго, зачем мы здесь.

Филологи говорят, что некогда существовал мулинский язык, не принадлежавший к языковой семье сахимби и сохранившийся до наших дней только в мулинских песнях и сказаниях. На смену ему пришел другой, ведущий происхождение от языка селян-маури, родственного йембийскому и прочим сахимбийским языкам, распространенным в этом регионе, и это трагичное во всех иных отношениях событие обернулось для нас настоящей удачей. Посему, хоть я и понимала Фаджа Раванго с великим трудом, освоить этот новый язык оказалось несложно – примерно как овладеть чиаворским, зная тьессинский. Опираясь на общую основу, я смогла быстро расширить словарный запас (правда, грамматика потребовала больше времени). Для человека вроде меня, обладающего весьма средними способностями к языкам, такое преимущество было бесценным.

Благодаря этому я смогла разобрать, что Фадж Раванго приветствовал двоих взрослых мужчин, как «братьев», а старуху – как «мать».

– Но ведь он говорил, что его мать – селянка, – недоуменно шепнула мне Натали.

– Возможно, это просто почтительное обращение, – шепотом ответила я. – Но вот мужчины… Мистер Уикер, вы его понимаете? Похоже, он действительно хочет сказать, что в родстве с ними.

Мистер Уикер отмахнулся, призывая нас помолчать, прислушался и кивнул.

– Да, и поэтому хочет присоединиться к их стоянке. Потому что он – их брат. Возможно, только наполовину – с виду они не слишком похожи.

В самом деле, сходства между ними практически не было – кроме самого простого, обусловленного общим наследием. Фадж Раванго указал пришедшим на наш лагерь, и это будто послужило сигналом: один из мужчин и оба подростка принялись шарить повсюду, осматривая наши палатки и снаряжение. Один из мальчишек подошел к нам и о чем-то спросил, но вопроса я понять не смогла.

– Ваши имена, – пояснил Фадж Раванго.

Мы послушно назвались, и это вызвало немалое веселье с обеих сторон: мулинцам оказалось так же трудно произнести наши имена, как нам – их. Старуху звали Апуэсисо, мужчин – Натчекаву и Эгуамиче, а подростков – Кисамилева и Валакпара.

Того, что подошел к нам, звали Кисамилевой; вскоре его взгляд упал на блокнот в моих руках. Он протянул к нему руку в манере столь повелительной, что я невольно возмутилась до глубины души, но, помня о том, что говорил Фадж Раванго о собственности, отдала блокнот. Но не без опасений: этот блокнот был почти чист, не из тех, что содержали данные, полученные в саванне, однако в нем имелся рисунок и описание стрекодрака, а также заметки о менее запоминающихся существах. Терять все это не хотелось.

Однако без потери не обошлось. Кисамилева широко улыбнулся и отошел, не выпуская блокнота из рук. (Вернуть его удалось только через месяц.) Конечно, все это было испытанием: согласны ли мы делиться, как полагается?

В тот день мулинцы предъявили права не только на мой блокнот. Со временем я поняла, что это вовсе не «дележка» даже по мулинским меркам: они старались вовсю и вышли далеко за рамки своих обычных понятий о собственности. Мы были для них еще более чужими, чем «селяне» (категория, охватывающая не только маури, но и всех эриган, кто не мулинец). Следовало проверить, как мы себя поведем.

Так мы расстались с котелками и сковородками, с блокнотами, компасами и с целым ящиком джина. (Выпивку они вернули, едва попробовав: джин пришелся им совсем не по вкусу.) Я начала гадать, чем все это кончится, и ответ не заставил себя ждать: Валакпара указал на мою блузу.

Я почти сделала это. Жара была сильна (можно понять, отчего мулинцы одеваются так скудно), и я так рьяно убеждала себя, что отказывать нельзя, что действительно потянулась к пуговицам. Но вид поднятых бровей и отвисшей челюсти мистера Уикера, а также мысль о том, что, стоит мне раздеться, и насекомые тут же сожрут меня заживо, остановили меня. (Правда, под блузой на мне была нижняя рубашка, но что, если они потребуют расстаться и с ней? Что, если все это не кончится, пока я не останусь голой?)

– Боюсь, нет, – твердо сказала я по-йембийски, мысленно приготовившись к любым последствиям.

Отказ мой был встречен не гневом, а хохотом. Отсмеявшись, Апуэсисо сказала мальчишкам что-то, очень похожее на приказ кончать охоту. Блуза осталась при мне, часть вещей была нам возвращена, и мы, свернув лагерь, отправились к месту их стоянки.


Глава тринадцатая

Входим в Зеленый Ад – Мулинское общество – Охота и прочие повседневные труды – «Гегуэм» – Штаны – Движемся вглубь

По пути к поляне Фадж Раванго предупреждал нас о многом. Главным, по его словам, было не выказывать страха перед лесом. Селяне боятся его, и не без оснований: они не знают, как сохранить здесь жизнь, и мулинцы презирают их за это. Проявить страх перед лесом значило бы ославить себя селянином и не прийтись ко двору.

Страшны ли эти болота? В некоторых отношениях – да. Я уже упоминала о великом разнообразии населяющих их животных, но не сказала о том, что они невидимы для непривычного глаза. Их слышишь со всех сторон, но густая растительность укрывает их – порой даже тогда, когда до них не более двух метров. К тому же здесь нет ни дорог, ни даже троп. Поляна, на которой мы останавливались лагерем, держалась только потому, что ее расчищали жители ближайших деревень; мулинские стоянки исчезают едва ли не сразу же после ухода обитателей. Находить путь в подобной местности я не умела и потому, следуя за нашей пятеркой провожатых, чувствовала себя так, будто погружаюсь в бездну, в которой могу остаться навсегда. Я уже бывала вдали от дома, но никогда еще так остро не чувствовала, что оказалась в совершенно ином мире. Оставалось только довериться тем, кто рядом, и надеяться, что этого будет довольно.

Вопреки некоторым из самых дурацких описаний моего путешествия в Зеленый Ад, «отвага перед лицом болот» не делает человека «почетным членом племени». Ее может хватить, чтобы вас приняли в общину, но я время от времени задумывалась, видят ли окружающие мулинцы хоть сколько-нибудь примечательную разницу между нами троими, помимо моей детской беспомощности в различных делах и вопросах. («Детской» – еще мягко сказано. Куда справедливее было бы сравнение с жертвой травмы головы. Мулинские дети знают и умеют поразительно много благодаря тому, что с ними никто не нянчится, как принято в ширландском обществе.) Но фундаментальные представления о жизни на болотах совсем не таковы, как за их пределами. Да, со временем я научилась до некоторой степени ориентироваться в них, однако эти умения не только не въелись в мозг до уровня бессознательных рефлексов, но даже не вошли в привычку. Я оступалась раз за разом, вновь и вновь, и терпели меня только из-за готовности учиться на собственных ошибках.

Вот один из примеров: когда мы пришли на стоянку мулинцев – часах в двух ходу от нашей поляны, я ожидала, что нас отведут к некоему вождю, или старосте, или еще кому-нибудь в этом роде. Чтобы понять, насколько ошибочны были эти ожидания, потребовался не один день. За мудрым советом их народ обращается к старикам, за суждениями во времена конфликтов – к молодежи (этот обычай очень удивляет меня и по сей день, поскольку основан на совершенно чуждом мне мировоззрении), но ни единоличного правителя, ни даже официального совета у них нет.

Да и быть не может. О каком совете может идти речь, если сегодня в общине восемь «старейшин», а завтра – только шесть: двое ушли пожить на другой стоянке? Отсюда и странность оказанного нам приема: членство в общине никак не формализовано, в отличие от принадлежности к байембийскому роду. Член общины – тот, кто ест и спит рядом с остальными и вносит вклад в их работу. Как только он уйдет со стоянки – а это случается очень часто: одни уходят, на смену им являются другие, – его членство в общине завершится до следующего появления.

Отсюда и наше недоумение по поводу приветствий Фаджа Раванго. Натчекаву и Эгуамиче были его «братьями», будучи мужчинами одного с ним поколения, не более того. Нет, утверждения, будто у мулинцев нет понятия «семья», неверны: они признают, что некоторые люди – дети одних и тех же родителей, и родственники часто работают сообща, когда живут в одной общине. Но все члены общины одной возрастной группы – братья и сестры, а те, кто старше – отцы и матери, а те, кто еще старше – старейшины. Приветствуя Натчекаву и Эгуамиче как братьев, Фадж Раванго заявил о своем праве присоединиться к их общине и привести с собой нас.

Этого было довольно, чтобы нас, образно выражаясь, пустили на порог. Все, кто в данный момент принадлежал к общине – общим счетом человек пятьдесят, – собрались на открытом месте посреди стоянки, и Кисамилева с Валакпарой, те самые подростки, что привели нас, объяснили им, кто мы и с чем пришли. Мы раздали железные ножи, кое-что еще, и через Фаджа Раванго заверили собравшихся, что не возражаем против участия в общих работах. Затем нас на некоторое время прогнали к краю стоянки, а Фаджа Раванго принялись расспрашивать дальше. Это заставило нас понервничать по двум причинам: во-первых, нас встревожил пристальный осмотр, которому подвергся наш проводник, а во-вторых – собственная неспособность ответить на не прекращавшиеся все это время вопросы: наш мулинский был просто ужасен.

Не могу подробно объяснить, отчего община в тот день решила принять нас, и даже не припомню, кто кому что сказал. В то время все они, кроме пятерки наших провожатых, были нам незнакомы, и даже этих пятерых я понимала лишь урывками. Я в самом деле чувствовала себя так, точно получила серьезную травму головы и совершенно перестала понимать, что происходит вокруг. Конечно, не последнюю роль в этом сыграло общее любопытство: бледнолицые антиопейцы для мулинцев были в новинку. Но были для этого и более глубокие причины, и их я до сих пор не могу понять до конца. Решение было принято, и мулинцы хмурились, видя наши сомнения: сомнения могли нарушить гармонию, созданную их общим согласием, а гармония у них ценится весьма и весьма высоко.

Скажу одно: нам позволили вытоптать себе клочок леса – не на самой стоянке, но рядом, на поляне, где играли их дети. Вместо временных шалашей из веток и листьев, какие строят мулинцы, мы поставили в этом месте палатки, сложили между ними припасы и снаряжение, а несколько ящиков приспособили под столы и сиденья. Посовещавшись с Фаджем Раванго, мулинцы забили ослов, на которых мы привезли из Атуйема свои пожитки (лошадей пришлось оставить в ближайшей деревне). Оба ослика отличались нравом смирным и добродушным, и мне было их искренне жаль, но, как справедливо рассудил мистер Уикер, в противном случае мы, проснувшись однажды утром, обнаружили бы вместо них лишь лужу крови, так пусть лучше их мясо достанется нашим хозяевам, чем какому-нибудь ночному хищнику.

Спорить с этим было трудно, однако я никак не могла отделаться от мысли, что эти бедные животные – последнее связующее звено между нами и миром за пределами Зеленого Ада. Их гибель означала, что с пути уже не свернуть, куда бы он ни вел – к добру или к худу.

* * *

Если мы хотели успешно выполнить задание Анкуматы, приступать к этому немедля было нельзя.

Нельзя было даже приступить к исследованиям более широкого плана: начни мы с места в карьер шататься по джунглям в поисках болотных змеев, мулинцы сочли бы нас антиобщественными безумцами, ставящими свои непонятные прихоти выше благополучия общины. В лучшем случае нас отчитали бы за неуважение к окружающим, в худшем могли бы и бросить, разрешив неустранимый конфликт в своей обычной манере – то есть попросту уйдя от него. А такие мелкие группы, как наша, в болотах не выживают, даже при наличии ружей. Посему первым делом нам следовало доказать свою способность приносить пользу общине.

К счастью, это было вполне совместимо с исследовательской работой. На следующее утро после прибытия нас разбудил оглушительный треск цикад и прочих насекомых, а вскоре после этого к нам пришел Фадж Раванго.

– Сегодня охота, – сказал он, кивнув в сторону мистера Уикера. – Они ждут, что ты пойдешь и поможешь управляться с сетями.

– А мы с Натали? – спросила я.

В ответ он пожал плечами.

– Здесь, с детьми. Или – шуметь, загонять дичь в сети. Вам скажут.

В то утро эти два дела мало чем отличались одно от другого: дети дивились всему, от моих волос до одежды, и были рады возможности изучать меня. Но я, конечно же, предпочла изучать болота, и потому мы пришли к компромиссу: Натали осталась на стоянке, а я отправилась принять посильное участие в охоте.

Это повлекло за собой проход мимо, как я узнала позже, священного охотничьего костра, пахучий дым коего – почти такой же зловонный, как дуновение болотного змея – должен был коснуться всех, участвовавших в этом деле, а затем – блуждания по головоломному лабиринту естественной природной среды Мулина. И мы были еще недалеко от границы болот, где местность по большей части сухая – продвинувшись дальше вглубь, невозможно пройти и десяти футов без того, чтобы не пересечь какой-нибудь водоем. Здесь же, чтобы добраться до местности, выбранной в тот день для охоты, пришлось перейти вброд всего два нешироких ручья.

Все выглядело так, как и говорил Фадж Раванго. Мужчины (а среди них и мистер Уикер) растянули сети между деревьями широкой дугой, после чего женщины (а среди них и я) принялись стучать палками и орать во всю глотку, пугая дичь и загоняя ее в сети. Тут-то я и увидела всех тех животных, которых раньше лишь слышала – древесных даманов, крошечных мартышек, изящных маленьких дукеров. При приближении более крупных животных сети сдвигали в сторону, чтобы пропустить их: мулинцы охотятся и на крупную дичь, но не теми способами, к какому прибегли в тот день. Мелкую же дичь, как только она попадала в сети, забивали дубинками или закалывали копьями из палок, обожженных на огне.

Блокнота я с собой не взяла, но старалась запомнить все, что могла, чтобы перенести на бумагу вечером. В болотах это превратилось в обычный порядок работы: хоть мы и устраивали вылазки исключительно с целью наблюдений, огромное количество данных было собрано в ходе участия в повседневных трудах наших хозяев-мулинцев. Возможно, с точки зрения научного прогресса, для коего предпочтительнее вести записи прямо на месте, это не лучший метод работы, зато превосходно развивает память.

Однако я не могла удержаться от расспросов. Не могла и оставлять без внимания то, что мулинцы считали совершенно неинтересным. Они просто обожают давать людям прозвища и вскоре прозвали меня «Регуамин», что приблизительно можно перевести, как «женщина, глазеющая на все вокруг». Натали стала «Геело» – то есть «Строительницей», благодаря неплохому умению сооружать шалаши прочие подобные постройки, а мистер Уикер получил унизительную кличку «Эпоу» – «Красный», за постоянный румянец на лице.

На обратном пути, дойдя до первого из ручьев, я указала на воду. Грамматики я еще не освоила, но нужное слово, благодаря Фаджу Раванго, знала.

– Легамбва?

Девушка, указывавшая мне путь, захохотала. Насколько я могла судить, ей было не больше шестнадцати. Звали ее Акиниманби, и за все проведенное с ней время я почти не видела ее без улыбки на лице. Ответ ее для меня не означал ничего, но она тут же приспособилась к моей непонятливости – наклонилась и опустила руку в воду, показывая, что ручей мелок. При помощи подобных жестов и нескольких йембийских слов я спросила, какая глубина требуется болотному змею. В ответ Акиниманби пожала плечами; ее ответный жест мог означать целое множество вариантов – от ручейка глубиной в полметра до водоема, достойного называться рекой.

Тогда я изобразила пальцами челюсти, впивающиеся мне в ногу, и сделала вид, будто визжу. Акиниманби вновь рассмеялась. Уж это-то было понятно: ее насмешила глупость моих опасений. А вот что означал взмах руки, оказалось куда туманнее – похоже, Акиниманби показала на деревья. Я считала, что болотные змеи обитают в воде, но не забыла о так называемых древесных змеях Байембе. Что, если их болотные сородичи тоже отлично приспосабливаются и умеют лазать? Конечно, драконам я всегда рада, но мысль о том, что один из них может в любой момент свалиться мне на голову, не могла не встревожить.

Нет, ни один дракон не свалился мне на голову – ни по пути к стоянке, ни в последующие дни. Мы провели в этом месте около трех недель; каждые несколько дней устраивалась охота, а каждое утро – мелкие вылазки для сбора провизии: орехов, ягод, съедобных кореньев и лягушек, коих мулинцы поедают в огромных количествах, не нанося ни малейшего ущерба их популяции.

(Раз уж об этом всегда кто-нибудь да спросит: да, я ела термитов. А также муравьев, жуков, гусениц и цикад, будивших меня своей какофонией каждое утро. Если живешь, не пользуясь плодами земледелия, кроме тех, что иногда вымениваешь у селян, любой источник пищи жизненно важен. Однако не стану утверждать, будто полюбила подобную кухню – на мой вкус, насекомые жестки и суховаты.)

Все эти три недели мы усердно старались стать добрыми членами общины, и отсутствие поблизости (по крайней мере, в пределах видимости) драконов лишь облегчало эту задачу. Мулинцы приходили и уходили – одних привлекла дошедшая до их стоянок весть о нашем появлении, другие являлись, чтобы навестить родственников или отселиться от надоевших соседей. Все это означало постоянное запоминание новых имен и, по мере освоения языка, новые и новые объяснения, зачем мы здесь. Мне уже начинало казаться, что к нам никогда не привыкнут и мы навеки останемся в плену собственной новизны, но со временем расспросы прекратились.

Учитывая постоянные перемены в общине (о которых я здесь умолчу, за исключением тех, что имеют прямое отношение к нам), вы можете спросить, были ли среди мулинцев те, кто оставался с нами все время, проведенное на болотах. Отвечу: да, хотя таких было немного. Акиниманби, как выяснилось, недавно вышла замуж, и они с мужем по имени Мекисава делили костер с ее бабкой и дедом – Апуэсисо и Дабуменом. И все время, за исключением нескольких случаев, о которых будет рассказано в свое время, в одной общине с нами была одна из этих двух пар, а нередко и сразу обе.

Как и в предыдущем томе своих мемуаров, не стану вынуждать вас продираться сквозь ломаные фразы, которые точнее показали бы, насколько плох был поначалу мой мулинский. Просто представьте себе: когда я однажды утром, незадолго до того, как община оставила эту стоянку, сказала Акиниманби: «Я слышала, здешние драконы довольно злы», – эта несложная фраза звучала далеко не так гладко.

Акиниманби, с необычайной ловкостью лущившая орехи и швырявшая скорлупу в костер, пожала плечами.

– Гиппопотам хуже. Драконы обычно за людьми не гоняются.

Памятуя об «обычном относительном дружелюбии» выштранских горных змеев, я отнеслась и к этому «обычно» без особого доверия.

– Вы охотитесь на них?

Акиниманби уставилась на меня так, точно я предложила вместе с ореховой скорлупой швырнуть в костер младенца.

– Охотиться на них?! Это же…

Фраза завершилась словом, о значении которого я не смогла даже догадаться. («Гегуэм» – полагаю, слово из древнего языка.)

– Я не понимаю «гегуэм», – с виноватым видом сказала я.

Она бросила взгляд на бабку, Апуэсисо, сидевшую на корточках по другую сторону костра. Я в этом ей подражать не могла: жизнь среди кресел отучила меня от подобных поз. Поэтому я сидела на одном из наших ящиков (стоило сесть на землю, скрестив ноги, по юбке тут же начинали карабкаться вверх очень и очень неприятные гости).

Апуэсисо плела веревку из какого-то неизвестного мне волокна. Не прекращая работы, она запела песню, состоявшую из древнемулинских фраз как минимум наполовину. Я не смогла понять в ней ни слова и приготовилась сообщить об этом. Но Апуэсисо и сама это понимала – думаю, с песни она начала по традиции, или ради приличия. Когда песня кончилась, она без малейшей паузы перешла на речь.

– В давние времена один человек убил дракона. Устыдившись содеянного, он решил скрыть это и избавиться от туши. Мясо съел, шкуру разрезал на ремни, а зубы и когти пустил на орудия. Но все впустую: ведь духи-то знали, что он совершил гегуэм.

Выходит, «убийство», или, возможно, «грех».

– И они покарали этого человека?

Апуэсисо фыркнула так, будто я спросила, уж не из туч ли льется дождь.

– Из-за него мы умираем.

Рваный характер разговора означал, что мне пришлось задать еще с десяток вопросов, прежде чем я сумела как следует понять, что имелось в виду. Убийство дракона, согласно их воззрениям, послужило причиной тому, что люди смертны.

Я куда больше натуралист, чем этнограф, и тут же подумала, насколько же голоден был этот человек, чтоб есть драконье мясо, отвратительно пахнущее и еще более отвратительное на вкус. Но подобные мифы, конечно же, меняются со временем, и корень этой формулировки – скорее в обычной для мулинцев охотничьей практике, чем в настоящем способе избавления от драконьей туши. (И в самом деле: позже я услышала еще один вариант этого сказания, где говорилось, что на орудия были пущены и кости дракона. Это не на шутку возбудило мое любопытство, но со временем выяснилось, что все-таки предки мулинцев не обладали собственным методом сохранения драконьей кости.)

Если к религиозным верованиям других народов я не испытываю особого интереса, то нет лучшего способа привлечь мое внимание, чем завести разговор о драконах.

– Зачем он убил дракона? Чтобы съесть? Или дракон напал на него?

Ответом на мой вопрос был взрыв смеха. Неудивительно: ведь это был миф, а подобные сказания никогда не отличались глубиной исследования человеческих помыслов и мотивов. Все равно, что спросить, почему Хальтаф в «Книге Ересей» отказался от раганитских даров: возможно, толкования, измышленные схоластами, в своем роде познавательны, однако само сказание ответа на этот вопрос не дает. Ясно было одно: с тех пор убийство драконов – табу.

Все это я пересказала Натали с мистером Уикером в тот же день, за утомительным рутинным занятием – стиркой одежды в специально для этого собранной воде. (Грунтовая вода не годилась, так как часто была грязна. К счастью, грозы, регулярно, как по часам, разражавшиеся каждый день после обеда, вполне обеспечивали нас дождевой.)

– Значит, если мы убьем дракона, они этого не одобрят, – подытожил мистер Уикер, выжимая одну из своих рубашек.

К чести этого человека, ни разу он не просил нас с Натали постирать за него – хотя, если вдуматься, это, скорее всего, было следствием сомнений в нашем умении стирать, причем вполне обоснованных. Обе мы получили слишком благородное воспитание, чтобы иметь опыт в подобных занятиях, и мистер Уикер, родившийся в Нидди и выросший в рабочей семье, понимал в них намного больше, чем мы.

– В той же мере, в какой мы не одобрили бы того, кто сорвет еще одну смокву с Древа Познания, – подтвердила я, без особого успеха пытаясь отстирать грязь с подола юбки.

Натали развешивала выстиранное на веревке для просушки (насколько это было возможно в вечно сыром воздухе джунглей).

– Значит, никаких опытов с костью, если только вы не решите попробовать сделать это втайне от всех.

Мы с мистером Уикером переглянулись и покачали головами.

– Нет, – сказал он, – по крайней мере пока. Слишком велик риск, что нас обнаружат, и мы лишимся их расположения.

– Кроме того, – добавила я, – метод, с определенными поправками, работает и для степных змеев, и для горных, хотя родство между ними в лучшем случае самое отдаленное. Думаю, мы можем допустить, что он сработает и для болотных. И, как бы мне ни хотелось изучить образцы не только в плане консервации кости, мистер Уикер прав: если мы лишимся расположения мулинцев, работе это в конечном счете только повредит.

За разговором я не оставляла попыток отстирать юбку, но мысли мои унеслись вдаль, и потому я вздрогнула от неожиданности, когда кто-то забрал юбку из моих рук. Опустив ее на крышку от ящика, заменявшую нам стиральную доску, мистер Уикер взялся за дело и в считаные секунды достиг того, на что мне потребовалась бы в лучшем случае не одна минута.

– Благодарю вас, – сказала я, густо покраснев. – Скажите, не слишком ли вы ужаснетесь, если я после просушки распорю ее надвое и перешью в штаны?

– Ох, сделай милость! – с огромным облегчением воскликнула Натали. – Тогда и я не буду чувствовать себя виноватой, если поступлю так же. Ходить в юбке в этих местах – чистое безумие!

В Выштране мистеру Уикеру уже доводилось видеть меня в штанах, и это пришлось ему не по нраву, но в те времена мы вообще с трудом терпели друг друга.

– Да. Пожалуй, так будет практичнее, – лишь слегка скованно ответил он.

Мы с Натали дружно провели вечер, распарывая и перешивая одежду – к немалому веселью наших хозяев на следующее утро. С их точки зрения, единственная разница между мужским и женским платьем состояла в том, как носится набедренная повязка, и юбки против штанов мало что значили для них в этом отношении. Но мы с Натали в этаком мужском наряде чувствовали себя неловко, и это давало о себе знать. Однако со временем мы приспособились. Отсюда и пошло мое обыкновение во всех экспедициях переодеваться в штаны, долгие годы служившее поводом для сплетен. (Что бы там ни утверждали желтые газетенки, на родине я в штанах не хожу, хотя раз или два подумывала об этом. Инцидент в Букеровском клубе не в счет: в тот вечер я была чрезвычайно пьяна.)

Решение оказалось весьма своевременным: на следующий день нам предстояло менять место стоянки. Я уже говорила о склонности мулинцев переходить из общины в общину, но кроме этого среди них принята и миграция целых общин: с течением времени запасы еды в окрестностях стоянок истощаются, и, чтобы найти дичь и дикие фрукты, приходится переезжать на новое место.

Для нашей экспедиции это было делом нелегким, и мы предвидели трудности еще в тот день, когда забивали ослов. Тяглового скота у мулинцев нет, все пожитки носят на спине, в корзинах, крепящихся к налобной обвязке. Метод весьма эффективный – для тех, чьи шейные мускулы к нему привычны. Однако о нас четверых, включая и Фаджа Раванго, сказать этого было нельзя. Да и снаряжения у нас было больше, чем можно унести таким образом.

Лучшие из догадок, сделанных нами в попытках перевести «расстояние, которое может пройти до полудня мужчина-мулинец с поклажей» в ширландские меры длины, гласили, что община намерена углубиться в болота километров на пятнадцать. Кое-что из вещей мы вполне могли бросить – как выяснилось, реальной нужды в них не было. (Истинно мулинское чувство, с годами вошедшее в привычку и у меня.) От других вещей можно было, так сказать, избавиться, вдохновив членов общины взять их себе: они редко возражали, если мы «одалживали обратно» то, что нам нужно. Но кое-что – в первую очередь, ящики с джином и сохраненной драконьей костью – представляло собой настоящую проблему.

– Что ж, – со вздохом сказал мистер Уикер. – Пожалуй, можно поставить еще один опыт. Закопать кости и проверить, как они продержатся в этой грязи.

С этими словами он ковырнул ногой влажную почву.

Ящик с костью был наглухо заколочен гвоздями. Мулинцы не знали, что внутри, и я бы предпочла, чтоб так оно и оставалось.

– Но сможем ли мы после найти его? Сейчас мне кажется, что я прекрасно знаю эти места, но ведь пройдет неделя – и для меня этот клочок джунглей ничем не будет отличаться от любого другого.

– Они помнят это место, – заверила меня Натали, выуживая из нашей поклажи мачете. – Думаю, Фадж Раванго сумеет его отыскать. Нужно будет только попросить о помощи. Вот. Боюсь, другой замены лопате у нас нет.

Яму копали двумя мачете и голыми руками. В твердой земле таким образом много не накопаешь, но здесь, на болотах, нужно было всего лишь прорубиться сквозь густое переплетение корней, а затем вычерпать жидкую грязь горстями. (И после каждой горсти сделать паузу, чтобы стряхнуть с рук множество мелких ползучих тварей.) Конечно, наше занятие привлекло немало зрителей, но мы сумели утолить их любопытство, сказав, что просто не хотим напрасно тратить сил, таская содержимое ящика с собой.

Все остальное разложили по вьюкам, корзинам и так далее. Акиниманби уговорила своего мужа Мекисаву понести наши бутылки с джином, извлеченные из ящика и для сохранности обернутые одеждой. Мекисава немного поворчал на то, что ему придется тащить корзину, «как мальчишке» – взрослые мужчины в походе не обременяли себя почти ничем, кроме сетей и копий, – но без всякой злости согласился: груза каждому из нас досталось немало. И вот, взвалив груз на плечи, мы вместе с нашими хозяевами-мулинцами отправились к месту новой стоянки.


Глава четырнадцатая

В сердце болот – Пиявки – Сезон размножения – Охотники за знаниями

Думая, что за недели, проведенные на первой стоянке, я повидала Зеленый Ад, я сильно ошибалась.

По сравнению с настоящим болотом эти его верхние окраины – жалкая сушь с карликовой (как бы она ни превосходила высотой деревья и кусты саванны) растительностью. А вот спустившись к сердцу Зеленого Ада, действительно оказываешься в землях вод и гигантов.

Здесь деревья возносятся к небу метров на сорок, а то и пятьдесят, словно колонны какого-то великого храма. Огромные корни, не давая стволам упасть, тянутся по земле во все стороны, будто лепестки – порой так близко друг к другу, что между ними скапливается почва, и в образовавшихся таким образом «чашах» начинают расти деревья поменьше. Под пологом леса, кроме тех мест, где нечаянный солнечный луч, пробившись сквозь множество слоев зелени, достигает земли, царит изумрудный полумрак. В этой части болот еще жарче, но в то же время свет солнца приводит в восторг, будто несет с собой голоса ангелов.

Светлее всего там, где протоки настолько широки, что ветви не дотягиваются друг до друга и не могут полностью закрыть брешь. Но такое встречается редко: грозы и разливы трех рек, питающих болота, меняют ландшафт настолько, что узкий ручеек на будущий год может превратиться в одну из главных водных артерий дельты. Поэтому многие деревья растут прямо посреди мулинских «рек», точно острова, и вода под ними сплошь в светлых пятнах, как шкура пегой лошади.

Когда нам преграждали путь протоки, широкие и глубокие настолько, чтоб представлять собою серьезное препятствие, или, что случалось гораздо чаще, когда нам предстояло свернуть и пройти значительное расстояние вдоль русла, мулинцы останавливались, сооружали простенькие плоты и складывали на них груз, облегчая его переноску.

– Заправьте края штанин в чулки, – посоветовал нам мистер Уикер, тут же подкрепив совет собственным примером. – Меньше будет шансов обнаружить на ноге пиявку.

– По-моему, штаны только что стали моей самой любимой вещью на всем белом свете, – сказала Натали.

Заправив штанины в чулки, мы двинулись вниз по течению, то бредя по воде, то пускаясь вплавь. Когда все вышли на берег, наши хозяева с совершенно беззаботным видом принялись снимать с кожи пиявок. Мы, ширландцы, осмотрели самих себя и друг друга. Натали обошла меня кругом, дернула за рубашку… и издала какой-то странный звук – нечто вроде сдавленного стона.

– Ох, Изабелла… – сказала она. – Ты, э-э… твоя рубашка…

Во время наших упражнений подол моей рубашки выбился из-за пояса. Я крайне неразумно запустила руку за спину и тут же нащупала мягкое до отвращения тельце пиявки прямо над правой почкой.

Боюсь, это признание не пойдет на пользу моей репутации, но я взвизгнула и заплясала на месте, кружась, как кошка в погоне за собственным хвостом, в попытках разглядеть пиявку и избавиться от нее. Вотще: пиявка присосалась к телу, и шлепки ладонью вряд ли могли убедить ее отцепиться.

От мулинцев, нашедших мои ужимки крайне забавными, помощи не последовало. Наконец Акиниманби сжалилась надо мной: мистер Уикер придержал меня за плечи, остановив мои пляски, а она приподняла рубашку и сняла с меня пиявку. При виде этой твари я вздрогнула и еще долгое время продолжала трястись, то и дело ощупывая различные части тела, чтобы убедиться, что на мне не вздумалось прокатиться еще одному кровососу – по крайней мере, из тех, что крупнее москита. (Со временем, как уже говорилось, я привыкла к пиявкам, но первое знакомство с ними прошло не слишком-то безмятежно.)

Так шли мы и шли, пока не достигли места, где наша община решила устроить новую стоянку. Как им удалось его опознать, для меня загадка: мулинский ландшафт изменчив, словно морские волны. Где гарантия, что подходящее место к приходу общины останется таким, каким его запомнили, – если его вообще удастся найти? Этого я понять так и не смогла.

Остаток дня (и сил) ушел на то, чтобы помочь остальным расчистить место новой стоянки от кустов и молодой поросли, нарубить веток и соорудить шалаши для ночлега. Затем пришлось еще ставить наши собственные палатки, и, когда с этим было покончено, у меня не осталось желания даже поесть. Но Натали настояла хоть на каком-то ужине, поэтому я проглотила плантан и какой-то мучнистый корень, названия которого еще не запомнила, и рухнула лицом в подушку.

Так и шла наша жизнь в последующие месяцы. Община – или, скорее, та ее часть, что состояла из нас и семьи Акиниманби – никогда не оставалась на одном месте дольше трех-четырех недель. Сезон дождей был в разгаре, и это означало ежедневный послеобеденный потоп и частые ливни в другое время суток. Конечно, это не непрестанные дожди, какие можно наблюдать в иных частях света, но более чем достаточно. Снежные шапки гор в глубине материка таяли, Гирама, Хемби и Гаомомо разлились, и вскоре суши на болотах осталось не более двадцати процентов – остальное скрылось под водой. Места стоянок находились на возвышенностях, имевших шанс остаться над водой. И эти возвышенности образовались не случайно: Мекисава рассказал мистеру Уикеру, что в сухой сезон мулинцы заваливают их грудами сучьев и сажают там определенные растения, чтобы эти миниатюрные холмики не размывало.

Мало-помалу я начала понимать, что местный социум, хоть и совсем не так упорядочен, как те, что развились в более благоприятных природных условиях, организован куда лучше, чем могло бы показаться на первый взгляд. Мулинцы не могут позволить себе ни классового расслоения, ни сколько-нибудь примечательной дифференциации половых ролей – каждый должен делать, что может. Однако они не просто знали и понимали окружающую среду, но и понемногу изменяли ее под свои нужды. Вдобавок между общинами поддерживалась удивительно устойчивая связь – во-первых, благодаря постоянной миграции, во-вторых, при помощи «говорящих барабанов».

Последние привели Натали в неописуемый восторг. Имущества (особенно постоянного) у мулинцев очень мало, и эти барабаны, украшенные затейливой резьбой, – настоящая драгоценность для обитателей болот. Видели бы вы, с каким почтением их переносят со стоянки на стоянку! Объяснить, как ими пользуются, слишком сложно, попробую описать вкратце: у мулинцев есть способ перевода обычного языка на язык барабанного боя, которым и пользуются для обмена сообщениями между общинами. Передаваемое от стоянки к стоянке, сообщение способно пересечь болото из края в край гораздо быстрее любого гонца. Таким образом, барабаны позволяют мулинцам поддерживать связь с родными, живущими далеко, и часто используются, чтобы отыскать того или иного человека.

Все это мне однажды объяснил Мекисава, пока Натали расспрашивала очередного барабанщика о методах перевода.

– Очень полезно в это время года, – добавил он. – Подолгу ходить никому не хочется.

К этому времени мой мулинский заметно улучшился – настолько, что я могла поддерживать разговор не только при помощи существительных и жестов, как на первых порах.

– Из-за дождя? – со смехом спросила я. – Могу себе представить!

– Из-за дождя, – подтвердил Мекисава. – И из-за драконов.

В тот момент мы были свободны от хозяйственных дел, и я рассудила, что могу расспросить его, не опасаясь, что интерес мой покажется эгоистичным.

– Отчего в это время года они опаснее, чем обычно? Им не по нраву такое множество воды?

Мекисава ухмыльнулся.

– Нет, воду они любят. Много воды – много пищи. Но их детеныши только что вывелись из яиц.

Я еле сдержалась, чтобы не вскинуться, как гончая, напавшая на след жирного, аппетитного кролика, однако успех был в лучшем случае неполон. В Зеленом Аду слишком легко было забыть о том, что лежит за его пределами, – и о большом мире, и о возможной войне. Удалось ли отбросить иквунде от рек, или ширландские солдаты и байембийские воины бьются с ними в эту самую минуту? Этого никак нельзя было узнать.

Но, даже если во внешнем мире началась открытая война, в Зеленом Аду я ничем не могла повлиять на ход событий (по крайней мере, так я тогда полагала). Драконьи яйца не могли бы помочь Анкумате сию же минуту. Однако слова Мекисавы напомнили мне об оба, ждавшем нас назад с обещанным.

Но делать было нечего: если яйца уже отложены и из них вскоре вылупятся детеныши, придется дожидаться следующего раза.

– Драконы откладывают их в воде? – спросила я. – Или на суше, а детеныши выводятся, когда кладку заливает водой?

На мой взгляд, вопрос был совершенно безобиден, но Мекисава, едва услышав его, хлопнул в ладоши (жест, отгоняющий злых духов или оберегающий от несчастья).

– Об этом я ничего не знаю, – сказал он.

Его странная реакция заставила меня призадуматься. Ключевое отличие мулинцев от соседних народов – даже от их близких родичей, маури – заключается не в чертах лица и не в языке, а в отношении к болотам, которые они зовут своим домом. Им досконально известно, какое растение полезно, а какое опасно, какое насекомое ядовито, а какое можно съесть на обед. Они охотятся на множество различных животных – даже на гиппопотамов и лесных слонов (против которых применяют некоторых из тех самых ядовитых насекомых), и об их знании повадок и циклов развития всех этих зверей любой натуралист может только мечтать.

И вот мулинский охотник заявляет, будто не знает, где болотные змеи откладывают яйца! Думаю, вы, дорогие читатели, поймете, что это не могло не вызвать подозрений.

Обдумав несколько возможных ответов, я остановилась на этом:

– Многие животные могут быть очень опасны, если подумают, что ты угрожаешь их потомству. Мне бы хотелось по крайней мере знать, где нужно поостеречься, чтоб не наткнуться на кладку драконьих яиц.

Конечно, рано или поздно я собиралась отправиться на их поиски; все это было лишь способом расспросить его, не раскрывая своих намерений.

Много же проку он мне принес!

– Детеныши уже вывелись, – отвечал Мекисава. – Кладок нет. Нигде.

– Да, но если мы все еще будем здесь во время следующего откладывания яиц…

Мне следовало быть благоразумнее. Ив де Мошере утверждал, что мулинцы обожествляют драконов, но до сих пор я не видела этому никаких подтверждений, кроме того самого мифа – сказания о том, как люди стали смертными. Но ведь утверждение на чем-то да было основано! Несомненно, я наткнулась на некое табу, и в том, что жажда познания заставила меня забыть об осторожности, ничьей вины, кроме моей собственной, нет.

Мекисава больше не обмолвился на эту тему ни словом, и мне пришлось сдержать желание расспросить остальных членов общины в надежде найти кого-нибудь поразговорчивее. Вместо этого я пересказала наш разговор спутникам, и мы принялись думать, что делать дальше.

– Времени у нас теперь довольно много, – сказал мистер Уикер. Сезон дождей означал, что мулинцам нужно лишь закинуть сеть в воду – и ужин готов. Большую часть дня они проводили в безделье, песнях и плясках, отвлекаясь только на мелочи, наподобие выколачивания куска свежей тапы или плетения новой корзины. – Мы собрали много информации, полезной для натуральной истории в целом. Думаю, пора бы нам сосредоточиться непосредственно на драконах.

Я согласно кивнула. Нескольких драконов мы мельком видели издали, а ко многим, по всей вероятности, и приближались: болотного змея, желающего остаться незамеченным, разглядеть почти невозможно. Одним словом, ничего нового нам до сих пор узнать не удалось.

– Конечно, яйцами заниматься рано, – сказала я. – Но ведь мы практически ничего не знаем о том, чем питаются болотные змеи, как охотятся, где ночуют, в чем отличие самок от самцов, каковы их брачные игры…

Все это я отсчитывала на пальцах и остановилась только потому, что кончились пальцы на руке. А могла бы и продолжить: со времен экспедиции в Выштрану мои представления о круге задач и интересов натуралиста весьма и весьма расширились.

– И даже не знаем, как наблюдать их, не подвергаясь опасности, – заметила Натали.

Это и стало первым вопросом, на который следовало найти ответ.

Посвящая большую часть времени помощи хозяевам в повседневных делах, мы считались хоть и не слишком умелыми, но вполне достойными членами общины. Теперь, подняв головы как натуралисты, мы встретились с большими трудностями. Нет, не с враждебностью per se[6]. Нас попросту не поняли.

– Сейчас время отдыха, – сказала Акиниманби, подкрепляя безделье словом. Мекисава, сидевший рядом с ней, ошкуривал ветку, чтоб сделать из нее новое копье, но трудился без особого энтузиазма: так ширландский крестьянин строгает палочку, чтобы хоть чем-то занять руки. – Зачем куда-то ходить, если в том нет нужды?

– У нас нужда есть, – возразила я, но тут же умолкла. Большая часть причин, что я могла бы назвать, была совершенно чуждой ее миру; я могла бы потратить на объяснения целый час, но так и не добиться успеха. Здесь, в Зеленом Аду, не было ни Коллоквиума Натурфилософов, ни журналов, в которых можно публиковать научные статьи, ни шумных похвал в адрес их авторов. А простое научное любопытство, как выяснилось еще в Выштране, мало что значило в глазах тех, для кого предмет моего интереса – всего лишь нечто обыденное, а нередко и досадное. (За примерами далеко ходить не нужно: в Ширландии существуют натуралисты, изучающие местных насекомых и птиц, но тех, кого интересуют обитатели более отдаленных земель, намного больше – взять хотя бы меня.)

Акиниманби терпеливо ждала, пока я размышляла, как объяснить ей, в чем дело, не показавшись при этом сумасшедшей. Наконец я сказала:

– Представь себе, что мы – своего рода охотники. А наша дичь – знания.

Глаза ее едва не вылезли из орбит, и я осознала свою ошибку.

– Но все не так, как в вашем сказании о человеке, совершившем дурное, убив дракона! Мы никого не хотим убивать. Забудь, что я сказала про охоту: мы собираем знания, как вы собираете пищу. Знания служат нам пищей для ума. Или, точнее…

Но тут мне пришлось замолчать. Акиниманби с Мекисавой, хлопая себя по бедрам, попадали наземь от смеха. И мои сбивчивые речи вполне того заслуживали: возможно, я и объяснила свою точку зрения, однако в части того, чтобы не показаться сумасшедшей, потерпела крупную неудачу.

Только после этого мне пришел в голову лучший способ объяснить, в чем суть.

– Ваш народ понимает лес: знает повадки зверей, знает, где их искать, и так далее. Вот и мне нужны знания – но не обо всем лесе. Я хочу как можно больше узнать о драконах. Знаете, они ведь живут не только здесь. Драконы есть и в саванне… – Мекисава кивнул. – И не только. Драконы живут по всему миру – в горах, на равнинах, и, может быть, даже в океане. Мне нужно знать их, как вы знаете животных своего леса.

– Но зачем? – спросил Мекисава. В его глазах еще сверкали искры веселья, но вопрос был задан совершенно серьезно. – Ты же не живешь во всех этих местах.

Учитывая, сколько времени я за свою жизнь провела в путешествиях, вполне можно сказать, что я действительно жила во всех этих местах – пусть и временно. Однако вопрос был хорош – не из тех, от которых легко отделаться. Мулинцы знают животных Зеленого Ада, потому что от этого зависит их жизнь, а вот моя жизнь никак не зависела от странствий по всему земному шару в поисках драконов. (Напротив, все эти странствия не раз могли значительно сократить ее срок.) И что я могла ему ответить?

Если задаться этим вопросом сейчас, вполне вероятно, что в данный момент единственным верным ответом на него будет том моих мемуаров, который вы держите в руках, а другие появятся в свое время. Эти мемуары – не только рассказ о моей жизни, но и ее итог.

Но в тот день в Зеленом Аду отослать Мекисаву к этим книгам я не могла, и сделала последнюю попытку:

– Есть один человек – так сказать, старейшина моей общины. Он попросил меня сделать это для него, – лучшего объяснения роли лорда Хилфорда в качестве моего покровителя я дать не могла. – Если и это для вас ничего не значит, могу только просить потерпеть мое сумасбродство.

Подозреваю, эта последняя просьба и решила дело. Но, как бы то ни было, мы получили возможность продолжать работу – и наконец-то понять, что означал тот давний взмах руки, коим Акиниманби указала мне на деревья.


Глава пятнадцатая

Как путешествуют в паводок – Инженерия по-мулински – Болотные змеи на охоте – Я оступаюсь – Мои несчастья – Вновь колдовство

Я уже описывала, как паводок превращает Зеленый Ад из суши в озеро. Однако на новом месте община пополнилась двумя новоприбывшими, а потом сократилась на пять человек. Я полагала, что они уплыли на плоту, пока я была занята и не видела этого, но путешествия на плоту в это время года очень опасны: кроме обычных хищников, не исключая и болотных змеев, вода так и кишит небольшими, похожими на угрей существами, которых мы окрестили саблезубами, а существа эти плотоядны и крайне прожорливы. Чтобы избежать опасности, мулинцы в сезон дождей путешествуют иным, куда более впечатляющим способом.

И вот мы втроем отправились в путь с Мекисавой. Фадж Раванго предпочел остаться на стоянке – думаю, с тем, чтобы ослабить ощущение, будто мы в погоне за собственным интересом отрываемся от общины. Мекисава отвел нас к концу длинной намывной косы, на которой угнездилась наша стоянка, а оттуда мы перешли по мелководью на другой островок – вернее, не столько на островок, сколько к подножью огромного дерева. То был один из лесных гигантов, опутанных мелкими деревцами-паразитами, и Мекисава указал, что нам следует влезть наверх.

Каменистые почвы Тамшира не слишком хорошо поддерживают деревья, пригодные для лазанья, а уж тамширские джентри[7] не поддерживают склонности к древолазанью в своих дочерях ни в малейшей мере. Мекисава влез наверх без каких-либо затруднений, за ним на удивление легко последовала Натали, а вот мне потребовалась помощь мистера Уикера. Не сомневаюсь, к тому моменту, как мы догнали остальных, мои щеки алели пламенем – частью из-за жары, но в основном из-за крайне нескромного физического контакта, без которого было никак не обойтись. Неловкий разговор во время охоты мы отодвинули в сторону – или, скорее, замели под половик, – но трудно игнорировать вопросы приличия, когда мужчина, дабы помочь даме взобраться на дерево, толкает ее ладонями пониже спины!

В отличие от меня, мистер Уикер хотя бы мог списать красноту собственного лица на ниддийское происхождение. (По-моему, краснеть он не прекращал с самого момента прибытия в Нсебу.) Но оба мы забыли о смущении, едва увидев то, что показал нам Мекисава.

Огромное дерево поднималось много выше, но в этом месте деревца-паразиты, росшие на его стволе, тянулись в сторону и прямо перед нами сплетались с паразитами, росшими на другом дереве. Приглядевшись внимательнее, я поняла, что это вовсе не случайность.

Возможно, начало всему и было положено случаем, но, подобно тому, как остров, на котором мы устроили стоянку, был делом человеческих рук, это сплетение растительности тоже не обошлось без вмешательства человека: связанные вместе ползучими лианами, деревца превращались в…

– Мост! – воскликнула Натали, улыбнувшись от уха до уха.

– Твоя душа – душа истинного инженера, – сказала я ей по-ширландски.

Нет, это было сказано без малейшей насмешки. И мост я оценила по достоинству, особенно после того, как обнаружила, что это – часть наполовину естественной, наполовину рукотворной сети мостов, тянущейся над болотом в разные стороны. Большую часть года в распоряжении мулинцев имеются пути и попроще, и эта система воздушных мостов остается без дела, но в паводок она позволяет переправляться через те места, где могут скрываться драконы и прочие хищники.

Пожалуй, на первый взгляд это не такое впечатляющее сооружение, как никейские акведуки или йеланские дороги, но сомневаюсь, что кто-то способен остаться равнодушным, стоя на краю мулинского воздушного моста.

Сомневаюсь и в том, что кому-либо удастся сохранить спокойствие, доверив подобной конструкции собственный вес и встав на нее обеими ногами. Мекисава пошел первым, осматривая мост и время от времени останавливаясь, чтобы вплести новую ветку в нужное место, где она укрепит все сооружение. Как бы ни интересно было наблюдать за этим процессом, доверию к данной конструкции он отнюдь не способствовал.

Мы, ширландцы, с сомнением переглянулись.

– Тут можно действовать двумя способами, – сказала Натали. – Мистер Уикер, вы самый тяжелый из нас. Если вы пойдете первым, мост будет меньше всего поврежден и с большей вероятностью выдержит ваш вес. Однако это может увеличить риск для нас с Изабеллой. Если первыми пойдем мы, вы сможете оценить его прочность… но к тому времени, как очередь дойдет до вас, мост может ослабнуть и станет для вас небезопасен.

К этому времени Мекисава уже перешел на ту сторону и нетерпеливо замахал нам.

– Думаю, это вполне безопасно, – сказала я, заставив себя приблизиться к краю моста. – Мулинцы же постоянно ходят по таким.

– Мулинцы весят вдвое меньше моего, – пробормотал мистер Уикер, если и преувеличив, то лишь самую малость.

Я сделала глубокий вдох и поставила ногу на ветку, вцепившись в ближайшую лиану, словно от нее зависела вся моя жизнь, и от души надеясь, что это не так. Конструкция, оказавшаяся у меня под ногами, была похожа на настоящий мост не более, чем веревочная лестница на каменную. Возможно, она вполне могла выдержать мой вес, но с виду уверенности в этом ничуть не внушала. Еще раз благословив решение переодеться в штаны, я подняла ногу, сделала осторожный шаг и поставила ее сразу за тем местом, где ветка, поддерживавшая меня, перекрещивалась с другой. Наверняка босиком, имея возможность сгибать ступню и цепляться за ветки пальцами ног, пройти было бы легче – но только для мулинки, а никак не для меня: мои пятки были для этого слишком нежны. К счастью, на лианах и ветках, за которые я держалась руками, не оказалось шипов: здесь, наверху, растениям незачем было опасаться травоядных. Так, шаг за шагом, я двинулась вперед.

Думаю, посреди подобной авантюры никто не избежит моей ошибки и посмотрит вниз.

Внизу, прямо подо мной, оказалось кружево из веток и лиан, слишком тонкое, чтоб выдержать мою тяжесть, случись мне упасть, а еще ниже – головокружительно далеко – поблескивало темное, буро-зеленое зеркало вод, неподвижность коего нарушал лишь след какого-то существа, проплывавшего под самой поверхностью.

С трудом подняв взгляд, я заставила себя дышать носом, чтоб от избытка кислорода не закружилась голова. Когда я наконец отважилась сделать следующий шаг, подошва ботинка скользнула – всего на несколько сантиметров, не настолько, чтоб это чем-то угрожало, но довольно, чтоб у меня перехватило дух. Казалось, полдюжины шагов до места, где ждал Мекисава, заняли целую вечность, но вот, наконец, я оказалась в безопасности.

Столкнулись ли с подобными трудностями Натали и мистер Уикер, сказать не могу: я была слишком занята, восстанавливая силы в обмякших, как студень, руках и ногах. Стоило нам прийти в себя, Мекисава повел нас дальше – туда, где, по его словам, мы смогли бы понаблюдать за драконами, включая и детенышей.

Это место оказалось низиной, полностью залитой водой – только верхушки кустов торчали над поверхностью, показывая, что там, среди деревьев, есть что-то еще. Болотные змеи любят такие места: они полны рыбы, лягушек и прочих лакомств на один укус. Все это составляет большую часть их рациона, хотя они охотятся и на более крупную дичь, и здесь, как и в саванне, нам не пришлось долго ждать, чтобы увидеть это собственными глазами.

Манера охоты оказалась очень похожей, с разницей только в природных условиях. Вот в ветвях напротив нашего укрытия затрещала, споря о чем-то, стайка колобусов. Один из них обидел другого настолько, что тот устремился прочь, прыгая над водой с ветки на ветку, и так нашел свою смерть.

Дракона можно было заметить лишь благодаря легкой ряби, разбежавшейся по воде цифрой V, и то ненадолго. Мгновением позже болотный змей вырвался из воды и взвился в воздух, вытянув морду вперед и разинув пасть. Щелк! Обезьянка исчезла, как не бывало, а дракон с плеском рухнул в воду. Стайка колобусов в страхе кинулась бежать, но один из них промахнулся мимо очередной ветки, упал, забарахтался в воде, длинное узкое тело зеленовато-бурой окраски угрем скользнуло к нему, и второй колобус отправился вслед за собратом.

Конечно, для болотных змеев это не единственный способ охоты. Подобно крокодилам, они могут хватать животных, подошедших слишком близко к кромке воды или оказавшихся в воде рядом с ними. В более сухих районах джунглей их поведение больше похоже на поведение древесных змеев: здесь они прячутся в кустах или обвиваются вокруг стволов деревьев. Однако этот наполовину воздушный способ охоты – один из самых удивительных. Двигаясь под водой, они складывают крылья в нечто наподобие плавника, помогающего менять курс на большой скорости, а приготовившись к нападению, расправляют крылья и используют их как плечи баллисты, чтобы взвиться в воздух. Порой болотный змей прячется в воде прямо под своей жертвой, выставив наружу только пасть, и терпеливо испускает свое экстраординарное дуновение (представляющее собой, как могут помнить читавшие первый том, ядовитые пары), пока добыча под их воздействием не потеряет сознания. Результат очень похож на манну, падающую с неба – по крайней мере, для болотного змея.

– Очень похож на степных змеев, – сказал мистер Уикер, когда дракон вновь скрылся в воде и затих. – Возможно, родство между ними ближе, чем принято считать.

Натали же задумалась о вопросах механики.

– Никогда не видела, чтобы крылья складывались таким образом. Как же у них, скажите на милость, устроены сочленения?

Ответить на ее вопрос, не убив и не анатомировав дракона, было бы затруднительно. Но нам и без этого было, чем заняться: мы принялись (исходя из того, что удалось разглядеть) оценивать размеры животного, расспрашивать Мекисаву, насколько увиденное соответствует обычному поведению болотных змеев, и гадать, сколько колобусов в день должна поедать взрослая особь, дабы оставаться в добром здравии.

Взобравшись на дерево, мистер Уикер начал вглядываться в воду и сообщать нам оттуда результаты наблюдений за передвижениями животного, а Натали снизу призывала его быть осторожнее, не то и сам он попадет к дракону на обед. Я вынула из узелка за спиной блокнот и попыталась что-нибудь изобразить, но того, что удалось увидеть, для хорошего рисунка было мало. Конечно, я видела того, которого удалось поймать мсье Велюа, но то был уродец и карлик, склонный к тому же постоянно лежать, свернувшись в клубок. Я хорошо помнила, что его лапы больше напоминали крокодильи, чем лапы наземных драконов, но не могла вспомнить, как именно они расположены, а о строении крыльев, ввиду уродства этого карлика, и вовсе не имела представления.

Сбор данных, позволивших ответить на эти вопросы, потребовал не одной и не двух наблюдательных вылазок, и времени на них ушло значительно больше, чем можно было ожидать, так как вскоре мы – точнее, я – столкнулись с непредвиденными трудностями.

Все началось с возвращения на стоянку: на обратном пути я упала в болото.

По пути к месту наблюдений нам нужно было преодолеть два моста, и этих двух переправ оказалось довольно, чтобы убедить меня, что эти конструкции выдерживают наш вес. Возможно, обретенная уверенность заставила меня забыть об осторожности – точно сказать не могу. По-моему, я вела себя так же осторожно, как и любая другая женщина, доверяющая собственную жизнь нескольким сучьям, связанным вместе лианами. Однако на втором мосту, недалеко от стоянки, я оступилась и пошатнулась. Ухватилась за лиану – она оборвалась. Я отчаянно замахала руками, пытаясь удержать равновесие, наткнулась на ближайшую ветку… и полетела вниз.

Инстинкт, заставлявший меня махать руками в поисках опоры, действия не прекратил – он-то и спас мне жизнь. Вцепившись правой рукой в одну из нижних веток, я содрала половину кожи с ладони и пальцев, и это замедлило падение. Замедлило, но не остановило: под моей тяжестью ветка согнулась до отказа, едва не вырвав руку из плеча, и выскользнула из пальцев. Подобно той, второй обезьянке, я рухнула в болото, а как вы, возможно, помните, воздушные мосты нужны мулинцам затем, чтобы без опасений переправляться через те воды, где могут скрываться драконы и иные опасности.


Болотный змей


Плюхнувшись вниз, я ушла в воду с головой – да так, что ноги почти по колено погрузились в топкий ил на дне. Это могло погубить меня не хуже падения на сушу или любого хищника: не сумев высвободиться, я утонула бы в самом скором времени. Но страх придал мне сил. Взбрыкнув ногами, я вырвалась из трясины, всплыла на поверхность и поспешила набрать полную грудь воздуха. Все! Вот тут я, можно сказать, была уже дома, в уюте и сухости – если не считать того, что, весьма вероятно, угодила в самую середину охотничьих угодий одного из драконов.

Судя по суматохе сбоку, двое моих спутников со всей возможной быстротой начали спускаться вниз. Я устремилась на звук, изо всех сил стараясь не шуметь. Из головы никак не шла та самая легкая рябь на воде и последовавшая за ней быстрая смерть. Может ли болотный змей броситься на существо столь крупное, как человеческая самка?

Обычный ответ – да. Но, как оказалось, об этом следовало тревожиться в последнюю очередь.

Шум моего падения распугал всех водных жителей вокруг, но теперь они возвращались. Что-то скользнуло вдоль бедра, и руку обожгла резкая боль: один из угреподобных саблезубов, отыскав меня, впился острыми клыками в мою плоть.

Мне и без этого срочно нужно было выбраться из воды, но теперь положение стало отчаянным. На запах крови вот-вот должны были собраться и другие саблезубы, и целая стая могла бы разорвать меня в клочья, не оставив ничего, кроме дочиста обглоданного скелета.

Как и в случае с пиявкой, повергшей меня в ужас, я инстинктивно схватила саблезуба и оторвала его от себя. Кровь заструилась в мутной воде темной ленточкой. К счастью, мне хватило присутствия духа, чтобы остановить мистера Уикера: он успел спуститься и явно намеревался кинуться в воду, но это могло привести только к тому, что мы будем сожраны оба. Уже не заботясь о тишине, я рванулась вперед с удвоенной силой, и вскоре мистер Уикер сумел ухватить меня за запястье и вытащить из воды.

От страха и напряжения в груди клокотали рыдания, но теперь я была в безопасности – по крайней мере, я не сомневалась в этом, пока не услышала тревожный крик Мекисавы. Сердце пустилось вскачь, и я оглянулась через плечо, ожидая увидеть на воде все ту же изящную, длинную и узкую цифру V.

Но вместо этого увидела карликового гиппопотама, с плеском и топотом бросившегося к нам.

Возможно, это вас рассмешит: гиппопотам очень забавен на вид, а термин «карликовый» обычно подразумевает нечто карманных размеров. Но средний карликовый гиппопотам весит больше двухсот килограммов и сотрет в порошок любого, осмелившегося вторгнуться в его воды. Да, он не так велик и злобен, как его сородичи, обитающие в саванне, но это мало что меняет – все равно, что сказать, будто смерч не так огромен и разрушителен, как ураган. Это, конечно, правда, но вовсе не означает, что первый не способен сокрушить всё и вся на своем пути.

Мы с мистером Уикером приготовились бежать, но Мекисава, знавший то, чего не знали мы, поманил нас обратно наверх.

Так я и оказалась загнанной на дерево разъяренным толстячком, с радостью втоптавшим бы меня в землю своими дурацкими короткими ножками. Потревоженные, гиппопотамы не ограничиваются защитой своих вод – они пускаются за незваным гостем в погоню и зачастую вполне в состоянии его настичь. Единственная польза от моего конфуза заключалась в том, что рев разъяренного зверя привлек внимание оставшихся на стоянке, явившиеся на шум охотники убили гиппопотама, и вечером мы съели его на ужин.

* * *

(Возможно, вам интересно будет узнать, что именно этот инцидент и убедил меня все время пребывания в поле неизменно носить штаны. После этого меня больше не волновало, что остальные считают пристойным, а что – нет: слишком уж хорошо я поняла, что мне в любую минуту может потребоваться плыть, бежать или взбираться на дерево, спасаясь от разъяренного зверя. Может, я и могу – или, по крайней мере, в молодости могла – регулярно рисковать жизнью, но делать этого просто ради приличий не соглашусь ни за что.)

* * *

Итак, я сильно ободрала руку, вывихнула плечо и здорово ушибла ноги, приземлившись в ил. Все это значительно замедлило наш прогресс, и, как я упоминала выше, оказалось лишь первой из многих неудач.

До этого дня я не колебалась во мнении, что наши трудности – лишь естественное следствие напряженной работы в опасных условиях. Мне приходилось работать в опасных условиях и до этого, и после, в выштранских горах и в ахиатской пустыне – ведь политиков можно найти повсюду. Но, думаю, в чистой смертоносности с Зеленым Адом могут сравниться только вершины Мритьяхаймских гор. Живя здесь, даже мулинцы, знающие эти места лучше всех, терпят немало лишений. Не столкнись мы с трудностями, это было бы очевидным знаком божьего благословения.

Однако нельзя отрицать, что драконья доля наших проблем свалилась на мою голову. Ведь это я, а не мистер Уикер или Натали, упала с моста, это я на следующий же день была ужалена ядовитой змеей, это я пала бесславной жертвой кишечного паразита, которого пришлось изгонять тщательно отмеренной дозой стрихнина. Я в два приема сломала два пальца, притягивала пиявок, как магнит – стальные опилки, а однажды вечером неловко зацепила ногой один из своих блокнотов, отправив его в костер. Одним словом, я превратилась в ходячую катастрофу.

Воздействие всего этого на мое расположение духа оказалось едва ли не хуже самих инцидентов. Если в Выштране я числилась спутницей мужа и секретарем экспедиции, то здесь считалась равноправной партнершей мистера Уикера, однако чувствовала, что в компетентности с ним сравниться не могу. Между нами вновь появился призрак нашей старой вражды – не столько, надо заметить, из-за него, сколько из-за моих собственных сомнений в себе. Я лезла из кожи вон, чтобы доказать свою полезность (что и вело к случаям вроде сломанных пальцев), питала несправедливую неприязнь к мистеру Уикеру (казалось, не подверженному никаким напастям) – одним словом, превратилась в сущую мегеру. Как только моим спутникам удалось совладать с желанием столкнуть меня в болото? Этого мне уже никогда не узнать.

Но самым вредоносным образом все это сказалось на достижении нашей цели. Я вовсе не забыла о драконьих яйцах и, памятуя о скрытности Мекисавы на этот счет, пыталась расспрашивать Акиниманби: гипотеза Натали гласила, что табу может оказаться гендерным, и подобные вопросы у мулинцев считаются делом исключительно женским.

Сама по себе гипотеза была неплоха, но в данном случае не подтвердилась. Конечно, табу могло быть и сезонным, запрещающим говорить о яйцах во время выведения детенышей, но моих знаний было недостаточно для подобного предположения – впрочем, также неверного. Все это раздосадовало меня настолько, что моя настойчивость вышла за рамки вежливости.

Ответа мне это не принесло, но помогло узнать кое-что другое. Акиниманби, отойдя со мной к краю стоянки, обрушилась на меня с бранью и, между прочим, сказала:

– Зачем бы я стала тебе рассказывать? Ты проклята!

К этому времени община сократилась до Акиниманби с мужем, ее деда, бабки и нашей четверки. Для данного времени года это обычно; в более многочисленные группы мулинцы собираются позднее, и мне выпал случай порадоваться этому обыкновению: в результате нашу перебранку видели лишь немногие.

– Что значит «проклята»?

– От этого все твои несчастья, Регуамин, – ответила Акиниманби, указав на мой сломанный палец. – Колдун наложил на тебя злые чары. И все это знают. И никто ничего тебе не расскажет, пока ты не избавишься от них.

Незадолго до последней убыли в общине кое-кто из подростков рассказывал при мне – и довольно громко – сказки о людях, оказавшихся во власти колдовских чар. Но я не поняла, что эти сказки рассказывались ради меня. Ту же мысль высказывала и Бабушка в той деревне, куда мы отвезли заболевшую малярией Натали, и я отнеслась к ней с таким же раздражением, как и теперь.

– Никто на меня никаких чар не накладывал, – заявила я. – Ни злых, ни любых других. Все это – простое невезение. Ну, как по-твоему, кто мог бы это сделать? Твой муж? Или мать? Или кто-то еще, живший здесь с нами?

– Колдуну не надо быть рядом, – возразила она. – Это мог сделать селянин. Или кто-то в твоей земле.

Поразительно удобно! Винить в неудачах тех, кого даже нет рядом, – все равно что сказать, будто во всем виноват господь бог, а будешь его хулить, накличешь новых бед.

– В моей земле никто не умеет колдовать, – сказала я. – Если кто-то и умеет, то это кто-то из твоего народа.

– Колдовать умеют все, – убежденно сказала Акиниманби, подступив ко мне ближе. При моем преимуществе в росте она никак не могла бы взирать на меня сверху вниз, но ощущение было именно таким. – Каждый, когда рассержен или обижен, рождает в сердце колдовство. Может, твой брат здесь, на стоянке, вожделеет тебя, а ты не идешь за него замуж, и потому в его сердце растут злые чары против тебя. Может, у тебя был ребенок, которого не оплакали как подобает, и потому его дух тебя проклял. Кого ты могла обидеть? Кому могла сделать дурное?

Мне тут же вспомнились и натянутые отношения с мистером Уикером, и неодобрение матери, и гнев лорда Денбоу, вызванный исчезновением Натали… Впрочем, если это его сердце порождало злые чары, разве их целью не стала бы его дочь?

Все это был чистый вздор, наподобие легенды о Жагрите Мате. На миг я даже задумалась: уж не повинен ли в моих несчастьях кто-нибудь из мулинцев? Но нет, все это было простым невезением. Так я ей и ответила.

– У всякого невезения есть причина, – мрачно сказала Акиниманби. – Если бы ты, Регуамин, побольше глазела туда, куда следует, то и сама бы все поняла. Пока ты не избавишься от чар, невезение не пройдет.

И, конечно, она не скажет того, что мне нужно узнать.

– Допустим на минуту, что я поверила всему этому… – сказала я, изо всех сил сдерживая нетерпение и досаду. – Как мне избавиться от чар?

Даже гипотетическая возможность моего согласия внушила Акиниманби явное облегчение.

– Найди причину. Вспомни, кого обидела, и помирись с ними. Так и развеешь чары.

Вернуться в Ширландию ради слезливого примирения с матерью я не могла.

– Я подумаю обо всем этом, – сказала я Акиниманби, надеясь, что на том все и кончится.

Но худшее, как водится, было еще впереди.


Глава шестнадцатая

«Желтый Джек»[8] – Рев дракона – Аргумент Акиниманби – Ритуал очищения – Натали и мистер Уикер – Моя исповедь

Возможно, вы не забыли той части моего повествования, где я возносила хвалы Натали Оскотт, которой хватило ума не пытаться продолжать работу, заподозрив у себя малярию.

Я оказалась не столь благоразумной.

Оправданием – пусть и плохоньким – мне может послужить лишь ощущение собственной никчемности, немало обостренное сплошной чередой неудач. Сломанные пальцы зажили настолько, что я могла снова быть полезной, и вовсе не хотела ни задерживать нас далее, ни перекладывать свою часть общей ноши на плечи мистера Уикера с Натали. (Нет, слишком уж благородно сказано, эту фразу следует сберечь на будущее. Скажу иначе: мне не хотелось отдавать свой вклад в исследования в чужие руки.)

Поэтому, почувствовав первые приступы головной боли, я попросту отмахнулась от них. Ломоту во всем теле я отнесла на счет продолжительного отсутствия приличной постели, к одеревеневшим мышцам давно привыкла, а если они и ныли больше прежнего, то это ничего не значило. Как и отсутствие аппетита, которое можно было отнести на счет усталости от диеты из мяса гиппопотамов, меда и термитов, вкупе с тоской по привычным домашним удобствам (неважно, что я по ним ничуть не тосковала – даже по любимым блюдам, обычно приносившим мне немалое удовольствие). В глубине души я сознавала опасность всех этих симптомов, но признаться в том, что они означают, хотя бы самой себе была еще не готова.

Пожалуй, на этой стадии мой отказ признать очевидное еще мог быть оправдан. Но вот к концу дня меня начала бить дрожь, и после этого я повела себя, как полная дура: я изо всех сил постаралась скрыть приступ лихорадки от остальных, зная, что они будут настаивать на немедленном возвращении на стоянку. Между тем в этот день нам троим удалось обнаружить болотного змея, обвившегося вокруг дерева в ожидании неосмотрительной жертвы. Наконец-то получив хорошую возможность зарисовать его, я сказала себе, что такая возможность не должна пропасть даром, а до вечера, когда я смогу прилечь и отдохнуть, совсем недалеко.

Но вскоре руки затряслись так, что это начало сказываться на работе. И Натали, укрывшаяся в кустах там, откуда могла разглядеть строение суставов драконьего крыла, заметила это и окликнула меня тревожным шепотом:

– Изабелла…

Прежде, чем она успела сказать что-то еще, мое отсутствие аппетита дошло до крайности: я выронила блокнот, и едва успела отвернуться к кустам, как меня вырвало, а дальше все сделалось еще хуже.

Дракон, вспугнутый шумом, удрал. Посему мистер Уикер вернулся к нам и, не тратя времени даром, отчитал меня, как я того заслуживала (хотя в тот момент горько обиделась на него за это). Он настоял на немедленном возвращении, а я была уже не в состоянии спорить – честно говоря, я оказалась не в состоянии даже идти. Вскоре ему пришлось нести меня на спине; таким-то бесславным образом я и добралась до палатки.

Упав на тюфяк, я со стоном свернулась клубком. Мистер Уикер, собравшийся выйти, остановился на пороге и обернулся.

– Что случилось? – спросил он.

– Спина, – ответила я. – Болит…

Мистер Уикер рухнул на колени, перевернул меня, невзирая на все мои протесты, и бережно, ловкими пальцами вывернул мне веки. Увиденное заставило его вздрогнуть и слегка отпрянуть назад.

– Господи всемогущий! Это не малярия.

– А что?

Никогда не забуду жалкого, малодушного страха в его глазах.

– Похоже, у вас желтая лихорадка.

Так оно и было. На ранней стадии это заболевание очень похоже на малярию: отличить его можно только по болям в спине и иногда по желтизне склер глазных яблок. Следующие три дня я тряслась и обливалась потом, почти не поднимаясь с тюфяка, пытаясь хоть чем-то подкрепить силы, но всякий раз в самом скором времени извергая съеденное обратно. Все это было похоже на какую-то жуткую инфлюэнцу – жуткую, во-первых, из-за физических страданий, а во-вторых, оттого что я прекрасно сознавала опасность своего положения. Среди эриган смерть от Желтого Джека – редкость: чаще всего они переносят его в детстве и приобретают к нему иммунитет, как ширландцы к кори или оспе. Но для тех из нас, кто не переболел корью и оспой в детстве, эти заболевания могут оказаться очень и очень опасными.

Я прекрасно знала все это, и все же, стоило лихорадке утихнуть, пала жертвой беспочвенного оптимизма, часто сопутствующего течению этой болезни.

– Мне гораздо лучше, – настаивала я, съев в доказательство обильный обед. – Завтра же возобновим работу.

Но мистер Уикер не позволил мне тешить себя надеждами.

– Если останетесь здоровой неделю, – сказал он, – об этом можно будет подумать. А до тех пор – полный покой и отдых.

Конечно, он был прав. Некоторым удается отделаться от Желтого Джека с подобной легкостью, но я была не из них. Вскоре после кажущегося выздоровления болезнь вступила во вторую, куда более страшную фазу.

О том, что произошло в следующие дни, я не могу рассказать почти ничего – по крайней мере, с собственной точки зрения. От жара и боли я впала в бред, и все мои воспоминания – не более чем вязкая череда галлюцинаторных образов. Впоследствии Натали рассказывала, что Апуэсисо, бабка Акиниманби, раздела меня донага и обмазывала прохладным илом, меняя этот своеобразный компресс по мере надобности, чтобы унять жар. Это объясняет, отчего я, придя в себя, оказалась такой грязной и, даже по минималистским стандартам мулинцев, голой. Рассказала она и о том, что меня рвало черной желчью – ужасный знак, чаще всего предвещающий смерть. В ушах стоял рокот говорящих барабанов, отсчитывавших оставшиеся мне часы. Я тряслась в лихорадке и бредила, изо всех пор сочилась кровь, кожа там, где не была измазана илом, пожелтела так, что казалась золотой. Короче говоря, я едва не умерла, и пишу об этом так спокойно только потому, что все это было давным-давно, и я, несомненно, выжила. (Это уж наверняка; судите сами: ведь не пишу же я эти мемуары с того света.)

Но в то время ужас не отпускал меня даже после того, как худшее осталось позади. Не помогало и понимание того, что после выздоровления желтая лихорадка мне больше не страшна, ведь однажды я уже решила, будто поправилась, но тут же снова слегла: то было лишь преддверие второй фазы болезни. Наученная горьким опытом, теперь я жила в постоянном страхе: что, если и новое облегчение – только отсрочка скорой смерти?

Моей воли к жизни хватило на то, чтобы вымыться и снова одеться во что-то еще, кроме ила, но я не сомневалась, что Зеленый Ад вознамерился погубить меня, и это сильно подорвало мой исследовательский энтузиазм.

В этом-то немощном состоянии меня и застал дракон.

* * *

Если вы никогда не были серьезно больны, вам не понять, насколько чувствительным становится после этого ум, и как болезненно он реагирует на любые внешние раздражители. Так вот, пусть те, кто пережил это состояние, вспомнят его сейчас, а остальные – хотя бы попробуют вообразить.

Готово? А теперь представьте, что где-то в лесу, за пределами видимости, вдруг раздается звук. Усталый, измученный мозг тут же пытается опознать в громком реве и рыке голос того или иного знакомого зверя. Из этого ничего не выходит, так как голос вам совершенно незнаком, и неудача внушает страх. Что это – некое новое животное, или вы начинаете сходить с ума?

Прежде чем вам удается ответить на этот вопрос, звук меняется. Он приближается с быстрым громким топотом, заставляющим замереть на месте. Миг-другой – и из зарослей с треском вырывается нечто, не похожее ни на одного зверя в мире: жуткая клыкастая пасть, а за ней – длинное, извивающееся многоногое тело. Невиданный зверь с яростным рыком описывает вокруг вас круг, после чего обращает свою ярость на ваш бивак – топчет палатки, швыряет в грязь ваши пожитки, разбрасывает костер и втаптывает в угли вашу одежду. Здоровый и хорошо отдохнувший, вы немедленно поняли бы, что голова этого воплощения хаоса и шума – человек в деревянной маске дракона, а туловище составляют другие, цепочкой бегущие следом, укрывшись под чем-то наподобие йеланской карнавальной марионетки на празднике драконов.

Я не была ни здоровой, ни хорошо отдохнувшей, и к тому же никогда не бывала в Йелане на празднике драконов. Не в силах выдержать всего этого шума и разрушений, я завизжала и сжалась в комок. Видя мой страх, дракон снова бросился ко мне – раз, другой, третий, а затем с последним протяжным рыком скрылся в джунглях.

Такой тишины я не слышала еще ни разу с тех пор, как оказалась в Зеленом Аду. Представление заставило замолчать даже природных обитателей болот.

Не успела я перевести дух, как эту тишину нарушил мистер Уикер. Багровый от ярости, он бросился к поднимавшейся с земли Апуэсисо, на чем свет стоит ругаясь по-ширландски, но тут же овладел собой настолько, чтоб перейти на понятный ей язык.

– Что все это значит? Ваши люди уничтожили половину нашего имущества! И напугали Изабеллу! Так-то вы обращаетесь с женщиной, едва оправившейся от болезни?!

– Так мы предостерегаем тех, кто не слушает слов.

Этот голос принадлежал не Апуэсисо. Все еще дрожа, я обернулась и увидела Акиниманби, стоявшую позади. А ведь они с Мекисавой ушли на другую стоянку еще до моей болезни. Когда же она успела вернуться?

Судя по изумлению мистера Уикера и Натали, только что.

– Она, – Акиниманби кивнула на свою бабку, – рассказала о том, что случилось, при помощи барабанов. И мы принесли легамбва бому. Так мы поступаем, если люди не слушают совета окружающих.

Это придало мне достаточно сил, чтобы подняться на ноги.

– Ты хочешь сказать, что я сама навлекла на себя это? Но как? И чему все эти… все эти разрушения должны меня научить?

– Это урок всем нам, – ответила Акиниманби, широким жестом указав вокруг. Оглядевшись, я увидела, что Апуэсисо и ее муж Дабумен тоже не избежали гнева псевдодракона: он сорвал листья с крыши их шалаша, растоптал вешала для вяленья мяса и сломал новое копье, над которым трудился Дабумен. – Мы устроили в мире шум, и теперь этот шум вернулся к нам. Мы все виноваты в том, что дело дошло до этого, – она вновь взглянула на меня. Казалось, тяжесть ее взгляда можно почувствовать кожей. – Ты знаешь, что это за шум, Регуамин. И должна искоренить его, пока он не погубил тебя.

«Шум» по-мулински – не просто неприятный звук. Это слово означало нарушение социальной гармонии. И слова Акиниманби, подобно рыку псевдодракона, «легамбва бому», были обращены ко мне.

Невзирая на изнуренное лихорадкой тело и дух, я ни на секунду не верила в колдовство. Однако мне уже доводилось подчиняться иноземным обычаям ради спокойствия окружающих – не стоило ли поступить так же и сейчас?

Все зависело от того, что это за обычаи. Может, выштранцы и поклонялись Храму, но они, по крайней мере, были сегулистами. А вот что может потребоваться от меня здесь? Об этом оставалось только гадать.

Однако узнать ответ было несложно. Я глубоко вздохнула, изо всех сил постаралась унять дрожь в ослабших коленях и подошла к Акиниманби, чтобы поговорить с ней без посторонних ушей.

– Что мне нужно сделать, чтобы избавиться от этого зла?

– Причина колдовства, – ответила она, – зло, рождающееся в сердцах людей. Оно нарушает равновесие мира и причиняет несчастья всем. Какое бы зло ни обитало в твоем сердце, от него нужно избавиться. Забыть о нем.

Я не смогла сдержать невеселый смешок.

– Так просто? Стоит мне решить забыть обо всех своих тревогах, и все улажено?

Акиниманби покачала головой.

– Может, кто-то обижен на тебя. Твои брат с сестрой, – под этим она имела в виду мистера Уикера и Натали, – или кто-то из тех, кого здесь нет. Подумай, чем и кого ты могла обидеть.

– Но я не могу связаться с теми, кто остался дома, в моей земле.

– Все равно повинись перед ними, – сказала она. – Здесь, на стоянке. Мы ведь это услышим, а значит, услышат и духи.

Ее совет показался мне на удивление сегулистским. Правда, до нового года оставалось еще несколько месяцев, однако Акиниманби побуждала меня покаяться в своих прегрешениях и искупить их. Не знай я, в чем дело, вполне могла бы решить, что до Зеленого Ада добрались шелухим, или обрывки наших верований проникли в сознание мулинцев еще каким-то образом. Однако, на мой взгляд, корень подобных обычаев – в самой человеческой природе. Если бы мы не умели просить прощения и прощать, как бы могло существовать человеческое общество?

Правда, я никогда не была доброй сегулисткой и совершенно не верила в то, что, последовав совету Акиниманби, смогу покончить с чередой невзгод. И со всем безотрадным пессимизмом своего полумертвого состояния сообщила ей об этом.

Ее обыденный ответ явился для меня настоящим откровением.

– Разве это причина молчать?

На это возразить было нечего. Все мои страхи – уступить суевериям, унизиться перед остальными, сорвать коросту с ран, о которых я была бы рада забыть – не могли перевесить правоты Акиниманби. Гнет всего, что оставалось невысказанным хотя бы самой себе, тяготил душу и не давал мне покоя. Не лучше ли было избавиться от этого гнета – пусть даже причина всех моих бед и не в нем?

К тому же – дабы вы не подумали, будто мной двигало исключительно благородство – я полагала, что согласие с планом Акиниманби уничтожит преграду, вставшую на пути моих исследований.

(Конечно, признание в этакой расчетливости меня не украсит, но я вовсе не хочу, чтобы меня сочли одной из Праведных. Движущей силой всей моей жизни всегда оставалась страсть к изучению драконов, и, хоть я и старалась вести дела с окружающими по справедливости, мотивы мои трудно назвать бескорыстными.)

– Хорошо, – сказала я, покорившись судьбе. – Покажи мне, что делать.

* * *

О том, что произошло дальше, я хранила молчание долгие годы. Все это было слишком уж личным, и не только для меня, но и для Натали с мистером Уикером, и, если я и готова выставить в этих мемуарах на всеобщее обозрение все свои изъяны, то решать за них просто не имею права. Однако незадолго до смерти мистер Уикер позволил мне поведать людям, что он сказал в тот день, а все, что говорила Натали, в конечном счете получило огласку и без меня. А то, что сказал Фадж Раванго и наши хозяева-мулинцы, согласно их образу мыслей, осталось позади, как только ритуал подошел к концу. Впоследствии они вовсе не возражали против упоминаний об этом, если только эти упоминания не порождали новых раздоров. К тому же нечестный пересказ наших слов противоречил бы самому духу ритуала. Поэтому я изложу все так точно, как только позволит память.

Конечно, на этот случай у мулинцев имелись определенные церемонии. К нам присоединился Мекисава с подростками, изображавшими легамбва бому, и все мы уселись вокруг костра в центре стоянки – а место это непростое: именно здесь мулинцы собираются вместе как братья и сестры – и в буквальном, и в переносном смысле. В огонь бросили определенные листья, от костра повалил благовонный дым, и мы зачерпнули его горстями и омыли им лица и грудь, как охотники, отправляющиеся с сетями в джунгли. Возможно, эти листья обладали легким наркотическим воздействием, но этого я точно сказать не могу. Может статься, охватившее меня тихое, задумчивое настроение было просто следствием сделанного мной выбора.

Я начала с извинений перед общиной.

– Мы явились сюда не помочь вам, как братья, но ради того, чтобы побольше узнать о драконах. Мы хотим передать эти знания нашему народу… – тут я опомнилась, остановилась и поправилась. – Я хочу передать эти знания моему народу. За то, что я узнала нечто, чего не знают остальные, меня станут больше уважать. Но вас, обладающих этими знаниями, уважать не станут, потому что вы – другой народ, а я собиралась выдать ваши знания за собственные, хоть это вы помогли мне получить их. По отношению к вам это нечестно, и я прошу простить мою вину.

Наши хозяева хлопнули в ладоши, прогоняя прочь выраженное словом зло. Затем заговорила Акиниманби:

– Меня раздражала твоя несмышленость, Регуамин. Да, ты старалась, но ты ведь – как ребенок: тебе постоянно приходится указывать, что нужно делать, и отчего ты можешь пострадать. Это прибавило мне забот, – она накрыла голый живот ладонью, сложенной в горсть. – Но теперь я ношу ребенка, а, обучая тебя, научилась обучать собственного сына или дочь. Не следовало мне на тебя злиться.

Я послушно хлопнула в ладоши, но щеки мои так и вспыхнули от стыда. Еще бы: ведь я была повидавшей мир путешественницей, натуралисткой, и даже начала считать себя неустрашимой, хоть это чувство и порядком пострадало в последнее время! Однако Акиниманби, назвав меня несмышленым ребенком, исключительно ловко поставила меня на место.

За ней заговорил Мекисава:

– Мой брат ушел в другую общину, потому что не хотел жить рядом с тобой. Я не видел его с тех самых пор, как поднялась вода. Не раз подумывал навестить его, но не хотел оставлять Акиниманби, а она не хотела оставлять тебя. Наконец я настоял на своем, и она согласилась, но, пока нас не было, с тобой случилось много бед. Будь она здесь, могла бы предотвратить их. Но из-за меня ее с тобой не было. А еще я злился, что из-за тебя не вижусь с братом, и что ты отнимаешь у жены столько времени. Прости меня за это.

Затем настал черед деда и бабки Акиниманби, а за ними высказались и остальные мулинцы. Опыт оказался крайне познавательным: как выяснилось, прожив среди них все эти месяцы, мы все еще не вполне представляли себе эффект нашего присутствия. Из-за нашей готовности пусть и неумело, но участвовать в общих трудах, к нам относились с терпением, но неумелость наша обременяла остальных куда сильнее, чем мы думали. И это, очевидно, явилось для мистера Уикера и Натали таким же откровением, как и для меня. Конечно, ритуал был затеян не ради них – ведь это не они якобы подпали под власть злых чар, но организован он был так, что никто из нас не мог не заметить своих ошибок.

Фадж Раванго, не желая говорить лишнего при мулинцах, высказался просто:

– Ты дала обещание, – сказал он. – Ты еще не исполнила его. Если ты намерена его сдержать, думаю, колдовство тебя не постигнет. Но если в душе ты не желаешь этого, колдовства не миновать.

Обещание, данное оба… Намерена ли я сдержать слово? Этого я и сама не знала. Не стоило давать обещаний так слепо: по сути, я обещала добыть для Анкуматы то, что принадлежит другим людям, не понимая, насколько оно для них ценно. Конечно, я не теряла надежды найти решение, узнав больше, но – что, если надежда не оправдается? Чем тогда поступиться: словом, данным оба, или долгом перед теми, кто сейчас рядом?

Когда очередь дошла до Натали, она несколько замешкалась и оглядела сидевших у костра.

– Я… Пожалуй, я не смогу высказать все это на вашем языке. Это будет нелегко.

Но Дабумен только махнул рукой.

– Твои слова – для твоей сестры и для духов. Они тебя поймут.

Сознаюсь, это принесло мне немалое облегчение. То, что могли сказать друг другу мы, ширландцы, могло быть сказано только друг другу – пусть и в присутствии мулинцев. Обрадованная не меньше, чем я, Натали заговорила по-нашему:

– Если честно, даже не знаю, что и сказать. Я думаю, скрывать, что тебе плохо, с твоей стороны было чистым идиотизмом. Но, кроме этого, мне не за что обижаться на тебя, а вот благодарна я тебе за многое.

– Твой отец с этим не согласился бы, – с иронией откликнулась я. – Думаю, если уж кому-то и захотелось бы проклясть меня, то ему – в первую очередь.

Натали пожала плечами.

– Если хочешь, извинись перед ним, но не передо мной. Да, пожалуй, такая жизнь не для меня – мне слишком не хватает удобной постели, – однако она придала мне достаточно мужества и, наверное, независимости, чтобы начать жить той жизнью, какой хотелось бы.

– Это какой же? – с любопытством спросила я.

Натали покраснела и искоса взглянула на мистера Уикера.

– Я… помнишь, что я говорила перед отъездом из Ширландии? О том, к чему у меня нет интереса?

Румянец на ее щеках направил мою память в нужную сторону. Ей не хотелось, чтобы ее касался мужчина.

– Да, помню.

– Пока мы жили в Атуйеме, я обнаружила, что жены одного мужа порой… очень близки друг другу. И время от времени задавалась вопросом: уж не этого ли мне хотелось бы? Но я… э-э… Скажем так, я проверила эту гипотезу, и она не подтвердилась. Да, женское общество доставляет мне немалое удовольствие, но ничего… э-э… большего мне, честно говоря, не хочется.

Несмотря на то, что она говорила обиняками, щеки ее покраснели, как свекла, а лицо мистера Уикера застыло настолько, что уже не позволяло сделать вид, будто он ничего не понял. Да, иногда компаньонка вдовы становится для нее не просто подругой, но о подобных отношениях в приличном обществе говорить не принято. Уж не пошли ли обо мне и такого рода слухи?

– Понимаю, Натали, – сказала я. – Ты вольна оставаться со мной столько, сколько захочешь. А если не желаешь ездить со мной в экспедиции…

– Если честно, мне бы хотелось работать, – сказала она. – В определенной области. Но об этом мы можем поговорить и позже.

Будь выбор за мной, я бы куда охотнее поговорила о любой избранной Натали карьере, чем продолжала этот ритуал. Но мулинцы ждали: теперь предстояло высказаться мистеру Уикеру. Мы с Натали хлопнули в ладоши, остальные последовали нашему примеру, и у меня не осталось ни единого повода мешкать.

– С чего бы это начать… – со вздохом сказал мистер Уикер.

– О боже, – невольно охнула я, еще раз порадовавшись тому, что мы говорим по-ширландски. – Неужто все так плохо?

Мистер Уикер с силой провел ладонью по лицу.

– Нет, не в этом дело. Просто у нас с вами как-то не вошло в привычку откровенничать друг с другом, не так ли?

С этим трудно было не согласиться.

– Это уж точно, в Выштране мы не любили друг друга. Я презирала вас за низкое происхождение, что с моей стороны было сущим чванством, и сожалею об этом. Но еще меня возмущало, что вам как мужчине нет нужды доказывать свое право на участие в экспедиции. Вы были человеком знающим, и этого оказалось довольно. А вот мне пришлось ехать, держась за фалды мужа.

– Не убедись лорд Хилфорд в вашей пригодности, никакие фалды вам бы не помогли, – сказал мистер Уикер. – И этого я поначалу не разглядел. Но даже после того, как вы показали, на что способны… Нет, я не хочу сказать об эрле ничего дурного; все это время он был ко мне безмерно великодушен. Но прочность моего положения оставляет желать лучшего. Я каждый день чувствую необходимость доказывать, чего я стою, и ему, и всему миру, и слишком много времени тревожился о том, что… – тут он умолк, очевидно, почувствовав, что откровенность его зашла дальше, чем предполагалось. Однако отступать было некуда, и он закончил начатое: – О том, что мое место можете занять вы.

– Но вы обладаете столькими знаниями, которых не хватает мне! – изумленно воскликнула я.

– Да, но вы… Вы его забавляете. Нет, не подумайте, я нисколько не хочу преуменьшить ваши заслуги, но лорд Хилфорд обожает шокировать общество, и ему нравятся те, кто делает то же. Между тем мой взлет, напротив, был основан на осторожности: как бы чем не оскорбить тех, без чьей благосклонной помощи не обойтись… Возможно, для эрла я хорош как ассистент, однако в протеже ему не гожусь.

Да, говоря по-мулински, мы ни за что не углубились бы в такие дебри.

– Время от времени, – заговорила я, – я задаюсь вопросом: кто из нас сталкивается с большими трудностями? Леди порой может стать исключением из правил, если она достаточно благородна – по крайней мере, моего происхождения оказалось довольно, чтобы достичь того, чего я достигла до сего дня. Вам же от собственного происхождения избавиться нелегко. Но я думаю, что со временем ваши выдающиеся работы откроют вам путь в Коллоквиум Натурфилософов – туда, пусть и нечасто, принимают выходцев из вашего класса. А вот женщин не принимали и не примут никогда. Выходит, есть на свете двери, открытые для вас, но наглухо запертые для меня.

Впервые в жизни Томас Уикер смягчился настолько, что от души улыбнулся мне.

– Не взять ли их приступом вместе?

– По-моему, великолепный план, – сказала я, протянув ему руку, и он пожал ее – крепко, как пожал бы руку мужчине, а не даме. Чистосердечная прямота этого жеста вызвала на дальнейшую откровенность и меня. – Вы… вы ведь не имеете видов на брак со мной, правда?

Мистер Уикер захохотал.

– О господи, конечно, нет! Не примите за оскорбление, но…

– Нет, я ничуть не оскорблена. И, если уж на то пошло, я не имею ни малейших намерений выходить замуж во второй раз, – со вздохом я разжала пальцы, вернула руку на колени и уставилась на нее, словно на нечто из ряда вон выходящее. – Я многое отдала бы за то, чтобы Джейкоб был жив, но, поскольку он мертв… вдовам живется намного свободнее, чем женам. Хотелось бы, пожалуй, упрочить финансовое положение, но что кроме этого может принести мне новый муж?

– Он мог бы стать отцом вашему сыну, – заметил мистер Уикер.

Эти слова немедля разбередили старую рану. Конечно, маленький Джейкоб вовсе не заслужил, чтобы о нем думали как о ране, но это было так, и я, ослабленная болезнью и этим ритуалом, больше не могла притворяться, будто все иначе. Плечи мои дрогнули, как будто что-то – смех, рыдания, или крик – отчаянно рванулось наружу.

– Сын… О господи, что мне с ним делать?

– О чем вы?

И слова потекли – вначале медленно, затем все быстрее и быстрее, пока не слились в целый потоп.

– Как я могла рискнуть отправиться сюда, имея сына? Конечно, немногие зададут этот вопрос мужчинам, отправляющимся за границу, оставляя дома сыновей – ведь об их сыновьях позаботятся матери. Но даже вдовец не навлек бы на себя и десятой доли того осуждения, что обрушилось на меня. Останься его сын сиротой, все вокруг будут гладить мальчика по головке и восхвалять храбрость его отца. А вот если погибну я, Джейкобу предстоит расти, зная, что его мать – бесчувственное и безумное создание, получившее то, чего заслуживало.

Не в силах встретиться взглядом ни с кем – неважно, понимает он мой язык или нет, я уставилась в костер, будто пламя могло сжечь, спалить всю эту неразбериху в голове, освободив меня от всех противоречий.

– Я зла на собственного сына. Вот… признаюсь. Зла, потому что он сковывает меня по рукам и ногам: я не могу жить так, как хочу, не чувствуя за собой вины в том, что посвятила себя делу, приносящему мне радость. Конечно, такая забота о вкладе, который я, при моем интеллекте, могла бы внести в науку – чистый эгоизм с моей стороны. Конечно, наибольший вклад в общество, на какой только может надеяться женщина, заключен в воспитании детей. В служении этому великому делу любые ее жертвы святы и оправданы! И еще. Все это время мне со всех сторон твердят: «По крайней мере, у вас осталось хоть что-то от мужа!» Быть может, речь о книге, подробно описывающей нашу работу в Выштране? Нет, конечно же, нет! И неважно, что мы проделали эту работу вместе, намеренно и целенаправленно. Вся эта работа никак не может стоить дороже случайных биологических последствий!

– Но ведь ребенок дороже книги, – тихо сказал Том.

– Да! – яростно ответила я. – Но, ради бога, давайте же оценивать моего сына самого по себе, а не как некую реликвию, оставленную его отцом. Когда он вырастет настолько, что научится читать, я с наслаждением поделюсь с ним отцовским наследием: ведь это и мое наследие, и я надеюсь, сын унаследует от нас достаточно любознательности, чтоб оценить его. Я ведь совсем не против материнства в том, что касается моей цели – взрастить разум сына и передать ему интеллектуальные ценности родителей. Но нет, общество указывает, что моя роль – в том, чтобы менять ему пеленки и ворковать над его потешными гримасами, и ради этого забросить то, что я от души желаю ему ценить превыше всего, когда он вырастет.

Только после этого я наконец-то смогла оторвать взгляд от огня. Акиниманби сидела, держа руку на животе: она была беременна и, судя по всему, радовалась этому. И я была рада за нее, но для себя этого никогда не хотела – из этого-то факта и произрастала по меньшей мере половина моего нежелания вновь выходить замуж.

– О, будь я мужчиной!.. – сказала я, цитируя легенду о Сарпалиссе. – Только на самом деле мне совсем не хотелось бы быть мужчиной. Хочу только одного: чтоб моя женская природа не налагала на меня таких ограничений.

Наступила тишина, нарушаемая лишь треском костра. Кивнув – в знак понимания, или согласия, а может, и того и другого, Том Уикер хлопнул в ладоши.

Его примеру последовали и остальные. Нет, я не расплакалась – я вообще редко склонна к слезам, но почувствовала себя… очистившейся. Знаете, есть такое слово – «катарсис», термин из никейской драмы, в то время мне еще неизвестный. Я наконец-то выпустила на волю все, что так долго было накрепко закупорено в моем сердце, и, хоть и не уверовала в злых духов, выговорившись, почувствовала себя неизмеримо свободнее.

Но другие в существовании злых духов, конечно, даже не сомневались. Дабумен взмахом руки велел мне убраться с дороги. Не понимая в чем дело, я послушно отошла и принялась наблюдать, как он роется в земле на том самом месте, где только что сидела я. Я выбрала это место по собственной воле, никто меня туда не гнал, но в нескольких дюймах под землей он обнаружил уродливый кривой сучок. (Будучи дамой циничной, я полагаю, что Дабумен попросту ловко подсунул этот сучок куда следовало, хоть и не знаю, как он, одетый в одну набедренную повязку, мог ухитриться сделать это незаметно.)

– Это положил сюда колдун, – сказал он, передавая сучок мне.

Моя роль в представлении была ясна и без его указующего жеста. Я бросила сучок в костер.

– Вот теперь, – подытожила Акиниманби, – ты свободна. Колдовству конец.


Часть четвертая,
в которой я совершаю несколько открытий, не все из коих, однако ж, касаются драконов


Глава семнадцатая

Удача возвращается – Новичок в общине – «Непорочные» – Великий Порог – Испытание Йейуамы

Когда я рассказывала сокращенную версию этой истории другим, все они, до единого, неизменно задавали один и тот же вопрос: подействовал ли ритуал?

Не знаю, что на это ответить. Прекратились ли неудачи в исследованиях? Конечно, нет: оттого, что мы с товарищами во всеуслышание поведали о том, что нас гложет, Зеленый Ад вовсе не превратился в райские сады. Более того: сомневаюсь, что хоть один человек из читающих эту книгу не знает о куда более серьезных проблемах, вставших передо мной вскоре после этого.

Однако я действительно больше не чувствовала себя так, будто меня сглазили. Частично это можно отнести на счет улучшившегося расположения духа и внимательности: я сделалась осмотрительнее и перестала допускать оплошности из тех, что послужили причиной стольких бед. Улучшилось и взаимопонимание со спутниками, и координация усилий – со всеми сопутствующими благотворными эффектами. Вдобавок, поскольку человеческий разум весьма искусно находит во всем вокруг закономерности, а мы с ожидания неудач переключились на ожидание хорошего, любые заминки в работе воспринимались как нечто ожидаемое, а не как результат невезения. По крайней мере, так объясняла перемены я – наши хозяева-мулинцы, конечно же, смотрели на них иначе.

Важно одно: настроение обеих групп заметно улучшилось, и в результате нам с товарищами вскоре представилась та самая возможность, к которой мы так долго стремились.

* * *

Все началось с появления в общине новичка – человека, которого я никогда прежде не видела. Мекисава представил его как своего брата Йейуаму, и вскоре я поняла, что они – действительно братья, братья по крови, а не просто по возрасту, как принято считать среди мулинцев.

Йейуама резко отличался от всех знакомых нам мулинцев, независимо от возрастной группы.

– Он ходил вчера с вами на охоту? – спросила я однажды утром, недели через три после очищения от злых колдовских чар.

Интимность очистительного ритуала изменила отношения между мной и Томасом Уикером: с тех пор он стал для меня Томом, а я для него – Изабеллой. (Натали так и осталась «мисс Оскотт» – думаю, из-за его положения при ее деде. Теперь его мелкие знаки почтительности приобрели для меня совсем иной смысл: то был своеобразный способ подчеркнуть свое происхождение из низов, дабы никто не заподозрил его в попытках возвыситься не по праву.)

– Нет, с нами его не было, – ответил Том. – Может, он был здесь, на стоянке?

– Нет, и с нами его не было, – сказала Натали.

Это действительно было странно, так как совершенно не походило ни на одну из известных нам схем повседневной деятельности мулинца.

Но Йейуама не заставил нас долго гадать. Подойдя к костру, разложенному нами перед порядком уже обветшавшими палатками, он присел на корточки с непринужденностью человека, сидящего так всю жизнь.

– Ты следишь за драконами, Регуамин, – сказал он.

Да, я следила за ними. И глазела на них.

– Да, с оглядкой, – ответила я, надеясь, что он почувствует мой юмористический тон.

Было в нем нечто интригующее – одновременно мягкое и настороженное, будто он в любой миг готов к действию, как сжатая пружина. При этом он был невероятно атлетичен: вследствие диеты, образа жизни и естественных физических нагрузок, толстяков среди мулинцев нет вообще, но Йейуама обладал мощной, плотной мускулатурой хорошо питающегося и регулярно упражняющегося человека.

– Тебе приходилось убивать? – спросил он, склонив голову набок.

– Дракона? Нет, конечно же, нет. Я знаю эту историю.

Но Йейуама только отмахнулся.

– Не только драконов. Кого угодно.

Мысли тут же устремились в прошлое – к степным змеям, на которых мы охотились в Байембе, к горному змею в Выштране, к волкодраку, в которого я стреляла (но не убила), когда мне было четырнадцать…

– Собственными руками?

Йейуама кивнул. Я уже собралась сказать «нет» – мне очень хотелось сказать «нет», так как он явно ждал именно такого ответа, но тут я вспомнила о Великом Исследовании Искровичков.

Моральные принципы и прагматизм не позволили мне соврать (последний – оттого, что я огорченно поникла головой, прежде чем успела сдержаться).

– Да. В моей земле живут вот такие существа… – я развела пальцы, показывая размер искровичка. – Наподобие насекомых.

(Дабы никто не обвинил меня в обмане, должна заверить вас: в то время мои размышления о классификации видов еще не зашли так далеко, чтобы изменить мое мнение об искровичках. Призналась бы я Йейуаме в том же самом, если бы уже сочла их членами драконьего племени? Не знаю. Честным ответом, конечно же, было бы «да», но сомневаюсь, что мои моральные принципы достигают таких высот.)

Йейуама и от этого отмахнулся, как от несущественного. В мулинском обществе все убивают существ наподобие насекомых, но охотниками могут быть только взрослые мужчины. После этого он обратился к Натали, заверившей его, что ни в каких убийствах не повинна, и к Тому, сознавшемуся, что ему убивать приходилось.

– Мои слова не для тебя, – сказал Йейуама Тому. – Только непорочные могут слышать их.

Непорочные – то есть те, кто никогда в жизни не охотился и не убивал. Йейуама, будучи непорочным, никогда не ходил на охоту с прочими мужчинами. Он, как я поняла, был в мулинском обществе фигурой, более всего похожей на священнослужителя. Должно быть, именно таких, как он, и имел в виду Ив де Мошере.

Недавний разговор был еще настолько свеж в памяти, что выражение на лице Тома понять было несложно. Здесь, где не было ни бедных, ни богатых, ни благородных, ни низкорожденных, он мог бы ожидать полноценного участия в общих делах, и этот отказ, такой же, с каким его отверг Коллоквиум, обидел его до глубины души. Повинуясь внезапному порыву, я сказала ему по-ширландски:

– Вы ведь стреляли в животных из ружья. Быть может, это не считается «убийством собственными руками»?

Это послужило причиной невеселого, горького смеха.

– Нет, думаю, считается. И, кроме того, в пятнадцать мне пришлось зарезать нашу лошадь после того, как она сломала ногу, – он поднял ладонь, предвосхищая то, что я собиралась предложить. – Нет, даже не думайте. Если вы перескажете мне его слова после, это может их возмутить. Раз уж у нас появилась возможность для исследований, вам двоим надо распорядиться ею как можно лучше.

С этими словами он поднялся и оставил нас втроем.

Суть того, что рассказал нам Йейуама, оказалась вовсе не настолько секретной, чтобы я почла своим долгом исключить ее из данного повествования. (Сделай я это, в ткани повествования образовался бы огромный зияющий пробел, словно вы явились к столу под самый конец некоего колоссального застольного анекдота. Все вокруг покатываются со смеху, а вам остается только гадать, откуда мог взяться этот слон.) Я опущу здесь некоторые подробности, но в общем и целом вы все поймете.

– Прежде, чем вы сможете коснуться драконов, – заговорил Йейуама, как только Том удалился, – будет испытание. Испытание опасно. Порой те, кто пытается пройти его, гибнут.

Мулинец, всю жизнь проживший в Зеленом Аду, говорит, что это опасно… Выше я уже упоминала, что мулинцы не боятся своих джунглей, потому что знают, как в них жить, однако это не означает пренебрежения к их опасностям.

– Нам нужно немедля ответить, согласны ли мы? – спросила я. – Или вначале можно узнать, в чем состоит испытание?

Йейуама громко захохотал, разом нарушив атмосферу таинственности.

– Только дурак согласится, сам не зная на что. Я покажу вам. В отказе позора нет – многие мальчишки отказываются.

Судя по существованию мужчин вроде Йейуамы, воздерживавшихся от убийств, дабы остаться непорочными, испытание было предложено им еще в детстве – прежде чем они, сделавшись юношами, присоединились к мужчинам-охотникам. Я говорю здесь только о мужчинах, так как практически все, кто «касается драконов» (смысл этих слов станет понятен позже) – мужчины. Однако в ответ на мой вопрос мулинцы в один голос заявляли, что и для женщин никаких запретов нет. Просто испытание не из легких, и немногие женщины рискуют подвергнуться ему. Но мы с Натали не встретили никакого противодействия – только всеобщее любопытство: всем интересно было поглядеть, как же сумеют показать себя ширландки.

Для начала от нас требовалось отправиться с Йейуамой в долгое путешествие. Пункта назначения он не назвал, однако мы знали, что путь лежит на запад, к утесу, с которого падали вниз воды трех рек. По его оценкам, дорога туда и обратно должна была занять больше половины месяца, а между тем отправиться с нами могли только непорочные.

Это означало – оставить на стоянке и Тома и Фаджа Раванго. Последний сказал:

– После этого вы добудете яйца для оба.

По его формулировке трудно было судить, утверждение это или приказ.

– После этого у меня наконец может появиться мысль, как это сделать. Но многое зависит и от того, когда начнется новый сезон откладывания яиц. – Подумав о том, как долго мы не возвращаемся, я добавила: – Не хочешь ли ты вернуться и доложить оба, как продвигаются дела? Должно быть, он будет рад новостям.

– Нет, – отвечал Фадж Раванго. – Я останусь здесь.

(Это решение я списала на нежелание докладывать оба о столь ничтожном прогрессе: пребывание среди соплеменников отца явно не доставляло Раванго никакого удовольствия.)

С Томом все было иначе.

– Вы пойдете от стоянки к стоянке, – сказал он, расспросив Йейуаму о подробностях предстоящего похода. – То есть на произвол судьбы вас не бросят. И все же…

– И все же вам это не нравится, – закончила я.

– Вначале эти дела с колдовством, теперь – испытание… Не ожидал, что вы настолько проникнетесь их обычаями.

Я вовсе ничем не прониклась. Участие в ритуале очищения от колдовских чар было скорее мерой вынужденной, а что до испытания…

– Но ведь и наших докторов не допускают к больным без сертификации, и адвокаты должны сдавать экзамены прежде, чем приступить к практике. Каким бы ни оказалось это испытание, думайте и о нем в том же ключе. Все это – вопрос профессиональной пригодности, и не более того.

– Юридическая практика, – сухо заметил Том, – редко угрожает человеческой жизни. Но в одном вы правы: похоже, без этого не обойтись. Мы можем наблюдать драконов, сколько захотим, но некоторых секретов так и не узнаем, если вы не пройдете через это. Я не пытаюсь вас остановить. Просто жалею, что у нас нет другого пути.

Я, со своей стороны, очень жалела, что он не сможет пойти с нами, однако мне хватило ума промолчать об этом, дабы не причинять ему лишнюю боль. Мы с Натали собрали вещи – совсем немного, так как ни я, ни она не обладали столь сильной шеей, чтобы таскать корзины на налобной обвязке, распрощались с Томом, Фаджем Раванго, Акиниманби, Мекисавой, Апуэсисо и Дабуменом и отправились в глубь болот.

Не стану подробно описывать наше путешествие, дабы поскорей перейти к его завершению. Достаточно будет сказать, что мы, как и предсказывал Том, шли от стоянки к стоянке, встречая по пути и незнакомцев, и бывших членов нашей общины, и подвергаясь множеству расспросов, едва они узнавали, куда нас ведет Йейуама. Вскоре я поняла, что место нашего назначения – ни для кого не секрет, просто говорить о нем без надобности не принято. Встречные, очевидно, представляли себе, что ждет нас с Натали, как минимум в общих чертах, и чаще всего полагали, что наши шансы на успех невелики.

На свете нет лучшего способа укрепить мою решимость сделать что-либо, чем допустить, что у меня ничего не выйдет. Но при виде того, что приготовил нам Йейуама, самоуверенности и твердости духа во мне заметно поубавилось.

* * *

Последняя стоянка осталась позади два дня назад. Отсутствие дорог и троп в джунглях сильно подорвало мою способность ориентироваться, но, оценив пройденное расстояние, мы с Натали смогли догадаться, куда идем. Йейуама вел нас к западной границе Зеленого Ада.

Шум нарастал постепенно, по мере движения вперед, и поначалу был так тих, что я его даже не замечала. Но вскоре непрестанный грохот падающей воды усилился настолько, что не мог не привлечь внимания.

– Должно быть, мы уже близко, – сказала я.

Йейуама ответил мне ослепительной улыбкой. Я приняла ее за знак согласия и поняла свою ошибку только после того, как мы прошли по болоту еще милю. Нет, мы еще не приблизились к цели. Я просто сильно недооценила величие того, что нам предстояло увидеть.

Великий Мулинский Порог…

Как я уже говорила, на западной границе Мулинских болот сливаются воедино воды трех рек – Гирамы, Гаомомо и Хемби. Подобные слияния в мире не редкость. Но здесь, как нигде более, путь мирно текущим рекам преграждает разлом в коренных породах, опустивший мулинские земли почти на сто метров ниже речного русла. Столкнувшись с этой ломаной, неровной преградой, реки разливаются в ширину, вода поднимается и рушится вниз бессчетными стремительными потоками.

Йейуама привел нас к самому краю огромного озера, образовавшегося у подножия этих водопадов, и, благодаря открывшемуся передо мной простору, я могла видеть почти весь Великий Порог без помех. Его мощь чувствовалась даже издали: казалось, неумолкающий грохот падающих струй вот-вот вышибет воздух из легких. Повсюду, куда ни взгляни, сияли радуги солнечного света, преломленного повисшими в воздухе тучами мелких брызг. Я словно прошла сквозь какие-то магические врата и очутилась в волшебной стране, в царстве диких и буйных дивных созданий, чьего могущества и великолепия не в силах постичь ни один смертный.

Мое лицо засияло от восторга, неудержимо рвавшегося наружу. Не в силах устоять перед безумием, охватившим меня при виде этого места, я рассмеялась. Очевидно, все то же творилось и в душе Натали. Йейуама по сравнению с нами оставался предельно серьезен, однако ему-то все это было не внове. И это место явно было для его народа священным.

Не в силах представить себе место, еще меньше похожее на строгие и скромные Дома Собраний, всю жизнь ассоциировавшиеся у меня с религией, я, однако ж, без труда могла понять, отчего это место можно назвать священным: такое потрясающее великолепие невольно наводило на мысли о богах.

Вид самого порога так захватывал дух, что на него невозможно было подолгу смотреть, хотя паводок шел к концу, и вода начала убывать. В поисках более спокойных зрелищ я отметила, что дно озера – это огромная и, судя по всему, довольно глубокая полость, выбитая в скале падающей водой. Отсюда воды трех рек разливались по всей низине, называемой нами Мулином, образуя болота. Рекой или реками все это было уже не назвать: бесчисленное множество проток, то ответвлявшихся одна от другой, то снова сливавшихся воедино, сплеталось в запутанную, точно лабиринт, заросшую джунглями дельту, в которой я и провела последние пять месяцев.

Но для чего же Йейуама привел нас в такую даль?

Грохот воды был так силен, что мне пришлось повысить голос едва ли не до крика:

– Это и есть место испытания? – спросила я, широким жестом указав на окружавшее нас великолепие – порог, озеро и все остальное.

Йейуама вновь ослепительно улыбнулся и поднял руку.

– Вон твое испытание, Регуамин.

Над гребнем Великого Порога там и сям торчали островки, разделявшие поток на множество водопадов. Однако Йейуама указывал не на один из них, а на тот, что находился в самой середине потока.

Остров возвышался над белой грохочущей пеной примерно в двух третях пути от нас к гребню порога. Со всех сторон его окружала несущаяся вниз вода; поток почти отвесно падал на каменный уступ позади острова и разделялся надвое, огибая его с двух сторон по пути вниз. Более тонкие струйки, некоторые из которых в иных частях света вполне могли бы сойти за достойный уважения водопад, пересекали остров и падали вниз с его переднего края, точно нити бриллиантовых ожерелий. Остров был сплошь покрыт густыми зарослями – деревьями, нашедшими опору в камне, лианами, ниспадавшими вниз, точно изящные занавеси…

– Ты должна побывать на этом острове, – сильным, перекрывающим рев воды голосом сказал Йейуама. – Тогда ты будешь готова коснуться драконов.

Неудивительно, что многие мальчишки отказывались от этого испытания, а из женщин подвергнуться ему рисковали лишь единицы! Побывать на этом острове? Но как туда добраться? И, если уж на то пошло, как вернуться назад? Остров возвышался в самой середине потока, вдали от берегов озера. Спуститься с гребня порога на лодке (или в стереотипном бочонке) означало бы только проскочить мимо острова, а если нет – разбиться о него вдребезги. Добираться по озеру вплавь было бы и опасно, и затруднительно: для этого требовалось одолеть сильное встречное течение, а, справившись с этой преградой, еще и взобраться наверх по отвесной скале.

Да, с такими мыслями я и любовалась Великим Мулинским Порогом. Конечно, я сразу же задумалась о том, как достичь цели. Если вы знаете хоть что-то о моей жизни, вас это ничуть не удивит.

Едва удалившись от водопада настолько, чтоб его грохот не приходилось перекрикивать, мы с Натали принялись обсуждать решение проблемы.

– Думаю, все было вот как, – сказала она, иллюстрируя объяснения жестами. – Когда-то там было много подобных выступов – вон там, ниже острова, еще видны их остатки. Со временем течение разрушило нижние, и из примечательных остался только этот.

Геологическая история этого места интересовала меня куда меньше, чем предоставленные ею возможности для навигации.

– Я ведь не ошибусь, предположив, что вон там, позади, могут быть пещеры? Может, все это – своего рода загадка? Есть туннель, обеспечивающий безопасный путь. Кто нашел его, тот и выдержал испытание.

– А кто не нашел, погиб, – сказала Натали (обычный оптимизм явно изменил ей в тот день). – Будь там туннель, это было бы просто прелестно, но отчего-то мне кажется, что такого счастья тебе не видать.

Выбранное ею местоимение от меня не укрылось. Каким-то образом, даже не говоря об этом прямо, мы согласились на том, что пройти испытание попробую я, а не мы обе. Никаких веских причин для этого не было – скорее наоборот: впоследствии многие не преминули указать, что только одну из нас (и вовсе не Натали) ждал дома маленький сын. Но только одна из нас (и тоже вовсе не Натали) была достаточно сумасбродна, чтобы рискнуть.

Хотя, откровенно признаться, я и смотреть на этот остров без ужаса не могла, а уж без ощущения триумфа от его покорения тем более могла бы обойтись.

Пока мы обсуждали проблему по-ширландски, Йейуама успел наловить лягушек и изжарить их на костре. Переходить ради него на мулинский было ни к чему: он ясно дал понять, что с его стороны ни советов, ни подсказок не будет, и прекрасно умел сохранять невозмутимую мину, не выказывая ни тревоги, ни удовлетворения, которые могли бы направить наши мысли в нужную сторону. Мы были полностью предоставлены самим себе.

Наконец наши размышления достигли хоть какой-то почвы, на которой можно было остановиться.

– Интересно, почему именно такое испытание? – спросила я, после чего повторила вопрос по-мулински: уж на него-то Йейуама мог бы ответить.

Но он только покачал головой:

– Ты увидишь сама. Или не увидишь.

Это значило, что ответ могут узнать только те, кто прошел испытание. От досады я скрипнула зубами. Моя решимость добраться до этого острова обрела новую силу.

Еще два дня мы осматривали местность, кружа по берегу озера и приглядываясь к острову с разных сторон. Похоже, удобнее всего было бы подобраться с высоты, спустившись к острову по воде. Не видя, что там, наверху, судить было сложно, но этот путь казался более перспективным, чем любые попытки достичь острова снизу. Но как же тогда возвращаться?

– Будь у нас достаточно длинная веревка… – начала было я, но тут же умолкла и покачала головой. – Нет, веревка такой длины – просто абсурд, и лазать я никогда толком не умела.

Натали собралась было что-то сказать, но, еще не начав, махнула рукой.


Остров среди водопада


– Нет, глупости это, – сказала она в ответ на мой вопросительный взгляд.

– А мне, конечно же, глупостей и в голову никогда не приходило! – рассмеялась я. – Выкладывай, дорогая.

– Шею свернешь, – запротестовала Натали.

– А другие обсуждавшиеся здесь способы не приведут к тому же? Нет уж, коль разожгла мое любопытство, теперь делать нечего. Придется сказать.

Натали вздохнула.

– У нас даже нет подходящего дерева, так что это все равно невозможно. Но я подумала о крыльях. О планере.

Ее навязчивая идея ширландских времен! Непроверенная, хоть и недавно улучшенная тем самым лоппертонским энтузиастом конструкция…

Шанс взлететь…

Я попыталась набросить узду на нос внезапной безумной надежды, пока она не пустилась в галоп и не понеслась прочь. Это было чистой авантюрой. Это было невозможно. Натали была права: у нас не было подходящего дерева.

Однако было кое-что еще.


Глава восемнадцатая

Нам требуется драконья кость – Чертежи в воздухе – Разозленный дракон – Новые откровения – «У нас есть лес»

– Неужели вы не можете сказать, зачем она вам? – спросил Том, пока мы брели через неглубокий ручей. – Хоть намекните!

Я могла бы ответить, что не хочу оскорбить Йейуаму и остальных, и этот ответ был бы по крайней мере правдив. Но главная причина заключалась в другом.

– Если скажу, вы приметесь меня отговаривать.

Выйдя на берег, он остановился и потрясенно уставился на меня.

– Это, по-вашему, должно меня успокоить?

За время, проведенное нами в болотах, он порядком пообносился: его одежда истрепалась и испачкалась так, что не отстирать, волосы топорщились неопрятными вихрами, на подбородке темнела щетина. И я, скорее всего, выглядела ненамного лучше (вот разве что от щетины природа меня уберегла). Пройдись мы в таком виде по фальчестерским улицам, нас приняли бы за помешанных – и, думаю, были бы не так уж далеки от истины. Долгая жизнь в суровых и незнакомых условиях творит с разумом странные вещи. Вы быстро привыкаете не обращать внимания на раздражители, которые в нормальной жизни показались бы невыносимыми, и принимать как должное то, что было бы немыслимым дома.

– Это по крайней мере честно, – ответила я. – Мне не хотелось бы, чтобы после вы упрекали меня в том, что я скрыла от вас больше, чем нужно.

Первая реакция Тома оказалась совершенно неразборчивой. Затем он сказал:

– Я уже не раз задавался вопросом, зачем вам могла потребоваться драконья кость – драконья кость! – когда мы находимся среди тех, для кого драконы есть нечто священное. Явно не затем, чтобы произвести на них впечатление: это не сопряжено с такими опасностями, на какие вы намекаете. Тогда зачем же? Все остальное, что мне приходит в голову, выглядит еще хуже.

Конечно, крылья Натали ему в голову прийти не могли: я была вполне уверена, что он и представления не имеет об ее интересе к данной теме. Мне захотелось спросить, что же приходило ему в голову, но я решила, что это только еще сильнее расстроит его. Вместо этого я прибегла к единственному оставшемуся средству – к простым уговорам.

– Прошу вас, Том. Если мы хотим продолжать исследования и выполнить то, что обещали оба, я должна сделать это. А с вашей помощью мне будет намного легче.

Он раздраженно вздохнул, но ответил:

– Я ведь с вами, не так ли?

– Да, – согласилась я. – За что я вам очень благодарна.

К этому времени нас нагнали остальные – Натали с Йейуамой, Мекисава и Фадж Раванго. Остальные члены общины тоже были недалеко, но мы вшестером уклонились в сторону, чтобы забрать кое-что, брошенное в самом начале нашего пребывания в Зеленом Аду.

Наш ящик оказался на месте – там, где и был закопан. Дерево во влажной земле успело подгнить, ткань, которой мы обернули кости, наполовину съели насекомые, но сами кости пребывали в полной сохранности.

– Разрешено ли нам воспользоваться этим? – спросила я Йейуаму, показав ему одну из плечевых костей.

Едва взглянув на кость, он сдвинул брови.

– Кто убил этого дракона?

– Охотник, – ответила я. – Но не такой, как твои братья-охотники. Он убивает зверей только ради удовольствия, доказывая, что он сильнее, и оставляет себе трофеи, чтобы доказать свою силу другим охотникам.

Йейуама указал на кость и поднял на меня вопросительный взгляд. Я покачала головой.

– Нет, он не знает, что это у нас. А если узнает, попытается отнять. Мы сохранили эти кости, чтобы лучше постичь драконов.

Цель нашего появления на болотах Йейуаме объяснила Акиниманби. В ее пересказе мы выглядели скорее жрецами, чем учеными, однако это было не так уж неуместно и, во всяком случае, послужило нам на пользу.

– Драконьи кости рассыпаются в прах, – сказал Йейуама, пряча за внешне спокойным тоном нечто, оставшееся для меня непонятным. – Отчего эта еще цела?

Такой информацией с кем попало делиться не следовало, но ему я могла рассказать правду без опасений. Нет, не потому, что он жил далеко от Выштраны и никогда не смог бы причинить зла обитавшим там драконам, и не потому, что не сумел бы повторить наш результат за отсутствием необходимых химикалий и оборудования – все это соответствовало действительности, но к делу отношения не имело. Йейуама был непорочным: он никогда не убил бы ни одного дракона ради его костей и не согласился бы помогать в этом другим.

Поэтому я рассказала ему обо всем – насколько позволило знание языка. И о траурном поведении выштранских горных змеев, и об экспериментах Росси, и о попытках Фредерика Кембла синтезировать замену драконьей кости, в чем ему очень могли бы помочь опыты Тома с костями степного змея. Йейуама слушал молча, а выслушав все до конца, вздохнул и указал на кости.

– Тебе не следовало делать этого прежде, чем побываешь на острове. Но можешь воспользоваться ими.

Тут я задумалась. Нет ли у мулинцев обычая хоронить своих драконов? Может, это и значит «касаться драконов»? Что ж, это мне вскоре предстояло выяснить – если, конечно, я не сверну себе шею.

Натали, закусив губу, принялась перебирать кости.

– Мистер Гарселл уверяет, что кривая поверхность лучше плоской, и все же хотелось бы, чтоб некоторые были попрямее. Хотя ребра пойдут на центр каркаса, а хорды можно сделать из…

Натали умолкла, чертя пальцем в воздухе. Но Том всегда отличался прекрасным пространственным воображением. Сощурившись, он проследил за ее пальцем и прежде, чем я успела отвлечь его, с отвисшей от изумления челюстью повернулся ко мне.

– Вы… Изабелла, прошу вас, скажите, что она не задумала соорудить что-то вроде крыла!

Под его взглядом я несколько раз открыла и снова закрыла рот, и, наконец, беспомощно сказала:

– Что вам больше нравится – правда или утешительная ложь?

– Да что вы, во имя господа, затеваете? – требовательно спросил он. Разговор шел по-ширландски, и трое эриган с интересом взирали на нас, несомненно, раздумывая, о чем это мы говорим. – Уж не понадобилось ли вам летать среди драконов, чтоб доказать свое право изучать их? Но мулинские болотные змеи не умеют летать!

– Однако способны планировать, и я собираюсь сделать то же. Да, решение не из стандартных… но, Том, я полагаю, это сработает.

Том крепко зажмурил глаза и стиснул поднятые к груди кулаки, словно, сосредоточившись изо всех сил, сумел бы сделать так, чтобы этого разговора не было. Затем он открыл глаза, устремил взгляд на Йейуаму и заговорил по-мулински:

– Я понимаю, что не «непорочен». Но прошу, ради бо… ради всех духов, каких бы ты ни почитал, позволь мне помочь им во всем этом. Если она пострадает, я никогда себе этого не прощу.

Его забота тронула меня до глубины души – тем более что он ни словом не обмолвился о последствиях, которые, по всей вероятности, могла бы повлечь для него моя гибель. Некогда Джейкоб говорил, что во всем, что может случиться со мной в Выштране, обвинят его; подозреваю, теперь в глазах общества место «мужчины, ответственного за мое благополучие» занял Том.

– Он умеет лечить раны, – сказала я Йейуаме. – Конечно, я надеюсь, что в этом умении надобности не будет, но если вдруг…

Йейуама устало вздохнул, покорившись судьбе.

– Если я не соглашусь, он, видимо, пойдет за нами и без моего позволения.

Этого Том отрицать не стал.

– Хорошо, Регуамин. Твои братья и сестра могут помочь тебе. Но им нельзя идти на остров с тобой.

(В то время меня очень удивило, что Йейуама согласился позволить остальным участвовать в этом предприятии. Теперь, в ретроспективе, я думаю, что мой способ решения поставленной задачи ошарашил не только Тома, и Йейуама не хотел оказаться – пусть даже косвенно – виновным в моей смерти. Впрочем, все это – только мои предположения.)

Мы обернули тканью отобранные Натали кости и отнесли их на стоянку, однако задерживаться у наших хозяев надолго не собирались. Поскольку мне предстояло подняться на гребень Великого Порога, да еще нести на себе громоздкое снаряжение, легче всего было отправиться в путь не через болото, а вдоль его верхней границы. Но некоторое время нам было по пути с прочими членами общины, менявшими место стоянки.

Как всегда в это время года, община вновь разрослась, и все мулинцы громко пели на ходу. Натали пела с ними и прежде, но теперь к общему хору присоединился и Том. Голос его был груб, но звучал довольно мелодично.

– И тебе следует спеть, – подсказал мне Йейуама. Вскоре после ухода со стоянки ему предстояло отделиться от всех и пойти своим путем – ждать меня у подножья Великого Порога.

– О, нет, – поспешно возразила я. – Лягушки – и те музыкальнее.

Похоже, мой протест привел его в недоумение.

– И что из этого? Главное – гармония.

Использованное им слово, «эвеле», в мулинском имеет то же двойное значение, что и в переводе на ширландский, и означает не только слаженность звуков, но и согласие между людьми. Судя по тому, как он употребил его, имелось в виду второе – точнее, он хотел сказать, что второе порождает первое. И все же…

– Я буду очень стесняться.

Но об отказе Йейуама и слышать не хотел. Оставалось одно – петь. И я запела. Услышав это, Натали ободряюще хлопнула меня по плечу, а Том изо всех сил постарался не зажмуриться, но мулинцы дружно заулыбались: несмотря на все неблагозвучие моего пения, теперь я была гармонична.

Увы, гармонии нашей не суждено было длиться долго. Вскоре ее нарушил яростный кашляющий рев, раздавшийся в некотором отдалении впереди.

Пение тут же стихло. Охотники, не обремененные почти ничем, кроме своих сетей и копий, побросали все лишнее и растворились в окрестных кустах. Матери и старики подтолкнули к зарослям детей; секунда, другая – и все они тоже совершенно скрылись из виду. Даже прожив среди мулинцев столько времени, я не смогла не поразиться быстроте их исчезновения.

Йейуама, шедший рядом со мной, на миг замер, и, что-то решив про себя, взглянул мне в глаза.

– Дракон, – сказал он, и я согласно кивнула. – Зол. Идем.

Очевидно, последнее касалось не одной меня, а всех троих – троих, так как Фадж Раванго ушел с охотниками. Том шагнул вперед, но Натали отрицательно покачала головой и придержала узел с костями, висевший у него за спиной.

– Оставьте мне. Я их спрячу.

Шагая за Йейуамой и Томом, я с тревогой подумала, уж не в этих ли костях причина драконьей злости. Горных змеев в Выштране разозлили убийства и похищения тел их собратьев; здесь мы ничего подобного не наблюдали, но, как известно, отсутствие свидетельств еще не есть свидетельство отсутствия. Мулинские драконы и в самой благоприятной обстановке были существами замкнутыми и недружелюбными, но в ярости я их еще не видела. Быть может, это мы разозлили его, сами того не желая?

Ответ в виде человеческих криков и ругани не заставил себя ждать.

Кричали не по-мулински. Время от времени мне удавалось различить отдельные йембийские слова, но понятнее всего для меня оказалась адская смесь тьессинского с айвершским. Этого голоса я не слышала уже многие месяцы, однако узнать говорящего по языку его ругани было нетрудно.

На болота в поисках новой, более интересной дичи явился мсье Велюа.

Тихим, встревоженным шепотом я объяснила это Йейуаме.

– Мы не позволим ему убить дракона, – твердо ответил он, не распространяясь о том, какими средствами мулинцы могут помешать Велюа. Конечно, сам Йейуама, как непорочный, не запятнал бы себя убийством, но об охотниках сказать того же было нельзя.

Я ожидала услышать крики еще издали: в конце концов, охотники опережали нас и уже должны были быть на месте. К тому же я ожидала, что рев дракона вот-вот стихнет, ведь Велюа, несомненно, был вооружен прекрасной винтовкой и почитал делом чести расправляться с добычей первым же выстрелом. Но время шло, а все оставалось по-прежнему, и вскоре, подкравшись к месту событий вслед за Йейуамой, я увидела, что происходит.

Пять или шесть охотников-йембе окружили дракона с копьями наготове – это были всего лишь копья, а не винтовки, и предназначались они только для того, чтоб удержать добычу на месте. Еще трое, подступив ближе, изо всех сил тянули в стороны веревки, которыми были захлестнуты лапы болотного змея. Сам Велюа осторожно подбирался к дракону спереди. Нос и рот его, как и у всех остальных, были прикрыты платком, а глаза защищены от ядовитых паров очками-«консервами». Шагнув вперед, он примерился, накинул на морду дракона лассо, которое держал в руках, и рывком затянул петлю.

– Господи всемогущий, – прошептала я, глядя на это во все глаза. – Они не хотят убивать дракона. Они хотят его изловить!

Да, Велюа уже удавалось это, и он говорил, что хочет попробовать снова. Вот только на сей раз болотный змей был отнюдь не карликом – великолепный зверь, один из самых крупных, каких мне доводилось наблюдать. Его пытались удержать вчетвером, но он еще сопротивлялся. Трудно было представить, что Велюа сумеет протащить его таким манером хоть десять футов, не говоря уж о том, чтобы поместить в клетку.

Но он, как выяснилось, и не собирался этого делать. Передав лассо одному из помощников, Велюа достал лук. Стрела, наложенная на тетиву, была слишком легка и никак не могла бы убить животное, но перед тем, как выстрелить, он обмакнул наконечник в маленький глиняный горшочек – по-видимому, содержащий некий яд, который должен был ослабить дракона и облегчить его транспортировку.

Но шанса испытать свое снадобье Велюа не представилось. Увидев отравленную стрелу, Йейуама, вприщур наблюдавший за происходящим, поднес ладони к губам и издал звук, похожий на птичий крик. Похожий, но не в точности – очевидно, это был сигнал, которого и ждали наши охотники.

Я могла бы поклясться на Священном писании, что ни единого мулинца вблизи от места схватки не было, но по сигналу Йейуамы с деревьев, опутав охотников, упало полдюжины сетей, а несколько копий с глухим стуком вонзились в землю у самых ног йембе, заставив их отпрянуть назад. Веревки, удерживавшие дракона, выскользнули из рук, и зверь завертелся волчком, сбивая людей с ног сильным мускулистым хвостом.

На поляне воцарился хаос. Хоть и стреноженный, болотный змей был полон решимости сокрушить своих мучителей, но йембе подняли ему навстречу копья. Почувствовав уколы, зверь передумал и решил бежать. Йембе против этого явно не возражали, но Велюа, видя, что дракон ускользает, вскинул винтовку.

– Нет!!!

Крик был моим собственным, но я осознала это только после того, как бросилась вперед. Делать было нечего, пришлось продолжать.

– Не стрелять, сэр! – скомандовала я, споткнувшись на истоптанной земле и закашлявшись от едкого зловония в воздухе.

Один из йембе перехватил и удержал меня, но мой крик отвлек Велюа от дракона. Развернувшись, он направил ствол в мою сторону, но, разглядев меня как следует, вздрогнул от неожиданности.

– Так-так, – сказал он, сдернув с лица платок. – Миссис Кэмхерст, если не ошибаюсь. Боже правый, выходит, вы еще живы!

– Я и не знала, что на этот счет есть сомнения, – ответила я, безуспешно пытаясь высвободиться из рук схватившего меня йембе. – Будьте любезны, велите этому человеку отпустить меня.

– Кто я такой, чтоб отдавать приказы сыну короля, миссис Кэмхерст? – с неприятной ухмылкой возразил Велюа.

Озадаченная, я повернула голову и подняла взгляд. Державший меня освободил одну руку и открыл лицо. Да, это был он – Оквеме н’Кпама Валейим.

– Так это ваша затея? – спросила я. – Или же Велюа? В последнее верится с трудом: он наверняка предпочел бы убить зверя, а не ловить его.

Оквеме ответил мне той же неприятной ухмылкой, что и Велюа. Неужели когда-то я могла счесть его дружелюбным и, более того, симпатичным?

– Мы здесь по повелению моего царственного отца. И он не обрадуется, услышав о вашем вмешательстве.

– Она не одна, – сказал Велюа, вешая винтовку на плечо. – Сети, копья – без этих болотных крыс тут не обошлось. Эй, выходите! – крикнул он, вглядываясь в заросли. – Мы знаем, вы здесь!

Тома упрашивать не пришлось – напротив, подозреваю, до этого только Йейуама и удерживал его на месте. Сам Йейуама вышел следом за ним, держась на шаг позади. Кто-то другой мог бы счесть его неторопливый шаг безмятежным, но, на мой взгляд, мулинец был охвачен холодной, спокойной яростью. Мулинские охотники не спешили покидать укрытия, чему я немало обрадовалась.

За месяцы, проведенные на болотах, мой взгляд привык к сложению и росту мулинцев, в сравнении с которыми Том, человек в лучшем случае среднего роста, выглядел настоящим гигантом. Рядом с Оквеме и Велюа невысокий Йейуама казался едва ли не ребенком, однако в его взгляде, устремленном на незваных гостей, не было ничего детского.

– Вам здесь не место.

– Говори по-йембийски! – зарычал в ответ Оквеме.

Но Йейуама лишь приподнял брови.

– Он не знает вашего языка, – сказала я, вспомнив, как осваивала мулинский. – Из сказанного вами может понимать только отдельные слова, как и вы из сказанного им – не более того.

– Тогда переводи ты, – велел Оквеме.

Подчиняться его распоряжениям очень не хотелось, однако без переводчика было не обойтись.

– Вначале уберите руки.

Полоснув меня злобным взглядом, Оквеме разжал пальцы. Я объяснила свою роль Йейуаме, а затем перевела на йембийский его фразу и последовавшее за ней дополнение:

– Вы хотели причинить вред дракону. Он милосерден и потому отпускает вас, но больше не возвращайтесь.

(На самом деле сказано было: «вы глупы, и потому он отпускает вас», – но я предпочла смягчить формулировку: из головы никак не шел древний обычай казнить гонца, принесшего дурную весть.)

– Вред? – со смехом воскликнул Велюа. – Вот так номер! А скольким драконам вы, миссис Кэмхерст, причинили вред ради своих исследований? Или до сих пор оставляете мясницкую работу другим?

– Я могу изучать драконов только путем наблюдений, и так и делаю, – ответила я.

Йейуама взглянул на Тома, ожидая перевода, но Том замер в напряжении, глядя на меня. Скрипнув зубами, я перевела ему то, что сказал Велюа.

Видя мое беспокойство, Велюа поспешил обратить его в свою пользу.

– Вам уже удалось стащить их яйца? Яйца! – повторил он, повернувшись к Йейуаме и убедившись, что тот отметил это слово. – Расскажите своему другу о собственных приказах – о том, что оба послал вас сюда за тем, что еще дороже живого дракона. Посмотрим, как ему это понравится.

Крыть было нечем. Врать я никогда не умела, и придумать, что сказать Йейуаме, так сразу не могла – впрочем, даже промедление выдало бы меня с головой. В отчаянье я взглянула на Тома. Тот открыл рот – вероятно, собираясь соврать за меня.

«Нет», – твердо решила я. Может, я, явившись сюда по приказу оба и ради собственной выгоды, была ничем не лучше этих двоих, но усугублять дело попытками что-либо скрыть не желала. Все это было злом, причем не в сверхъестественном, а в самом обыденном смысле. И зло следовало исправить при помощи правды.

Я перевела слова Велюа со всей возможной точностью и добавила:

– Это правда. Правитель Байембе послал меня сюда, чтобы добыть драконьи яйца, хоть я и не сделала этого. Если эти люди не пристрелят нас, я объясню остальное позже, но прежде всего должна извиниться перед тобой. Я дала обещание оба, не ведая, что творю, не узнав для начала, каковы могут быть последствия. Прости меня. И за это, и за то, что не сказала об этом раньше.

Йейуама слушал, не сводя с меня немигающего взгляда и никак не реагируя на мои слова. Когда я закончила, он немного помолчал. Нервы мои напряглись до предела. Затем он сказал:

– Тебе предстоит испытание. После этого – будет видно.

Что это могло значить? Еще один колдовской ритуал?

– Что он сказал? – прервал мои размышления Оквеме.

Я перевела и ответ Йейуамы, и то, что последовало за ним:

– Вы шумны, – под этим, скорее, имелось в виду нечто вроде «деструктивны», – невежественны и не желаете учиться. Вы должны уйти. Сейчас же.

– Как же он собирается заставить нас уйти? – фыркнул Велюа. – У нас есть винтовки.

– А у нас есть отравленные копья, – ответил через меня Йейуама. – У нас есть сети и ловушки. У нас есть лес. Вы – селяне. Наш дом поглотит вас. Уходите.

Услышав мой перевод, охотники-йембе заметно встревожились. Они действительно были «селянами», чужими в этих местах, и все это время старались разглядеть мулинцев, но, даже зная, что те рядом, не смогли увидеть ни одного.

Угроза не отличалась убедительностью. Велюа с Оквеме легко могли убить Йейуаму, однако мулинцы могли перебить чужаков всех до одного. Но тогда оба мог послать в джунгли отряд побольше – на сей раз для охоты не на драконов, а на людей. А как бы хорошо ни знали мулинцы Зеленый Ад, основой их безопасности служило то, что до них и их болот никому не было дела. Появись у оба веская причина заняться ими всерьез – и им не устоять.

Но до этого было еще далеко, а вот до назревавшей стычки – рукой подать, и я прекрасно видела, что помощники Велюа с Оквеме отнюдь не горят желанием рисковать жизнями в бою против незримых лесных демонов.

– Рекомендую последовать его совету, – сказала я. – Защищая то, что почитают священным, мулинцы не знают пощады. И, пожалуйста, передайте оба, что вскоре я смогу вернуться с очень полезными сведениями, но ему придется еще немного потерпеть.

Сведения, конечно, не то же самое, что яйца, а «полезные» вовсе не означало «обнадеживающие», но я надеялась выиграть таким образом еще немного времени.

– Что ж, будь по-вашему, – сказал Велюа, бросив короткий взгляд на Оквеме, прежде чем принц успел раскрыть рот.

– Не рекомендую повторять попытку в другом месте, – заговорил Том, хранивший молчание с самого начала переговоров. – Завтра к этому же времени о вашей охотничьей партии будет знать все болото, и я не думаю, что во второй раз они окажутся столь же великодушны.

Речь шла о говорящих барабанах. Конечно, мулинцы не представляли собою единого государства, но в подобных случаях вполне могли – и не преминули бы – объединить силы.

Не знаю, удалось ли Тому убедить Велюа с Оквеме, но остальных йембе его слова заставили призадуматься. Теперь, вознамерься их предводители вернуться, дело могло бы дойти до мятежа.

В конце концов они почли за лучшее уйти. Проводив их взглядом, я облегченно вздохнула. Но облегчение было недолгим: чем-то еще кончится разговор с Йейуамой о моих вынужденных откровениях? Возвращаться к этой теме совершенно не хотелось, но от промедления все могло стать только хуже.

Однако, стоило мне продолжить объяснения, он оборвал меня, повторив то же, что и прежде:

– Тебе предстоит испытание, Регуамин. После этого – будет видно.

Зловещие слова… Но делать было нечего. Оставалось одно: смириться и ждать.


Глава девятнадцатая

На просторе – Строим планер – Вилочки – Через реку – Снова спуск по веревке – Остров среди водопада – Движение в воде – Пчелы – Странно ровные камни – Великий прыжок

Учитывая все опасности, коим я подвергалась за свою недолгую жизнь – смертельную болезнь, нападения диких зверей, похищение и прочие угрозы со стороны людей, – вы вряд ли подумаете, что выход из джунглей на простор саванны может меня напугать. Тем не менее так оно и вышло.

Крестьяне, живущие близ границ Мулина, боятся джунглей, и, оказавшись в Зеленом Аду, я в полной мере смогла ощутить вкус их страха. Но оборотная сторона медали, о коей я еще не рассказывала, состоит в том, что и мулинцы боятся пространств за пределами джунглей. Нет, до того, что наши врачи именуют термином «агорафобия» – то есть до панического страха перед открытой местностью и толпами людей, – дело не доходит, но тем, кто прожил всю жизнь в тесных объятиях болот, саванна в сравнении с ними кажется иссохшей пустыней, в которой нигде не найти укрытия. Вы беззащитны: палящее солнце не знает жалости, оазисы тени под редкими деревцами крайне невелики, а главное – все живое вокруг может вас видеть!

Будучи не мулинкой, а только гостьей Зеленого Ада, я реагировала на все это не так остро, как они, но понимала их ощущения в достаточной мере. За месяцы, проведенные среди болот, я привыкла, что открытое пространство вокруг простирается не далее локтя, и теперь чувствовала себя так, будто сижу на узком шатком насесте и в любой миг могу рухнуть с него вниз, в пустоту.

Ощущение это еще усиливалось оттого, что после недолгого пребывания под открытым небом мне действительно предстояло рухнуть (или, оправдав кое-чьи надежды, безмятежно спланировать) назад, в уютную тесноту болот. Нет, не то чтобы мне так уж не терпелось вернуться в Зеленый Ад, но в тот момент он казался знакомым и привычным, а кроме того, я надеялась, что там меня ждут великие открытия.

Расставшись с нашими хозяевами-мулинцами, мы с Томом, Натали и Фаджем Раванго двинулись к началу разлома, породившего Великий Порог. Путь через дебри был нелегок, но выйти на более ровную местность означало бы оказаться слишком близко от деревень и тех, кто оборонял реки, сдерживая наступление иквунде, а нам очень не хотелось попадаться им на глаза и отвечать на их вопросы. Без приключений добравшись до берега Хемби, мы остановились и начали под руководством Натали сооружать крылья.

Конечно, я не смогла бы летать на них с быстротой и маневренностью, присущей большинству разновидностей драконов: не обладая достаточной для таких вещей силой грудной мускулатуры, я в лучшем случае могла бы только планировать, парить в воздушных потоках. Но даже этого было бы достаточно, чтоб мои детские мечты сбылись, и я ревностно взялась за работу.

В центре каркаса располагалась овальная рама, связанная из ребер и легко разбиравшаяся для удобства переноски. В стороны от нее отходили две бедренные кости, служившие передними кромками крыльев, а плоскости были сделаны из холста, натянутого на огромные веера из костей предплечий и пальцев. Пока я пропитывала холст соком каучуконоса, делая его непроницаемым для воздуха, Том помогал Натали связывать каркас кишками и бечевой.

Мне предстояло висеть ногами вниз в центре всего этого сооружения, чуть позади бедренных костей, держась за специально для этого предусмотренную поперечину. На поперечину Натали собиралась пустить малоберцовую кость, но еще в саванне я, охваченная ностальгическими воспоминаниями о детстве, настояла, чтобы среди прочих костей мы сохранили и вилочку, и теперь мне показалось, что она подойдет сюда как нельзя лучше. (Так и вышло. А еще я, признаться, надеялась, что она принесет мне удачу. Если уж вилочки участвуют в процессе полета, а я собиралась лететь… Конечно, подобная взаимосвязь неуместна, поскольку в нашей конструкции вилочка совершенно не выполняла своих анатомических функций, но, когда собираешься прыгать со скалы, подобные мелкие суеверия отчего-то становятся необычайно важными.)

Изучению механики полета мы с Томом посвятили столько времени, что инструкций для управления планером мне не требовалось. Перенося вес направо или налево, можно было менять курс, а смещаясь вперед или назад – направлять полет вниз или вверх. Но – не более: управляемость подобной конструкции предельно ограничена, о чем поклонники более современных конструкций, несомненно, кричат в данный момент над книгой во весь голос. Инструкций мне, может, и не требовалось, но предпринимать такое рискованное путешествие, не имея практики – чистое самоубийство. Однако в те времена искусство летать еще не вышло из колыбели, и до трагических инцидентов (вроде того, в котором три года спустя погиб мистер Гарселл, лоппертонский друг Натали), которые могли бы внушить мне должный страх, было еще далеко. Посему страха во мне оказалось довольно, чтобы повергнуть меня в ужас, но далеко не достаточно, чтобы заставить отступить.

Пока мы работали, Фадж Раванго ушел на разведку и вскоре вернулся с добрыми вестями.

– Если переправиться через Хемби, – сказал он, – и подойти к водопаду по отмели между нею и Гаомомо, думаю, окажешься почти над самым островом.

– Просто идеально, – ответила я. – Я бы предпочла парить над водопадом как можно меньше: воздушные потоки над ним, скорее всего, непредсказуемы.

(В те дни мы имели некое общее представление о влиянии воздушных потоков на полет, но экспериментов с чем-либо сложнее воздушного змея еще никто не проводил. Вот если бы… но что толку критиковать собственные действия задним числом, после стольких лет?)

Для переправы через Хемби мне требовалось хоть какое-нибудь судно. В связи с этим Фадж Раванго отправился на поиски, а пока его не было, мы с Томом и Натали устроили последнее совещание.

– Примерно в миле позади есть подходящий наблюдательный пункт, – сказал Том. – Мы будем смотреть оттуда. Хотя, говоря откровенно, будем или не будем – разницы никакой.

Благородный джентльмен ни за что не показал бы своей тревоги при мысли о том, что мне предстоит, и я была рада, что Томас Уикер не из благородных: теперь и мне можно было не так стесняться стаи искровичков, пляшущих в животе.

– Разница есть. Если я буду знать, что вы со мной, мне будет намного легче, – возразила я, пожимая его руку.

Натали обняла меня на прощание. Сооружая планер, она держалась предельно деловито и сосредоточенно, но теперь с работой было покончено, и ничто не могло отвлечь ее от сложившегося положения.


«Фуркула»


– Я думаю, конструкция надежна, – сказала она, уткнувшись носом мне в плечо. – Но если нет…

– Я в ней вполне уверена, – твердо заявила я. – Но мы кое о чем забыли: нужно же дать моему экипажу имя! Как его назовем?

Стоило мне заговорить об этом, и в голове тут же возникла дюжина вариантов. Сына я назвала в честь его отца, но назвать их общим именем планер – это, пожалуй, было бы слишком. Что же выбрать? «Изумрудик», в честь моего любимого трофея-искровичка? «Анкумата» в попытке польстить оба, или, наоборот, «Лорд Хилфорд»? Или «Драконианин», в честь этого древнего народа?

Вдруг Том издал такой звук, какого я никогда от него не слышала: точнее всего будет сказать, что он забулькал, будто от смеха едва не подавился собственным языком.

– «Фуркула»[9], – предложил он.

За постройкой планера я поведала товарищам о своей детской попытке анатомировать голубя, чтобы понять назначение вилочки.

– Да, – признала я. – Вилочка жизненно важна для полета. А если сломается… что ж, значит, мое желание исполнится. Нарекаю его «Фуркулой»!

* * *

Итак, в маленькой лодке, с разъятой надвое чудесной «Фуркулой» на коленях, я поплыла через Хемби близ байембийских границ, дабы броситься вниз с вершины водопада.

Фадж Раванго, сидевший на веслах, всю дорогу не сводил с меня немигающего взгляда.

– В чем дело? – спросила я, чувствуя, что больше не в силах выносить тишину.

Ответил он далеко не сразу. Молчание затянулось настолько, что я решила, будто вопрос мой так и останется без ответа, но, наконец, он сказал:

– Зачем этот риск? Яйца можно было раздобыть куда проще.

– Возможно, – поразмыслив, откликнулась я. – Мы еще ничего не узнали о размножении драконов: когда это происходит, где они откладывают яйца, и даже как отличить самку болотного змея от самца. Пришлось бы продолжать исследования. Это могло возмутить мулинцев. Возможно, дело дошло бы и до насилия – чего мне бы совершенно не хотелось. И даже после этого еще многое осталось бы неузнанным. Не все из этого прямо относится к натуральной истории – вот, например, воздушные мосты. Непосредственно драконов не касаются – скорее являются способом сосуществования с ними, однако и это знание мне интересно. Как и знания о жречестве, или как лучше назвать тот класс, к которому принадлежит Йейуама. Одним словом, я полагаю, что, преодолев эти трудности, получу взамен более, чем достаточно.

Фадж Раванго мерно греб, не сводя с меня взгляда.

– Все это – не ради них.

Речь шла о мулинцах. Говоря со всей откровенностью, смысл его слов я поняла не сразу. Годы спустя, после того, как до родины начали доходить россказни о моих подвигах на борту «Василиска», а шум вокруг моих эриганских деяний поутих, в Ширландии нашлись те, кто принялся романтизировать меня, как некую заступницу мулинцев, благородно помогающую им, ничего не желая взамен. Все это ложь от начала до конца, и я даже не знаю, как к ней относиться – как к грубой лести в мой адрес, или как к оскорблению и для меня, и для мулинцев. Нетрудно вообразить, будто в своих исследованиях я пошла по этому пути из уважения к нашим хозяевам и их традициям, и это правда, однако отнести это к своим заслугам я не могу. На самом деле я думала только о том, как достичь наилучшего результата при минимуме хлопот, все остальное – простые совпадения. Прыжок с водопада, согласно моим расчетам, создал бы меньше хлопот, чем способы, используемые Велюа, – вот и все благородство, на какое я вправе претендовать.

Мы почти добрались до дальнего берега Хемби. О мулинцах я даже не вспоминала (по крайней мере, в таком ключе), но слова Фаджа Раванго напомнили мне один выштранский разговор многолетней давности – о том, есть ли толк от нашей экспедиции друштаневцам. Да, на сей раз мы показали себя лучше: не задирали нос перед окружающими, но помогали им в повседневных заботах и платили за гостеприимство всем, чем могли. Однако мы могли бы сделать и больше…

Момент для подобных раздумий был неудачным: сейчас мне следовало полностью сосредоточиться на том, чтобы остаться в живых.

– Надеюсь, я хотя бы ничем не повредила нашим хозяевам, – сказала я вслух. – Но если ты знаешь, как я могла бы принести им большую пользу…

Нос лодки заскрежетал о берег. Фадж Раванго не отвечал. Пожалуй, этот вопрос следовало задавать не ему – ведь я спрашивала о мулинцах, а те, хоть и были народом его отца, не были для него своими. Кроме того, главным было даже не добиться выгоды от обмена чего-то конкретного на то, что я уже получила и еще получу в будущем. Главное – я задумалась обо всем этом.

Но размышлять над этим вопросом немедля я не собиралась: впереди были куда более опасные заботы. Опершись на борт лодки и ступив ногой на берег, я окинула взглядом длинную неглубокую долину, где сходились вместе три реки: не идет ли к нашему берегу отряд иквунде?

Но никаких иквунде в пределах видимости не было. Воды в этих местах были слишком коварны и неудобны для переправы, а русла рек приближались друг к другу настолько, что растянутая поперек реки колонна оказалась бы крайне уязвимой для возможного неприятеля. Но, подумав обо всем этом, я вспомнила, что еще в Атуйеме слышала от Натали.

Королевские инженеры планировали постройку плотины где-то на западе.

К тому времени я знала географию Байембе довольно сносно. Более чем достаточно, чтобы понимать: подходящее для большой плотины место на всю страну имелось только одно, и находилось оно здесь, в западных областях, на границе с Эреммо.

Эта мысль заставила меня замереть на месте, стоя одной ногой в лодке, а другой – на берегу. Они могли бы попытаться запрудить Хемби, но в таком случае просто перенаправили бы ее в русла протекавших неподалеку Гаомомо и Гирамы, что не принесло бы никому ни малейшей выгоды.

А вот если здесь, в этой долине, перегородить плотиной все три реки…

Фадж Раванго что-то сказал, но я не расслышала его слова. Обшаривая взглядом местность, я от души жалела, что при мне нет ни составленной инженерами топографической карты, ни Натали, которая могла бы ответить на пару вопросов. Можно ли запрудить все три реки разом? И если да, к чему это приведет?

Очевидно, после этого вся долина превратилась бы в огромное, но мелкое озеро. И переправиться через него иквунде будет еще труднее, чем через три реки: для этого потребуется, как минимум, целая флотилия лодок. Мало этого: если вода разольется достаточно широко, они будут вынуждены отступить на западные холмы, что создаст им дополнительные трудности. Будучи построена (что, учитывая регулярные набеги иквунде, легче сказать, чем сделать), такая плотина значительно облегчила бы оборону границы на этом направлении. Не упоминала ли об этом Галинке, пока мы с ней были в агбане? А установленные на плотине водяные турбины, вызвавшие такой восторг у Натали, могли бы обеспечить энергией множество промышленных предприятий, что, несомненно, принесло бы немалую пользу нашей экономике.

Но что тогда случится с болотами внизу?

Я повернулась, едва не споткнувшись от того, что лодка закачалась под ногой, и посмотрела в сторону Великого Порога. Конечно, я не инженер, и некоторые из пришедших мне на ум соображений были абсолютно неверны. (Например, плотина вовсе не лишила бы Зеленый Ад воды: полностью перекрыть течение рек просто невозможно.) Но в основном я не ошиблась: плотина стала бы преградой на пути рек, что, в свою очередь, повлекло бы за собой множество непредсказуемых последствий – и для животного мира джунглей, и для мулинцев.

Фадж Раванго поднялся и коснулся моего плеча.

– Все в порядке? – с неуклюжей заботой спросил он. – Если не хочешь делать этого… уверен, есть и другой путь.

Он решил, что меня парализовал страх перед грядущим испытанием.

– Нет, дело не в этом. И… спасибо за заботу, – с запозданием добавила я, спускаясь на берег и наклоняясь за разобранной «Фуркулой». Ее половинки были так легки, что каждую можно было без труда поднять и унести одной рукой. – Только, пожалуйста, окажи мне любезность. Спроси Натали: не говорили ли Королевские инженеры, что плотину задумано строить здесь?

Поведали они ей об этом или нет, я была уверена, что не ошиблась. Тем более что и лорд Хилфорд упоминал о нападении на Королевских инженеров в этом районе. Вдобавок именно это мог иметь в виду и сэр Адам, за ужином в Пойнт-Мириам обмолвившийся, что Зеленый Ад не будет защищать Байембе вечно. О, уж он-то знал, к чему приведет это строительство – в этом можно было не сомневаться! Он загодя счел «дикую глушь» Зеленого Ада незначительной потерей на пути к главной цели! При этой мысли меня охватила жгучая ярость.

По-видимому, Фадж Раванго и слыхом не слыхал об этих планах. Он озадаченно сдвинул брови, однако кивнул и подал мне небольшой непромокаемый узел, который я привязала за спиной. Внутри лежали блокнот и карандаши, бутылка воды и несколько полосок вяленого мяса, моток веревки, перочинный нож и бинты, чтобы перевязать суставы, которые я могла растянуть по пути вниз, и еще кое-какие мелочи. Я надеялась, что этого будет достаточно.

Фадж Раванго благословил меня на йембийский манер, и я приняла благословение с искренней благодарностью. Помните поговорку: «на войне атеистов нет»? Могу заверить: на краю стометрового обрыва всякий немедля станет пантеистом: лично я приняла бы благословение любых богов, какие только бывают на свете.

Итак, все, что следовало сказать, было сказано. Я выкинула из головы плотину – далось это нелегко, но риск для жизни чудесно помогает сосредоточиться. В узелке Натали лежало письмо, адресованное сыну, на случай моей гибели. Джейкоб был слишком мал, чтобы прочесть его, и даже не понял бы его смысла, если бы кто-то прочел письмо ему вслух, но эти слова следовало сохранить для будущего. (Для будущего Джейкоба, а не всего света, отчего я и не привожу содержания письма к нему на этих страницах.)

Я чуть помедлила. Еще минута – и отступать будет поздно. Затем (надеюсь, с самым решительным видом), кивнув, я оставила Фаджа Раванго и вышла на край обрыва.

Над быстрой водой торчали камни. За ними кружили предательские водовороты, к которым не смогла бы приблизиться ни одна лодка. Отсюда, с высоты, было видно, что эти камни подходят совсем близко к кромке – нет, не просто близко, вплотную! Вполне удобная площадка для обозрения вертикальной поверхности, ведущей вниз. Оставив крылья «Фуркулы» на земле и придавив их узелком, я отправилась взглянуть, что ждет меня впереди.

Снизу, с берега озера, тучи мельчайших брызг в воздухе казались восхитительной вуалью, окутывавшей порог радугами и тайной. Если смотреть сверху, радужная вуаль скрывала землю внизу, и это было к лучшему, однако от головокружения не уберегло. Стоило взглянуть вниз – мир вокруг закачался, поплыл в сторону, но это не помешало мне разглядеть остров, к которому я стремилась.

До него было не так уж далеко. К тому же сверху он выглядел совершенно иначе: не парил среди вод, а скорее свисал вниз, как медальон на цепочке. Насколько я могла разглядеть сквозь грохочущий туман, близ острова эта цепочка камней, местами поросших густыми кустами, была разомкнута, однако, начинаясь от моей площадки, обрывалась почти над самым островом. Может, этим путем и попадали туда мулинцы?

(На самом деле не этим. Но как они добирались туда, я вам не скажу, ибо отнюдь не желаю привлечь в те края орды искателей острых ощущений. Достаточно сказать, что он намного легче моего, отчего Йейуама и позволил мне прибегнуть к посторонней помощи, а отчаянных голов, готовых повторить то, о чем я сейчас расскажу, на свете найдется немного.)

Все это предоставляло мне интересную возможность. Изначально было задумано спланировать на остров с обрыва, а после тем же манером спуститься с острова к болотам. Но это означало бы подвергнуться опасности дважды, причем первый полет был бы намного сложнее второго: ветер так и хлестал по щекам, а цель была невелика. Однако на остров, по-видимому, можно было спуститься обычным – так сказать, земным путем, а уж затем, на второй и куда более легкой стадии, воспользоваться «Фуркулой».

Конечно, опасности ждали меня и на этом пути. Во-первых, камни были мокры от брызг. Во-вторых, спускаться предстояло с «Фуркулой» за спиной, а это было непросто: любой порыв ветра, пойманный крыльями, как парусом, мог сбить меня в воду. В-третьих, я даже не могла убедиться, что этот путь доведет меня до самой цели: расстояние между камнями могло быть куда шире, чем казалось сверху.

Но, если уж выбирать между этими опасностями и прыжком со стометровой высоты, предпочтительный вариант, на мой взгляд, был очевиден.

Поначалу спуск был относительно легок – разве что приходилось присматривать за кромками крыльев планера, чтобы не повредить их о камень. (Конечно, драконья кость выдержала бы любой случайный удар, однако бечевки с холстом могли и пострадать.) Камни действительно скользили под рукой, но попадались и крохотные клочки земли, и даже кустики, на которых – вот чудо! – не оказалось ни шипов, ни обитателей страшнее пары изумленных моим появлением жуков. Несколько раз пришлось двигаться в обход по устрашающе узким карнизам, и ветер действительно изо всех сил трепал оставшиеся не у дел крылья за спиной, и, чем ближе к острову, тем труднее становился путь.

Не стану делать вид, будто проделала этот путь хладнокровно и безмятежно. Сердце так и рвалось из груди, от напряжения пальцы сводило судорогой, а тучи брызг в воздухе были сущим благословением: если бы не они, я бы отчетливо видела, что ждет меня в случае падения. Впрочем, я и без того не отрывала глаз от камней в нескольких футах от меня. Но вечно это, к несчастью, продолжаться не могло: настал момент, когда так называемый путь кончился, а до острова было еще далеко.

Сверху этот путь выглядел непрерывным, но, как я и опасалась, это впечатление оказалось обманчивым. Путь привел меня к острову по горизонтали, но не по вертикали. Да, я стояла прямо над ним, но легкого способа преодолеть брешь не было.

Чтобы оценить положение, требовалось посмотреть вниз, и это тут же внушило мне уверенность, что я непременно поскользнусь, что меня сдует ветром, что сам камень встрепенется и сбросит меня. Я вцепилась в выступ скалы, будто в самое дорогое на свете. И в самом деле, что в тот момент могло оказаться дороже? Но оставаться на месте было нельзя: в ту ли, в другую сторону – нужно было двигаться.

Возвращение наверх было бы не менее опасным, чем дальнейший спуск. К тому же в конце мне еще предстоял бы полет, а я уже порядком устала. Увидят ли меня остальные, догадаются ли послать Фаджа Раванго назад?

Альтернатива тоже не обнадеживала. При мне была веревка, обмотанная вокруг пояса, а Джейкоб в Выштране учил меня спускаться по ней. Допустим, мне это удастся, однако тогда я останусь без веревки: спустившись вниз, отвязать ее я не смогу. К тому же спускаться с узлом и крыльями за спиной…

Как ученый, я предпочитаю мыслить рационально, однако в некоторых случаях рациональное мышление превращается из друга во врага. Воздержавшись от дальнейшей оценки положения, я отступила назад – туда, где большой каменный выступ позволял двигаться, не опасаясь упасть.

Здесь я сняла со спины узел и крылья (едва не упустив одно из них под порывом ветра) и связала их поясом. Покончив с этим, я вернулась туда, где кончался мой путь, и, от всей души надеясь, что это не окажется актом безнадежной глупости, сбросила их в пропасть. Они покувыркались в воздухе, но, как я и надеялась, приземлились на остров. Не пострадал ли планер от падения? Это еще предстояло выяснить – вначале нужно было постараться не пострадать самой.

Оставленную при себе веревку я привязала к камню, помянув добрым словом Тома с Мекисавой, за время, проведенное на болотах, обучивших меня вязать узлы. Задаваться вопросами, не соскользнет ли веревка и выдержит ли мою тяжесть камень, было не время: подобные сомнения только перепугали бы меня до полной неподвижности. Обернув веревку вокруг тела, как учил Джейкоб, я отдалась на милость бездны.

Спуск был совсем не таков, как в Выштране. В облаке мелких брызг кожа рук размягчилась, и веревка немилосердно обожгла ладони; непредсказуемый ветер тут же закрутил меня, как волчок. На сей раз я врезалась в скалу не только коленями, но и подбородком, бедрами, плечами, локтями – всеми частями тела до единой, включая и голову (к счастью, этот удар пришелся вскользь). Казалось, я спустилась уже метров на сто, но все еще не достигла острова, однако взглянуть вниз и проверить, далеко ли еще, не дерзала.

Вследствие этого столкновение болтавшейся в воздухе левой ноги с землей застало меня врасплох, и, приложившись оземь мягким местом, я на миг выпустила веревку. К счастью, веревочная петля вокруг пояса удержала меня на краю обрыва, иначе я непременно упала бы.

Только через несколько минут я сумела совладать с мыслями, и еще долго не могла заставить себя освободиться от веревки и отползти от обрыва.

Но дело было сделано – по крайней мере, наполовину. Я добралась до острова.

Правда, не без ущерба: тело было сплошь в синяках и ссадинах, а в холсте подобранных крыльев обнаружились три небольшие прорехи. Однако при мне имелась игла и вощеная нить, и прорехи можно было заштопать: они (как я надеялась) были не столь велики, чтобы представлять собою серьезную угрозу. И все же я отнюдь не горела желанием размышлять об опасностях, ожидавших меня на пути с острова, едва добравшись до цели. Вместо этого я задалась мыслью, зачем Йейуама мог послать меня сюда.

Остров был невелик – по моим оценкам, не более тридцати метров в глубину, до места, где примыкал к отвесной скале, а в ширину и того меньше. Там и сям из трав и кустов торчали камни, но большая часть острова была покрыта густой растительностью. Сквозь буйную зелень пробивались, стекая в озеро, тонкие ручейки падавшей со скалы воды. Место было просто великолепным, и я решила зарисовать его перед тем, как уйти, однако ничего, хоть отдаленно похожего на разгадку, вокруг не наблюдалось.

Я подошла к краю острова там, где он выдавался вперед. Первым делом мой взгляд скользнул наверх – туда, откуда, по моим представлениям, должны были наблюдать за мной Том, Натали и Фадж Раванго, однако из-за расстояния и взвеси мелких брызг их не получалось разглядеть. Затем я взглянула вниз (покрепче ухватившись за камень, чтобы не упасть от внезапного головокружения). Конечно, о том, чтобы разглядеть внизу Йейуаму, нечего было и думать, но он тоже должен был наблюдать за мной и ждать меня, как уговорено, у приметного большого дерева.

И тут я увидела нечто другое.

Движение внизу, в озере, порожденное явно не течением воды. На моих глазах поперек течения, плавно извиваясь, двигалось некое существо. По сравнению с озером в целом оно казалось небольшим, но, если соотнести его размеры с размерами кустов и деревьев на берегу, становилось понятно, что оно достигало добрых десяти метров в длину. Из всех животных, каких мне доводилось наблюдать, оно больше всего напоминало змею, скользящую в мутных, спокойных водах болот.

Змей. Морской змей. Дракон!

Не обращая более внимания на высоту обрыва, я опустилась на колени и улеглась на живот, чтобы без риска свеситься вниз и разглядеть это существо получше. Движение прекратилось – возможно, зверь ушел в глубину? – но дальше к югу на поверхности воды возник еще один характерный след. Глядя вниз, едва смея моргнуть, я насчитала три следа, явно принадлежащих трем разным особям, а в озере могли найтись и другие.

Сомнений не было: ради этого Йейуама и послал меня сюда. Внизу, в озере, жили драконы.

(В этот момент я снова порадовалась тому, что не решила пройти испытание, добираясь до озера вплавь.)

Драконы в озере. Что это могло значить? Со всей определенностью, то были не болотные змеи: эти животные оказались слишком велики, и их подвижность ничем не напоминала медленную крадущуюся манеру двигаться, свойственную их болотным родичам. Родичам? Мысль была крайне любопытной. Насколько близкое родство связывало этих драконов с другими местными видами? Для многочисленной популяции озера было явно недостаточно. Как же они размножаются и существуют в столь малом числе?

Признаться, цепь рассуждений, последовавших далее, трудно назвать вполне научной. Сбитый с толку разум скакал от идеи к идее с непредсказуемостью и быстротой кузнечика, одну за другой строя взаимосвязи и тут же отвергая их. Но общая картина, сложившаяся из оставшихся не отвергнутыми, казалась верной: она, хоть и не без вкрапления интуитивных догадок, объясняла данные наблюдений.

Я начала расспросы о драконьих яйцах. Мекисава наотрез отказался говорить о них. Акиниманби сказала, что ответ я получу не раньше, чем избавлюсь от пагубного влияния злого колдовства. Я надлежащим образом избавилась от него, и тут появился Йейуама, который и привел меня сюда, сказав, что я все пойму, как только увижу.

Между тем наша экспедиция, несмотря на все наблюдения, так и не смогла зафиксировать различий в анатомии самцов и самок болотного змея.

То, что мы называем термином «половой диморфизм», у людей выражено относительно слабо: чаще всего мужские особи несколько крупнее женских и слегка отличаются внешне. У многих других видов половой диморфизм проявляется гораздо сильнее. А в популяциях некоторых насекомых – например, пчел – численность способных к деторождению самок крайне мала: все остальные особи – либо самцы, либо бесплодные самки.

В Выштране я умозрительно предполагала существование «драконьих маток». Среди горных змеев таковых не оказалось… но в эту минуту, на острове среди водопада, лежа на животе на краю обрыва, я пришла к убеждению, что среди болотных змеев таковые имеются – и обитают они в озере, прямо подо мной.

Облик этих существ так и оставался для меня загадкой до тех пор, пока Йейуама, удовлетворенный моим успешным путешествием на остров и возвращением, не поделился со мной подробностями своего занятия. (Обо всех подробностях я, из уважения к его воле, здесь умолчу. В первую очередь мою аудиторию интересует биология, и о ней я поведаю все, а ритуалы и прочая местная специфика пусть остаются достоянием мулинцев.) Но, в общем и целом, моя гипотеза оказалась верна: существа, жившие в озере, действительно были самками болотного змея, а особи, которых нам удавалось наблюдать до этого, являлись исключительно самцами. Конечно, это – пусть не без трудностей, создаваемых быстрым течением – я могла бы увидеть и с берега, испытание Йейуамы служило и другим целям. Оно было устроено не только с тем, чтобы показать мне самок драконов, но и для проверки моих личных качеств, необходимых для выполнения работы, принятой на себя Йейуамой и его собратьями.

Я отодвинулась от обрыва и села. От восхищения и новых предположений просто захватывало дух. Наружу рвалась тысяча вопросов – и о драконах, и о том, как мулинцы взаимодействуют с ними, и о том, как лучше распорядиться новыми знаниями…

Увы, тот, кто мог бы ответить на эти вопросы, был далеко внизу, и его испытания я еще не прошла. Для начала следовало вернуться на землю – желательно целой и невредимой.

Восторг придал мне сил. Подобрав половинки «Фуркулы», я принялась штопать прорехи, образовавшиеся в холсте при падении. Мое умение шить всю жизнь оставляло желать лучшего, но нужда в починке одежды, не говоря уж о переделке юбок в штаны, меня кое-чему научила, и ради пущей надежности я наложила на прорехи заплаты, вырезанные из подола собственной рубашки.

Покончив с этим, я напилась и немного поела, заодно оглядев остров с целью зарисовать его перед отлетом. Нет, не только затем, чтобы потянуть время: поводом отложить момент испытания планера это было лишь отчасти, однако я и сейчас очень рада этой задержке: именно она позволила мне заметить неподалеку нечто странное.

Некоторые камни на острове имели слишком уж правильную форму.

Не то чтобы идеально ровную – природные стихии не пощадили их. Однако… Вот нечто вроде ряда кладки, а вот и угол… Не обращая внимания на ссадины на ладонях, я принялась отгребать от этих камней землю, рубя упрямые корни и стебли перочинным ножом, и вскоре откопала довольно, чтоб подтвердить подозрения.

На острове имелись руины.

Можно сказать, руины руин: если Натали была права, и на этом месте некогда существовал широкий уступ, преграждавший путь воде, остатки стоявших на нем зданий давно рухнули вместе с ним в озеро. Но и оставшегося вполне хватало, чтобы убедиться: передо мной – вовсе не игра природы.

Мулинцы не строят из камня. Это им просто ни к чему: камень в Зеленом Аду встречается только у самых границ, и каменный дом не унести с собой, когда поблизости иссякнет пища. А к их возвращению все, что они могли бы построить, зарастет джунглями, уйдет в болото, и потому куда легче и разумнее в случае надобности просто соорудить новый шалаш. В Байембе иногда строят из камня, но чаще в ход идет глинобитный кирпич, материалы для коего дешевы и повсюду имеются в избытке. К тому же эти руины были так изъедены временем, так заросли… что не могли оказаться работой наших недавних предков.

Конечно, мне сразу же пришло в голову, что это работа дракониан. Раз уж Йейуама отправил меня сюда для испытания, необходимого, чтобы «коснуться драконов», то отыскать здесь реликвию древней, некогда обожествлявшей их цивилизации, с которой Ив де Мошере сравнивал верования мулинцев, казалось вполне логичным. Однако единственным указанием на связь этих руин с драконианами мог послужить только их возраст, который я, не будучи археологом, сумела оценить лишь с точностью «не одна тысяча лет». На острове не было ни огромных стен, ни шагающих вперед статуй, ни каких-либо иных характерных образчиков драконианского искусства.

Однако все это было настолько любопытно, что я почувствовала себя обязанной задокументировать находку. В нескольких местах растительность оказалась такой густой, что отыскать в ней остатки стен было невозможно, но я зарисовала все, что смогла обнаружить, методически осматривая остров. Вскоре системный подход привел меня к подозрительно правильной нише в отвесной скале – там, где поток водопада разделялся надвое, огибая выступ острова. Почти в мой рост высотой, продолговатой формы… Почти как дверь!

– Если я была права, то буду чувствовать себя полной идиоткой, – сказала я в воздух. Действительно, если на остров и вправду вел туннель, а я просто не смогла его найти… Ну что ж, тогда он хотя бы избавит меня от прыжка с острова по пути назад.

Внимательный осмотр показал, что с идиотизмом мне не повезло (по крайней мере, в этом вопросе). Засыпанная землей, заросшая кустарником и лианами, ниша никак не могла служить «непорочным» дорогой на остров. К тому же, сунув руку в листву, я нащупала под листьями камень.

И при том – гладкий. Слишком гладкий, чтоб оказаться естественным.

Просунув сквозь листья и другую руку, я вновь нащупала гладкую поверхность – изборожденную линиями, будто вырезанными в камне.

Накрепко вцепившиеся в землю по обе стороны ниши лианы сопротивлялись изо всех сил. Но я была упряма, да вдобавок охвачена любопытством, а уж, стоило мне оборвать достаточно зелени, чтобы увидеть, что таится за ней, заставить меня отступить не смогло бы ничто – разве что остров внезапно исчез бы из-под ног.

Изнутри нишу закрывала вертикальная гранитная плита. От времени гранит порядком выцвел, но сверху донизу был испещрен резными письменами – только широкая трещина посередине делила текст напополам.

Я уставилась на камень, разинув рот. Сомнений быть не могло: Йейуама посылал меня сюда не за этим: письмена были захоронены так основательно, что их явно никто не видел с давних пор. Тогда что же это такое? Письменность с верхней половины плиты напоминала драконианскую. Точнее, если быть полностью откровенной, она напоминала мне следы куриных лап: именно такое впечатление произвело на меня в детстве первое знакомство с древними драконианскими надписями. Но с тех пор я видела столько драконианских надписей, что сразу же поняла: эти письмена куда грубее – как будто, в подражание драконианам, нацарапаны рукою ребенка.

А может, в то время драконианская письменность еще только развивалась? Что, если это место древнее всех известных нам драконианских руин? Хотелось бы мне разбираться в археологии настолько, чтобы судить об этом! Но, в чем бы ни заключалась истина, я и представить себе не могла, куда отнести текст нижней половины, выглядевший совершенно иначе. Если бы не количество да не аккуратные ровные строки, эти крохотные скругленные знаки нетрудно было бы принять за орнамент.

Я уделяю так много времени описанию этого камня, хотя многие из читателей наверняка видели его на фотоснимках (а то и своими глазами – в Королевском музее или на передвижных выставках), с тем чтобы вы в полной мере смогли осознать, что именно я нашла в тот день. Я еще не знала, что за письмена передо мной. Понимала одно: тут какая-то тайна. И унести ее с собой было, увы, невозможно: даруй мне Господь всемогущий хоть силу десяти человек, дабы вырвать эту плиту из укромной ниши, мне не удалось бы переправить ее с острова на берег. Под ее тяжестью «Фуркула» прямиком рухнула бы в озеро. Не было при мне и большого листа бумаги, чтобы снять с камня оттиск притиранием.

Оценив возможность вырвать из блокнота все чистые страницы и сложить из них нечто вроде мозаики, я тут же отвергла эту мысль: на это ушла бы прорва времени, а солнечный свет угасал на глазах. Как бы ни нервничала я перед испытанием крыльев, в темноте эта задача не стала бы ни проще, ни безопаснее. Следовало лететь немедля, либо дожидаться утра, а мысль о ночлеге в облаке холодных брызг, под грохот воды, отнюдь не вдохновляла.

Если бы не уходящее время, не знаю, сколько бы я еще медлила в нерешительности. Но мешкать было нельзя. Соединив обе части планера, я покрепче притянула их друг к другу бечевкой и привязала на спину свой узел.

Этого было довольно, чтоб подготовиться к полету телесно. А вот разум – совсем иное дело.

Я подошла к краю острова. Ветер наполнил крылья, как паруса, но силы его оказалось недостаточно, чтобы поднять меня в воздух, о чем я едва ли не жалела: по крайней мере, тогда я смогла бы убедиться, что это хитроумное изобретение способно выдержать мой вес. Но нет: я, подобно птенцу, должна была броситься вниз и только затем увидеть, удастся ли мне полететь.

(Я с детства считала птенцов созданиями неописуемо восхитительными, но до этой минуты и не думала восхищаться их храбростью.)

Приходилось ли вам, стоя на краю пропасти, испытывать неожиданный страх? Нет, не перед случайным падением, но перед тем, что вы сами броситесь вниз? Что инстинкт самосохранения, берегущий нашу жизнь, на миг подведет, и в этот самый миг вы безо всяких к тому причин шагнете вперед, навстречу собственной гибели? Мне – приходилось, и не раз. Однако тем вечером в Эриге я обнаружила, что это вовсе не так легко, как утверждают страхи. У меня имелась веская причина для шага вперед: добравшись сюда, я должна была броситься вниз, чтобы достичь своей цели. Но ноги словно примерзли к земле, а то и вросли в нее, не позволяя поднять подошву даже на дюйм. Несмотря на подвесные ремни «Фуркулы», сулившие, что я не умру, я не сомневалась в своей печальной судьбе и не могла сдвинуться с места.

Очнуться от паралича помог ветер. Сильный порыв заставил меня покачнуться и потерять равновесие, и, не успев вновь впасть в оцепенение, я бросилась вперед и прыгнула с острова вниз, навстречу облакам брызг и сиянию радуг.


Глава двадцатая

На драконьих крыльях – Воздушные потоки – Гибель «Фуркулы» – Путь вниз – Ужасная ночь – Движение в джунглях – «Лабане» – На что годится ширландка

Я летела!

Точнее, планировала – но и этого было довольно. Вместо того, чтобы упасть и разбиться, я повисла в воздухе, паря в воздушных потоках и осторожно оценивая физику крыльев.

Это было чудом.

И, должна отметить, не слишком-то удобным. С тех пор конструкция подвесных ремней значительно улучшилась, а вот те, что удерживали меня, немилосердно впивались в подмышки, и от страха выскользнуть из них пальцы впились в поперечину, будто в горло смертельного врага. От этого нос «Фуркулы» качнулся вниз, и планер начал снижаться заметно быстрее. Поспешный толчок качнул нос кверху и выровнял полет. Сердце забилось так, словно вот-вот выскочит из груди… и все-таки я летела!

Мои панические маневры изменили не только высоту полета, но и его направление. Планер быстро понесся на северо-запад – туда, где Зеленый Ад смыкался с Великим Порогом и плоскогорьем наверху, и, если каркас из драконьей кости вполне мог выдержать столкновение со скалой, о моих собственных костях сказать того же было нельзя. Я попыталась повернуть направо и пройти над лесом, но что-то – неправильное расположение веса или игра воздушных потоков – этому помешало. Гораздо легче оказалось свернуть налево, и я понеслась вдоль водопада назад, к его центру и острову, но слишком низко, чтоб приземлиться туда, откуда взлетела.

Впрочем, приземляться туда я и не собиралась. Я потеряла из виду дерево, у которого договорилась встретиться с Йейуамой, но это меня не тревожило: куда важнее было отыскать безопасное место для посадки. Изначально я, дабы не врезаться в дерево, намеревалась направить планер в воду, но после того, как увидела драконьих маток, уже не считала этот план таким же разумным, как прежде. Однако, если бы мне удалось подлететь поближе к берегу, опасность была бы невелика…

Ни один человек на свете не может принять во внимание факторы, о существовании коих даже не подозревает. В случае со мной и поведением воздушных потоков это было именно так.

Теплый воздух поднимается кверху. Этим явлением, называемым нами «термиками» или «термическими восходящими потоками», пользуются птицы, чтобы набрать высоту. Воздух близ водопадов, благодаря завесе брызг и удлинившейся к закату тени скалы, был довольно холоден, а вот джунгли еще вовсю дышали раскаленной жарой тропического дня.

«Фуркула» устремилась вверх. Я попыталась направить ее книзу, но управляемость планера была минимальной, а мое умение управлять им – и того меньше, и посему власть стихий надо мной оказалась намного сильнее, чем я думала. Вместо того, чтобы пойти на снижение, планер нес меня к небу, поднимаясь все выше и выше, над невысокими деревьями на берегу и над лесными гигантами за ними… Да, полет вышел просто на славу, но мне-то требовалось вовсе не это!

Как и в первый раз, оставалось одно: развернуться и лететь назад. Я сместила вес в нужную сторону… и мой полет тут же утратил всякую стабильность.

Какой-то нежданный ток воздуха – от Великого ли Порога, от склонов ли Зеленого Ада – резко швырнул планер вбок. От внезапного толчка ноги бешено закачались в воздухе, что сделало мой полет еще более беспорядочным. В попытке совладать с нижней частью тела я рефлекторно потянула поперечину на себя. «Фуркула» клюнула носом вниз. Высокая ветка хлестнула по пальцам ног. Я вновь толкнула поперечину от себя, и планер пошел вверх, но надежд восстановить управление уже не оставалось.

Еще минута – и я упаду.

Это я поняла совершенно отчетливо. Казалось, у меня целая бездна времени, чтобы осмыслить сей факт, обдумать его и в полной мере представить себе его последствия. Глядя на лес внизу, я попыталась оценить, куда предпочтительнее падать, но это была лишь глупая трата времени: изумрудное море джунглей Зеленого Ада не баловало разнообразием, а управлять падением я ни в малейшей степени не могла. Верхние ветви деревьев рванулись навстречу, и мне (хоть планер от этого и закачало еще сильнее) хватило присутствия духа поджать ноги, чтоб с меньшей вероятностью зацепиться за что-нибудь ступней и вывихнуть ногу.

Врезавшись в полог леса, планер еще летел вперед, но вскоре сопротивление веток погасило инерцию его движения.

И тогда я рухнула вниз.

* * *

Падение оказалось совсем недолгим. Я ведь была пристегнута к планеру из драконьей кости: его крылья оказались слишком длинны, чтоб не застрять в ветвях деревьев, и слишком прочны, чтобы сломаться. Однако прежде, чем зацепиться за достаточно крепкие сучья, «Фуркула» увлекла меня на несколько метров вниз, и падение завершилось сильной встряской.

Я едва не полетела дальше. Подвесные ремни поддерживали меня лишь отчасти, а «Фуркула» остановилась под таким углом, что я повисла на поперечине, от встряски чудом не вырвавшейся из рук. Я издала весьма недостойный звук – нечто среднее между воплем и визгом – и вцепилась в вилочку мертвой хваткой. В этот миг я всей душой желала лишь одного: чтобы она не сломалась.

Кость выдержала. А вот пальцы мои долго продержаться не могли: рано или поздно они ослабнут и разожмутся. Подумав о том, чтоб удержаться от падения иными средствами, я огляделась, увидела рядом ветку и попыталась закинуть на нее ногу.

От этого мой планер покачнулся и утратил шаткую опору. Под треск ломающихся веток мы с «Фуркулой» снова полетели вниз. На миг мы оказались в относительной пустоте, и, опасаясь окончательно лишиться поддержки подвесных ремней, я инстинктивно рванула нос планера книзу. «Фуркула» врезалась носом еще в одну ветку, перевернулась вверх ногами и вновь остановилась.

Как только сердце несколько успокоилось и забилось относительно ровно, я поняла, что невзначай улучшила свое положение. Конечно, я все еще оставалась на убийственной высоте, но теперь меня, по крайней мере, отгораживал от потенциальной гибели планер.

Убедив себя отпустить вилочку, я с величайшей осторожностью высвободила руки из подвесных ремней, медленно развернулась, сместилась в сторону и устроилась на костях, из которых была связана овальная рама, служившая центром каркаса. Ветки под моим весом могли бы и обломиться, а вот драконья кость должна была выдержать.

Покончив с этим, я несколько долгих минут сидела, зажмурившись и не думая ни о чем, кроме собственного дыхания да сердца, гулко стучавшего в груди. Наконец, более-менее успокоившись, я открыла глаза и огляделась.

К счастью, планер не смог пробить верхнего яруса джунглей. Уровнем ниже ветви росли намного гуще, и любая из них легко проткнула бы меня сквозь холст. Еще ниже ветвей почти не было; достигни я этого нижнего яруса – остановилась бы только на земле, в тридцати метрах внизу, и неминуемо разбилась насмерть. Но вышло так, что я отделалась всего лишь множеством синяков и царапин, да растяжением плечевых связок. Для приземления на потерявшем управление планере – можно считать, практически не пострадала.

Оставалось только спуститься на землю живой.

Тут я с тоской вспомнила о веревке, оставшейся висеть над островом среди водопада. Как бы она сейчас пригодилась! Без нее мне предстоял долгий опасный спуск – такой, которого я могла и не пережить.

Что из имеющегося я могла бы использовать вместо веревки? Одежда, если разрезать ее на полосы? Но мысль о спуске вниз, а затем и выживании в Зеленом Аду нагишом меня отнюдь не прельщала: я была вовсе не так вынослива и устойчива к местным болезням, как мулинцы. Бечевка и кишки, которыми связан планер? Слишком тонки, чтоб удержать в руке, и слишком крепко стянуты. Холст с крыльев планера?

Да, по сравнению с немногими альтернативами, этот выход явно был лучшим. Но идеальным его не назову. Резать плотную, пропитанную соком каучуконоса ткань перочинным ножом, балансируя на ветках дерева, среди которых застрял мой планер…

Урожай, который удалось собрать, не подвергаясь опасности, оказался не слишком обилен. Однако мне приходилось видеть, как мулинцы лазают по деревьям при помощи лиан, захлестнув стебель петлей вокруг ствола и упираясь ногами в кору. Там, где по пути не было подходящих веток, я могла попробовать сделать так же.

Спуск на землю вымотал меня до предела. Как я уже говорила, описывая воздушные мосты, лазала я плохо (хотя к тому времени, как оказалась внизу, значительно улучшила этот навык). Я то и дело оскальзывалась. Раз десять была вынуждена останавливаться и отдыхать. Растянула запястья и щиколотки, до крови ободрала левое колено и бессчетное множество раз напоролась на острые шипы, пока не додумалась обернуть кисти рук полосами холста, пропитанного соком каучуконоса.

Единственным положительной стороной дела был шанс понаблюдать за лесной жизнью под новым углом. (Если вы сомневаетесь в том, что я, рискуя жизнью, могла хоть сколько-нибудь интересоваться такими вещами, поймите: это было единственным способом отвлечься от грозившей мне опасности.) Вокруг порхали птицы, жужжали насекомые, с ветки на ветку скакали обезьяны. В каких-то десяти футах от себя я увидела стрекодрака, садящегося в гнездо, и обнаружила, что эти существа питаются не только насекомыми, но и крадеными яйцами.

Все, что удалось увидеть, следовало бы записать, но в джунглях почти стемнело. Добравшись до нижнего яруса веток, я была вынуждена задуматься над сложившейся ситуацией. Стоит ли завершать спуск?

Мысль о ночлеге на дереве отнюдь не воодушевляла, однако я жутко устала и телом и умом, что делало дальнейший спуск еще более опасным; к тому же, это была бы моя первая ночь в Зеленом Аду без убежища в виде палатки либо шалаша и даже без света костра, отпугивающего зверей. Между тем в болотах водились ночные хищники, и некоторым из них наверняка хватило бы смелости напасть на одинокую беззащитную женщину.

Нет! Дерево, и только дерево! Привязавшись к стволу полосами холста моей бедной, разделанной на куски «Фуркулы», я попыталась хоть немного отдохнуть.

Думаю, вы понимаете, что это оказалось проще сказать, чем сделать. К звукам джунглей я давно привыкла, но, когда между мной и животными, их издающими, не было никакой, пусть даже самой тонкой преграды, они зазвучали совсем иначе. Кроме того, никакая привязь не могла убедить мозг в том, что я не свалюсь с ветки, стоит мне хотя бы поглубже вдохнуть. Вдобавок, я не могла не думать о товарищах, видевших мои виражи над болотом. Возможно, видели они и мое падение, и при одной мысли об их тревогах начинало щемить сердце.

Далеко ли меня занесло? По смутным ощущениям, планер шел на юг, а затем свернул к востоку, но кроме этого я ничего определенного сказать не могла – ни о направлении, ни о расстоянии.

Но тут во мне вновь ожил ученый-натуралист. Со всей очевидностью, я находилась не в сердце Зеленого Ада, не в этой сырой, запутанной речной дельте. Почва внизу была заметно суше, и это значило, что я на склоне, но не слишком высоко: местная растительность была совсем не такой жалкой и чахлой, как та, среди которой мы стояли лагерем в первые дни, дожидаясь мулинцев. (Нужно заметить, «чахлой» та растительность была только по меркам Мулина: в Ширландии ее сочли бы весьма почтенным, хоть и фантастически заросшим, лесом.) Между тем полет длился не так долго, чтобы планер унес меня куда-либо к побережью залива. Следовательно, я была где-то в юго-западном секторе болота и, пойдя на запад и, возможно, немного вниз, снова могла выйти к Великому Порогу, где меня отыщут товарищи – если до этого я не наткнусь ни на кого из мулинцев.

И если останусь жива. Воды и пищи у меня было совсем немного, и посему вопрос моего выживания оставался открытым.

Страхи долго не давали мне уснуть, но усталость способна перевесить многое. В конце концов мне удалось урвать толику сна, но перед самым рассветом меня разбудил внезапный испуг.

* * *

Поначалу я была полностью дезориентирована. Я совершенно не понимала, где я и что со мной. На миг почудилось, что я вот-вот упаду. Я вцепилась в ближайшую ветку и тут же зашипела от боли в исколотых пальцах. Все тело ныло. Так скверно я себя не чувствовала с тех пор, как болела желтой лихорадкой. Но мало-помалу сердце успокоилось, и я поняла, чего не учла, откладывая завершение спуска до утра: неудобная, полная страхов и тревог ночевка на дереве заметно усугубила страдания от всех вчерашних ссадин, ушибов и растяжений.

Но пока что с этим ничего нельзя было поделать. Я методически размяла все тело, разогревая окоченевшие мышцы и суставы, насколько это было возможно, не отвязываясь от дерева (с этим мне вовсе не хотелось торопиться). Затем я задумалась о воде и пище в узле за спиной. Не покончить ли с ними немедля, чтоб подкрепить силы? Или лучше сберечь на будущее?

Так и не успев принять решение, я заметила движение внизу. Первым, что пришло в голову, было: «Хищник!» Я замерла, но тут же увидела, что это не зверь, а человек.

Я была крайне утомлена и напугана, и еще не успела сориентироваться. Вдобавок с кем, кроме мулинцев, можно было ждать встречи здесь, в южной части Зеленого Ада?

– Алло! Эй, там, внизу! Ох, слава богу, вы здесь. Я так боялась, что…

Люди замерли и подняли копья, точно готовясь к атаке. Вот тут-то, с великим запозданием, я и заметила все те детали, что должны были меня насторожить.

Передо мной стояли не низкорослые и худощавые охотники-мулинцы. Эти люди были заметно выше и темнее кожей – почти как йембе. Их руки и голени были украшены браслетами с длинной, густой бахромой, а кроме копий они несли с собой щиты из кож, натянутых на деревянные рамы. И по болоту они двигались молча, что мулинцы делают крайне редко.

Да, это были пришельцы, принадлежавшие к некоему не встречавшемуся мне прежде народу, и, судя по вооружению, явились они не с миром.

Вы можете заметить, что я могла бы узнать их намного раньше. Соглашусь, это вполне справедливо. Правда, точных их изображений я прежде не видела – только карикатуры, часто публиковавшиеся в те дни в ширландских газетах, весьма утрированные, дабы вернее расшевелить в умах поддержку колонии в Нсебу и союза с Байембе. Но и этих карикатур могло бы оказаться достаточно.

Это были воины-иквунде.

Как это ни смешно – да, теперь, многие годы спустя, я могу посмеяться над этим, – они очень долго не могли заметить меня. Им просто не приходило в голову искать меня на дереве. Наконец один из них догадался поднять взгляд – и от неожиданности отпрянул назад на целый шаг.

К тому времени я успела пожалеть, что не отвязалась от дерева – в этом случае я хотя бы могла попробовать спрятаться. Но я все еще была привязана к стволу, а уж взять назад неразумные слова, привлекшие ко мне внимание, тем более не могла. Тот, кто увидел меня первым, указал на дерево копьем, и все они быстро, негромко заговорили между собой.

Язык иквунде не принадлежит к сахимбийской языковой семье, и я не смогла понять ни слова. Однако, судя по тону и враждебным взглядам в мою сторону, речь шла отнюдь не о милосердии. Путаясь в собственных пальцах, я принялась развязывать узлы.

Похоже, это заставило иквунде поспешить с решением. Один из них вырвал из рук того, кто заметил меня, копье и щит, очевидно, приказывая ему лезть за мной. Видя это, я удвоила усилия – хотя к чему? Уж не подумала ли я, что сумею удрать? Однако следовало попробовать. С чем бы они ни явились сюда, впутываться в их дела мне вовсе не хотелось.

Между тем заметившему меня иквунде полученный приказ явно пришелся совсем не по нраву, и вскоре я поняла отчего. Конечно же, иквунде – жители степей и пустынь, скотоводы (по крайней мере, были скотоводами, пока инкоси Отаку Зам не перенаправил их усилия на покорение соседей), и обнаруживший меня воин умел лазать по деревьям не лучше моего. Он попросил одного из товарищей подсадить его, но последовавшее за этим единоборство с деревцем-паразитом, обвившимся вокруг ствола моего дерева, далось ему из рук вон плохо.

Мои достижения тоже оставляли желать лучшего. Мне наконец-то удалось отвязаться, но, попытавшись сменить позицию, я едва не свалилась вниз. Путь к земле преграждал преследователь, перепрыгнуть на соседнее дерево, как обезьяна, я не могла. Снова наверх? Но добраться до голого каркаса «Фуркулы» не удастся, а если и удастся, что в этом проку?

Я полагала, что на такой высоте копьем меня не достать. (Тогда я еще не знала, как далеко воин-иквунде способен метнуть копье.) Учитывая, как скверно мой преследователь лазал по деревьям, стоило просто посидеть и переждать – ведь у иквунде, несомненно, имелись и другие неотложные дела.

Однако я недооценила целеустремленности и ловкости воина, посланного за мной: ему удалось подобраться ко мне – так близко, что, будь на мне юбка, он схватил бы меня за подол. В испуге я брыкнула ногой, пытаясь отбить его руку, а то и попасть по голове.

И совершенно напрасно. Попытка отбиться лишила меня и без того шаткого равновесия, и я полетела вниз.

Я в панике схватилась за ветку, благодаря чему удалось замедлить падение. До некоторой степени смягчили удар о землю и кусты, в которые я угодила на лету. Всего этого оказалось довольно, чтоб дело обошлось без переломов. Однако удар был силен – настолько, что дух перехватило. А если бы и нет, меня все равно настигли бы прежде, чем я успела бы сбежать.

Иквунде окружили меня. Их было пятеро, и с моей точки зрения, с земли, выглядели они весьма устрашающе. Один из них резко спросил меня о чем-то. Ответить я, конечно же, не смогла. Он повторил вопрос. Злость в его голосе усиливалась с каждым словом, и я не на шутку испугалась, что меня вот-вот убьют – просто за неспособность понять и ответить.

Я выставила вперед ладони, будто это могло уберечь от подобной судьбы.

– Я безоружна. Видите? Я вам ничем не угрожаю. Я…

Думаю, они поняли меня не более, чем я их. Один из воинов сорвал с моей спины узел и вывалил наземь его содержимое – блокнот, иглу, клубок ниток и остатки скудных припасов. Подняв блокнот, он начал листать его.

– Я ученый, – сказала я, хотя и знала, что слова бесполезны. – Вы же видите. Я здесь только ради науки.

Но ради чего я здесь, им было все равно. Факт оставался фактом: я видела их, воинов иквунде, в Зеленом Аду, где им вовсе не полагалось быть.

Как и у рек, на территории, как будто принадлежавшей Байембе. Но там стояли на страже наши солдаты, и можно было предположить, что они неизбежно попытают счастья здесь, несмотря на жуткую славу этих мест. О предыдущих попытках я от мулинцев ничего не слышала – по всей вероятности, эта была первой.

Однако их было только пятеро. Других поблизости не наблюдалось. Пять человек могут быть опасны для меня, или для мулинцев, но не для всего же Байембе! Даже эти пятеро, чьи характерные регалии мне наконец удалось опознать: это были лабане – самые отборные воины, имевшиеся в распоряжении Иквунде. Их отбирали в возрасте десяти лет и интенсивно обучали всему необходимому, а следующие двадцать лет они проводили в полку, со своими новыми братьями, согласно возрасту. Цебане (именно такова правильная форма единственного числа, хотя в то время ее невозможно было встретить в ширландских газетах, да и сейчас она употребляется нечасто), состоящий на службе, не имеет права жениться: в его жизни нет ничего, кроме верности своим братьям и преданности инкоси, правителю Иквунде. А дело для него у инкоси только одно – война.


Воины-лабане


Подобным людям пленники были ни к чему. Я только помешала бы им, поставив под угрозу секретность выполняемого задания, в чем бы оно ни заключалось. И посему я так же хорошо, как собственное имя, знала: их останавливает только недоумение. А кто на их месте не был бы сбит с толку, свались ему под ноги с дерева ширландка, одетая в штаны и сплошь покрытая синяками и ссадинами?

Однако, как только их недоумение разрешится или просто ослабнет, меня убьют. Какие же резоны могли бы убедить их пощадить меня?

Безвредность не поможет. Как и мольбы о сострадании. И я ухватилась за единственное, что оказалось под рукой – мой блокнот, с отвращением брошенный наземь за миг до этого.

Стоило мне потянуться за ним, на меня тут же нацелились сразу три копья. Но я, не дрогнув, подняла блокнот, отыскала подходящий рисунок и показала его одному из лабане – тому, кого посчитала их предводителем: именно он приказал моему преследователю взобраться на дерево.

– Вот, видите? Дракон. «Легамбва», – добавила я по-мулински, рассудив, что это слово могут понять с большей вероятностью, чем ширландское. С запозданием догадавшись перейти на мулинский, я продолжала на смеси мулинского с йембе, в надежде, что захватившие меня в плен сумеют понять ту или иную фразу. – Они здесь всюду, по всему болоту. Очень опасны. Они на вас нападут. Но я – я могу показать, как не наткнуться на них. Как избежать опасности.

Слова я подкрепила пантомимой, указывая на рисунок с болотным змеем, затем изображая пальцами хищные когти, подразумевающие нападение дракона, а после прижимая руку к сердцу и обнадеживающим, дружеским тоном подчеркивая готовность помочь избежать драконьих когтей и зубов.

Возможно, кто-то из моих пленителей обладал зачатками познаний в мулинском или йембийском; возможно, моя пантомима возымела эффект. Возможно, во время их краткого совещания им пришло в голову что-то еще. Мне, как могут помнить некоторые из читателей, уже однажды доводилось очутиться в плену у чужестранцев в чужой стране, но в тот раз я смогла опознать в их языке диалект айвершского, что сделало общение если не легким, то хотя бы возможным. А вот язык иквунде я понимала не лучше драконианского, и это, вкупе с воинственным видом и недобрыми намерениями взявших меня в плен, делало сей инцидент намного страшнее. Казалось, я вновь в когтях желтой лихорадки: окружающий мир вдруг утратил всякий смысл, и каждый мой вздох мог оказаться последним.

Однако что-то, будь то мои слова или некие собственные соображения, убедило лабане сохранить мне жизнь. Во всяком случае, тот, кто подошел ко мне, держал в руках не копье, а тонкий стебель лианы, и я послушно позволила связать себе руки за спиной. И даже не стала протестовать, когда он оторвал кусок ткани от моего узла и заткнул мне рот, хотя перед этим мне очень хотелось бы напиться. И все же я осталась жива, а это уже было больше того, на что я могла рассчитывать минуту назад. Все прочее могло и подождать.

Когда меня подняли на ноги, кто-то немного повозился с моими запястьями, и меня потянули за связанные руки: очевидно, к первой лиане привязали вторую, соорудив нечто вроде поводка, чтобы не дать мне сбежать.

Как будто я могла бы бежать! Надеюсь, вы уже составили представление о том, как коварны земли Зеленого Ада? Теперь попробуйте представить, каково это – бежать по джунглям, когда связанные за спиной руки не позволяют удержать равновесие. Я упала бы, не пробежав и десяти шагов! Я едва не упала, когда цебане толкнул меня вперед, и только твердая решимость не пустить прахом отсрочку приговора помогла мне удержаться на ногах.

Меня погнали во главе колонны, точно канарейку, чья смерть предупредит об опасности, ждущей впереди. Как только в голове прояснилось, мне тут же захотелось навести их на что-нибудь подобное: в джунглях хватало и хищников, и топких трясин, и даже опасных насекомых, которых можно было спровоцировать на нападение. К несчастью, невзирая на прошлый удачный опыт в подобной тактике, я сильно сомневалась, что сумею уцелеть в собственной ловушке. Кроме того, лабане мне еще не доверяли, и любая попытка сбить их с пути могла закончиться ударом копья меж лопаток.

Дабы остаться в живых, следовало доказать, что я как проводник чего-то стою.

Посему я употребила все полученные на болотах знания на то, чтобы произвести на врага впечатление. Со связанными руками и кляпом во рту добиться этого было нелегко, но я демонстративно повела их в обход кустов, в колючих ветвях которых обитают весьма неприятные муравьи, затем снова свернула в сторону, кивком указав на змею, свисавшую с ветки впереди.

Так, шаг за шагом, минуя угрозу за угрозой, шли мы в глубины Зеленого Ада.


Глава двадцать первая

Безопасность мулинцев – Второй отряд – Кое-что в кармане – Утрата ножа – Убежище в вышине

Я надеялась, что меня сумеет отыскать кто-нибудь из друзей. Том, Натали и Фадж Раванго обещали наблюдать за мной с плоскогорья. К несчастью, они находились на северном краю болот и быстро добраться до меня не могли: прямой спуск вниз в том месте был практически невозможен. Но Йейуама обещал наблюдать за мной с берега озера, а джунгли знал лучше, чем я – собственный сад, и в эту самую минуту мог идти мне навстречу.

Однако я вскоре поняла, что это может кончиться его гибелью. У одного против пятерых шансы и так ужасно малы, а уж если этот один дал обет ненасилия… Но, конечно же, его острый взгляд позволит заметить иквунде прежде, чем они заметят его? А если и нет – я сама видела, как легко мулинцы могут скрыться в джунглях, если того пожелают. К тому же он мог бы привести на помощь охотников – пошли же они за ним против Велюа с Оквеме, хотя, возможно, только потому, что конфликт имел отношение к драконам. А вот поднимутся ли местные общины на помощь мне? Да, я встречалась с ними во время первого похода к Великому Порогу, но никого из мулинцев, с которыми я постоянно общалась в последние месяцы, поблизости не было.

Таковы были мысли, беспокойно кружившие в моей голове, будто мышь в коробке. Что ж, это было лучше, чем думать об альтернативе.

К несчастью, лабане гнали меня на северо-восток – к центру болот, но прочь от озера. С каждым шагом шансы на то, что Йейуама отыщет нас, уменьшались, а вероятность наткнуться на одну из мулинских стоянок – росла. Не так уж давно я сравнивала возможность отыскать их с поисками иголки, кочующей в стоге сена, но теперь, перед лицом такого большого риска, опасалась найти иголку за каждой соломинкой.

Возможно, безопасности мулинцев ничто и не угрожало: они вполне могли услышать лабане до того, как те окажутся поблизости, и скрыться прежде, чем кто-либо из воинов успеет нанести удар. Но на такую возможность полагаться не следовало: это значило бы ответить на их помощь и гостеприимство презренной грубой неблагодарностью.

Таким образом, мне следовало бежать.

Сноровку и мужество лабане превозносят даже враги, однако и они не были безрассудны настолько, чтобы идти через Зеленый Ад в темноте. Когда пришло время остановиться, я смиренно увела врагов в сторону от следа, опознанного как след ночных хищников – не только ради собственной безопасности, но и с тем, чтобы убедить их в своей искренности. Мы встали лагерем в самом безопасном месте, какое мне только удалось найти. Здесь меня неохотно освободили от кляпа – ровно настолько, чтоб я успела покончить с остатками собственной воды и пищи. Поделятся ли они со мной назавтра своими припасами, судить я не могла.

Затем меня, конечно же, связали по рукам и ногам, после чего усадили под дерево и, в довершение всего, привязали поперек пояса к стволу. Вдобавок один из пятерки остался стоять на часах. Это было вполне ожидаемо, однако я мысленно выругалась. Как тут сбежишь, при этаких-то предосторожностях?

Со временем пришлось оставить эти мысли: усталость лишила меня чувств не хуже падения со скалы. Наутро мои пленители устроили совещание, на коем, очевидно, дискутировали о необходимости моей дальнейшей помощи. Я замерла, едва осмеливаясь дышать. Наконец один из них подошел отвязать меня. Это означало еще день жизни. Но много ли их осталось?

Второй день прошел практически так же, как и первый, за исключением того, что я изо всех сил старалась догадаться, где могут оказаться мулинцы, и уводить лабане в сторону от подобных мест. Для этого пришлось немало побродить по негостеприимным топям, но обвинить меня в этом враги не додумались: насколько им было известно, из негостеприимных топей состоял весь Зеленый Ад от края до края. В какой-то момент я учуяла зловонный запах, в коем уверенно опознала остаточный эффект экстраординарного дуновения болотного змея, однако самого дракона – и к счастью, и к несчастью – поблизости не оказалось.

Однако мы обнаружили нечто иное. И, как ни ужасно было мое положение пленницы, я в глубине души порадовалась тому, что прошлой ночью не сумела сбежать: иначе я упустила бы шанс побольше узнать о том, зачем лабане явились в Мулин.

Поначалу я испугалась, что мы наткнулись на мулинских охотников, или, хуже того, на стоянку. Но источник движения и звуков, заставивших тех, кто держал меня в плену пригнуться и вскинуть копья, оказался другим – еще одним отрядом лабане.

Их было трое, но некоторые несли при себе лишнее снаряжение, местами испачканное кровью. Нетрудно было догадаться: в пути их товарищей постигло несчастье. Радоваться гибели людей, пусть даже врагов, я не могла, однако это обнадеживало: теперь захватившие меня могли воочию убедиться в ценности такого проводника, как я. Я от души надеялась, что именно об этом они и сообщили второму отряду во время негромкого обмена информацией. Судя по жестам, второй командир был сильно недоволен своими людьми, из-за которых отряду пришлось идти через болота назад.

Что до меня, я напряженно размышляла. Два отряда вполне могли означать, что имеются и другие. Оба были невелики. Ни у кого не было при себе огнестрельного оружия, выстрел из коего объявил бы об их присутствии не на один километр вокруг. Все эти обстоятельства свидетельствовали о скрытности. Сомнений быть не могло: это разведчики, ищущие проход через Зеленый Ад.

Я не военный стратег, однако прекрасно понимала: успех их поисков скажется на обороне Байембе самым ужасным образом. Теперь я была просто обязана сбежать и предупредить кого следует.

Второй отряд не присоединился к нашему, и это укрепило мою уверенность в том, что передо мной разведчики. Всех бед и всех мук адовых им в их поисках! «Наш дом поглотит вас», – так говорил Йейуама, и ради тех, кто в эту минуту находился на севере, я молилась о том, чтобы так и случилось.

Мы двинулись дальше. От усталости я то и дело спотыкалась. Казалось, я вот-вот умру от жажды, и, наконец, предводитель лабане смягчился настолько, что позволил мне напиться. Но многочисленные ссадины и царапины воспалились и отзывались на любое движение, суставы ныли, и я даже не знала, сколько еще продержусь. Сил придавала одна лишь перспектива бегства… однако я понимала: чем дольше откладывать побег, тем вернее он кончится неудачей.

Как ни странно, надежду мне внушило падение. Запутавшись ногой в гуще папоротника, я жестко приземлилась на правый бок. И жестким вышел не только удар о землю: в бедро больно впился твердый предмет, лежавший в кармане. Это был перочинный нож – тот самый, многие годы назад стащенный у брата Эндрю и верно служивший мне с тех пор.

При помощи этого ножа (вкупе с толикой гибкости) я вполне могла бы освободиться от пут. Таким образом, одна проблема – хотя бы потенциально – была решена, и испытанное при этой мысли облегчение придало мне уверенности, что я сумею справиться и с остальными. Оставалось чем-то отвлечь выставленного на ночь часового, а после этого найти надежный путь к бегству.

Для всего этого требовалось правильно подобрать место привала. Заставив усталый мозг поднапрячься, я была вознаграждена ценным наблюдением: вокруг оказалось довольно много стрекодраков. Выше я упоминала о том, что эти существа насекомоядны, а исследуя их, выяснила: если такое количество особей обитает на столь ограниченном пространстве, неподалеку непременно должен быть и соответствующий источник пищи – то есть место большого скопления насекомых.

Отыскать то, что мне требовалось, незаметно для лабане оказалось нелегко, но наконец, я заметила искомое – осиное гнездо не слишком высоко от земли. Обыкновенно осы по ночам неактивны, но я по собственному горькому опыту знала, как легко можно их растревожить.

Справляя физиологические нужды, я ухитрилась вынуть нож из кармана: для этого меня развязали, так как никто из державших меня в плену не горел желанием мне в этом помогать. (Уединиться в процессе они мне, впрочем, не позволили.) Зажав нож в ладони, я с замиранием сердца ждала, пока меня снова свяжут, и незаметно перевела дух, когда с этим было покончено. Меня, как и накануне, привязали к дереву, а затем на моих глазах сели ужинать.

У лабане имелись с собою припасы, но они при всяком удобном случае пополняли их охотой. (Только охотой и никогда – собирательством; пожалуй, их опасения, что любое местное растение может оказаться ядовитым, и недоверие к моим советам нетрудно понять.) В тот день я и открыла для себя, как далеко цебане может метнуть копье: один из них пронзил дукера насквозь с такой дистанции, которую я сочла бы просто невозможной. Это не на шутку повышало вероятность, пустившись в бегство, получить копье меж лопаток… но я собрала волю в кулак и сказала себе, что обязана освободиться.

Однако с побегом следовало подождать, пока все не улягутся спать. Накануне вечером их предводитель, прежде чем лечь, проверил надежность моих уз, и надеяться, что на сей раз он не заметит перемены, было нельзя. Но, как только в лагере наступила тишина и на ногах остался лишь часовой, я раскрыла нож и принялась за работу.

Труднее всего было справиться с первой задачей – перерезать лианы, стягивавшие запястья. Я несколько раз порезалась, а один раз выронила нож, отчего сердце едва не вырвалось из груди – что, если мне не удастся нащупать его вновь? Но нож нашелся, и я снова взялась за дело, не забывая все это время изображать непробудный сон.

Следующий шаг поставил меня перед рядом других трудностей. Наблюдая за часовым из-под опущенных век, я дождалась, когда он отвернется, и осторожно высвободила из лиан правую (дальнюю от него) руку. Теперь нужно было поспешить: приглядевшись, он мог заметить, что, оставаясь связанной, я не могла бы опуститься так низко. Правой рукой я принялась шарить по земле в поисках чего-нибудь подходящего для броска – камешка, веточки, хоть чего-нибудь.

Но под руку не подворачивалось ничего. Камешки в Мулине встречаются редко, а обломки веток и сучьев чаще всего крепко оплетены растущей вокруг травой. Упав духом, я поняла: бросить придется самое ценное из того, чем я располагала в тот миг – мой перочинный нож.

Прежде чем сделать это, ножом следовало воспользоваться еще раз. Стараясь не задохнуться от страха, я поспешно переложила нож в левую руку, помянула добрым словом подлесок, служивший мне хоть каким-то укрытием, и, вздрогнув от самой же учиненного шума, подтянула ноги как можно ближе к себе. Часовой глянул в мою сторону, но не отреагировал никак. Я осторожно принялась резать лианы, стягивавшие щиколотки (заодно, от страха и недостаточного умения владеть левой рукой, порезав лодыжку).

Возможно, не обошлось без шума. Возможно, этот цебане просто был слишком бдителен. Так или иначе, он приподнялся, словно собравшись подойти и осмотреть меня повнимательнее.

Рывком освободившись от остатков лиан, я швырнула ножом в гнездо. Да, в дальности броска мне было бы не сравниться с цебане, но все время их ужина я провела в расчетах траектории, ведущей от меня к гнезду, снова и снова твердя самой себе, что непременно попаду в цель. И вот, благодаря слепой удаче, божьему провидению или всего лишь уверенности в успехе, бросок оказался точен.

Я не стала мешкать, любуясь последствиями, но прекрасно слышала их, убегая прочь. Обогнув дерево, я тут же убедилась в правильности этого поступка: позади в ствол с глухим стуком вонзилось копье часового. Я устремилась в лес, со всех ног (и с немалым шумом) помчавшись к ближайшему месту, которое могло бы послужить относительно безопасным путем к бегству.

К ближайшей протоке.

Даже не вспомнив о пиявках, гадюках, саблезубах, болотных змеях и прочих обитателях вод, я нырнула, выдохнула часть воздуха, чтобы быстрее уйти под воду, и поплыла у самого дна, стараясь не взвизгнуть от страха, когда что-то касалось тела. С зажмуренными глазами я не могла видеть, куда двигаюсь – оставалось только надеяться, что под водой, да еще в темноте, лабане не смогут заметить меня и метнуть вслед копье. (Еще лучше было бы, окажись они слишком заняты спасением от ос, но целиком полагаться на это не стоило.)

Я намеревалась оставаться под водой как можно дольше, но продержаться сумела недолго. Вскоре отчаянный стук сердца выгнал меня наверх. Я набрала в грудь новый запас воздуха, стараясь дышать как можно тише – частью для того, чтобы никто не услышал меня, частью же с тем, чтобы самой послушать, что делают лабане. Помня об осах, я ожидала услышать со стороны лагеря крики и ругань, но над водой меня встретила тишина. От страха мышцы едва не свело судорогой. Лабане были не простыми солдатами: их с детства учили терпеть боль и лишения без жалоб. Они могли умереть под жалами ос, но не издать ни звука.

И это значило, что я представления не имею, где они.

Я проплыла еще немного, ныряя, когда могла, но страх не давал надолго задержать дыхание. Посему двигалась я раздражающе медленно и, вынырнув на поверхность в четвертый раз, заметила движение на берегу позади.

Был ли это цебане? Не знаю. В тот момент я не сомневалась, что это кто-то из них, и не стала задерживаться, чтобы убедиться в собственной правоте. Уже не заботясь о тишине, я ринулась к противоположному берегу, выскочила на берег и побежала в лес, от всей души надеясь, что вода задержит погоню, что врагов сожрет какой-нибудь зверь, что мне попадется на глаза хоть какое-нибудь убежище.

И на глаза мне попалось дерево.

Нет, деревьев вокруг хватало, но это было особым – одним из лесных гигантов, обросшим лианами и деревцами-паразитами, стоящим на краю низины, несколько месяцев назад, в паводок, явно уходившей под воду. Короче говоря, именно такие деревья часто используются для сооружения воздушных мостов, и это натолкнуло меня на неплохую мысль.

Цепляясь за ветки, упираясь ногами в ствол, подгоняемая страхом перед тем, что могло приближаться сзади, не в силах даже взвизгнуть, когда нога оскальзывалась и теряла опору, я с ловкостью и проворством испуганной белки полезла наверх. И чем выше я поднималась, тем очевиднее становилось, что я не ошиблась: и в самом дереве, и в оплетавших его паразитах чувствовалась рука мулинцев, а это значило, что мост где-то надо мной.

И мост наконец нашелся. Опустившись на четвереньки, я проползла по нему примерно до середины и улеглась на живот среди сплетения лиан и сучьев, вдали от любого дерева, на котором лабане могли бы рассчитывать найти меня.

Они не знали джунглей. И даже не подозревали о существовании мостов.

Во всяком случае, на это стоило надеяться.

Мое решение не осталось без награды: вскоре снизу послышался тихий голос. Был ли это тот цебане, которого я видела на другом берегу, или нет – один из них добрался сюда. Нет, не один, двое: откуда-то неподалеку откликнулся другой. Они в самом деле искали меня. И можно было не сомневаться: отыскав, не повторят прежней ошибки и не сочтут ширландскую женщину слишком никчемной, чтоб представлять собой угрозу.

Но меня не нашли. Некоторое время они обыскивали окрестности; я слышала, как они бродят туда-сюда, хотя они, несмотря на темноту и совершенно непривычную, ничуть не похожую на их родину местность, двигались удивительно тихо. Однако меня надежно укрывал мост, в свою очередь казавшийся с земли всего лишь исключительно густым сплетением веток. Чтобы заметить его, требовалось знать, что ищешь, а лабане этого не знали.

Не знали они и другого – чего следует опасаться. Услышав такой знакомый моим ушам кашляющий рев, я поняла, что они разбудили спящего болотного змея.

За этим, однако, не последовало ни криков боли, которые могли бы означать, что кто-то из лабане попался в зубы зверя, ни схожих звуков со стороны дракона. Почувствовав едва уловимый запах его экстраординарного дуновения, долетевший до меня снизу, я от души порадовалась, что до меня не достать. Причиною же треска и шороха в отдалении могли оказаться спасавшиеся бегством лабане – впрочем, об этом мне трудно было судить. Перевернувшись на спину и глядя в темноту наверху, я благословила джунгли, исцарапавшие, исколовшие, изжалившие, измолотившие мое тело, но в конечном счете пришедшие на помощь и спасшие меня.

Так, оцепенев, от страха не смея шевельнуть и пальцем, я пролежала целую вечность. Наконец сквозь зелень над головой начал пробиваться свет дня, и, полежав еще некоторое время, я сумела заставить себя встать. Но даже после этого я долго смотрела сквозь сплетение лиан во все стороны, обирая с себя пиявок и стараясь (насколько могла) убедиться, что лабане не оставили для меня внизу какой-нибудь хитрой ловушки.

Нет, ловушек внизу не нашлось, и в конце концов я спустилась на землю. Каждый шаг отзывался во всем теле мучительной болью. Больше всего на свете хотелось поддаться слабости и упасть, но такой роскоши я себе позволить не могла, даже если забыть о зверском голоде и страшной жажде. Вначале я должна была разыскать и предупредить мулинцев.


Глава двадцать вторая

Говорят барабаны – Остальные пропали – Планы Иквунде – Пойнт-Мириам – Политика – Мудрость и глупость – Разносим яйца – Саблезубы

Нет, утверждать, будто я отыскала мулинцев, было бы сильным преувеличением. Точнее сказать, мулинцы отыскали меня. Однако я сумела сориентироваться в джунглях настолько, чтобы предположить, где может оказаться их стоянка, и этим по праву могу гордиться.

Боюсь, моя грамматика серьезно пострадала от истощения и переживаний. Объяснение ситуации затянулось куда сильнее, чем следовало бы: за это время один из стариков успел накормить и напоить меня. Затем один из охотников, энергичный и непоседливый малый по имени Лумемувин, принялся звать остальных на поиски лабане.

– Они же убьют вас, – беспомощно сказала я. Я знала, что мулинцы прекрасно умеют оставаться незамеченными, но это не отменяло того факта, что я буду чувствовать себя виноватой во всех возможных смертях. – Пожалуйста, предупредите другие общины…

– Мы предупредим, – ответила одна из бабушек, женщина по имени Риквилене. – Но сначала нам нужно узнать, что им сказать.

Скорее, имелось в виду, что они должны проверить мои слова, прежде чем тревожить остальных. По-видимому, я была мало похожа на надежного вестника, а чужаки, заблудившиеся в джунглях, нередко сходили с ума. Но все эти соображения меня отнюдь не успокоили: именно поэтому охотники отправились на поиски.

Но вскоре все они благополучно вернулись и подтвердили, что видели немногие сохранившиеся следы лагеря лабане. (Мертвых тел, конечно, не нашлось: надеяться, что осы или дракон прикончат хоть одного – это было бы слишком.) После этого старейшины взялись за барабаны и принялись выстукивать весть, которой вскоре предстояло облететь Мулин из конца в конец.

Через пару дней бой барабанов привел к нам Йейуаму, и я, как ни рада была его видеть, тут же отметила, что он пришел один – вернее, в сопровождении двух незнакомых мне мулинских юношей.

– А где остальные? – спросила я, ломая руки. – Что-нибудь случилось?

Йейуама покачал головой.

– Не знаю. Они не возвращались с плоскогорья.

Сначала я подумала, что их захватили лабане. Потом я сказала себе, что это глупости: лабане пришли с юга от Великого Порога, в то время как мои друзья находились к северу от него. Однако от этого было не легче. А уж знай я, что в тот самый день, когда я летала над водопадом, иквунде начали наступление вдоль берега Гирамы – вероятно, с тем чтобы отвлечь внимание от своих разведчиков в болотах… Если я чувствовала себя виноватой в возможной гибели мулинцев, то что почувствовала бы, случись что-нибудь с моими товарищами? Ведь это из-за меня они оказались здесь!

Я поглядела на Йейуаму и Риквилене.

– Нельзя ли послать сообщение и спросить, не видел ли их кто-нибудь?

Риквилене нахмурилась и покачала головой.

– Селяне услышат, что барабаны слишком много говорят, и начнут гадать: отчего бы? (Под «селянами» в данном случае подразумевались разведчики-лабане.) Если твои брат и сестра найдутся, кто-нибудь принесет весть. В других общинах знают, что ты здесь.

Я начала настаивать на своем, но не смогла поколебать ее. И это было только прелюдией к тому, что последовало дальше, когда мы начали обсуждать, как поступить с лабане.

С помощью карты, выложенной из палочек и листьев, я объяснила мулинцам общую ситуацию, рассказав им о надвигающейся войне с Иквунде, о которой они знали очень мало, и о том, что может случиться, если люди с юга проведут свою армию через болота. Это тут же породило множество возражений.

– Столько же селян, сколько людей во всем лесу? – скептически спросил Лумемувин. (Я пыталась объяснить, что иквунде еще больше, но со столь масштабными скоплениями народу никому из мулинцев сталкиваться не приходилось.) – Невозможно. Ни за что не пройдут: лес сожрет их.

– Да, некоторых сожрет, но даже если в пути погибнут двое из каждых пяти, это будет настоящей бедой, – сказала я. – И для вас, и для народа Байембе. Я уверена, попавшихся на пути мулинцев они будут убивать без колебаний. Хотя интересно…

Я замолчала, уставившись на свою карту. Да, иквунде могли бы пройти маршем сквозь джунгли, если готовы к немалым потерям. Но насколько это будет эффективно? Я слышала, как военные обсуждали важность линий снабжения, и собственный опыт переноски снаряжения через Зеленый Ад заставлял усомниться, что целой армии удастся справиться с этим и сохранить боеспособность. Вот небольшой мобильный отряд вроде разведчиков-лабане мог бы преуспеть – но небольшой мобильный отряд годится разве что для набегов на приграничные деревни. Может, цель в том, чтобы таким образом отвлечь войска, удерживающие реки? Вряд ли их можно рассчитывать отвлечь такой мелочью. Если только удар не направлен на нечто более ценное…

Моя карта была неполна. Сосредоточившись на Великом Пороге и южной и северной границах Мулина, я совсем забыла о его восточном крае. Пошарив вокруг в поисках еще одной палочки, я с силой вонзила ее в мягкую землю.

– Пойнт-Мириам, – прошептала я.

Да, их целью был форт – и он построен для защиты гавани. Иквунде – неважные мореплаватели, однако заняли достаточно прибрежных городков, чтоб, опираясь на них, организовать нападение на Нсебу и Атуйем. Поэтому ширландская колония и была расположена именно там: договор с Байембе гласил, что оборона гавани ложится на нас. Мы построили стены, мы установили пушки, но все наши усилия были направлены в сторону моря, считавшуюся единственным уязвимым направлением.

Но восточные окраины Зеленого Ада подступали к Пойнт-Мириам почти вплотную. И, если нападение последует с суши…

Сколько людей понадобится, чтобы взять его? Я не разбиралась в тактике настолько, чтобы строить догадки. Вероятно, это мог бы сделать небольшой отряд воинов, будь на их стороне неожиданность, и если иквунде нападут на форт, пройдя через болота, это, несомненно, окажется полной неожиданностью. В голове тут же замелькали возможные варианты дальнейших событий: возможно, нападение с моря, как только гавань лишится защиты, или, может быть, попытка удержать форт… Любой из этих вариантов был просто ужасен.

Этими выводами я поспешила поделиться с остальными, а, закончив, спросила:

– Вы можете предупредить форт?

Если уж мулинцы поддерживали кое-какую торговлю с крестьянами из приграничных деревень, наверняка это касалось и побережья залива.

Мулинцы переглянулись.

– Мы можем передать это восточным общинам, – сказала Риквилене. – Но послушают ли селяне?

На сей раз «селянами» были ширландские чиновники из Пойнт-Мириам.

– Если сообщение поступит от меня… – эту мысль я отвергла, даже не закончив. – Нет. У них нет причин доверять такому заявлению. Даже поверив, что сообщение от меня, они могут усомниться в истинности моих суждений.

Кто-кто, а сэр Адам уж точно не поручился бы за мою надежность. И, как ни хотелось верить, что гарнизон в любом случае примет меры предосторожности, я понимала: с той же вероятностью над предупреждением просто посмеются. Напасть на Пойнт-Мириам, пройдя через Зеленый Ад, не мог никто. Никто на свете.

У меня был бы шанс убедить их, приди я в форт лично. Но разведчики уже двигались через болота, а следом вот-вот должна была подоспеть и армия. Это значило, что шансов пройти через весь Мулин до начала нападения у меня нет – скорее уж сэр Адам прислушается к сообщению, переведенному с языка барабанов.

Но вокруг были те, кто не оставит голос барабанов без внимания. И в тот день, когда Велюа с Оквеме пытались изловить и похитить дракона, я собственными глазами видела, на что они способны.

Я обвела взглядом собравшихся – молодежь, охотников, старейшин, и детей, заглядывавших в круг между ног старших, чтобы тоже послушать меня.

– Прошу вас, – сказала я, – вы можете остановить их прежде, чем они дойдут до Пойнт-Мириам. Благодаря вам многие там, в Байембе могут остаться в живых. Если вы отправите весть другим общинам… Я видела, как сильны ваши охотники. Вы можете дать бой иквунде. Конечно, не лоб в лоб, а из засады…

Еще не успев договорить, я поняла, что дело мое безнадежно. Мулинцы с неодобрением замотали головами и подались назад.

– Это драка селян, – сказал кто-то за моей спиной.

Иквунде против йембе, ширландцы вмешиваются, саталу выжидают, держась наготове… Но что во всем этом мулинцам? Даже если Иквунде завоюет Байембе, окружив Зеленый Ад с трех сторон, для них почти ничего не изменится. Возможно, когда-нибудь это и выйдет им боком, но смутные опасения перед этим «когда-нибудь» никого не подвигнут на риск. А может, с точки зрения мулинцев будет даже лучше, если иквунде победят: их победа уничтожит или по крайней мере ослабит ширландскую колонию и положит конец всем планам строительства плотины над Великим Порогом.

Но ведь мулинцы ничего не знают о плотине…

– Что это значит? – спросил Йейуама, прищелкнув пальцами.

Я удивленно взглянула на собственную руку. Поглощенная размышлениями, я даже не заметила, что сделала это.

– Это значит, у меня есть идея, – медленно сказала я. – Но, думаю, о ней следует рассказать только тебе – по крайней мере, для начала. Дело касается драконов.

Он кивнул и двинулся к краю стоянки, поманив за собой тех двоих, что пришли с ним.

– Они непорочны, – сказал он в ответ на мой вопросительный взгляд. – Я привел их для церемонии, но прежде следует выслушать, что ты хочешь сказать.

Мне было бы легче рассказать обо всем одному Йейуаме: по крайней мере, он был мне знаком. Но я была не в том положении, чтобы возражать.

– Речь о том, что сказали обо мне те охотники, – заговорила я. – Чтобы прийти сюда, мне было нужно разрешение байембийского оба. Взамен он взял с меня обещание…

Как можно более сжато, при всяком удобном случае подчеркивая, что дала обещание оба только по неведению, и прося простить меня за это, я рассказала им обо всем.

– Однако, – сказала я, набрав в грудь воздуха, словно перед тем, как нырнуть в воду, – если только мое предложение не будет совершеннейшим святотатством… Выполнение уговора могло бы спасти ваш лес от великой опасности. От такой, о которой ваш народ даже не подозревает.

Объяснить, что означает эта плотина (сначала Йейуаме и его спутникам, а затем – повторяя то же самое для всех остальных членов общины), оказалось и проще, и труднее, чем я думала. Плотины для мулинцев – дело знакомое и понятное: в определенные времена года они и сами строят их для ловли рыбы. Но перекрыть плотиной Великий Порог? Да такую мощь не сможет сдержать ничто на свете!

– Уверяю вас, сможет, – сказала я собравшимся слушателям, призвав на помощь весь свой дар убеждения. – И если ее построят, ваш лес изменится навсегда. Не будет прежних паводков, в болотах навеки настанет сухой сезон. Изменится и сам водопад, и Йейуама боится, что это обернется бедой для драконов.

Этого не было среди изначальных догадок, пришедших мне в голову на берегу Хемби, ведь я еще не видела драконьих маток в озере, но при одной мысли о возможных последствиях у Йейуамы задрожали руки. После этого он поддержал мой план целиком и полностью.

– Если вы не дадите иквунде перейти болота и напасть на Пойнт-Мириам, – продолжала я, – я скажу оба, что в благодарность за вашу помощь он должен отказаться от постройки этой плотины. И этот договор между вашими народами будет скреплен даром. Что это за дар – дело непорочных, но я уверена: он обеспечит вам дружбу оба. И эта дружба защитит ваш дом на многие поколения вперед.

Естественно, мулинцам требовалось время на размышления – подобные вопросы не решаются сгоряча. Каждая минута промедления казалась мне часом, но Йейуама со спутниками, сжалившись надо мной, отвели меня в сторону, дабы свершить церемонию, подтверждающую мое благополучное возвращение с острова, а заодно и отвлечь меня от переживаний.

Церемонию полагалось устраивать на берегу озера, но на поход туда не было времени. В стороне от стоянки развели небольшой костерок, соорудили над ним шалаш, заключили меня внутрь и бросили в огонь листья, запах которых очень напоминал экстраординарное дуновение болотных змеев. Эти же листья бросали в костер, мимо которого надлежало пройти охотникам перед уходом со стоянки, но им требовалось только пройти сквозь дым или зачерпнуть его горстью и омыть им лицо, а вот меня держали в этом шалаше, пока я не начала задыхаться. Когда Йейуама наконец-то позволил мне выйти, я так обрадовалась свежему воздуху, что даже не возражала против приказа раздеться донага (да, на глазах у всех троих) и искупаться в тихой, не населенной хищниками болотной заводи.

– Этот дым очищает нас от пороков, – сказал Йейуама, когда с этим было покончено и я вновь оделась. – Ничто не в силах исправить вред, нанесенный тем первым убийством, но мы непорочны, насколько это возможно.

Таким образом, Йейуаме удалось отвлечь меня от тревог – и как раз на нужное время. Как только церемония завершилась, к нам подбежал один из мальчишек и позвал всех обратно.

Пока я ждала в сторонке, непорочные быстро переговорили с обитателями стоянки. Затем в общий круг позвали и меня, и Риквилене передала мне ответ:

– Ты говоришь мудро об одном, – сказала старуха, – и глупо о другом. Мы не станем нападать на иквунде.

Сердце замерло. Вот и конец всем надеждам… Да, пожалуй, я просила у них слишком многого, а возможная награда была слишком неопределенной.

– Наши охотники могут охотиться на людей, если нет другого выхода, но то, о чем ты просишь – чтобы мы так бесхитростно встали на пути их общин, – кончится только смертью с обеих сторон, – продолжала Риквилене. – Но… – я затаила дыхание. – Мы согласны попробовать другие способы.

В воображении тут же возник целый ряд новых возможностей – одна сумасброднее другой, но охотник по имени Лумемувин вовремя остановил меня, предостерегающе подняв руку.

– Ты не знаешь ни леса, ни нашего народа. Если и знаешь, то плохо. Дальше будем думать мы.

Он был абсолютно прав. Я не разбиралась в тактике и не была мулинкой, и знать не знала, как им лучше взяться за дело. От меня требовалось иное – информация и помощь в общении с внешним миром после того, как все кончится.

– Если это принесет пользу, – сказала я, – я могу рассказать о Пойнт-Мириам и об оружии воинов с обеих сторон.

Йейуама рассмеялся. Мои нервы были натянуты, как струна, и его веселье – в такую-то минуту! – потрясло меня до глубины души.

– Да. Вот только придется подумать, как передать это на языке барабанов. Но ты можешь сделать еще большее. Ведь теперь ты – одна из непорочных. Теперь ты чиста.

Насколько это возможно после сидения в шалаше, полном вонючего дыма.

– Да, – ответила я. – Мое обещание…

– Нет, речь не о том, – с улыбкой сказал Йейуама. – Идем. Этот разговор тоже лишь для немногих ушей.

* * *

Упомянутые уши были ушами непорочных – тех, кто заслужил право «касаться драконов».

Как вы можете заметить, ваши уши, а равным образом и глаза, в эту категорию не входят. (Если только вы не подверглись тому самому испытанию и не прошли его, но в таком случае вы и не нуждаетесь в рассказах о том, что я намерена здесь опустить.) Я, как и прежде, изложу лишь то, чем считаю возможным поделиться с посторонними, основываясь на суждениях более опытных мулинских коллег. Да, я добралась до острова и вернулась назад, но это было только началом, ничтожной долей того, что предполагалось для вступления в их ряды.

– Если перенести яйца сейчас, – сказал Йейуама, – детеныши вылупятся раньше. И вскоре смогут неплохо угоститься теми, кто попадет в их воды.

Эти слова лишили меня дара речи. Он говорил об этом так, как экономка в тамширском доме родителей, могла бы рассуждать, что неплохо бы навесить зимние ставни на пару недель раньше. Словно «перенести яйца» – дело самое житейское, только обычно делается в иное время.

Пока его коллеги обдумывали предложение, Йейуама объяснил мне, в чем суть. И вот то, что я узнала (должным образом отредактированное).

Драконы, которых я видела в озере, как уже было сказано, матки – самки, принадлежащие к тому же виду, из коего я до настоящего момента наблюдала одних только самцов. Теперь же мне объяснили, что основная задача непорочных – вначале перенести подходящих самцов в озеро для спаривания, а затем, после того, как яйца отложены, определенным образом распределить их по болоту.

Все варианты их дальнейшего развития подробно описаны в моих академических работах, и здесь я остановлюсь лишь на одном, поскольку многие из вас, несомненно, желают поскорее миновать пыльные закоулки естественной истории и вернуться к наступающей армии. Яйца иных разновидностей пород драконов обычно крупны и немногочисленны, но в случае болотных змеев это не так. Распределяемых по болоту яиц – мириады, и они на удивление малы (меньше десяти сантиметров в длину). Вспомнив о болотных змеях и их повадках, я спросила Йейуаму, каким, скажите на милость, образом только что вылупившиеся дракончики, как бы много их ни было, смогут остановить наступающую армию.

В ответ он улыбнулся до ушей – торжествующе, словно фокусник, сдергивающий платок с цилиндра, дабы явить публике великое чудо.

– Вы все уже видели и испугались их. Только называли их «саблезубами».

Да, маленький, похожий на угря хищник, укусивший меня за левую руку еще во флорисе, водное существо, сочтенное нами в лучшем случае дальним родственником драконам, оказалось детенышем огромных и сильных болотных змеев. Они рождаются во множестве, и их во множестве поедают (не только змеи и другие существа, но и их же старшие родственники), а те, кто выжил, растут, меняются и в итоге превращаются в настоящих, взрослых драконов, исследованиям коих мы посвятили все внимание.

(Шрам на руке выглядел просто жутко, но в глубине души я исполнилась гордости: меня укусил дракон!)

Потом я вспомнила стаи саблезубов, кишевших в воде во время паводка (они-то и были главной причиной строительства воздушных мостов). Если иквунде по пути на Пойнт-Мириам пойдут через протоки вброд, чего им вряд ли удастся избежать, последствия могут оказаться действительно ужасными.

– Ты нам поможешь, – не прекращая улыбаться, сказал Йейуама. – Твой способ добраться до острова и вернуться – чистое безумие. Никогда еще я не видел ничего подобного. Наш путь гораздо легче! Теперь мы будем звать тебя Сасоумин.

Сасоумин… «Женщина, которая летает…»

Оценив свое новое имя, я едва не захихикала от восторга. (Полагаю, под этим именем я лучше всего известна в болотах Мулина и по сию пору. И оно куда более лестно, чем некоторые прозвания, которыми наградили меня ширландские газетчики.)

– Я покажу тебе, где яйца, и ты поможешь разнести их, – продолжал тем временем Йейуама. – Теперь это твоя работа. Барабаны оповестят остальных, что и они должны сделать то же.

Конечно же, я не стану сообщать вам, где именно матки откладывают яйца. Скажу одно: происходит это не на острове; цель испытания – дать взглянуть с высоты на драконьих маток и убедиться в твердости духа тех, кому предстоит извлекать из кладок их нерожденное потомство и переносить его на новые места в глубине болот. В этой стадии процесса я не участвовала: сезон кладки яиц миновал. Да, это очень опасно – драконьи матки крайне враждебны к иным живым существам, но именно это я считаю одной из самых больших своих потерь. Другой возможности мне не представилось: пребывание в Мулине подходило к концу, а впоследствии мне ни разу не удалось вернуться туда больше чем на несколько дней. Подойти так близко к одной из маток… В моей жизни хватало захватывающих приключений, некоторые из коих (как скажут люди) оказались много опаснее этого. Но ведь драгоценный камень не потеряет великолепия только потому, что у вас есть другой, более крупный, и этот самоцвет я с радостью поместила бы в шкатулку моей памяти.

Однако Йейуама отвел меня туда, где в мягком болотном иле хранились новые, рукотворные кладки. Так яйца проходят инкубационный период, пока их не перенесут в воду, чтобы из них вывелись детеныши. История зарождения и развития всей процедуры пространно описана в работе йембийского историка Чинаки н’Орофиро Дара – интересующимся этим вопросом советую прочесть ее труд, анализ же влияния работы непорочных на развитие болотных змеев можно найти в моих монографиях.


Саблезуб


Но – хватит об этих материях; пора вернуться к наступающей армии.

Барабаны разнесли команду Йейуамы по всему Зеленому Аду гораздо быстрее любого гонца. Переносом яиц занимались далеко не только мы (я, Йейуама и двое его коллег) – скорее всего, наши труды даже не имели особого значения, так как иквунде наверняка собирались пересекать болота дальше к востоку. Но рождение лишь части драконов серьезно нарушило бы равновесие болот, а наша затея, как признался Йейуама, и без того обещала сказаться на нем не лучшим образом, поскольку паводок, в течение коего болота наиболее изобильны кормом для детенышей, миновал.

– Что ж, надеюсь, иквунде послужат им неплохой добавкой, – сказала я.

В ответ Йейуама философски пожал плечами:

– В случае надобности на будущий год мы выведем еще одну матку.

Так я и узнала, что половые различия между матками в озере и их болотными кавалерами-самцами предопределены некоторыми особенностями обращения с яйцами.

Однако я вновь отвлекаюсь на естественно-исторические материи. Вероятно, потому, что дальнейшие события похожи на множество костяшек домино, одна за другой опрокидывающихся там, где я уже не могу их видеть. О многих из них я узнала только впоследствии, сведения о других и вовсе собрала, будто мозаику, из намеков и недомолвок, и в целом картина вышла очень непростой. Чего, я полагаю, и следовало ожидать от цепи событий, завершившейся для меня обвинением в измене ширландской короне. Поэтому вначале я представлю вам общую картину, а уж затем – мою скромную нить, соединившую холст в единое целое.


Глава двадцать третья

Сообщение Нагоримо – Том, Натали и Фадж Раванго – Иквунде идут через болота – Военнопленные – Моя армия

Как я и просила, мулинцы отправили вестника в форт Пойнт-Мириам. В великодушии своем они даже не стали нанимать гонца из селян с побережья: столь важное дело было решено поручить владевшему йембийским соплеменнику – старейшине по имени Нагоримо.

Он вышел из Зеленого Ада и поднялся по каменистому склону к Пойнт-Мириам, где, по всей вероятности, тут же привлек к себе многочисленные взгляды ширландцев, не привыкших к людям, облаченным лишь в набедренную повязку. У ворот форта его остановил один из стоявших на часах солдат, и Нагоримо добросовестно изложил ему по-йембийски вести о том, что силы Иквунде намерены, пройдя через Мулин, напасть на форт с суши.

В каких выражениях он объяснял это, мне неизвестно. Мои предположения были переведены на язык барабанов, который (по необходимости, следующей из устройства этого языка) одновременно многоречив и ограничен в передаче конкретных деталей. Тем не менее мулинцы умеют передавать сообщения через болота без искажений, посему я не сомневаюсь, что наши вести прибыли на побережье в том же виде, в каком унеслись вдаль с боем наших барабанов. Однако в общинах востока оно подверглось обратному переводу, затем было пересказано Нагоримо; тот, в свою очередь, перевел его на йембе и передал солдатам, которые, как я подозреваю, владели этим языком отнюдь не в полной мере.

Не стоит удивляться, что ему никто не поверил. Один из офицеров форта, майор по имени Джошуа Мэйтленд, принял Нагоримо за перебежчика, явившегося предупредить об опрометчивом нападении мулинцев на форт. Остальные просто сочли старика помешанным. В результате его отправили восвояси, проводив, стыдно признаться, множеством насмешек и даже парой ударов прикладами. Между тем почтенный старец заслуживал куда лучшего обращения.

Тем временем события на дальних рубежах Байембе развивались так бурно, что отвлекли взоры от всего, что могло произойти около залива. Иквунде совершили несколько набегов вдоль и поперек Гирамы, причем один раз едва не добрались до Хемби, прежде чем были перехвачены нашими войсками. Можете себе представить, какую тревогу все это вызвало в тех местах. Как следствие, в целях своевременного обнаружения вражеских разведотрядов наша сторона усилила патрулирование, и, кроме разведчиков-иквунде, один из патрулей обнаружил также и Тома с Натали и Фаджем Раванго.

Если бы наткнувшийся на них патруль состоял из солдат Байембе, все кончилось бы хорошо: Фадж Раванго был достаточно известен при дворе оба, чтоб его выслушали с должным вниманием. Увы, товарищи мои были обнаружены ширландцами – и немедленно взяты в плен.

Подумал ли командовавший патрулем лейтенант, что эти трое – шпионы Иквунде? Нет, конечно же, нет: только один из них был эриганцем, и даже самому зеленому ширландскому рядовому было бы очевидно, что невысокий, субтильный Фадж Раванго ничуть не похож на рослых, ладно сложенных воинов армии Иквунде. Однако выглядели они необычно, и посему их следовало задержать. (Тот факт, что Натали с Томом подробно объяснили лейтенанту, кто они и что здесь делают, отнюдь не убедил его изменить решение.)

Вскоре их передали в распоряжение некоего капитана, но этот тип, увы, слышал жалобы на их деятельность от подлого Велюа, крайне предвзято описавшего ему нашу встречу в болотах. В результате им пришлось выслушать долгую гневную речь о цивилизованном поведении и необходимости достойно представлять Ширландию, после чего их без церемоний присоединили к раненным в стычке на реке, переправили на байембийский берег и повезли в Нсебу. Таким образом, дальнейшие события застали их где-то посреди саванны.

Судя по всему, план иквунде более-менее совпадал с моими предположениями, хотя и обладал массой мелких заковыристых деталей, которых я ни за что не смогла бы себе представить и, честно говоря, уже не припомню. (Интересующиеся могут найти исчерпывающий анализ всех аспектов войны с Иквунде в десятитомном труде Ахабе н’Кегвейу Гбори «Экспансия и отступление Иквунде», переведенном на ширландский Эзекиелем Грантом.) Разведчики вроде тех, с которыми столкнулась я, были отправлены в Мулин на всем его протяжении с тем, чтобы отыскать протоку, позволяющую пересечь болота на лодках. Не стоит и говорить, что из этого ничего не вышло. Учитывая данные, собранные разведчиками (включая, боюсь, и предоставленные мной), иквунде отправили пять отрядов лабане из Ошета на границе с Эреммо кратчайшим путем в Пойнт-Мириам.

Во всяком случае, в сторону Пойнт-Мириам. По пути им пришлось столкнуться с некоторыми затруднениями.

* * *

Помещенные в воду, яйца болотных змеев лопались прямо на глазах, и «саблезубы», извиваясь, как угри, которых они так напоминают, устремлялись на волю. Тревожное зрелище: едва покинувшие скорлупу детеныши выглядели такими нежными, практически беззащитными… однако пасти их уже были полны клыков, посему, двигаясь от одной кладки яиц к другой, мы пересекали протоки с великой осторожностью. После того как задача была выполнена, мы вдвоем с Йейуамой с еще большей осторожностью направились к восточной границе Зеленого Ада.

При всем моем уважении к мулинцам, прекрасно понимая, что в борьбе с иквунде от них куда больше пользы, чем от меня, я не смогла заставить себя остаться в стороне от событий. В конце концов, дабы точно информировать Пойнт-Мириам о том, что произошло, мне нужно было увидеть своими глазами как можно больше.

Так я и заметила один из отрядов лабане, к тому моменту уже изрядно потрепанный, за попыткой переправиться через кишевшую саблезубами протоку.

Вначале они решили найти путь в обход, но хитрые на выдумку мулинцы расстроили их планы. Оставалось одно: соорудить плоты и двигаться через протоку на шестах. Этот отряд был вооружен винтовками, и посему пробовать натравить на них взрослых болотных змеев Йейуама отказался наотрез, однако никак не мог помешать драконам напасть на врага по собственному почину. Один из них, немало оскорбленный вторжением лабане на свою территорию, не замедлил протаранить первый плот, прежде чем кто-либо на борту успел его заметить.

Я ожидала, что вид незваных гостей, пожираемых джунглями, внушит мне радость победы, но, едва дошло до дела, почувствовала только тошноту. Раздавшиеся крики – ведь в зубах дюжины новорожденных дракончиков закричит даже цебане – не принесли мне ни малейшего удовольствия. И, как ни ужасен подобный конец, погибшим, по всей вероятности, повезло больше, чем раненым: последним почти наверняка было не избежать заражения, что в большинстве случаев означает лишь более долгую смерть.

Но я была не настолько наивна, чтобы подумать, будто наши предостережения могут убедить их повернуть назад – в конце концов, то были самые преданные и стойкие из воинов инкоси. И если решимость моя вдруг начинала уступать место жалости, достаточно было всего лишь вспомнить о потерях, понесенных моими союзниками. Несмотря на предупреждение и всю свою осторожность, мулинцам не удалось полностью уберечься от бед: несколько человек попались разведчикам-лабане, а одна из общин не успела убраться с пути следования войск. Общим счетом погиб двадцать один человек; при невеликой численности мулинцев это – сущее побоище.

Из-за всего этого некоторые в западных общинах начали настаивать на активной охоте и уничтожении тех, кого пощадят джунгли. Но молодежь принесла легамбва бому (ту самую маску дракона) и с ней устроила несколько набегов на самых мстительных, напоминая всем, что именно убийство сделало людей смертными, и, если убийство для пропитания еще можно счесть печальной необходимостью, то убийство этих людей – нет. Посему выжившие лабане были взяты в плен.

Пленники? Это для мулинцев было внове. Внутренние проблемы они решают по общему согласию, либо уходят в другую общину, и в том и в другом случае обходясь без войны. Связывают только тех, кто сошел с ума (или, по их представлениям, стал жертвой сильного колдовства). Что же им было делать с пленными?

Если бы не семь месяцев в болотах, не прыжок с обрыва, не падение в лес, не вражеский плен и не стремительный переход через весь Зеленый Ад, я бы обдумала ответ на этот вопрос более тщательно. Я же просто спросила, не согласятся ли мулинцы послать со мной достаточно охотников, чтобы отвести пленных в Пойнт-Мириам. Обрадованные возможностью избавиться от обузы, мулинцы согласились.

Так я и вышла из джунглей к форту в сопровождении отряда, который на первый взгляд нетрудно было принять за небольшую армию вторжения.

* * *

Неспешность нашего шага (ограниченного в скорости стреноженными лабане) вкупе с общей дезорганизацией в какой-то степени свидетельствовала, что мы не представляем собою угрозы. Однако солдаты в присутствии чужаков при оружии склонны нервничать, даже если означенное оружие – всего лишь сети да обожженные на огне палки. Вспомнив об этом, я поспешила выдвинуться вперед, дабы привлечь внимание, продемонстрировать солдатам нечто наподобие знакомого (то есть ширландского) лица и тем успокоить их.

Не будь я так похожа на огородное пугало, это привело бы к большему успеху. Но одежда на мне была той же, что и в утро расставания с Томом и Натали, и с тех пор ей пришлось претерпеть многие испытания. Вдобавок я давно не мылась, изголодалась, а успех нашего плана вскружил мне голову. Поэтому, увидев направленные на нас винтовки, я замахала руками и с громким смехом закричала:

– Алло! Ну, теперь-то вы нам верите?

Конечно, мне повезло: на стене в тот момент оказался майор Мэйтленд (хотя о том, что это он неверно истолковал сообщение Нагоримо, я узнала лишь впоследствии).

– Вы и ваша армия дикарей! Немедленно остановитесь! – крикнул он в ответ.

– Моя армия? – я посмотрела на мулинцев с преувеличенным удивлением. – Она не моя, сэр. Или вы имели в виду пленников? Не стала бы претендовать на них, даже если мне приплатят, но они сами вознамерились подобраться к вам с той стороны, откуда их не ждут – и вас об этом предупреждали, хоть вы и не послушали предупреждения. К счастью для вас, среди мулинцев принято делиться тем, что имеешь, а мудрости и здравого смысла у них достаточно, чтоб компенсировать их отсутствие кое у кого еще. Я же, в отличие от них, ширландка, и не настолько приучена к щедрости. Поэтому знайте: если вы со своим начальством не пообещаете заковать иквунде в кандалы, а этих храбрых людей наградить по заслугам, мы с радостью отпустим этих малых на все четыре стороны. Держать их при себе нам совсем ни к чему.

(Только теперь, задним числом, я понимаю, что это можно было принять за угрозу.)

Мэйтленд побагровел. Думаю, он готов был приказать открыть огонь – хотя бы сделать пару предупредительных выстрелов, дабы внушить мне должное почтение, – но тут на стену наконец взобрался сэр Адам.

Увидев, что творится внизу, он остолбенел от изумления.

– Миссис Кэмхерст?!

– Все, что от нее осталось, – подтвердила я.

– Что это, черт возьми, такое? – спросил он, указывая на окружавшую меня толпу.

На сей раз мой ответ был более любезным, хотя замечания Мэйтленда не на шутку раздражали. А сэр Адам так и сыпал вопросами: как мы захватили пленных, сколько иквунде вторглось в Мулин, что на мне за лохмотья, и так далее. Наконец я сказала:

– Сэр, я расскажу обо всем к полному вашему удовлетворению, но не кричать же мне отсюда. Здесь жутко много народу, и голос мне начинает изменять. Примете ли вы пленников, и поручитесь ли, что мулинцев наградят? Это они, а не я, сделали всю работу – захватили этих лабане в плен, а остальных перебили с немалым риском и потерями со своей стороны.

Мэйтленд фыркнул так, что я услышала это даже издали.

– Полагаете, мы поверим, будто ваши дикари перебили воинов-лабане? Чем? Вот этими заостренными палками?

– Нет, майор, – холодно ответила я. – Они убили лабане при помощи драконов. Ручаюсь словом благородной дамы и натуралиста, это правда.

Подозреваю, это-то заявление и открыло перед нами ворота Пойнт-Мириам: всем тут же захотелось узнать, что имелось в виду под «помощью драконов». Мы прошли внутрь – вначале я, а за мной и пленные в окружении мулинцев. Подыскав им в переводчики солдата, хорошо говорившего по-йембейски, я позволила сэру Адаму увести меня на допрос.

Отметив, что обычно так говорят о подозреваемых в преступлении, вы не слишком-то ошибетесь. Моя история показалась сэру Адаму такой подозрительной, что первым делом он счел необходимым показать меня доктору, поскольку даже не сомневался, что я повредилась в уме. (Думаю, тут виноваты штаны.) За сим последовали долгие утомительные расспросы, но самое главное началось после того, как я смогла сообщить сэру Адаму то, ради чего пришла.

– Спасение нашей колонии и Байембе стоило мулинцам немалых трудов, – сказала я, собрав остатки сил. – Им нужно кое-что взамен.

– Золото? – спросил сэр Адам. – Ружья? Выкладывайте, миссис Кэмхерст. Говорите. Чего вы им наобещали?

– Ничего столь меркантильного, уверяю вас. Нсебу и Байембе уберегли от беды джунгли, известные как Зеленый Ад, и эти джунгли, в свою очередь, тоже необходимо сберечь. Насколько мне известно, вы собираетесь строить на западе плотину, которая перекроет одну из рек – а скорее, все три. Эти планы нужно отменить.

Губернатор вскочил на ноги.

– Миссис Кэмхерст! Не знаю, откуда у вас эти сведения…

Нет, Натали я не выдала бы ни при каких обстоятельствах.

– Вы полагаете, никто не знает, что собираются строить здесь ваши инженеры? Сэр Адам, не беспокойтесь об обороне Байембе. Уверяю, эта страна устоит и без ваших рукотворных озер.

Мне необычайно повезло, что он прервал меня прежде, чем я успела продолжить.

– Да дьявол с ней, с обороной! – прорычал он. – Наши солдаты в состоянии остановить иквунде. Но контракты! От этой плотины зависят важные контракты! Проклятье, миссис Кэмхерст, в чем, по-вашему, смысл существования этой колонии?

– Что вы имеете в виду? – спросила я (главным образом затем, чтобы выиграть время для раздумий).

Сэр Адам фыркнул от отвращения.

– Энергию, что же еще? Владеющий энергией владеет миром! Плотина – это энергия, а наши контракты гласят, что восемьдесят процентов мощности будут принадлежать нам в течение пятидесяти лет после окончания строительства. Вкупе с байембийским железом это сулит нам грандиозные прибыли. Подумайте, каков от этого будет эффект! И вы полагаете, что мы пустим все это прахом ради какой-то горстки голых дикарей, отразивших какую-то вылазку?

Руки затряслись так, что их пришлось зажать между коленей.

– Об этом я ничего не знала.

– Конечно, нет. Вы – просто взбалмошная молодая женщина…

– Которая только что спасла эту колонию от захвата и возможного уничтожения, – голос тоже был готов задрожать, и, сдерживая эту дрожь, я заговорила громче. – Возможно, вам, сэр Адам, стоило бы лучше информировать окружающих вас дам, но в данном случае я рада, что это не пришло вам в голову. Как вам понравятся заголовки: «ШИРЛАНДСКАЯ ЛЕДИ СПАСАЕТ НСЕБУ. ДЕРЗНОВЕННЫЙ ПОЛЕТ РАЗОБЛАЧАЕТ КОВАРНЫЕ ЗАМЫСЛЫ. ТУЗЕМЦЫ С БОЛОТ ПОБЕЖДАЮТ ВОИНОВ-ЛАБАНЕ. ПЛЕННЫЕ В КАНДАЛАХ С ПОЗОРОМ ДОСТАВЛЕНЫ В ФОРТ». А теперь представьте, что скажут люди, если узнают, что вы отвернулись от тех, кто уберег вашу спину от копий лабане.

В отличие от Мэйтленда, Адам не побагровел. Он побледнел как полотно.

– Вы угрожаете мне, миссис Кэмхерст?

– Нет, сэр Адам, – ответила я. – Просто объясняю, как воспримут все это на родине. Если вы видите здесь угрозу, то только потому, что боитесь неизбежных последствий.

– Они вовсе не неизбежны, – дрожащим голосом сказал он. – Просто вы вознамерились навлечь все это на мою голову. И это угроза, миссис Кэмхерст, в какие красивые слова ее ни облекай.

Предельно изнуренная, немытая, исчерпавшая по пути в Пойнт-Мириам весь запас сил без остатка, я хотела лишь одного: уснуть и не просыпаться этак с месяц, пока не заживут многочисленные раны.

– Хорошо, сэр Адам, – со вздохом согласилась я. – Если угодно, считайте это угрозой. Я обещала мулинцам сделать все возможное, чтобы помочь им с этим, и слово свое сдержу. Можете посадить меня под замок, но это не поможет: я изложила всю свою историю на бумаге и позаботилась о том, чтобы она попала в руки друзей.

То было последним озарением, блеснувшим в моем усталом мозгу, чистой воды блефом, предпринятым с тем, чтобы избежать домашнего ареста, со всей очевидностью угрожавшего мне в самом ближайшем будущем.

Но блеф не удался.

Сэр Адам стремительно подошел к двери.

– Найдите комнату для миссис Кэмхерст. И позаботьтесь, чтобы она ее не покидала.


Глава двадцать четвертая

Королевская немилость – Яйца для оба – Чрезмерно откровенные вопросы – Обвинения в измене – Жизнь вне Зеленого Ада – О прощаниях и утратах

В конечном счете я все же покинула ее – благодаря любезности Анкуматы н’Румеме Гбори.

Не знаю, что именно он сказал сэру Адаму, но, думаю, это как-то касалось моего обещания, данного ему перед отбытием в Зеленый Ад. Оба хотел знать, почему я его не сдержала, и отказался позволить кому-либо из ширландцев допрашивать меня вместо него. Конечно, это трудно было назвать свободой: из Пойнт-Мириам в Атуйем и обратно меня сопровождал вооруженный конвой. Однако для меня это было просто спасением. Сэр Адам вышел из себя раньше, чем я успела проболтаться, что успех моего плана зависит от разговора с оба, иначе я так и осталась бы под замком.

На сей раз дело обошлось без людных церемоний и толп придворных прихвостней. Оба предпочел выразить свое недовольство конфиденциально. Кроме стражи внутри и снаружи, в зале присутствовал только его гриот, да его сестра Галинке.

– Золотой владыка даровал тебе то, чего ты пожелала, – сказал гриот. – В ответ ты обманула его.

То, что со мной говорил гриот, было дурным знаком. Таков байембийский обычай, подчеркивающий высоту положения оба: он говорит с гриотом, а гриот передает его слова тем низменным душам, что недостойны слышать их из царственных уст. Прежде Анкумата оказал нам с мистером Уикером честь, удостоив нас своего дружелюбия, но теперь я утратила право на эту привилегию.

Галинке сидела, сложив руки на коленях и опустив глаза. Реприманд оба предназначался ей в той же мере, что и мне – ведь это она предложила брату воспользоваться мной и, следовательно, подвела его. А я, в некотором смысле, подвела ее.

Я присела, склонившись в самом глубоком и почтительном реверансе, на какой только была способна.

– Благодарю вас, челе, за то, что призвали меня к себе. Вы еще многого не знаете, но сэр Адам не соглашался освободить меня, чтобы я смогла сообщить вам все это.

Анкумата подал знак гриоту.

– Говори, – сказал тот.

Эту речь я репетировала всю дорогу от Пойнт-Мириам:

– Вы велели мне принести яйца. Означало ли это, что мне следовало собрать их, выменять или украсть, я вскоре обнаружила, что для мулинцев все это было бы смертельным оскорблением, и поступить так в ответ на их гостеприимство и помощь, без которых я наверняка погибла бы в болотах, было бы просто бесчестно. Мое обещание было дано опрометчиво, и впредь я подобной ошибки не повторю. Но, сколь бы опрометчивым и слепым оно ни было, я нашла способ сдержать слово.

Возможно, внимательные читатели вспомнят, как Йейуама сказал Оквеме, что вернется к вопросу о моих намерениях украсть яйца после того, как я пройду испытание островом. В тот день я решила, что он имеет в виду мою возможную гибель, которую вполне можно счесть справедливой карой за преступные намерения. Но, когда мы обсуждали возможность остановить воинов Иквунде и строительство плотины, он объяснил, что имел в виду – и это оказалось совсем не тем, чего я ожидала.

Почетная обязанность тех, кто касается драконов, состоит в том, чтобы переносить их яйца туда, куда требуется. До посещения острова любая моя попытка вмешаться в этот процесс – посредством кражи или обмена – была бы сочтена страшным кощунством, заслуживающим смерти и только смерти.

А вот после испытания островом… Теперь я имела полное право переносить яйца, куда потребуется!

– Мулинцы позволили мне предложить вам в дар яйца драконов, – сказала я. – Правда, сейчас у меня их нет, придется подождать следующего откладывания. Но, когда придет время, особые люди из мулинцев принесут вам яйца и научат, как за ними ухаживать. Когда один из ваших драконов умрет, они принесут еще, поскольку звери из яиц, которые они доставят, не смогут размножаться. Не сочтите это оскорблением: таково неизбежное следствие биологии болотных змеев. Но если вы поселите этих драконов в реки выше Великого Порога, они послужат вам защитой не хуже той, что спасла Пойнт-Мириам.

Оба выслушал все это совершенно бесстрастно, пряча мысли под каменной маской человека, уцелевшего в политических водах куда опаснее тех, что пытались преодолеть лабане.

Сглотнув, я продолжила:

– Однако, чтобы это соглашение вступило в силу, мулинцам нужно кое-что взамен. С немалым риском для себя они уберегли вашу землю, а теперь предлагают вам настоящее сокровище, а то, чего они просят, необходимо, чтобы сокровище это жило и процветало. Надеюсь, великодушие и мудрость подскажут вам, как важно удовлетворить их просьбу.

Здесь я сделала паузу, ожидая, пока гриот не велит продолжать. Настал самый деликатный момент: разгневав Анкумату так же, как сэра Адама, я рисковала вновь отправиться под замок, и на сей раз – навсегда.

Но отступать было поздно.

– Речь о плотине, – сказала я. – О той, что собираются строить на западе. Ее воздействие на болота будет катастрофичным и для мулинцев, и для их драконов. Если вы хотите, чтобы описанный мной план осуществился, постройке плотины нужно воспрепятствовать.

Наступила тишина. Анкумата оперся на протез, не сводя с меня немигающих глаз, и я едва удержалась, чтобы не съежиться под тяжестью этого взгляда. Восемьдесят процентов мощности, говорил сэр Адам… Драконья доля. И можно было не сомневаться: большая часть работ и материалов будет оплачена не Ширландией, а Байембе. Сделка явно не в пользу оба. Но мог ли он расторгнуть ее? И хотел ли?

Следующие слова произнес не гриот. Молчание нарушил сам Анкумата.

– Для твоего народа нет выгоды в этой сделке.

– Мы уже получили свою выгоду, – ответила я. – Те, кто мог бы погибнуть при нападении лабане, остались живы, – в горле пересохло. Да, он заговорил со мной без посредства гриота, и это было добрым знаком, однако слова его напомнили о том, что опасность грозит мне с разных сторон. – Что же до остального, челе… – я беспомощно пожала плечами. – Я могу сделать только то, что считаю справедливым. Для как можно большего числа людей. По-моему, строительство плотины лучше запретить. Но, может быть, мое суждение неверно.

Вновь тишина. Трудно было судить, размышляет Анкумата или просто выжидает, дабы никто не мог подумать, что решение принято сгоряча.

Когда он наконец заговорил, я чуть не выскочила из собственной кожи.

– Дар хорош. Плотине не бывать.

Только теперь, разом обмякнув, я осознала, что все мышцы мои были сжаты, как пружина. Но вероломный язык тут же выдал меня с головой:

– Вы уверены? Боюсь, сэр Адам будет зол…

Глаза Анкуматы блеснули – думаю, от сдерживаемого веселья.

– Ваша страна обещала помощь в обороне Байембе. Я принимаю помощь, оказанную Ширландией в твоем лице.

В договоре определенно не было таких формулировок, но если оба полагал, что сможет вывернуться с помощью этого аргумента, кто я такая, чтобы спорить? И я спросила:

– Поэтому вы и отправили в болота меня, а не кого-нибудь из своих? Чтобы это можно было назвать помощью Ширландии? Нет, не может быть. Поначалу я решила, что вы сочли нашу возможную гибель меньшим из зол. Потом мне пришло в голову, что вам было бы легче отречься от наших действий, если мы вдруг натворим бед. Но если так, вы могли отправить Велюа. Или нас обоих – хотя о моей неприязни к этому человеку вам, уверена, доложили. Отчего же вы не послали его? Мне ничего не приходит в голову, кроме того, что я из Ширландии, а он – нет.

Вот отчего я всегда отказывалась от дипломатических постов. Когда я стала старше (и, теоретически, уравновешеннее), многим правительственным чиновникам приходила в голову мысль извлечь пользу из моего опыта и международных связей, отправив меня послом в ту или иную страну. Но я в любом возрасте была склонна говорить, что думаю, не всегда подумав о том, с кем говорю.

Однако байембийский оба не стал наказывать меня за прямоту.

– Если бы Велюа был женщиной, – сказал он, – он не пошел бы в агбан.

Не сразу сообразив, что он имеет в виду, я бросила взгляд на Галинке. Та улыбнулась, и я вспомнила дни, проведенные в разговорах с ней. Да, мое заточение было не вполне добровольным, но я почла за лучшее отправиться в агбан и не рисковать обидеть хозяев, что могло бы поставить под угрозу мою конечную цель.

А вот Велюа подобные соображения и в голову бы не пришли.

Поймите, все это не означает безоговорочного уважения ко всем йембийским или, скажем, мулинским традициям. Многие годы различного рода романтики изображали меня чем-то вроде человека-хамелеона, без всяких трудностей и сомнений адаптирующегося к любой социальной среде, но это вздор. (Лестный, но тем не менее вздор.) Как я упоминала, описывая ритуал избавления от злых чар, главным для меня неизменно оставались исследования. Однако, преследуя собственные цели, я исходила из того, что сотрудничать с окружающими, как правило, полезнее, чем игнорировать их. Временами это раздражало, а иногда оказывалось грубой ошибкой, но в целом этот подход сослужил мне добрую службу.

В данном случае это объясняло, чем привлекло Анкумату мое решение проблемы.

Я снова склонилась в реверансе и сказала:

– Благодарю вас, челе, – тут мне пришла в голову еще одна мысль. – Но если… Если мне будет позволено спросить…

Изобразив на лице весьма преувеличенную настороженность, оба сделал знак продолжать.

– Приходилось ли вам в жизни убивать? Не мух и тому подобное, а животных или людей?

Ладонь Анкуматы вновь легла на стальную скобу протеза. Да, протезы давали ему ряд преимуществ, включая такие, каких не могли бы предоставить здоровые ноги, однако были отнюдь не всесильны.

– Я не охотник, – ответил он.

Я кивнула.

– Доставить вам яйца болотных змеев могут только те, кто никогда не убивал. Есть и другие требования, и их вам не выполнить… но, думаю, мулинцы будут рады узнать, что отдают своих драконов человеку, непорочному в этом отношении. Возможно, вы пожелаете найти и других, кто никогда не убивал, и взять их в помощники, – я мельком взглянула на Галинке. – И это могут быть не только мужчины.

Аудиенция со мной уже отняла у оба достаточно времени. Взмахнув веером из перьев, он дал понять, что я свободна.

– До твоего отъезда я прочту ваши исследовательские дневники.

Я не доверила бумаге ни одного секрета из тех, что раскрыл мне Йейуама, и посему с легкостью согласилась.

– Я обязательно пришлю вам и то, что опубликую в будущем, – пообещала я на прощание и с чувством неимоверного облегчения удалилась.

* * *

Естественные следствия договора о переносе яиц болотных змеев в пограничные реки Байембе стали полностью очевидны лишь спустя несколько лет после моего отъезда, поэтому здесь я их не коснусь. Эти материи – для следующих книг.

Политический же эффект не заставил себя ждать: меня обвинили в измене ширландской короне.

Обвинения эти следовали тремя отдельными волнами. Первая нахлынула сразу же, вслед за слухами о том, что я привела под стены Пойнт-Мириам целую армию и угрожала гарнизону форта. Думаю, это подготовило почву для дальнейших слухов: история получилась интересной, восхитительно скандальной, и полностью противоречила повести об Изабелле Кэмхерст, спасительнице Нсебу.

Вторую волну породил спор с сэром Адамом и последовавший за ним домашний арест. У губернатора хватило здравого смысла не разглашать подробности нашего разговора. Все знали одно: я сотворила нечто настолько ужасное, что меня потребовалось посадить под замок, а затем препроводить к оба под конвоем солдат. Когда тот же самый оба потребовал освободить меня, все зашептались о том, что верность моя принадлежит не родине, а ее колониальному союзнику. Никто не мог точно сказать, что же я сделала в его пользу (для этого пришлось подождать третьей волны обвинений), но слухи просто изобиловали разнообразными кляузными измышлениями.

Что до третьей волны, она обрела форму не сразу: Анкумата был слишком искушен в политике, чтоб сообщить сэру Адаму о договоренности с мулинцами раньше необходимого. К тому времени, как это вышло на свет, я была уже дома, в Ширландии. (И это к лучшему, иначе могла бы и не уйти из Байембе живой.) Но со временем и на родине стало известно обо всем – и о наших планах строительства плотины, и о том, что Байембе отказалась от этих планов в пользу какого-то соглашения с мулинцами. Это повредило торговым договорам с Ширландией, что, в свою очередь, породило интерес к Байембе в других державах и в итоге подорвало наше влияние на эту страну. Не сказала бы, что все это повредило Ширландии в плане ущерба для ее народа, однако лишило нас возможных выгод, причем немалых. Для некоторых этого было вполне достаточно, чтобы объявить меня изменницей.

Естественно, с моей стороны все это вышло совершенно неумышленно, но что толку было кричать «Я всего лишь хотела изучать драконов»? Наука неотделима от политики. Как бы мне ни хотелось, чтобы наука оставалась чем-то непорочным, существующим в некоем интеллектуальном мире, не запятнанном человеческими дрязгами, она всегда будет неразрывно связана с миром, в котором мы живем.

(Это ложь, но я оставлю ее как есть. Нет, речь не о связи с жизнью, это как раз правда, а о моем желании, чтоб все было иначе. Будь наука вещью чисто академической, никак не связанной с человеческой жизнью, она была бы одновременно бесполезна и скучна. Но временами мне очень хочется обрезать некоторые нити, связующие науку со всем остальным, чтобы не спотыкаться о них по пути.)

Вследствие всех этих обвинений, а также и других, возникших во время экспедиции (например, сплетен о близости с Томом), и байембийское, и ширландское общество утратило всякий интерес к моим научным открытиям. Пока мы с товарищами приходили в себя после выпавших на нашу долю испытаний – в Нсебу, так как сэр Адам не позволил нам вернуться в Атуйем даже после отмены моего домашнего ареста, – нам то и дело приходилось отвечать на бесконечные вопросы, из коих ни один не имел отношения к естественной истории. Следуя совету Тома, я избегала отвечать на них, насколько это позволяла моя несдержанность и положение допрашивающего. Политические переговоры, как я и предпочитала, прошли при минимуме нашего участия, и вместо этого я занялась приведением в порядок записок о сделанных в Мулине наблюдениях, так как в условиях болот вести дневники должным образом было просто невозможно.

Странное это было время. Если уж ненадолго покинуть Зеленый Ад и выйти в саванну по пути к Великому Порогу оказалось так непривычно, представьте, насколько непривычнее было снова сидеть на стуле, в ширландском доме, спать в кровати, носить юбки! После удушливой влажности болот воздух казался прохладным и сухим, а небо без джунглей вокруг – чудовищно огромным. То, что за последние несколько месяцев вошло в привычку, вновь стало совершенно невообразимым: неужели я вправду ела насекомых?! И напротив: то, что раньше было шокирующим, перестало быть таковым: если все женщины, которых вы встречали за последние полгода, были одеты лишь в набедренные повязки, габборидский обычай оставлять одну грудь обнаженной кажется вполне благопристойным.

И над всем этим довлела уверенность, что в Эриге нам оставаться недолго.

– Отволокут нас домой, – предрек Том вскоре после нашего воссоединения. – По пути сюда солдаты болтали, будто правительство собирается отозвать из Нсебу всех штатских, если Иквунде продолжит наступать. Естественно, кроме служащих торговых компаний. А уж теперь, после того, что сделали вы… – он задумчиво покачал головой. – Думаю, без расследования не обойдется.

Натали рассмеялась. Видимо, недавние сюрпризы совсем ее доконали: держалась она так, словно махнула на все рукой и попросту ждала, что будет дальше.

– Пожалуй, я достаточно испортила себе репутацию, чтоб избежать замужества, – сказала она, – и при должном хитроумии еще могу избежать сумасшедшего дома. Полагаю, я готова ехать домой.

Но я еще не была готова к отъезду. Теперь, зная, что саблезубы – это детеныши болотных змеев, я хотела более подробно изучить их жизненный цикл; возможно, оценить, скольким из них удается пережить эту стадию и стать взрослыми. Мне хотелось увидеть сезонное спаривание болотных змеев в озере за Великим Порогом, понаблюдать, как великолепные драконьи матки откладывают яйца, и разнести яйца по лесу вместе с Йейуамой и другими. Хотелось понаблюдать, как чувствуют себя вылупившиеся детеныши в реках Байембе – и это еще не зная, что случится после их переселения!

Однако я ни разу в жизни не завершала экспедицию с чувством, будто узнала все, что могла, и получила ответ на любой мыслимый вопрос: мое любопытство, как вода, всегда находит новое русло. Но, несмотря на это, я искренне сомневалась, что готова вновь спуститься в Зеленый Ад – во всяком случае, так скоро. Подобно всякому, занятому тяжелым трудом, я, продолжая работу, думала, что сил хватит. Но стоило только остановиться, и безмерная усталость – как физическая, так и психологическая – тут же взяла свое. И, как ни непривычно было по ночам чувствовать под собой удобный матрас, снова менять его на сырой тюфяк совсем не хотелось.

В любом случае выбор был не за нами. Том оказался прав: еще до конца месяца сэр Адам известил нас, что нам надлежит вернуться в Ширландию.

– Наши визы аннулированы? – спросила я.

Вопрос был задан вполне учтиво, но сэр Адам был вовсе не склонен видеть в моих словах хоть толику благожелательности.

– Будут аннулированы, если иначе от вас не избавиться, – буркнул он в ответ.

– В этом нет необходимости, – поспешил заверить его Том, и с этим мы покинули губернаторский кабинет.

Несмотря ни на что, мы все же получили разрешение вернуться в Атуйем (конечно, не без сопровождающих), чтобы попрощаться. С Йейуамой я распрощалась еще две недели назад: передав пленных лабане солдатам гарнизона, мулинцы не стали задерживаться в Пойнт-Мириам. С ним я передала подарки – самые роскошные из тех, что смогла достать: еще несколько железных ножей, продукты, которых не найти в болотах, – все, что, на мой взгляд, могло оказаться полезным. Мулинцы почти не носят украшений, однако я передала Акиниманби резной деревянный амулет – талисман, по байембийским поверьям оберегающий младенцев от хворей. Нет, в его сверхъестественные свойства я не верила, да и Акиниманби вряд ли высоко оценила бы вещь, посвященную одному из йембийских богов, но это было лучшим, что я смогла придумать в качестве благодарности за ее помощь и долготерпение.

В Атуйеме, встретившись с Галинке, я крепко сжала ее ладони.

– Несмотря на все неприятности и неразбериху, которые из этого вышли, – сказала я, – я благодарна за то, что вы рекомендовали меня своему брату, так, что и словами не выразить. Хотелось бы мне в ответ сделать для вас что-нибудь столь же важное.

Она широко улыбнулась.

– Кое-что ты уже сделала. Чем надежнее оборона Байембе, тем меньше вероятность, что меня выдадут замуж за манса.

Я вовсе не забыла наших бесед о политике, немало повлиявших на мои решения.

– Тогда я рада, что смогла оказаться полезной, – ответила я.

Наша экспедиция принесла пользу не только Галинке. Фаджу Раванго, ввиду его происхождения, была отведена видная роль в новых контактах с Мулином. И Анкумата, конечно же, получил то, чего желал. Правда, личного прощания с ним мы не удостоились.

Говоря о трагедиях в моей жизни, люди обычно имеют в виду смерть – не только Джейкоба, но и всех тех, кто был рядом со мной и умер, вследствие опасности, по несчастной случайности, или просто с течением времени. Однако порой мне кажется, что подобные расставания следует оценивать столь же высоко – хотя бы только в реестре моих личных печалей. Акиниманби не погибла под копьями лабане, но после того, как я ушла к Великому Порогу, я больше никогда ее не видела, и в этом смысле я потеряла ее так же безвозвратно, как если бы она умерла. То же справедливо для Йейуамы. Фаджа Раванго я впоследствии видела только однажды, много лет спустя, а с Галинке мы хоть и переписывались, но подругами, какими могли бы стать, живи мы в одной земле, так и не стали. Так было со мной всю жизнь: я создавала отношения с людьми, а расстояние и время разрывали их, и я скорблю об этих утратах, хотя и знаю, что мои бывшие друзья живы, здоровы и счастливы в окружении родных и близких.

Но единственным способом избежать этих утрат было бы сидеть дома и никогда не покидать тех мест, которые легко можно навестить в любой день. А, как свидетельствует вся моя жизнь, на такие меры я не пойду никогда, и никогда не лишу себя радости любых преходящих дружб.

Итак, мы распрощались, уложили вещи, сели на парохо