Ричард Дейвенпорт-Хайнс - Ледяной призрак. Истории с «Титаника»

Ледяной призрак. Истории с «Титаника» [Titanic Lives: Migrants and Millionaires, Conmen and Crew ru] 1705K, 388 с. (пер. Муллер)   (скачать) - Ричард Дейвенпорт-Хайнс

Ричард Дэвенпорт-Хайнс
Ледяной призрак
Истории с «Титаника»

Посвящается Патрику Дикинсону и Дэвиду Кайнестону, а также светлой памяти Космо Дэвенпорта-Хайнса


Пролог
С гренландских гор, покрытых вечными снегами

«Больше всего поражали тишина, пустынность и непроницаемость этого нового мира: нас окружали лед, скалы и вода, ни один звук не нарушал эту тишину; не было слышно, как морская вода бьется о берег, не было видно птиц или других живых существ; полуночное солнце, к этому времени уже укутанное в прозрачную дымку, светило ужасным, таинственным светом на ледник и гору; на земле не было видно даже небольшого ростка, который бы свидетельствовал о ее плодородности, казалось, что эта пустошь пронизана вселенскими неподвижностью и безмолвием».

Маркиз Дафферин-Ава. Очерк путешествия в северные страны

Тому не было свидетелей. Все происходящее не было похоже на переломный момент в истории. Огромная глыба льда откололась от ледника и со страшным грохотом рухнула на фьорд. Возможно, это был ледник Якобсхавн, породивший большую часть крупнейших мировых айсбергов. Столетие назад Якобсхавн был самым быстрым ледником в мире, который продвигался от ледяной шапки со скоростью 65 футов в день, пока не достиг западного побережья Гренландии. Около 10 % всех айсбергов Гренландии произошли или оторвались от ледника Якобсхавн. После того как они откалывались от этого ледника, который сам возник в результате плотно утрамбованного снега, выпавшего над Арктической ледяной шапкой тысячелетием ранее, айсберги раскачивались и переворачивались в воде, пока, наконец, не обретали устойчивый баланс.

Несмотря на то что фьорд Якобсхавн населен людьми, Гренландия представляет из себя ландшафт, состоящий из бескрайнего пустынного пространства, непригодного для жизни человека. Нельзя ждать милости от природы на этой первобытной земле безжизненного мрака.

Здесь за долгой, темной, морозной зимой следует короткое лето, полное ярких красок, которые настолько великолепны, что Мэттью Хенсон, темнокожий американец, сопровождавший Роберта Пири во время экспедиции на Северный Полюс в 1909 году, пришел к заключению, что летняя полночь в ледовой пустыне Гренландии так же замечательна, как и нью-йоркские сумерки во время празднования 4 июля.

Эта земля принадлежит белым медведям, оленям, овцебыкам, волкам, песцам и зайцам-белякам. Орланы-белохвосты безраздельно царствуют в небе, особенно их много неподалеку от Мыса Фарвель, повсюду слышно карканье черных воронов, а на кайр и белых куропаток охотятся как на съедобную дичь, здесь можно увидеть пролетающих буревестников с большими, сильными крыльями, а также огромное количество пуночек и соколов. В этом крае водится много разной рыбы и моржей, но до недавнего времени на этот фьорд еще не ступала нога любителя развлечений.

И вот на эту пустыню, состоящую из первобытных скал и вечного льда, падает айсберг, который практически поворачивает вспять ход истории.

С 2000 года язык ледника Якобсхавн с угрожающей быстротой удалялся от побережья, и также набирал скорость поток плавучего льда, следующий за ним. Якобсхавн поистине является одним из наиболее знаменательных мест глобального кризиса. В настоящее время от ледника ежегодно откалывается 35 миллиардов тонн айсбергов, которые плывут в сторону океана, минуя фьорд. Над водой видна примерно одна восьмая часть айсберга, а оставшиеся семь восьмых, погруженные в воду, могут быть настолько глубоки, что айсберги вклиниваются в основание фьорда, застревают и остаются там до того времени, пока не разрушатся массой других айсбергов, которые с размаху врезаются в них, откалываясь от ледника. Поскольку большая часть айсберга находится под водой, то их дрейфом в основном управляет течение, а не ветер.

Некоторые айсберги, плывущие из Исландии, относятся Восточно-Гренландским течением к Мысу Фарвель, где присоединяются к тысячам других айсбергов, отколовшихся от западных ледников. Затем вместе они перемещаются в Море Баффина. Там их подхватывает Лабрадорское течение и относит в сторону Большой Ньюфаундлендской банки. Многие айсберги садятся на мель у побережья Лабрадора или в северной части банки, где и происходит их разрушение. Впервые они появляются у большой Ньюфаундлендской банки где-то в самом начале марта — это «холодные чудовища, которые очень красивы, когда вы на них смотрите, и смертельно опасны при столкновении с ними», — как охарактеризовал айсберги один из капитанов компании «Кунард» («Кунард Лайн» — британская компания оператор трансатлантических и круизных лайнеров, названная в честь одного из своих основателей — Самьюэля Кунарда. — Прим. перев.), совершавший рейс через Северную Атлантику. К концу июня они исчезают. Обычно за год около 300–350 айсбергов дрейфуют к югу от Ньюфаундленда. И около 50 течение относит к югу от Большой банки.

Кроме бомбардировок не существует какого-либо иного способа разрушить айсберг, еще можно дождаться момента, когда он растает. Самые крупные из них могут проплыть около 2500 миль, прежде чем солнце растопит их где-то неподалеку от 40-й широты. В погожий ясный день с мостика океанского лайнера можно увидеть крупный айсберг на расстоянии в 16–20 миль. Когда светит яркое солнце, он выглядит как светящаяся белая громада. При густом тумане его мрачную массу не обнаружить дальше 100 ярдов. В хорошую погоду безлунной ночью айсберг видно на расстоянии четверти мили, а при свете луны его можно заметить и в нескольких милях от корабля.

Ледяное поле — огромные пласты льда, взгроможденные друг на друга ветром и течением, — формируется в морской воде. Оно практически непроходимо, и любому попавшему в него кораблю будет очень сложно выбраться без повреждений.

Ледяное поле дрейфует из Арктики на протяжении всего года. Лабрадорское течение несет его в сторону юга, добавляя к нему береговой лёд. Часто на пути своего следования оно наскакивает на мель. Ледяное поле в отличие от айсбергов зависит от ветра, и ежегодно в начале февраля оно покрывает собой большую часть Большой Ньюфаундлендской банки. Там оно дрейфует, полностью отдавшись на милость ветра и течения, пока не растает. Его сложно увидеть на расстоянии, особенно ночью, но можно обнаружить благодаря мерцающему сиянию на небе, которое называется «ледовое небо».

Арктическая зима 1911–1912 годов выдалась исключительно мягкой. Это способствовало тому, что айсберги стали в большем количестве откалываться от ледников, выступающих над западным побережьем Гренландии. Эти айсберги были крупнее обычных, это означало, что им потребуется больше времени, чтобы растаять, пока они дрейфуют в сторону юга. Таким образом, в апреле 1912 года в Атлантическом океане дрейфовало больше льда, чем обычно, и этот лед продвинулся дальше обычного в южном направлении. В течение предыдущих месяцев — в феврале и марте — в северной части Атлантики со стороны Ньюфаундленда происходили сильные штормы. Исчезло 3000-тонное зверобойное судно, унеся с собой 37 жизней; шхуна «Маги», в течение двух месяцев предпринимавшая попытки дойти из Португалии в Ньюфаундленд, в итоге разбилась о лед, после того как в ней образовалась брешь, через которую стала поступать вода, и погиб один член команды. К началу апреля, когда шторм начал затихать, вся Северная Атлантика была практически усеяна мачтами, корабельной обшивкой и потерянным грузом. Более тысячи айсбергов скопились у восточного края Большой Ньюфаундлендской банки, где в течение долгого времени весьма редко можно было увидеть даже несколько айсбергов.

По мере того как Лабрадорское течение относило эти айсберги на юг, туда же вместе с ними устремился и пласт многолетнего дрейфующего льда площадью в 100 квадратных миль. С наступлением теплой погоды айсберги могут с огромным треском раскалываться на части, образуя большие глыбы льда и тем самым превращаясь в низкие плавучие ледяные горы. Но в апреле 1912 года самые большие айсберги не раскололись на части. Вместо этого твердые, безжалостные глыбы со скоростью 25 миль в день устремились в сторону судоходных путей Северной Атлантики.


Часть 1
На земле

«Одна из самых сложных, практически невозможных для историков задач — это передать ощущение человеческого незнания чего-то в определенный момент времени».

Тимоти Гартон Эш. Факты — упрямая вещь


Глава первая
Посадка на корабль

««Морской порт, в котором нет ужасов моря, земля, открывающая двери к океану»… Враги или туристы, миссионеры или иммигранты, все они сошли здесь на берег или отправились в плавание, и спустя века их фантомы все еще витают над водами Саутгемптона».

Филипп Нуаре. Остров-шип

В 1901 году Герберт Джордж Уэллс сравнил городскую бедноту с айсбергом, с большей частью его твердой как камень массы, которая находится под водой. Он охарактеризовал бедняков как «погрязшую в нищете часть социального организма, множество людей, не имеющих лидера и цели, которые дрейфуют в сторону пропасти». Эта опустившаяся масса неимущих людей была собрана по всему миру. Ее рост увеличивался по мере того как разрастающиеся маршруты железной дороги и пароходных компаний с большей легкостью перевозили мигрантов из удаленных мест в большие города. Если айсберг был метафорой, то огромный современный лайнер явился парадигмой западного общества — «чудовищным плывущим Вавилоном», как написал один из пассажиров Титаника во время первого рейса этого корабля. Г. К. Честертон провел похожую аналогию между современными лайнерами и обществом, построившим их. «Вся наша цивилизация в действительности очень похожа на Титаник; они схожи в своей власти и бессилии, своей безопасности и незащищенности, — написал он после гибели корабля. — Не существовало какой-либо разумной пропорции между степенью заботы о роскоши и веселье и заботе о нужде и отчаянии. Эта схема делала слишком много во имя процветания и слишком мало для избавления от нищеты и страданий — в этом она похожа на современное Государство». Спустя более 80 лет, эта парадигма вылилась в классовую войну. Фильм «Титаник» Джеймса Кэмерона демонизировал богатых американцев и образованных британцев, придав анафеме их эмоциональную сдержанность, добропорядочный стиль одежды, педантичные манеры и грамотную речь, и в то же самое время представил романтическим героем бедного неграмотного ирландца.

Если бы фильм Кэмерона изобразил бедных так же карикатурно, как и богатых, то в обществе возник бы резонанс. Вместо этого Председатель КНР Цзян Цзэ Минь приветствовал фильм как притчу о классовой войне, в которой «пассажиры третьего класса (пролетариат) доблестно сражаются против команды корабля (трусливых капиталистических болонок и марионеток)». Он призывал своих товарищей марксистов посмотреть фильм с целью изучить классовые различия. Подобным образом издатель газеты Liberation Серж Жюли рассказал своим собратьям марксистам, что этот фильм повествует о самоубийстве классового общества посередине Атлантики, а не о тонущем корабле.

Отсеки, построенные на океанских пароходах по классовому признаку, были скорее основаны на власти денег, а не на понятиях о социальной справедливости. Американец немецкого происхождения Эдвард Штайнер описал, как после шторма, разыгравшегося посредине океана в 1906 году, замученные морской болезнью пассажиры третьего класса Атлантического лайнера робко протискивались из трюма. Они выглядели потрясенными, бледными и растрепанными. На палубе они разыграли увеселительный спектакль для богатых пассажиров, которые, находясь на просторной верхней палубе, глядя на них сверху вниз «с сожалением и ужасом, развлекались тем, что бросали сладости и гроши в эту обреченно выглядящую толпу» эмигрантов, желавших стать американцами. «Эта возможность посмотреть сверху вниз на пассажиров кают третьего класса таит в себе все удовольствия развлекательной экскурсии в бедные районы и в то же самое время полностью исключает опасность подхватить какую-либо заразу от проживающих там людей». Штайнер продолжает: «поскольку барьеры, разделяющие между собой классы, на современном лайнере настолько же прочны, насколько они прочны в любом обществе, где существует социальное расслоение, и нигде более они не являются более искусственными или более навязанными. Всего какие-то двадцать долларов могут вознести человека в пассажирскую каюту на верхней палубе или сослать в трюм. Двадцать долларов решают, жить ли человеку в чистоте, дышать свежим воздухом, спать на белоснежном белье и наслаждаться безупречным сервисом, или же быть втиснутым в темный отсек, где вода и мыло являются предметами роскоши, где сырой и вязкий хлеб, а у мяса полностью отсутствует вкус и сервис крайне ненавязчив.

Двадцать долларов определяют будет ли человек постоянно сталкиваться с опасностью, ежедневно подниматься и спускаться по скользкой лестнице и не иметь какой-либо защиты от ветра и волн, или же он превратится в изнеженного баловня, которого кормят деликатесами, защищают от сквозняков, возят на лифте от одной палубы к другой и обихаживают с нежной заботой».

Для миллионеров, находящихся на борту, а также для большого числа неимущих пассажиров пересечение Атлантики было обычной поездкой, которую они регулярно совершали не реже двух раз в год. Однако для многих это было нечто особенное. Океанское путешествие разделяет и отдаляет людей. Люди расстаются с чувством горести или радости, поскольку это расставание может быть связано с надеждой, сожалением или облегчением. Во время отправления лайнера некоторые думают только о своей следующей встрече, а другие настроены на расставание длиною в жизнь. Иногда отъезд может породить глубинную пропасть. Миграционное законодательство США предусматривает, что пассажиры, путешествующие разными классами, должны быть отделены друг от друга на борту лайнера закрывающимися на замок металлическими барьерами, чтобы ограничить возможность распространения инфекции, но некоторые препятствия, существующие между классами, являются более непреодолимыми, чем запертые двери. Все дело в деньгах. Сравните содержание карманов двух погибших пассажиров «Титаника», поднятых из океана: у Джона Джекоба Астора Четвертого («Полковника Джека»), самого богатого человека на борту, в карманах нашли 4000 намокших долларов, а в куртке Вассилиоса Катавеласа, 19-летнего рабочего с греческой фермы, содержались более скудные сокровища — карманное зеркальце, расческа, кошелек с 10 центами и билет на поезд до Милуоки.

Компания White Star Line, являющаяся оператором этого лайнера, позиционировала свои громадины как средство выражения расового превосходства, поскольку все это происходило в эпоху, когда выходцы из Африканского и Азиатского континентов обычно рассматривались как «подчиненная раса».

По заявлению своих владельцев, «Олимпик» и «Титаник» были не только крупнейшими в мире судами, они также представляли собой высшие достижения корабельной архитектуры и морской инженерной мысли; они насаждали превосходство в океане англо-саксонской расы. Оба лайнера «получили высокую оценку как великие достижения XX века». Подобная кричащая самоуверенность вскоре стала восприниматься окружающими как признак ужасной гордыни. Саутгемптон, расположенный на южном побережье Англии, стал новым портом компании «Уайт Стар Лайн», откуда отправлялись лайнеры в Нью-Йорк. В IX веке при короле англосаксов Альфреде Великом Саутгемптон был его гаванью. После Норманнского завоевания в 1066 году Саутгемптон стал жизненно важным портом на пути следования кораблей между герцогством Нормандия и королевством Англия. Римские баржи, торговые и военные суда, корабль «Золотая лань» (Golden Hind) Фрэнсиса Дрейка, привозивший испанское золото королеве Елизавете, — все они пользовались гаванью Саутгемптона.

После 1750 года Саутгемптон превратился в модный курортный город: здесь построили просторные, декорированные лепниной террасы в георгианском стиле, а окрестности города украсили роскошные виллы.

В 1815 году в Саутгемптон пришел первый пароход, а в 1839 году была открыта железная дорога до Лондона.

Однако в 1892 году компания «Лондонская и Юго-Западная железная дорога» (London & South Western Railway (L&SWR)) купила компанию Southampton Dock Company за 1 360 000 фунтов, и тем самым порт смог составить конкуренцию Ливерпулю. Саутгемптон обладал преимуществом, с которым не мог соперничать Ливерпуль: двойной прилив, вызванный тем, что остров Уайт выступает в Ла-Манш и тем самым изменяет направление отливов. Пароходы, принадлежащие компаниям «Норддойче-Ллойд» (Norddeutscher-Lloyd) и «Гамбург-Америка» (Hamburg-Amerika), уже останавливались в Саутгемптоне, совершая регулярные рейсы, перевозящие поток эмигрантов между Германией и Соединенными Штатами, но самым многообещающим стал день, когда в 1893 году лайнер «Нью-Йорк» (New York), принадлежащий американскому финансисту Джону Пьерпонту Моргану, вошел в док Саутгемптона, откуда его пассажиры смогли разъехаться в разные стороны благодаря Юго-Западной железной дороге. К 1895 году железнодорожная компания инвестировала 2 миллиона фунтов в развитие порта, благодаря чему поток пассажиров увеличился на 71 %. Затем компания «Норддойче-Ллойд» построила три быстроходных океанских судна «Кайзер Вильгельм дер Гроссе» («Император Вильгельм Великий») (Kaiser Wilhelm der Grosse) (1897), «Кронпринц Вильгельм» (Kronprinz Wilhelm) (1901) и «Кайзер Вильгельм II» («Император Вильгельм Великий»)) (Kaizer Wilhelm II) (1903), а лайнер «Дойчланд» (Deutschland) (1900) компании «Гамбург — Америка» в течение трех последующих лет неизменно получал награды за самый быстрый переход через Северную Атлантику (со средней скоростью, превышающий 23 узла).

У пассажиров первого класса, в особенности у богатых американцев, пропало желание ехать на поезде в Ливерпуль, чтобы затем пересесть на лайнеры компании «Кунард» (Cunard) или «Уайт Стар» (White Star), когда из Лондона они могли с большей легкостью добраться до быстроходных немецких пароходов, пришвартованных в Саутгемптоне.

В 1907 году «Уайт Стар» прекратила осуществлять перевозку пассажиров из Ливерпуля и открыла новый маршрут перевозок — из Саутгемптона в Нью-Йорк, через Шербур в Нормандии и Квинстаун в Ирландии, с заходом в Плимут, а не в Квинстаун на обратном пути.

Директор компании «Уайт Стар» лорд Пиррие стал директором Лондонской и Юго-Западной железной дороги, чтобы путем тесного сотрудничества укрепить взаимоотношения между этими двумя компаниями. В соответствии с потребностями компании «Уайт Стар» железнодорожники построили специальное грузопассажирское депо в Саутгемптоне, протяженностью в 700 футов, в котором предусмотрены пассажирские терминалы, откуда пассажиры будут подниматься на борт «Олимпика» или «Титаника».

Было отмечено, что «так же как Брайтон необходим Лондону, когда речь идет о развлечениях, так и Саутгемптон будет нужен Лондону, когда речь идет о бизнесе». Другие железнодорожники называли его «территориальными водами Лондона».

Но к 1911–1912 годам процветающее положение Саутгемптона пошатнулось. В течение долгого времени профсоюзы считали, что права моряков и корабельных пожарных постоянно попираются. В 1911 году они организовали забастовку, требуя повышения заработной платы, и после нескольких напряженных недель, во время которых в Саутгемптоне начала ощущаться нехватка денег, судовладельцы уступили требованиям бастующих. Этот результат воодушевил докеров, которые начали свою забастовку несколькими неделями позже. В августе были застрелены два человека, когда для разгона массовых беспорядков в доках Ливерпуля была задействована армия. Позднее в этом же месяце, во время первой национальной забастовки железнодорожников, солдаты опять застрелили двух человек, участвовавших в волнениях. 1 марта 1912 года в ходе продолжающихся беспорядков 850 000 шахтеров начали забастовку, требуя повышения минимальной оплаты труда. Как только закрылись шахты, работы лишились еще 1 300 000 металлургов, рабочих сталелитейной промышленности, моряков и рабочих других специальностей. Несмотря на то что правительство приняло законодательство, регулирующее минимальный размер заработной платы, забастовка следовала своему непреклонному импульсу и завершилась только 6 апреля. Из-за этого осталось недостаточно времени для того, чтобы привезти в Саутгемптон недавно добытый уголь и загрузить его в бункеры «Титаника». В результате пришлось позаимствовать 4427 тонн угля у других лайнеров, пришвартованных в пристани.

Валовая вместимость «Титаника» составляла 46 328 тонн. Длина судна равнялась 882 футам, а ширина составляла 92 фута. Восемь палуб лайнера достигали высоты 11-этажного дома. Верх каюты капитана на 105 футов возвышался над подошвой киля. Три миллиона заклепок было использовано для укрепления борта. Каждый из трех пропеллеров корабля был размером с ветряную мельницу. Стальной руль лайнера весил 101 тонну и имел высоту 783/4 фута. Общий вес трех якорей составлял 31 тонну. Четыре дымовые трубы (одна из которых была не настоящей, а построенной исключительно для эстетики) были диаметром 22 фута и возвышались на 81 фут над шлюпочной палубой. Поскольку лайнер обладал столь внушительными габаритами, то задолго до появления пассажиров необходимо было загрузить багаж с помощью высокого крана, который двигался вдоль судна по рельсам, уложенным в бетон причала.

Погрузка груза в трюмы «Титаника» была своего рода аналогом сокровищ XX века, описанных в поэме Джона Мейсфилда «Груз», где рассказывается о том, как испанский галеон перевозит редкие драгоценные камни и тропические специи, а квинквирема (крупный боевой корабль с пятью рядами весел, впервые появившийся в Риме во времена Первой Пунической войны. — Прим. перев.) из Ниневии (поселение, находившиеся на территории современного Ирака, в течение некоторого времени было столицей Ассирийского государства. — Прим. перев.) прокладывает себе путь сквозь воды Средиземноморья, везя на борту драгоценный груз — слоновую кость и павлинов.

Драгоценные камни, привезенные из Антверпена, были застрахованы почти на 50 000 фунтов. Когда корабль пошел ко дну, один из торговцев бриллиантами потерял товар, застрахованный на 18 000 фунтов. «Североатлантический лайнер, на борту которого находились миллионеры и их жены, сам по себе был небольшим алмазным прииском». Корабль вез партию страусиных перьев на сумму в 10 000 фунтов. На борту находились также красная машина марки Рено с мотором в 25 лошадиных сил и высококлассный груз — бархат, коньяк и ликеры, коробки с книгами и деликатесы — очищенные грецкие орехи, оливковое масло, анчоусы, сыр, уксус, варенье, грибы, и такие товары как козьи шкуры и джутовая ткань. В Саутгемптоне было загружено около 3435 мешков с корреспонденцией: среди которой были, конечно же, деловые письма и письма, не менее важные для своих получателей, письма, направлявшиеся в дома эмигрантов и пансионаты. Эти письма, написанные в Финляндии, Швеции, Италии, Греции, Ливане и других уголках мира, несли в себе частичку памяти и любви с бывшей родины. На борту лайнера были также тысячи почтовых посылок. Джозеф Конрад отправил рукопись написанного им рассказа «Караин — воспоминания» своему нью-йоркскому почитателю Джону Куинну, одному из тех американских коллекционеров, которые колесят по Европе в поисках раритетов для пополнения своих коллекций. «Караин» был утерян, когда корабль пошел ко дну. вместе с ним пропал и перстень с печаткой, принадлежащий ирландскому драматургу Леди Грегори. К счастью, Конрад также отправил Куинну рукопись романа «Секретный агент» с другим лайнером, вышедшим из порта ранее.

На борту «Титаника» находился раритетный экземпляр «Рубаи» Омара Хайяма в уникальном переплете из драгоценных камней, выполненном английскими переплетчиками Сангорски и Сатклиффом. Заработавшая свои миллионы благодаря горнодобывающей промышленности Колорадо, Маргарет Браун в самый последний момент забронировала каюту на «Титанике». Дама везла с собой три ящика с архитектурными макетами руин Древнего Рима, которые она намеревалась передать в Музей искусств Денвера.

Наверное, само проведение способствовало тому, что больше не было тяжких, незаменимых потерь. Когда «Титаник» отплывал, многие шедевры европейского искусства уже были упакованы в специальные ящики для перевозки и ожидали отправки в нью-йоркский выставочный центр миллионеров, расположенный на Мэдисон-авеню. Закон США о Государственных доходах от 1897 года ввел 20-процентные пошлины на ввозимые предметы искусства, предназначающиеся для частных домов. В результате этого такие коллекционеры, как Пьерпонт Морган, в течение 15 лет хранили свои приобретения в Лондоне или Париже.

Но незадолго до этих событий произошло изменение баланса налоговых преимуществ. В Соединенных Штатах, отчасти по инициативе Куинна, Закон о тарифах Пейна-Олдрича (1909) отменил импортную пошлину на предметы искусства; в то же самое время в Британии «народный бюджет» Ллойда Джорджа (видный британский государственный деятель, премьер-министр Великобритании 1916–1922. — Прим. перев.) увеличил размер налога на наследство. Нелюбовь Моргана к уплате налогов побудила его перевести свою лондонскую коллекцию в Нью-Йорк. Несмотря на то, что в январе 1912 года Ллойд Джордж выступил с официальным заявлением о том, что «предметы искусства, принадлежащие Мистеру Пьерпонту Моргану, не будут облагаться в Англии налогом на наследство все то время, пока они не будут проданы».

В январе этого же года, к ужасу английских знатоков искусства, принадлежащие Моргану картины, мебель, миниатюры, серебро, скульптуру, изделия из слоновой кости и бронзы, майолика, эмали, фарфор и ювелирные украшения начали упаковывать в ящики и готовить к перевозке через Атлантику.

Величественный особняк в Кенсингтоне, в котором размещалась выставка его коллекции — по наблюдениям одного из знатоков искусства Бернарда Бернсона — «походил на лавку старьевщика для Креза» (последний царь Лидии, 560–546 до н. э. О его несметных богатствах ходили легенды. — Прим. перев.) заполнился рабочими, упаковывающими и запечатывающими ящики, и извозчиками. Пьерпонт Морган считал, что корабли принадлежащей ему компании «Уайт Стар Лайн» обладают высочайшим уровнем безопасности, и настаивал на том, чтобы его драгоценные раритеты перевозились именно на этих судах. В феврале лайнеры компании «Уайт Стар» перевезли через Атлантику первые ящики с предметами искусства, принадлежащими Моргану, но в марте перевозку пришлось приостановить в связи с отсутствием официального лица, который должен был наблюдать за процессом упаковки, как того требовало придирчивое таможенное законодательство США. И только благодаря этому ни один предмет из коллекции Моргана не попал на борт «Титаника».

Большинство пассажиров «Титаника» доехали до Саутгемптона со станции Ватерлоо в Лондоне. В столице для перевозки людей все еще использовали коляски, запряженные ломовыми лошадьми, а светские дамы держали кареты для того, чтобы можно было совершить модный выезд в Гайд-парк, но водоворот появившихся моторов, такси, фургонов и автобусов начал вытеснять старые, медленные лошадные экипажи.

Прохожие задыхались от ужасного запаха выхлопных газов, из-за рокота моторов трескались потолки в лучших районах города, звук работающих двигателей заглушал разговоры людей; шоферы в очках и форменных фуражках пришли на смену кучерам в ливреях и с кокардами на фуражках. Существовало много разных видов конных экипажей, среди которых были небольшие кареты, кебы, ландо и фаэтоны, а теперь появились новые названия, которые торжественно декламировались приверженцами культа скорости: Де Дион-Бутон, Панар-Левассор, Делоне-Бельвиль, Лозьер, Уинтон Буллит, Стоддард-Дейтон, Пирс-Арроу, Поуп-Толедо, Испано-Сюиза, Сиддли-Дизи.

Эти средства передвижения везли пассажиров Титаника на станцию Ватерлоо. В 1910 году Э. М. Форстер писал о неком хаосе на станции Ватерлоо. Станция была перестроена таким образом, чтобы иметь возможность перевозить огромное количество пассажиров. Широкая крыша из стекла и стали поднималась высоко в небо, это было сделано для того, чтобы мог рассеиваться выхлопной газ двигателей. Крыша защищала пассажиров от дождя, ветра и холодной погоды. Из вестибюля вокзала, откуда можно было попасть на 23 закрытые платформы, странные новомодные движущиеся лестницы, называющиеся эскалаторами, везли пассажиров вниз в дьявольские тоннели подземной железной дороги.

В 1912 году перестройка еще не завершилась, и новая остекленная крыша еще не была доделана: торчали высокие подпорки, своего сноса ожидало нагромождение старых офисных зданий, путешественники могли видеть деревянные балки крыши и почерневшие от дыма котловины на развалинах старой Викторианской станции. Буфет вокзала все так же разочаровывал голодных путешественников своими покрытыми пылью кексами и засохшими бутербродами. Касса все так же была местом, где в часы пик любой проезжающий терял драгоценное время и шиллинги. Сквозь толпы народа шныряли грузчики с тележками, заполненными чемоданами. По воспоминаниям историка железной дороги, на вокзале витал стойкий аромат «пустых бидонов для молока, лошадей, валлийского угля и керосиновых ламп, запах Лондона и Юго-Запада». Это был характерный, вездесущий запах, который преследовал путешественников до середины пути к Саутгемптону, заметил Синклер Льюис. Перед отправлением поезда, везущего пассажиров на «Титаник», в мозаике вокзала Ватерлоо появились новые действующие лица, это были «друзья с фотоаппаратами», как назвал их один из пассажиров первого класса, что-то типа сегодняшних папарацци. Они столпились на платформе, пытаясь сделать снимки выдающихся людей, таких как Джон Джекоб Астор.

Дизайн, деление на купе и ценообразование на Британской железной дороге были пронизаны духом классового различия. Это классовое чувство было врожденным и неумолимым. Свидетельством тому явился протест, поданный в 1912 году священником Англиканской церкви Большой Западной Железной дороги касательно решения ее руководства об отмене вагонов первого класса во время коротких поездок. В нем говорилось: «Это заставит всех пассажиров, привыкших жить в приятных и безопасных условиях, примкнуть к толпе неумытых и очень часто зловонных созданий, которых можно встретить в купе третьего класса. Все это вызовет огромное возмущение».

Вагоны были поделены на купе, подразделявшиеся на первый, второй и третий классы. Удобства в этих купе различались в зависимости от компаний. Юго-Восточная железная дорога, купившая в 1842 году гавань Фолкстон и занимающаяся паромными перевозками через Ла-Манш, придерживалась практики материковой Европы и предоставляла своим пассажирам хорошие вагоны второго класса и жесткие и шумные вагоны для третьего класса.

Считалось, что Юго-Восточная железная дорога работает на должном уровне. Когда ее подвижной состав покинул Вокзал Виктория, пассажиры, путешествующие третьим классом, были набиты в вагоны так же плотно, как селедки в бочке, давясь в потном беспорядке и пытаясь читать свою скомканную газету Pearson’s Weekly, когда в лицо упирался локоть соседа.

Вагоны третьего класса Лондонской и Юго-Западной железной дороги были менее грубыми и жесткими. Они были оформлены в мрачные красный, черный и шоколадный цвета. А в вагонах второго класса были золотисто-коричневые, мягкие, удобные плюшевые сиденья, по краям украшенные черными и золотыми кружевами в форме греческих узоров.

В середине каждого ряда кресел в вагоне второго класса были складные подлокотники, таким образом, в ряду было четыре места, а не пять, как в вагонах третьего класса. В вагонах Лондонской и Юго-Западной железной дороги были предусмотрены широкие сиденья для каждого пассажира первого класса: в каждом купе напротив друг друга находились два кресла, покрытые синим чехлом с золотыми кружевами, а также были позолоченные багажные полки. Пассажиры могли отдохнуть, если у них возникало такое желание, как будто бы они были в клубе. Американцы привыкли к тому, что вагоны поездов не поделены на купе, в них можно сидеть и смотреть сквозь проход, изучая своих попутчиков. Им казалось чудаковатым поведение обеспокоенных защитой своей частной жизни англичан, которые пытались уединиться в отдельных купе.

Раскрашенные в яркие цвета черно-белые фотографии, запечатлевшие живописные пейзажи — утесы Бедрутан или Гавань Боскасл — были помещены в рамки и развешаны над креслами, что казалось очень необычным заокеанским путешественникам.

10 апреля 1912 года в 7.30 утра поезд на Саутгемптон, согласованный с расписанием судна, с шумом выехал из вокзала Ватерлоо, громыхнул колесами на стыках и с лязгом направился в сторону доков Саутгемптона. Дома и города, встречающиеся путешественникам на пути, были поделены на классы подобно вагонам поезда. Сначала поезд ехал по путям, по которым ежедневно пригородные поезда утром возят уставших, безропотных клерков на работу в Лондон, а вечером возвращают их домой в пригороды.

Панорама близкоприлегающих друг к другу рядов стандартных домов, с запачканными золой темными задними двориками в центральной части Лондона, уступила место картинке чистых пригородных особняков из красного кирпича, окруженных роскошными весенними садами.

Поезд, везущий пассажиров «Титаника», выехал за пределы Лондона. Здесь на безопасном расстоянии от железнодорожной колеи, окруженные парками и садами, стояли пригородные усадьбы графства Суррей. Один из этих особняков «Полесден Лейси» купил Сэр Клинтон Докинз, финансист, скрепивший сделку, благодаря которой фирма с Уолл-стрит, принадлежащая Пьерпонту Моргану, получила контрольный пакет акций компании «Уайт Стар Лайн». После того как работа на Моргана свела Докинза в могилу, новый владелец дома пригласил архитекторов отеля «Ритц» Чарльза Фредерика Мьюиса и Артура Девиса для того, чтобы перестроить внутреннее убранство усадьбы. Особняк «Полесден Лейси» стал роскошным отображением расцвета и материальным выражением духа эпохи королей Эдуардов. Мьюис и Девис также умели мастерски проектировать интерьер Атлантических лайнеров для пассажиров первого класса.

Воображение может помочь нам представить, какой разной могла быть походка у пассажиров, поднимающихся на борт лайнера, — гордые и уверенные в себе шли прямо, высоко поднимая ноги; с трудом ступали грустные и жалкие; некоторые шли вприпрыжку; надменные шагали неуклюже; некоторые шли, лениво присвистывая; другие ступали тревожно и раздражительно; одни шли крадущейся походкой, поступь других была похожа на движение пантеры, некоторые же двигались, как обреченные на поражение.

То же самое касалось и мужских шляп: голову полковника Астора украшал безукоризненный котелок, мягкие фетровые шляпы носили непринужденно скошенными набок, щегольские длинные пальто «Ольстер» (длинное свободное пальто, названо в честь города Ольстер, в котором производилась ткань «бобрик», из которой первоначально шили эти пальто. — Прим. перев.) в черно-белую клетку, головы бедняков покрывали кепки.

Что касается женщин, то их головные уборы так же четко указывали на социальный статус их владелицы. Среди дам были и обладательницы шляпок последней парижской коллекции, с чьих уст слетали самые свежие нью-йоркские сплетни, и крестьянки, чьи знания о мире вряд ли распространялись дальше тени, которую отбрасывала их деревенская колокольня.

427 пассажиров первого и второго классов поднялись на борт корабля, пришвартованного в Саутгемптоне, полные страстного ожидания безоблачного наслаждения поездкой на новейшем и лучшем океанском лайнере, принадлежащем компании «Уайт Стар Лайн». У них было ощущение предстоящего праздника, веселых игр и беззаботного времяпрепровождения, возможно, некоторые ожидали встретить на борту новых друзей, но никто из них не задумывался о смерти.

Через другие ворота на борт корабля поднимались 495 пассажиров третьего класса, многие из которых были усталыми, растрепанными мигрантами, сжимавшими в руках огромные котомки. Никола Лалик, поднявшийся на борт лайнера в Саутгемптоне, уже по меньшей мере дважды до этого пересекал Атлантику.

Житель хорватской деревни, в 1902 году он дезертировал из австрийской армии или же каким-то иным образом скрылся, чтобы избежать несения воинской повинности, нашел работу шахтера в городе Чисхолм, штат Миннесота. На борту Титаника он выполнял обязанности переводчика и сопровождающего для десятка других хорватов, поднявшихся на борт в Саутгемптоне и Шербуре, из которых мало кто пересекал Атлантику ранее.

Утром перед отправлением лайнера многие представители «черной банды»-так называли кочегаров и угольщиков Титаника, сошли на берег, чтобы в последний раз перед рейсом пройтись по ближайшим пабам на улицах Канут и Платформ. Пожарный по имени Джон Подеста впоследствии рассказывал о том, как он и Уильям Натбин сначала пропустили пару стаканчиков в Отеле Ньюкасл, а затем перебрались в паб Грейпс, где встретили трех своих корабельных товарищей — братьев Бертрама, Тома и Альфреда Слейдов. В 11.50 они покинули Грейс и отправились обратно на пристань. Двигаясь в сторону «Титаника», они увидели, что движущийся пассажирский поезд вот-вот перегородит им дорогу. Подеста и Натбин ринулись вперед и успели вернуться на судно вовремя к полудню. А Слейды замешкались, так же поступили кочегары Шоу и Холден и угольщик Брюер. Поезд оказался очень длинным, и, несмотря на то что потом они со всех ног бросились бежать на судно, трап уже был убран. Они кричали, чтобы им разрешили подняться на борт, жестикулировали и спорили, но шестой офицер лайнера Муди, отвечающий за трап, посчитал их ненадежными и вызвал резервный экипаж. Их имена: Ричард Хасгуд, Альфред Геер, Гарри Витт, Леонард Кинселла, и двое мужчин по имени Ллойд и Блэк. Все шестеро членов резервного экипажа погибли пять дней спустя. Подеста и Натбин выжили.

Название корабля имеет большое значение. В 1913 году король Георг V наложил вето на предложение Первого лорда Адмиралтейства Уинстона Черчилля назвать только что построенный линкор в честь английского государственного деятеля Питта. «Имя Питт не звучит благодушно или достойно, — решил король. — Кроме того, всегда существует опасность, что люди дадут кораблю прозвище, с которым могут быть созвучны нелитературные слова». Никто не смог придумать нелицеприятную рифму к названию «Титаник». Однако это слово имело значение для Черчилля, он считал, что оно воплощает собой всю эпоху королей Эдуардов. «Замечательное столетие, наступившее после битвы при Ватерлоо и падения наполеоновского господства, которое так блестяще и так долго хранило этот маленький остров, и которое завершилось», — заявил Черчилль в 1909 году.

«Наступили новые времена. Давайте понимать это. С этими странными правилами нового времени, огромной мощью и крупными союзами мир «Титаника» вырос вокруг нас».

В 1910 году слова «великолепие «Титаника»» показались Эдиту Уортону синонимами. Все ощущали абсолютную современность имени, которым «Уайт Стар Лайн» наградила новый корабль. ««Титаник» был действительно Титаном», — заметил один из сотрудников компании Кунард, когда «Уайт Стар» спустила на воду свой лайнер. «Само имя этого гигантского нового корабля обладало очарованием. Требовалось большое мастерство, чтобы назвать его таким образом… Он станет великолепным, величайшим лайнером. Его название подобно названию Корабля Его Величества «Дредноут» (Dreadnought) (неустрашимый. — Прим. перев.) было вдохновением, выражающим уверенность мореплавателей в своей наивысшей власти».

Также и французам «Титаник» казался неуязвимым, самым внушительным символом современной власти. Это был самый гигантский лайнер, который когда-либо был спущен на воду с момента сотворения мира. Он принадлежал наиболее почитаемой морской нации мира. Он был оборудован по последнему слову науки и цивилизации».

В 1914 году глава компании «Дженерал Электрикал» (General Electrical Company) в Великобритании Хьюго Херст обратился с речью к студентам Кембриджского университета. «Нельзя думать о величии Америки, не вспоминая имена Морган, Рокфеллер, Вандербильт, Карнеги, — заявил он. — Нельзя думать о Германии, не вызывая в воображении титанические фигуры Круппа или Баллина, Ратенау и Хенкеля-Доннерсмарка; поскольку именно эти мужи, эти промышленные капиталисты превращают сотни тысяч чернорабочих в квалифицированных профессионалов своего дела на благо своей страны, эти люди способствуют силе и могуществу, процветанию и обретению достоинства современного государства».

Эта книга повествует о корабле, принадлежащем Пьерпонту Моргану, и «титанических фигурах», как охарактеризовал их Херст, — промышленных и финансовых лидерах великой державы; но она также посвящена сотням тысяч тружеников, которые внесли свой вклад, работая в шахтах и на фабриках, в рабочих командах, на предприятиях с потогонной системой Европы и Америки, а также тысячам мастеров, механиков, инженеров и квалифицированным ремесленникам.

Памятник из белого мрамора стоит в местечке под названием Айоса Состис. Это деревня в провинции Мессини, откуда были родом Вассилиос Катавелас и еще один человек по имени Панайотис Лимперопулюс. На камне высечено на греческом и английском:

В ПАМЯТЬ О ЧЕТЫРЕХ ГРЕКАХ, ЖЕРТВАХ ТРАГЕДИИ «ТИТАНИКА» 1912 ГОДА, КОТОРЫЕ ОКАЗАЛИСЬ ТАМ, ПОТОМУ ЧТО ХОТЕЛИ НАЙТИ В США ЛУЧШУЮ ЖИЗНЬ ДЛЯ СЕБЯ И СВОИХ СЕМЕЙ[1].

На памятнике в деревеньке Айоса Состис также есть четыре слова, сказанные Питтаком в 650 году до н. э.: «Что надежно? — земля, что ненадежно? — море».

Контроль человека, как писал Байрон, заканчивается там, где заканчивается берег, но, находясь на борту крупнейшего в мире лайнера под названием «Титаник», было легко забыть о примитивной, бездумной, безликой, уничтожающей мощи океана. «Человек, выходящий в море в маленькой лодке, может ошибиться и утонуть, — сделал заключение Честертон, после того как затонул «Титаник», — но неважно, осторожный ли он или беспечный, пьяный или трезвый, у него не получится забыть, что он находится в лодке, и эта лодка является таким же опасным чудовищем, как и дикая лошадь». Но корабль, огромный настолько, что напоминает большой спа-отель, может заставить своих пассажиров позабыть об опасностях, таящихся в океане. «Аристократ, плывущий на лайнере вместе с гаражом для своего автомобиля, практически чувствует себя так, как если бы он путешествовал вместе с деревьями, растущими в его парке. Людям, которые проводят жизнь, наслаждаясь мороженым и ликером в открытых кафе, вряд ли придет в голову, что что-то может пойти не так, это так же невозможно как и землетрясение под отелем Сесиль».


Глава вторая
Скорость

«Бог скорости, разжигающий огонь,

Бог покоя, убаюкивающий мир — Бог, наделяющий страстным желанием, Жаждой крови, неистовой как пламя».

Джулиан Гренфелл. Посвящается черному быстроходному океанскому судну

В среду 10 апреля, ровно в полдень «Титаник» отдал швартовы. Нетерпеливые зрители заняли наиболее выгодные наблюдательные позиции, откуда кричали слова приветствия и размахивали носовыми платками, в то время как в свете весеннего солнца шесть буксиров тащили корабль в сторону моря. Из-за угольной забастовки в гавани Саутгемптона в вынужденном бездействии скопилась небольшая армада судов — они были пришвартованы очень близко друг к другу, поскольку не хватало причалов. Буксиры тащили «Титаник» по узкому каналу, огромные волны от парохода, вспененные правым гребным винтом, сдвинули американский лайнер «Нью-Йорк» с места швартовки. Тросы, держащие «Нью-Йорк», натянулись, а затем стали один за другим лопаться, издавая звук, схожий с пулеметной очередью, и корма судна начала раскачиваться на плаву в сторону «Титаника». Благодаря быстрым действиям буксира, команде которого удалось бросить трос на корму «Нью-Йорка», столкновения удалось избежать.

«Титаник» медленно продолжил свое движение по акватории Саутгемптона, чей низкий болотистый западный берег упирается прямо в Солент, пролив, отделяющий графство Хэмпшир от острова Уайт. Затем лайнер увеличил скорость и с шумом начал прокладывать себе путь сквозь волны в сторону Франции. Предыдущим летом, когда «Олимпик» отправлялся в свой первый рейс, толпа отдыхающих выстроилась вдоль ограждения набережной города Каус посмотреть на его отплытие. Но на этот раз все происходило ветреным апрельским утром, больше подходившим для запуска воздушных змей, чем для отдыха на солнышке, и поэтому, когда величественный лайнер проходил мимо Кауса, его приветствовало очень небольшое количество зрителей.

В апреле летний курорт выглядел пустынным и заброшенным. Пройдут недели, и наступит самый разгар сезона, на пляже опять будут показывать представление, как Панч (британский брат русского Петрушки. — Прим. перев.) колотит свою жену Джуди, на которое придут посмотреть высокомерные молодые клерки, одетые в яркие спортивного стиля пиджаки.

Когда «Титаник» поравнялся с островом Уайт, пассажир второго класса, вдовец Лоуренс Бисли сел писать письмо своему младшему сыну. «Корабль похож на дворец. Длина одной из палуб — 165 ярдов, на ней можно заниматься спортом, здесь потрясающий бассейн и гимнастический зал, огромный холл и веранды, на специальном корте можно поиграть в сквош. Моя каюта просто потрясающая. В ней есть холодная и горячая вода, очень удобная кровать и очень много места».

«Титаник» прошел мимо курортной деревеньки Райд, находящейся на острове Уайт с ее пирсом, растянувшимся почти на полмили. Это место, где военный форт был превращен в парк для отдыхающих, с его теннисными кортами и лужайками для игры в шары, выложенными среди защитных сооружений, бастионов, окопов для артиллерийских орудий.

Здесь на крутом склоне выросли домики с белыми стенами, окруженные кустами сирени и ракитника, на которых только-только начали набухать весенние почки. На окнах многих из этих приземистых домов, объединенных общей стеной, висели объявления, приглашающие туристов снять на лето комнату. Когда Генри Джеймс посетил расположенный неподалеку город Вентнор, он отметил, что дома здесь стояли в шеренгу и на почтовых ящиках были написаны блистательные фамилии благородных семей: Плантагенет, Персиваль, Монтгомери, Монморанси. Замечательные имена для пансионатов. Даже находясь на морском отдыхе, было невозможно забыть о своей принадлежности к определенному классу.

Когда «Титаник» следовал мимо острова Уайт, несколько семей, не испугавшись холодной погоды, играли на пляже. Они прервали игру и устремили взоры на проплывающий мимо лайнер; дачники выглядывали из окон верхних этажей; береговая охрана направляла на него свои телескопы с вершины утеса. Спустя несколько дней все они узнали и запомнили до конца своих дней, что однажды они собственными глазами видели этот обреченный исполин. Историк графства написал следующее: ««Титаник» был дворцом света, жизни и чудес. Это был самый величайший корабль, когда-либо бороздивший просторы морей. Великое творение, когда-либо созданное человеком. Когда «Титаник» плыл по морю, это означало, что по морю движется 60 000 тонн… Его двигатели обладали мощностью в 46 000 лошадиных сил. Каждые две минуты его топки потребляли тонну угля. Он стал последним сотворенным чудом света».

Прошло четыре часа, за горизонтом остались 80 миль, и «Титаник» достиг бухты Шербура, где бросил якорь около 18.30. С наступлением сумерек два тендера доставили на лайнер новых пассажиров. Пассажиров третьего класса перевез «Трафик» (Traffic), а остальные добрались до «Титаника» на «Номандике» (Nomadic). 13 пассажиров первого класса и 7 второго покинули «Титаник», проследовав на берег на борту «Нормандика». На берег также отправился груз, в числе которого были два велосипеда, принадлежащие армейскому офицеру, и канарейка, отправленная одним человеком из графства Линкольншир по имени Минвелл, и заплатившим пять шиллингов за ее проезд.

В Шербуре на борт поднялись 142 пассажира первого класса, 30 второго и 102 пассажира третьего. Большинство из них добрались до Шербура на специальном Трансатлантическом поезде, вышедшем из Парижа утром того же дня. В романе Золя, посвященном железной дороге, «Человек — зверь», рассказывается об американском бизнесмене, которому каждые три недели по работе приходилось ездить из Нью-Йорка в Париж через Гавр. Эта история без сомнения основана на жизни реального путешественника, чьи поездки считались экстремальными, но возможными. Многие бизнесмены пересекали океан по несколько раз в год. Некоторые пассажиры первого класса, севшие на борт в Шербуре, возвращались из Египта: Джек Асторс из Нью-Йорка, Маргарет Браун и Эмиль Брандейс, управляющий отделом товаров для мужчин в большом магазине, основанном его отцом в Омахе, штат Небраска. Другие обладатели билетов первого класса следовали из Парижа. У Модельера Леди Дафф Гордон был там магазин, и она спешила через Атлантику из-за проблем, связанных с его нью-йоркским филиалом. Мартин Ротшильд, производитель одежды из Нью-Йорка (и дядя сатирика Дороти Паркера), ездил с инспекцией парижских домов мод. Шарлотта Дрейк Кардес, наследница текстильной и страховой империи из города Джермантаун, штат Пенсильвания, поднялась на борт со своим взрослым сыном, его камердинером, своей горничной, 14 дорожными сундуками, 4 чемоданами и 3 ящиками, которые она предположительно заполнила до краев в парижских магазинах одежды.

Пассажиры третьего класса, севшие на корабль в Шербуре, без сомнения поняли, глядя друг на друга, что их объединяли общие надежды и одинаковые лишения. Многие из них были экономическими мигрантами, стремящимися к лучшей жизни. Даже несмотря на то, что они никогда не встречались раньше, в своих попутчиках они сразу рассмотрели наличие такого же жизненного опыта и амбиций. Поездка на борту Атлантического лайнера была всего лишь промежуточной фазой длительного путешествия.

Например, Вассилиос Катавелас отправился из местечка Айос Состис на Пелопоннесе в порт Пирей, затем на корабле по Средиземному морю добрался до Марселя и, наконец, сел на поезд, идущий через Париж, и таким образом добрался до Шербура. Он ожидал, что на борту «Титаника» сможет доехать до Нью-Йорка, а оттуда он поедет в Милуоки. Во время поездки он и Панайотис Лимперопулис познакомились и подружились с двумя греками. Они купили первые подвернувшиеся им билеты третьего класса на трансатлантический лайнер, которым оказался (без сомнения, к их всеобщему удивлению) «Титаник». Билет Катавеласа стоил 74 шиллинга и 6 пенсов (это была половина цены билета второго класса Лоуренса Бизли и крошечная часть от суммы в 512 фунтов, которую заплатили Шарлотта Кардес и ее сын каждый за свой билет).

Никто из греков не выжил. Среди других путешественников было одинаковое количество политических или религиозных беженцев и экономических мигрантов. 81 пассажир третьего класса и 2 пассажира второго были внесены в список пассажиров «Титаника» как «сирийцы». Почти все они были ливанскими христианами, севшими на корабль в Шербуре. С 1516 года Сирия была провинцией Османской империи, но после турецкой революции 1908 года, свергнувшей султана, она периодически проявляла непокорство. В течение многих веков турецкие султаны также тиранизировали Древнее армянское царство и периодически устраивали массовую резню его жителей. В Шербуре на борт «Титаника» поднялись более десятка армян, которые подобно ливанцам стремились найти безопасное убежище и экономическую выгоду.

Около 20.00 корабль поднял свой огромный якорь и отправился в путь. Но его контур еще долгое время был виден с земли, из иллюминаторов, подобно плеяде звезд лился свет, ярко светились навигационные огни. Один из пассажиров первого класса записал свои воспоминания о первом дне, проведенном в открытом море:

«Наверное, самое большое впечатление, которое я получил во время своей первой поездки на «Титанике», и с этим согласны все, с кем я разговаривал, это его замечательная устойчивость. Если бы не свежий ветерок, ощущаемый, когда вы выходите на палубу, то вряд ли можно было бы представить, что судно движется по курсу со скоростью 20 узлов в час… Великодушное презрение «Титаника» ко всем капризам погоды, которые уступали своими размерами урагану, казалось таким чудесным и обнадеживающим.

Но кроме его устойчивости были и другие вещи, заставившие нас удивляться и восхищаться. Каждая палуба, каждая каюта завораживающе вводили в заблуждение, убеждая нас в том, что мы находимся не в открытом море, а на твердой поверхности земли. У меня не получится описать все великолепие помещений, предназначенных для отдыха пассажиров. Курительный салон инкрустирован перламутром, холл отделан зеленым бархатом и матово-полированным дубом, в читальне мраморный камин, глубокие, мягкие кресла и роскошный ковер оттенка увядшей розы. Обо всем этом говорилось уже огромное количество раз, и это великолепие не может быть передано словами. Размеры лайнеры были настолько огромны, что, проведя несколько часов на борту, некоторые из нас все еще не очень хорошо на нем ориентировались — однако с похвальным рвением около 325 пассажиров в 7.30 вечера нашли дорогу в ресторан, после того, как прозвучал сигнал о начале ужина. После ужина, когда мы отдыхали в красивой гостиной и слушали, как оркестр «Уайт Стар» исполняет «Сказки Гофмана» и «Сельскую кавалерию», очень часто слышались восторженные восклицания: «Невозможно представить, что мы находимся на борту корабля». Еще сложнее было поверить, что на верхней палубе бушевал штормовой ветер, но нам нужно уже было идти укладываться спать. Потом было утреннее купание в роскошном бассейне, где непрерывная рябь теплой морской воды была единственным свидетельством того, что где-то далеко 72 000 лошадей в виде паровых двигателей работают под мастерским руководством инженеров. Поплавав и проведя полчаса в гимнастическом зале, мы почувствовали, как кровь свободно потекла по нашим венам и мы нагуляли хороший аппетит к утреннему приему пищи».

Хороший аппетит не был проблемой для «Титаника». Вот что подавали на завтрак пассажирам первого класса утром в четверг 11 апреля:

Печеные яблоки

Свежие фрукты

Тушеный чернослив

Овсяная каша фирмы «Квакер оутс»

Вареная кукуруза

Воздушный рис

Свежая сельдь

Копченая пикша

Копченый лосось

Запеченная баранина

Жареные колбаски

Ломтики мяса ягненка

Почки и бекон

Запеченная ветчина

Овощное рагу

Яичница

Омлет со сливками и сухариками

Простой омлет

Порционные куски говядины с томатами

Омлеты на заказ

Яйца пашот и вареные яйца

Холодное мясо

Отбивные бараньи котлеты под заказ

Тушеный картофель

Картофельное пюре

Картофель в мундире

Зерновой хлеб

Венские рулетики и рулеты из пшеничной муки

Ячменные или пшеничные лепешки с изюмом

Джем из черной смородины

Кексы из гречневой муки

Оксфордский мармелад

Нарбонский мед

Водяной кресс

Очевидно, что эта эпоха холила и лелеяла роскошь, однако она также восхищалась спартанскими ценностями. Западная культура 1912 года создала такую эмоциональную среду, в которой риск на грани дозволенного считался делом чести. Мужчины постоянно пренебрегали опасностью: они восхищались военной бравадой и ее гражданским эквивалентом — безрассудством. В ретроспективе это была эпоха поджигателей войны. Фредерик Скотт Оливер торговал мануфактурой и был деловым партнером в роскошном магазине Дебенхэм энд Фрибоди, расположенном на Оксфорд-стрит. В этом магазине, предлагающем мягкий шелк, красивые ткани, манто и женские шляпки, делали покупки матери семейств и светские красавицы.

Англия казалась Оливеру обессиленной, бесхарактерной и обреченной: он рвался в бой. «Ничто не сможет спасти нас, кроме как вид свободно текущей красной крови, — написал он своему другу лорду Мильнеру во времена, когда «Титаник» был спущен на воду. — Будь то британская и немецкая кровь, или только британская, я не знаю и не думаю, что это имеет большое значение. Единственное, что необходимо, — это кровь».

Корабельные верфи никогда не были местом для кисейных барышень. Но «Титаник» был построен на самых жестоких верфях в мире. Один из членов Палаты Общин утверждал, спустя несколько месяцев после первого рейса «Титаника», что одного католического рабочего с верфи «Харленд энд Вульф» раздели догола и начали поджаривать на печи, пока его не спасли другие работающие там католики; они начали размахивать молотами и грозиться разбить головы напавшим на него протестантам. Эту историю сочли вымышленной, однако от этого она не стала менее правдивой для тех, кто хотел в нее верить. Несколькими годами ранее, когда один из рабочих «Харленд энд Вульф» был избран в палату Общин, его сторонники распевали Derry Walls, воинствующую протестантскую песню, празднующую поражение католического короля в длительной страшной осаде 1689 года:

«Потоки багровой крови
Текли зимними ночами.
Они знали, что
Господь на их стороне,
Помогает им в борьбе».

Это была эпоха, когда многие считали, что насилие является добродетелью.

«Наш прекрасный мир стал еще прекраснее — теперь в нем есть скорость», — провозгласил Маринетти в «Манифесте футуризма», опубликованном за три года до спуска на воду «Титаника». Скорость рассматривалась как главное оружие современной цивилизации, пополнившее арсенал человеческих удовольствий. «Мы будем воспевать дрожь и ночной жар арсеналов и верфей, освещенных электрическими лунами; жадные железнодорожные вокзалы, поглощающие змей, разодетых в перья из дыма; фабрики, подвешенные к облакам кривыми струями дыма; мосты, подобно гигантским гимнастам, оседлавшие реки и сверкающие на солнце блеском ножей; пытливые пароходы, пытающиеся проникнуть за горизонт; неутомимые паровозы, чьи колеса стучат по рельсам, словно подковы огромных стальных лошадей, обузданных трубами; и стройное звено самолетов, чьи пропеллеры, словно транспаранты, шелестят на ветру». Через семь дней после того, как «Титаник» покинул Саутгемптон, американка Гарриет Квимби стала первой женщиной в мире, перелетевшей на воздушном судне через Ла-Манш. Принц Сципион Боргезе, уже участвовавший в автомобильных гонках в Монголии, дал интервью прессе о предполагаемом авиаперелете Пекин — Париж, а два воздухоплавателя, вылетевшие из аэродрома Хендон в Дублин, разбились насмерть.

Люди, у которых водились деньги, ожидали, что все удобства можно получить быстро. Богатые подтверждали бронирование своих кают на «Титанике» или же отказывались от него в самые последние дни, если не часы перед началом путешествия. Срочная коррекция дорожных планов являлась признаком благосостояния. Она доказывала тот факт, что человек может жить, повинуясь внезапным импульсам, поскольку они будут удовлетворены без особых проблем. Мгновенное удовлетворение потребностей или прихотей стало мерой значения человека, если не признаком его качества. Непосредственность стала лейтмотивом настроений эпохи королей Эдуардов. Это было нетерпение, которого не знали еще каких-то 20 лет назад. Несомненно, легкомысленность этой эпохи стала возможной благодаря телефону. Герберт Уэллс писал: «Матери семейства стоит только протянуть руку, и она может связаться с местными торговцами, лучшими магазинами Лондона, библиотекой, кассой театра, почтой, стоянкой кебов, медицинской сестрой и врачом. Бизнесмен может находиться дома, сидеть у себя в библиотеке и заключать торговые сделки, обсуждать, обещать, намекать, угрожать, говорить такую ложь, которую не осмелятся написать на бумаге, и фактически делать все то, что раньше требовало его личного присутствия». На «Титанике» телефоны были во всех каютах первого класса: несколько океанских лайнеров имели такую возможность: при заходе в порт телефоны, находящиеся на борту, устанавливали связь с телефонной системой на суше, и таким образом миллионеры могли совершать звонки своим брокерам, адвокатам и дворецким.

Было очевидно, что американские миллионеры любят скорость: слово, которое превратилось в синоним успеха и процветания. Когда люди превозносили Генри Клейя Фрика, короля кокса из Питтсбурга, отменившего бронь своей каюты на первый рейс «Титаника», то характеризовали его как раз в соответствии с его классовой принадлежностью. «Его истинным хобби была скорость, потрясающая скорость, которая появилась как реакция после долгих лет терпеливой упорной работы и как проявление нетерпения, унаследованного от предков страстного нрава. Он считал езду на автомобиле восхитительно волнующей, пока ей не препятствуют ограничения дорожного движения, которым в конечном итоге он уделял небольшое внимание после того, как нашел самого профессионального и смелого шофера во всей Франции. Тем не менее, с увеличивающимся количеством машин стало появляться все большее количество «пробок», и вскоре ему пришлось отказаться от ненавистного «медленного движения в заторе машин» в качестве времяпрепровождения». В 1910 году Фрик отправил своего шофера на курсы авиаторов и распорядился, чтобы тот купил хорошую летающую машину, поскольку ему «осточертели» поездки на автомобиле от Нью-Йорка до сельского клуба Миопиа в Южном Гамильтоне в Массачусетсе. Он был одним из многих миллионеров, любивших скорость, одним из тех, для кого был построен «Титаник».

Джон Джекоб Астор IV одним из первых в Америке приобрел автомобиль с мотором, и к моменту описываемых событий коллекция его гаража насчитывала 18 транспортных средств. Он подобно Фрику ощущал реальность и полноту жизни, когда на безумной скорости колесил по дорогам на своем авто. Однажды, облачившись в форму машиниста поезда, он взялся управлять паровой машиной и разогнал на полную скорость состав, наполненный миллионерами. Он с удовольствием слушал истории о последних подвигах энергичного молодого Уильяма К. Вандербильта II, племянника человека, одним из первых забронировавшего каюту на «Титанике». И который, будучи истинным родственником своего дяди, во время сумасшедшей бесцельно быстрой езды был выброшен из своего «Рено», когда автомобиль на скорости 60 миль в час попал в аварию; который однажды одним небрежным поворотом руля в самом начале гонки Мадрид — Париж распугал сотню несчастных зрителей, сидевших на ящиках и ожидающих начала представления; который стрелял из револьвера в провансальских крестьян, когда они пытались побить его хлыстами, за то что он на безрассудной скорости чуть не переехал их телегу; и который преодолел одну милю за 39 секунд на пляже Ормонд-Бич, во Флориде.

Несколько пассажиров «Титаника» боготворили скорость и сходили с ума при виде машин. Алджернон Бакворс, наследник состояния компании «Халл шиппинг» ратовал за необходимость улучшения английских дорог в тот самый момент, когда «Титаник» столкнулся с айсбергом. Еще одним пассажиром, поднявшимся на борт лайнера в Саутгемптоне, был Вашингтон Реблинг II, которому принадлежала компания «Нью-Джерси Инжиниринг». Проектировщик гоночного автомобиля «Реблинг-Планш», в котором он финишировал вторым в Гонке на Кубок Вандербильта в 1910 году, только что с головокружительной скоростью завершил автомобильное турне по Европе на своем «Фиате». Промышленника из Мичигана Дикинсона Бишопа, севшего на корабль в Шербуре со своей 19-летней женой, в Нью-Йорке должен был встречать недавно купленный им «Лозьер», самая дорогая линейка автомобилей, производившаяся в то время в Соединенных Штатах. Цена новой модели составляла 7750 долларов. В 1914 году он возвращался с танцев в загородном клубе, его автомобиль превысил скорость и врезался в дерево, вследствие чего Хелен Дикинсон вылетела на тротуар и получила сотрясение мозга, развившееся в эпилепсию, которая убила ее два года спустя.

Презрение к окружающим было также типичным для этого мира. Это было не просто презрение, которое Вандербильт испытывал к крестьянам, ехавшим в телеге, или к зрителям гонки, чьи коробки он разбросал своим автомобилем. Казалось, что люди, подобные ему, высокомерно настаивали на своем превосходстве и в то же самое время презирали других за их неполноценность. Всего несколько человек удосужились заметить в других истинные ценности и вести себя соответствующим образом. В Белфасте агрессивная группа молодых клерков выехала из пансиона, после того как они увидели, как постоялец в рабочей одежде вошел в главный холл здания. Они ценили своё достоинство настолько высоко, потому что они заплатили за свое проживание ничтожно мало. У них не было каких-либо иных ценностей, кроме внешнего вида. Ничтожный механик, презираемый ими, в конечном итоге взял под свой контроль верфи, на которых был построен «Титаник»: он стал Виконтом Пиррие, Рыцарем ордена Святого Патрика, членом Тайного совета; однако его постоянно продолжали терзать ложные представления, стиль его жизни был показным и роскошным, несмотря на то, что он не мог себе этого позволить, вследствие чего и потерял свое состояние. Несколько десятков шахтеров из Корниша, путешествовавшие на «Титанике» вторым классом, направлялись в Графство Хоутон, штат Мичиган, где расположены месторождения меди. Когда они находились в море или на суше, на поверхности земли или на сотни футов под землей, им никогда не приходила в голову мысль о том, чтобы обмолвиться парой слов или разделить трапезу с простыми рабочими — смиренными финнами и шведами, которые после того, как шахтеры выработали горную породу, загружали минералы в рудничные вагонетки, тащили их к шахте и обратно везли древесину и рельсы для прокладывания дальнейшего пути. Неуверенность, презрение и подчинение были психологическими движущими факторами эпохи «Титаника». Люди отдалялись друг от друга, считая всех вокруг выскочками, притворщиками и неудачниками. Эндрю Корнеги, король металлургии, охарактеризовал Пьерпонта Моргана, чья компания владела «Титаником», «как небогатого человека», потому что у него было всего 68 300 000 долларов.

«Замечательное, недолгое путешествие», — написала Эдит Уортон после того, как в каюте первого класса на океанском лайнере приплыла из Нью-Йорка в Шербур. На корабле кроме нее находилось еще свыше тысячи человек. «На борту буквально не было ни одной живой души, с кем можно было бы обмолвиться словом». Американская аристократка Уортон, получившая по наследству крупные земельные владения, сокрушалась, что «бесчисленная армия американских бизнесменов — это болезненные, низкорослые, тусклые рабочие лошадки, никогда не поднимающие голов от бухгалтерских книг». Малооплачиваемый канцелярский служащий, работающий на рынке облигаций, выпущенных иностранцами на внутреннем рынке США, осудил Питера Виденера, самого богатого человека в Филадельфии, чьи сын и дочь погибли на «Титанике», за то, что его бабушка и дедушка были эмигрантами из Германии. Борьба за ранги была своего рода человеческой версией петушиных боев на ферме. Коммерсанты презирали считающих каждый пенни владельцев лавок, которые смотрели неодобрительно на омерзительных трактирщиков, а те в свою очередь свысока смотрели на хитрого фермера, эксплуатировавшего тяжелый труд рабочего. Большинство из этих людей каждый по-своему стремились поймать свою жар-птицу, но никто из них не мог себе даже и представить, что в этом они очень похожи.

Катастрофа «Титаника» привлекла к себе внимание завистников; гибель лайнера ужасала. В то же время многие чувствовали злорадное удовлетворение. На его борту было огромное количество миллионеров, провоцировавших людскую зависть и страх, и мигрантов, вызывавших презрение. Переезд людей через Атлантику представлял из себя длинную историю хулы человечества. На рубеже веков в прериях в городке Гейлсбург, штат Иллинойс, еврейского иммигранта называли «жидом», выходца из Швеции — «глупым», янки — «скрягой», итальянца называли «итальяшкой», немцы были «голландцами», об ирландцах тоже отзывались пренебрежительно, а негров называли «ниггерами» или «чернокожими».

«Когда вы ненавидели кого-то или хотели показаться невежливым, вы говорили «чертов ирландец» или «чертов нигер», — вспоминает писатель Карл Сэндберг, — но если они называли нас «чертовы шведы»… тогда мы начинали оглядываться вокруг в поисках кирпича, который можно было бы водрузить на голову обидчика».

В 1914 году профессор одного из университетов написал, что «у пассажиров третьего класса, путешествующих на Неапольском судне, часто встречаются низкие лбы, открытые рты, безвольные подбородки, невыразительные черты лица, асимметричные лица, маленькие или выпуклые черепа и необычный размер головы». Он осуждал еврейских мигрантов из восточной Европы, принадлежавших к самому низшему классу, и считал их «моральными уродами», которые начинают «глупо улыбаться, раболепствовать и хитрить», как только достигают берегов Америки: «Они быстро занимают позиции процветающего паразитизма, и, как следствие этого, на их головы обрушиваются презрение и проклятия».

Это была беспощадная, кровожадная эпоха, обожествляющая скорость, но в эдвардианской Англии церкви наставляли своих прихожан быть бескорыстными и учили их тому, что тот простой факт, что они живут на этой земле, намного менее важен, чем добропорядочное поведение. За месяц до того, как «Титаник» ушел под воду, произошел один эпизод во время экспедиции Роберта Скотта на Южный полюс, который воплотил собой преобладающую в то время мораль человеческого самоотречения. Молодой Лоуренс Оутс был не в состоянии продолжить дальнейший путь из-за обморожения ног и начавшейся гангрены. Он покинул палатку, в которой находились другие члены экспедиции, и выбрался наружу в Антарктическую метель, когда температура воздуха опустилась до −40 градусов по Цельсию. «Мы знали, что бедняга Оутс направился навстречу своей смерти, — написал Скотт в своем дневнике, — это был поступок храбреца и английского джентльмена». Вместо того чтобы осудить самоубийство Оутса, священнослужители проводили службы, восхваляющие его мужество, то, что он выбрал смерть в безжалостной снежной метели в надежде спасти своих товарищей. «Капитан Оутс. — произнес с пафосом лорд Кёрзон Кедлстонский, — выпускник Итона, офицер кавалерии, герой Южной Африки и английский джентльмен. Есть ли в мире более достойная история, чем история этого юноши, тридцати двух лет от роду — ему практически столько же лет, сколько было Сэру Сидни Филипу (Английский аристократ, общественный деятель и поэт, живший в XVI веке, был смертельно ранен во время битвы при Зютфене. Умирая, отдал принесенную ему воду тяжело раненному солдату. — Прим. перев.) во время битвы при Зютфене — выбравшемуся из своей палатки во время бушующей метели, чтобы отдать жизнь за своих товарищей»? Жертва Оутса не спасла никого, Скотт и члены его экспедиции умерли от голода и переохлаждения.

С момента своей премьеры в Рождество 1904 года пьеса «Питер Пэн», написанная Дж. М. Барри, и следующий за ней роман «Питер и Венди» (1911) повествуют о желаниях, страхах и идеалах эдвардианской эпохи. Благородные герои в этих книгах разительно отличаются от банды пиратов, возглавляемой Капитаном Крюком, жизнерадостным старым выпускником Итонского колледжа, который успокаивается, когда получает деньги, и наиболее опасен, когда становится потрясающе вежлив. Барри замечает, что «в Крюке, так же как и во всех великих пиратах, есть что-то женское». Крюк испытывает сильные мучения, пытаясь сохранить «хорошую форму», которую он вводит в ранг фетиша, и одновременно питает отвращение к «плохой форме». Во время поединка на кинжалах с Питером Пэном, описанного в романе, Крюк получает удовольствие, когда видит, что Питер Пэн предает себя, демонстрируя «плохую форму». Когда Питер Пэн приближается к нему, Крюк прыгает на фальшборт, смотрит на него через плечо и своими движениями заставляет Питера ударить его ногой, а не пустить в ход меч. Питер лягает его ногой вместо того чтобы ударить кинжалом. Крюк добился своего. «Плохая форма!» — кричит он и довольный отправляется к крокодилу в пасть.

Еще одна резонансная линия завершает сцену, во время которой Питер отправляется на спасение Тигровой Лилии. «Умереть, — говорит Питер дрожащим голосом, — будет очень большое приключение». Друг Барри, американский импресарио Чарльз Фроман, был настолько пронизан духом Питера Пэна, что перед смертью, подобно Крюку, начал думать о хорошей форме — мужественной беззаботности. «Умереть будет очень большое приключение», — пробормотал Фроман перед тем, как отойти в мир иной, когда в 1915 году «Лузитания» ушла под воду в Атлантическом океане. В другой сцене Крюк приказывает детям прогуляться по планочке (быть сброшенными в воду. — Прим. перев.)и призывает к тишине, чтобы Венди («с благородным спокойствием») могла утихомирить их. «Я знаю, что должна передать вам кое-что от ваших настоящих матерей. — сказала Венди — они всегда говорят в таких случаях: «Если нашим детям суждено умереть, пусть они умрут мужественно и гордо»». Мальчики пробормотали дрожащими голосами, что сделают то, что желают их матери. Национальные стереотипы имеют большую силу. Томас Эндрюс, автор проекта «Титаника», помогая спускать на воду спасательные шлюпки, был настоящим человеком в стиле Венди, он успокаивал суетящихся на палубе пассажиров: «Помните, вы англичане, женщин и детей мы пропускаем вперед».

Ведет ли себя человек в экстремальной ситуации спокойно и героически или превращается в безумного труса, зависит от того, сколько времени ему отводится на размышление. Если серьезная опасность наступает неожиданно, люди часто теряют самообладание. Это было наглядно продемонстрировано тем ужасом, который можно было испытать во время проведения базара Парижского Общества попечения о матерях, проходившего 4 мая 1897 года в Париже, в деревянном павильоне на Елисейских полях. Спиртовая лампа, с помощью которой зажигали кинопроекционный аппарат, подожгла построенный на скорую руку павильон. Он был декорирован непрочными, легковоспламеняющимися материалами, деревянные предметы были покрыты драпировочными тканями и холстами, внутри находилось огромное количество платьев, шляп и игрушек, которые быстро вспыхнули. В течение нескольких минут загорелась крыша, и ее пылающие части начали падать на представителей бомонда, находящихся в здании. «Все это случилось неожиданно и быстро. Сотни людей, находящиеся внутри, задыхались, отчаянно стремясь выбраться наружу, падали, теряя сознание в разгорающемся пламени, оказавшись узниками полыхающих стен, с потолка на них градом сыпались обрывки и лохмотья, на некоторых загорелась одежда, что представляло огромную опасность для всех находящихся поблизости в этой пылающей, визжащей толпе женщин». Самой известной пострадавшей оказалась Герцогиня Алансонская, баварская принцесса и сестра императрицы Австрийской и Королевы Неаполя. Из 130 погибших 123 оказались женщинами (в основном представительницами высшего общества), несмотря на то, что внутри находилось около 200 мужчин, включая Нунция папы, герцога Алансонского, маркиза де Люберсака и модного завсегдатая клубов Генри Блаунта. Газеты, сохраняющие лояльность, прославляли мужской героизм, но правда заключалась в том, что большинство мужчин бежали, расталкивая окружающих, прокладывая себе путь сквозь толпу при помощи ног, кулаков и трости, вместо того чтобы самоотверженно пропустить дам.

И в равной степени, если кто-то слишком долго рассуждает о бедственном положении другого, то самоотверженные поступки терпят поражение. 1 марта 1942 года после капитуляции Британской Малайи голландский пароход «Роозебоом», на борту которого находились 500 беженцев, главным образом из Великобритании, направляющихся на безопасный Цейлон, был торпедирован японской подводной лодкой недалеко от побережья Суматры. Результат, приведший к проблемам со спасательными шлюпками на «Титанике», был предсказуем. Вальтер Гибсон, солдат, служивший в Аргайл и Сазерленд, отметил, что в одну спасательную шлюпку было забито 80 спасшихся, где пять солдат (возглавляемые одним жителем Ливерпуля) объединились вместе и перерезали горло молодому солдату острой банкой из-под говяжьих консервов, чтобы напиться его кровью и утолить жажду. Они убили и выбросили за борт 20 самых слабых из оставшихся в живых, пока их самих не выкинуло за борт оставшееся большинство. «Когда трое из них вынырнули на поверхность, они ухватились руками за борт и попытались залезть обратно в лодку. В воздухе слышались мольбы, проклятия и шокирующие непристойности, произносящиеся на последнем издыхании. Мы безжалостно били уключинами по их пальцам, цепляющимся за борт. Нами овладел первобытный инстинкт». Другие люди, находящиеся в лодке, также испытывали чувство голода и жажды, некоторые решили положить конец своим страданиям, выпрыгивая за борт, хотя им была ненавистна сама мысль о том, что другие могут противостоять обстоятельствам, которые они не смогли вынести. «Каждое самоубийство было странным, — писал Гибсон. — Когда люди выпрыгивали за борт, казалось, что их возмущает тот факт, что у других остается шанс на спасение. Они пытались схватить оставшуюся провизию и выкинуть ее из лодки. Они пытались вытаскивать затычки и тем самым наполнить лодку водой. Их сумасшествие, казалось, принимает такую форму, когда они считали, что не должны уходить одни, не потянув за собой всех оставшихся».

Такое поведение явилось следствием тропической жары и жажды, а также того факта, что война разрушила общепринятые нормы морали. Оно возникло также в результате длительного бедственного положения людей, вследствие чего их сдержанность и чувство собственного достоинства начали разрушаться. Однако вокруг существовали не только самоубийцы с судна «Роозебоом», у которых, конечно же, были другие представления о жизни, чем у Лоуренса Оутса. Вокруг были люди, которые никогда не стали бы рассматривать смерть как своего рода искусство, христианскую добродетель, акт утверждения своей классовой принадлежности и жест самоуважения. Не все хотели умереть как английские джентльмены, и не все считали, что смерть является большим приключением. Эдди Райан, молодой рабочий, едущий к своей сестре в город Трои, штат Нью-Йорк, в надежде найти работу в качестве шофера, написал письмо своим родителям в Типперэри, с рассказом о том, как ему пришлось обмотать полотенце вокруг головы, чтобы стать похожим на женщину и благодаря этому пробраться в спасательную шлюпку. Его родители передали это письмо для публикации в газете Cork Examiner. Когда офицер приказал мужчинам покинуть спасательную шлюпку 13, то Дэниель Бакли из городка Кинг-Уильямс-Таун Графства Корк остался на своем месте, потому что одна из пассажирок первого класса накрыла его своей шалью. Впоследствии он с благодарностью рассказывал об изобретательной уловке этой дамы.

Райан и Бакли входили в число 113 пассажиров третьего класса, севших на «Титаник» в Ирландии. В четверг 11 апреля в 11.30 лайнер встал на якорь в акватории Квинстауна, в большой защищенной гавани, расположенной на южном побережье Графства Корк. «Когда мы подошли к Гавани Квинстауна, побережье Ирландии выглядело очень красивым, яркое утреннее солнце озаряло зеленые холмы, на которых группами были разбросаны небольшие поселения, повсюду были видны высокие скалистые утесы, опоясывающие побережье», — вспоминал школьный учитель Лоуренс Бисли.

«На борт поднялся лоцман, и мы медленно начали продвигаться в сторону гавани, по пути постоянно измеряя глубину, и, наконец, успешно добрались до места швартовки, винты нашего лайнера вспенивали воду настолько, что море приобрело коричневый цвет из-за песка, поднятого со дна». С 1870 года пароходы компании «Уайт Стар Лайн» заходили в порт Квинстауна. Более века этот город являлся огромным перевалочным пунктом для эмигрантов: только в 1912 году в Америку эмигрировало 30 000 ирландцев. Два колесных парохода — «Америка» (America) и «Ирландия» (Ireland) — привезли на «Титаник» 1385 мешков с корреспонденцией и 120 пассажиров, среди которых были три пассажира первого класса и четыре второго. На берег сошли семь пассажиров, включая иезуитского священника Фрэнсиса Брауна, который на прощание сфотографировал удаляющийся «Титаник».

Впоследствии, когда лайнер лежал на дне Атлантики, и погибло свыше тысячи человек, многие восприняли эту трагедию как символ грядущей культурной катастрофы. Джон Тайер-младший («Джек»), подросток, спасшийся с тонущего лайнера, получил очень сильную эмоциональную травму вследствие всего произошедшего. В 1940 году он написал, что до наступления этой катастрофы «мировое развитие шло своим чередом. Конечно же. время от времени случались катастрофы, такие как наводнение в Джонстауне, землетрясение в Сан-Франциско или наводнения в Китае, которые сотрясали мир, но они не могли помешать благополучию и спокойствию вернуться на круги своя. Катастрофа «Титаника» потрясла все человечество, «она ускорила ритм жизни, и у людей осталось все меньше спокойствия, радости и счастья… Я считаю, что современный мир был разбужен 15 апреля 1912 года». Сэр Осберт Ситвелл, вспоминая безмятежную жизнь во времена довоенной эдвардианской эпохи, также увидел в тонущем лайнере «символ приближающейся гибели западной цивилизации».

В 13.30 «Титаник» покинул Квинстаун и взял курс в сторону Атлантики. На лайнере находились 1320 пассажиров, общее число человеческих душ на борту вместе с экипажем составляло 2235 человек. Корабль также перевозил 3435 мешков с корреспонденцией, 6000 тонн угля и 900 тонн багажа пассажиров и различного груза.

«Когда мы снизили скорость, покидая гавань, за нами летели сотни кричащих чаек, они дрались между собой за остатки обеда, который сточные трубы лайнера сбрасывали в воду, и пытались ухватить самый лучший кусочек. И теперь они следовали за нами, ожидая очередного угощения, — писал Бисли. — Чайки продолжали преследовать судно и с наступлением ночи, они также кричали и ныряли в широкую дорожку пены, тянущуюся за лайнером. Днем навстречу им попадалось много рыбачьих лодочек, в сетях барахталась запутавшаяся в них рыба, мимо всего этого проплывал гигантский лайнер. Спустя некоторое время на корме собрались несколько ирландских эмигрантов, чтобы бросить прощальный взор на исчезающую за горизонтом Ирландию. Юджин Дейли, 29-летний работник фермы, сыграл Erin’s Lament («плач по Ирландии». — Прим. перев.) на своей ирландской волынке. До самого страшного кораблекрушения в истории человечества оставалось всего четыре дня. На расстоянии тысячи миль к западу глыба льда дрейфовала в сторону юга со стороны Гренландских гор, покрытых вечными снегами».


Глава третья
Судовладельцы

«Люди среднего класса, скорее всего банкиры, но не только, профессия не оставила на них отпечатка, тратят свои шиллинги и даже пенсы в табльдотах и ресторанах.

Это ни аристократия людей, ни Божья, Бог знает!»

Артур Хью Клаф. Любовь в дороге

«В этом нет сомнения, океан просто отвратителен, — написал в 1905 году пассажир первого класса своей жене во время пересечения Атлантики на лайнере «Тевтоник» (Teutonic), принадлежащем компании «Уайт Стар Лайн». — Мы приближаемся к Нью-Йорку в жуткую снежную метель, и корабль зверски качает… У нас был достаточно хороший для зимы переход, но господи, все это время я чувствовал себя ужасно. У меня не было морской болезни, но я постоянно опасался, что она вот-вот начнется… Кажется, что я не видел тебя вечность. Здесь невозможно по-человечески выспаться. Все это напоминает постоянный лихорадочный кошмар. Если корабль не качает, значит, определенно должен сгуститься туман, и каждые две минуты слышится корабельный гудок, отчего все вокруг вздрагивают».

Эти своеобразные ощущения должны были прекратиться с появлением нового поколения суперсовременных лайнеров. Кунард получил правительственную субсидию на постройку своего знаменитого трио лайнеров — некоторые называли их левиафанами, а некоторые — океанскими гончими — «Лузитания» (Lusitania), «Мавритания» (Mauretania) и «Аквитания» (Aquitania). Осенью 1907 года «Лузитания» и «Мавритания» отправились в свой первый рейс. В качестве упреждающего шага, чтобы успешно конкурировать с этими новыми судами, «Уайт Стар» в 1907 году перенесла маршрут следования своих судов по Атлантике из Ливерпуля в Саутгемптон, незадолго до того, как начали использоваться лайнеры, принадлежащие Кунарду.

Вскоре после этого Брюс Исмей, председатель компании «Уайт Стар», предложил построить три лайнера, которые своими размерами и роскошью превосходили бы все остальные корабли. Чтобы его компания смогла потеснить главенствующие позиции Кунарда в Северной Атлантике. Эти суда были необходимы с точки зрения логистики, чтобы обеспечить высокоскоростное трансатлантическое сообщение в определенные, установленные дни недели. Именно поэтому в 1907–1914 годах Кунард и построил свои лайнеры «Луизитанию», «Мавританию» и «Аквитанию», а компания «Гамбург-Америка» (Hamburg-America) в 1912–1914 годах — своих грозных триумвиров — «Император» (Imperator), «Фатерланд» (Vaterland) («Отечество». — Прим. перев.) и «Бисмарк» (Bismarck). Предложение Исмея заключалось в том, чтобы построить три судна так называемого класса «Олимпик» — «Олимпик», «Титаник» и «Британник» (Britannic) (который подорвался на немецкой мине в 1916 году). Он обсуждал свою идею за ужином с лордом Пиррие, главой белфастской верфи «Харланд энд Вольф». Он предложил построить «Титаник» и впоследствии заявил: «Это последнее слово в искусстве кораблестроения, при его строительстве с расходами не считались». Пиррие обладал безупречной репутацией и, так же как и Исмей, загорелся идеей строительства. С самого начала они оба знали, что в мире не существует такого причала, сухого дока или пристани, которые бы смогли принять судно подобного размера. Однако трудности только подстегивали их.

Задолго до того как «Титаник» был спущен на воду, люди работали на суше, создавая самый величественный в мире корабль. Самыми главными среди них были лорд Пиррие, на чьих верфях и был построен этот лайнер, Брюс Исмей, чья компания являлась его оператором, и Пьерпонт Морган, владевший «Титаником». Пиррие, Исмей и Морган с их политическим влиянием и денежными средствами стояли на самой вершине пирамиды, у подножия которой лежала грубая сила судоверфей и гордость судоходных линий.

Лорд Пиррие — небольшого роста, властный, самоуверенный мужчина, который не знал, что такое страх. Однажды, без лишних раздумий, он с помощью лезвия ножа вынул песчинку из глаза одного из рабочих верфи. Он быстро оценивал ситуацию, принимал решение в течение нескольких минут, обрушивался на слабые места аргументов своих собеседников, отвергал какие-либо советы и был настолько независимым, что «никогда не соглашался ни с кем и ни с чем». Он был непреклонен и всегда настаивал на том, чтобы все происходило в соответствии с его волей: «Поправьте меня, если я не прав, но разве я не говорил вам…», — спрашивал он своих подчиненных. Обычно подобные слова являлись прелюдией к их увольнению. Пиррие редко читал что-либо за исключением деловых газет. Периодически, пребывая в задумчивом настроении, он изучал книги, в которых рассказывалось о властных лидерах, подчинявших других людей своей воле, и восхищался их характерами. Пиррие много работал, но жизненная сила никогда не покидала его. Ему было достаточно вздремнуть всего каких-то десять минут, чтобы проснуться полным сил. Он был искусным продавцом. Он постоянно улыбался и говорил с невозмутимым белфастским акцентом, что убеждало других бизнесменов в его искренности и порядочности. Во время строительства «Титаника» про него сказали следующее: «Лорд Пиррие обладает своего рода магией, благодаря своему очарованию он получает у своих клиентов заказы на корабли».

Отец Пиррие умер в 1849 году в Нью-Йорке, когда его единственному сыну исполнилось два года. Мальчик, растущий без отца, был очень близок со своей матерью, привившей ему заповеди, благодаря которым он стал трудолюбивым, настойчивым и сильным. В 1862 году, когда ее сыну исполнилось 15 лет, она заплатила за то, чтобы юношу взял к себе в ученики молодой белфастский судостроитель Эдвард Харланд. Верфь Харланда занимала часть искусственного острова, созданного из земли и щебня, когда был прорыт новый канал, чтобы выпрямить реку Лаган, поскольку она имела очень много изгибов на территории Белфаста и находилась всего в нескольких милях от Ирландского моря. Харланд был судостроителем-новатором. На своих пароходах он устанавливал железные, а не деревянные верхние палубы, и таким образом укреплял корпус, создавая каркас из металлических балок. Он увеличил мощность своих судов, сделав им плоское дно и квадратные трюмы. Он обходился без бушприта и носовых украшений, хотя до конца XIX века на его пароходах еще оставались мачты и паруса. Технический опыт Белфаста удачно совместился с финансовым опытом гамбургского еврея, когда в 1862 году Харланд сделал Густава Вульфа своим деловым партнером.

В возрасте 27 лет Пиррие стал партнером компании «Харланд энд Вольф». Он много путешествовал за границей в поисках заказов от иностранных судовладельцев, изучал внутреннее убранство и оснащение номеров лучших европейских отелей. Они служили ему образцами для создания салонов на строящихся в Белфасте лайнерах. В 1895 году после смерти Харланда Пиррие становится главой компании «Харланд энд Вольф». В 1906 году он купил пакет акции у Вольфа и превратил верфи в свою вотчину.

Пиррие стремился к полному контролю и ревностно охранял всю важную информацию, не делясь ею ни с кем. Его коллеги-директора были оттеснены с ключевых позиций. Когда Пиррие не было в городе, на собраниях председательствовала его жена. Копии всех писем, отправляемых с верфи, попадали к нему в руки. Его менеджеры никогда не были посвящены в финансовые дела верфи или детали договоров с судовладельцами. Пиррие уволил проектировщика корабля, после того как тот обсуждал финансовые вопросы с судовладельцем. Более того, он приказал взломать закрытые на ключ ящики рабочего стола проектировщика, чтобы удостовериться, что тот не совершил еще каких-либо проступков. Все было настолько засекречено, что после смерти Пиррие никто в компании не знал о состоянии переговоров с потенциальными клиентами и, вследствие этого на верфи наступил кризис. Корабли строились по проектам «Харланд энд Вольф»: Пиррие учитывал мнение судовладельцев только в том, что касалось общих технических характеристик, делая предварительные проекты непосредственно для каждого судна, после разговора с судовладельцами, и взимал с них плату за строительство и 4 % надбавки в качестве прибыли[2]. Благодаря усилиям Пиррие к 1900 году компания «Харланд энд Вольф» стала крупнейшей судовой верфью в мире. На ней работали около 9 тысяч рабочих, производивших до 100 000 тонн судов в год. Редактор одной английской газеты У. Т. Стед, впоследствии погибший в катастрофе «Титаника», незадолго до первого рейса лайнера представил своим читателям Пиррие следующим образом: «Он величайший судостроитель, который когда-либо существовал в этом мире. Он построил больше кораблей, чем кто-либо, и эти корабли были больше, чем когда-либо со времен Ноя. Он не только строит эти корабли, они принадлежат ему, он направляет и контролирует их во всех морях мира».

Пиррие контролировал моря посредством членства в Международной компании Нью Джерси, занимающейся морскими перевозками и торговлей (International Mercantile Marine Company of New Jersey) и принадлежавшей Пьерпонту Моргану, в 1902 году купившему «Уайт Стар Лайн». В результате этой сделки Международная компания заключила договор, согласно которому все заказы на строительство новых судов и ремонт уже существующих, осуществляемые в Великобритании, должны были быть размещены на белфастской судоверфи, если ее цены будут конкурентоспособными по сравнению с американскими верфями.

Таким образом, компания «Харланд энд Вольф» практически стала судостроителем Международной компании, занимающейся морскими перевозками и торговлей, а также производила большую часть ремонтных работ для многочисленного флота компании. Считалось, что ремонт судов намного прибыльнее их строительства. И, таким образом, на верфях всегда кипела работа, даже когда было не так много новых заказов на строительство судов.

Один американский компаньон написал о Пиррие следующее: «Он рожден командовать, у него огромное количество разных идей, и он отлично разбирается в людях». Американцы сравнивали его с железнодорожным королем Джейем Гулдом, нефтяником Рокфеллером, королем стали Корнеги: «Как и все эти люди, Пиррие был лидером — все они были великанами среди лилипутов». Он казался «бесспорно величайшим человеком в Ирландии».

Пиррие обладал огромным тщеславием, было очень трудно удовлетворить его аппетиты в том, что касалось общественного признания. Он был лордом-мэром в Белфасте в 1897 году, в год 60-летнего юбилея царствования Королевы Виктории. Лорд Кадоган, вице-король Ирландии, у которого была резиденция в Дублинском замке, порекомендовал премьер-министру даровать ему титул баронета в честь юбилея, но получил следующий ответ: «Лорд Солсбери очень сожалеет, но в настоящий момент невозможно ничего сделать для Мистера Пиррие». Вместо этого Пиррие был назначен на пост Тайного советника Ирландии. Пока он был мэром Белфаста, старое историческое здание Линеен-холл было снесено и на его месте начали возводить новое помпезное здание мэрии. Строительство завершилось в 1906 году, фасад здания был декорирован в стиле барокко, внутри находились роскошные мраморные лестницы и инкрустированные паркетные полы, все было украшено статуями и портретами лордов-мэров, почетных граждан города и советников. В 1898 году Пиррие стал почетным гражданином Белфаста, а его жена стала первой почетной гражданкой города и первой женщиной мировой судьей. Но им этого было мало, они хотели большего. «Вы знаете, какая великолепная и амбициозная эта маленькая Миссис Пиррие, — написал Кадогану в 1898 году лорд Дафферин, бывший вице-король Индии, в чьем имении Кландебой вырос Пиррие. — Она хочет, чтобы я похлопотал перед вами за ее мужа, чтобы его назначили наместником графства и города Белфаст… Я могу с чистой совестью поддержать просьбу Миссис Пиррие, поскольку ее муж очень разумный и способный человек и стал особенно популярен во время своего мэрства». Кадоган предложил пост наместника самому Дафферину, он мотивировал свой отказ тем. что у Пиррие «много достоинств, но также и большое количество врагов, и возможно другие магнаты, не менее достойные, очень ревностно отнесутся к этому назначению». Белфастские бизнесмены были слишком завистливы, чтобы позволить кому-то из своего окружения быть удостоенным подобной чести. Этот пост достался любящему пропустить стаканчик вельможе лорду Лондондерри.

Миссис Пиррие немного утешилась тем, что вместо этого в 1898 году ее муж стал старшим шерифом графства Антрим. Пиррие хотел стать депутатом Парламента от юнионистской партии, представляющей Южный Белфаст. Но руководство партии в Ольстере не поддержало его кандидатуру. Против него выступили несколько человек, менее успешных, чем он, которые посчитали, что он хочет слишком многого. Пиррие было выказано непростительное неуважение, когда в 1903 году его не посвятили в рыцари. Это произошло в то время, когда король Эдуард VII открывал Belfast’s Royal Victoria Hospital, построенный на деньги Пиррие и на пожертвования, собранные его женой. В результате в 1905 году перед всеобщими выборами он присоединился к Либеральной партии. И в 1906 году новое либеральное правительство даровало ему титул баронета. Король Эдуард выразил протест, нота его попросили возвести Пиррие в ранг пэра, и попросил, чтобы ему предложили другую кандидатуру, он сомневался, что построитель может быть полезным в Палате лордов. Однако признание пришло от либералов: в 1907 году Пиррие назначили лордом ревизором двора в Дублинском замке, а в 1909-м его произвели в рыцари ордена Святого Патрика. Другие рыцари, представители ирландского потомственного дворянства, были против посвящения ирландского бизнесмена в рыцари их ордена и бойкотировали это посвящение. Король Эдуард почувствовал, что совершил ошибку, согласившись даровать Пиррие эту честь, поскольку другие рыцари не желали его видеть. Церемония посвящения в рыцари состоялась за закрытыми дверьми в Дублинском замке. Однако, Пиррие не стеснялся того, что является успешным коммерсантом. На следующий бал, посвященный дню Святого Патрика, леди Пиррие надела льняное платье цвета морской волны, шлейф которого был украшен изображением рыб и кораблей компании ««Уайт Стар Лайн»», а в ее волосы были вплетены серебряные украшения в форме носов кораблей и бушпритов. Пиррие очень любил торжественные церемонии. Ему нравилось фотографироваться в форме Тайного советника Ирландии, в белой шляпе с перьями, на которой ярко сияла звезда Святого Патрика.

Супруги все делали напоказ. Сначала Пиррие купил белфастский дом Эдварда Харланда, «Ормистон» — строгий особняк в стиле необарокко, окруженный лужайками и рядами вытянутых елей, где не было никаких клумб с цветами. Когда он стал мэром, то добавил к дому банкетный зал.

В 1989 году, когда главный офис компании «Харланд энд Вольф» был переведен в Лондон, Пиррие купил образцово-показательный дом на Белгрейв-Сквер, ранее принадлежавший ирландскому аристократу Маркизу Даунширскому. В настоящий момент в нем расположено испанское посольство. Впоследствии в 1909 году, заплатив более 200 000 фунтов, он купил большой дом «Уитли корт», неподалеку от Годалминга, выстроенный в стиле неотюдор. Этот дом принадлежал городскому аферисту по имени Уитакер Райт, который покончил с собой, выпив цианистый калий, после того как несколькими годами ранее его приговорили к семи годам каторжных работ за мошенничество. В доме были астрономическая обсерватория, велодром, театр, пальмовый корт, бальный зал, розовый сад, коллекция итальянской скульптуры, банный павильон и банный дом, построенные архитектором Лаченсом, три озера (под одним из озер располагалась круглая бильярдная комната со стеклянным потолком, через который можно было наблюдать за рыбами: в центре стеклянного потолка находилась гигантская статуя Нептуна, казалось, что она шагает по глади озера). Подобно лайнеру компании «Уайт Стар Лайн» интерьер дома представлял из себя смешение различных стилей. Здесь были представлены — ионический и якобинский стили, стиль Людовика XIV, стиль Уильяма и Мэри, отделка интерьера была навеяна георгианскими, индийскими и арабскими мотивами. Все это создавало ощущение суматохи, в которой вряд ли можно было обрести покой. В качестве еще одного проявления вульгарного хвастовства в 1911 году Пиррие заплатил 16 000 фунтов стерлингов за паровую яхту «Валиант» (Valiant), построенную для Вандербильта. Чета Пиррие была полна снобизма, ведь суть этого порока заключается в том, чтобы производить впечатление на других людей. В своем воображении они видели залы своего дома заполненными толпами знатных людей и дам с бриллиантовыми диадемами. Но очень часто их социальные амбиции терпели крах. Ни забвение своего компрометирующего происхождения, ни замечательные новые аксессуары не смогли сделать так, чтобы пару приняли в обществе. Несмотря на роскошь домов Маркиза Даунширского и «Уитли корт», приемы, которые проходили в них, никогда не отличались изысканностью и не вызывали зависти. Пиррие стал пэром, с оговоркой на то. что он будет поддерживать либеральное правительство в Палате лордов, где большинство пэров были консерваторами. На этом условии его назначили лордом-наместником Белфаста в 1911 году — к великому и долгожданному удовольствию его жены. Но он слишком серьезно воспринял почтение, которое теперь выказывали ему, и это мешало ему следовать партийной дисциплине, или же, возможно, его жена слишком остро чувствовала недоброжелательность по отношению к их семье. Маркиза Лондондерри, которая неоднократно высказывала королю Георгу V свой протест относительно возможного назначения Пиррие наместником Белфаста, громко оскорбила леди Пиррие на террасе Палаты общин, леди Крейгавон описала это в своем дневнике следующим образом: «Леди Пиррие, чей муж в этот момент находился в другой части террасы, поспешила к ней и… произнесла фразу «какая изменчивая сейчас погода»; Леди Л. громко фыркнула и ответила: «Я вообще не люблю никаких изменений», а затем повернулась к леди Пиррие спиной».

Этот оскорбительный инцидент произошел в январе 1913 года, незадолго до решающего голосования по биллю о гомруле (гомруль (англ.) — самоуправление — движение за самоуправление Ирландии. — Прим. перев.). Незадолго до того, когда Пиррие, находясь неподалеку от Мальты, со своей яхты «Валиант» написал письмо лидеру либералов в Палате лордов, лорду Крюи, в котором объяснял, что «в настоящий момент он посещает порты Средиземноморья, которые важны для компании «Уайт Стар» и других интересующих меня судоходных компаний» и таким образом не сможет принять участие в голосовании по биллю о гомруле. «Вы должны понять мои чувства, дела бизнеса требуют моего присутствия, и еще я обещал своему доктору, — продолжил он неубедительно, — что возьму небольшой отпуск и отдохну от своей лондонской работы в самом начале нового года. Хотя я с удовольствием хочу отметить, что чувствую себя хорошо, и в действительности никогда не чувствовал себя лучше». Лорд Колебрук составил список, повестку партийного организатора о необходимости присутствовать на заседании, куда были внесены все находящиеся в отпуске пэры, не поддержавшие законопроект. Список был озаглавлен — «Пиррие отдыхает на яхте в Средиземном море». Это вопрос был передан на рассмотрение премьер-министра Асквита, от которого Пиррие получил письмо, и содержание которого он «забудет… не скоро».

Пиррие отдыхал редко. Первый по-настоящему большой перерыв в работе он сделал в 1912 году, и это спасло его репутацию и жизнь, так как он отменил свою поездку на первом рейсе «Титаника» из-за того, что восстанавливался после операции на простате. Если бы он отправился в путешествие на этом корабле и погиб, его смерть стала бы наиболее заметной смертью в Великобритании, а если бы он спасся в спасательной шлюпке, то превратился бы в международного козла отпущения. Пиррие любил приходить в лондонский офис компании «Харланд энд Вольф» к девяти утра, и иногда задерживался на работе в течение 10 или 12 часов. Его жена приезжала в шесть вечера на роскошном «Роллс-Ройсе» с шофером и помогала супругу завершить рабочие дела. Единственным человеком, которому он безоговорочно доверял, был сэр Оуэн Филиппе, председатель Королевской судоходной почты. В 1913 году он охарактеризовал его как «человека, отстаивающего свои интересы и стремящегося к коммерческому успеху». Эти двое были волшебниками финансовых импровизаций, они обладали поразительной памятью, когда дело касалось информации о долгах и кредитах.

Они хитроумно реализовывали свои замыслы, не выносили, когда приходилось ослаблять свой контроль над финансовой информацией, с удовольствием разрабатывали сложные кредитные схемы. Леди Пиррие, это еще один человек, которому доверял Пиррие, относилась к Филиппсу так, как будто он был ее соперником в любви. Филиппе также получил титул пэра и стал лордом Килсантским.

Пиррие сказал премьер-министру Ллойду Джорджу, что в конце войны собирается пожертвовать свое имение «Уитли» для того, чтобы в нем разместилась официальная загородная резиденция Британских премьер-министров, но другой миллионер опередил его, даровав нации резиденцию «Чекере». В 1923 году банкир лорд Свайтлинг отозвался о нем как «о втором по счету богатейшем человеке в Англии, с ежегодным доходом, равняющемся 3 000 000 фунтов стерлингов», а его коллега судовладелец лорд Инверфорт в июне 1924 года заявил, что «он, вероятно, самый богатый человек в Англии». Через два дня Пиррие умер на борту корабля, на подступах к Кубе. Его импозантность и любовь к роскоши теперь стали расцениваться как легкое мошенничество и плутовство. Особенно тогда, когда Килсант, назначенный следующим председателем компании «Харланд энд Вольф», начал понимать, что его предшественник был нищим. Пиррие оставил после себя овердрафт в размере 325 000 фунтов стерлингов в Банке «Мидланд» (Midland Bank) (директором которого он являлся с 1906 года) и лично купил привилегированные акции своей верфи на сумму 473 269 фунтов стерлингов. Не было никакой перспективы получить дивиденды от его акций, и Килсант посоветовал доверенным лицам Пиррие объявить его банкротом. Инверфорт и еще один человек, имеющий отношение к верфи, лорд Инчкейп пожелали утаить от Леди Пиррие тот факт, что у нее не было ни пенни, и убедили компании, с которыми работал Пиррие, выплачивать ей содержание. В последующие годы компания «Харланд энд Вольф» стала дырой, через которую утекали финансовые средства Королевской почты.

Пиррие культивировал хорошие отношения между «Харланд энд Вольф» и судоходными линиями, но ни одна из них не была столь тесно связана с белфастскими верфями, как «Уайт Стар». В 1867 году ливерпульский судовладелец по имени Томас Исмей купил за 1000 фунтов стерлингов обанкротившуюся судоходную фирму, специализировавшуюся на перевозке эмигрантов на австралийские золотоносные месторождения. Спустя два года шутливый разговор за партией в бильярд натолкнул Исмея на мысль развернуть маршруты судов компании «Уайт Стар» с малобюджетного направления Австралии в сторону Северной Атлантики. Наступил подходящий момент сменить тактику. Успешное экономическое развитие Соединенных Штатов Америки с момента окончания Гражданской войны привлекало тысячи европейских иммигрантов, которым были необходимы места на трансатлантических пароходах. Сначала, в 1869 году компания «Харланд энд Вольф» помогла Исмею с финансированием его строительной программы, оговорив одно условие — что все заказы будут размещены на ее верфи в Белфасте.

Первый корабль «Океаник» (Oceanic), построенный компанией «Харланд энд Вольф» для «Уайт Стар Лайн», был спущен на воду в Белфасте в 1870 году. Судно воплощало собой новые стандарты размера и комфорта. Это был крупнейший океанский корабль водоизмещением 3078 тонн и способностью развивать скорость в 14 узлов. Он пересекал Атлантику за 8–10 дней, на его борту располагались 200 кабин, 1000 пассажиров третьего класса и 130 человек экипажа. Кабины первого класса были гораздо больше по сравнению с другими кораблями. Они могли похвастаться электрическими звонками, предназначавшимися для вызова стюарда, и ваннами с кранами, через которые подавалась вода. Самое заметное нововведение на «Океанике», появилось в результате решения отказаться от традиции кормовых палуб Королевского флота. Традиционно пассажирские каюты всегда размещались рядом с кормой, где практически в любую погоду неспокойно. На корме пароходов постоянно ощущалось вибрирование винта, а в непогоду его шум заглушал даже шум неспокойного моря, вызывая неприятный эффект. Компания «Харланд энд Вольф» переместила каюты первого класса в середину, где корабль был более устойчив и менее подвижен, а также ощущалось меньше запахов с камбуза. Дешевые места для пассажиров третьего класса по-прежнему размещались рядом с кормой. «Идея о переносе кают в середину корабля получила огромное международное признание, благодаря чему компания «Уайт Стар Лайн» заняла одно из ведущих мест в сфере перевозок через Атлантику, — написала ливерпульская Daily Post в 1899 году. — Конкурентам пришлось соответствовать стандартам комфорта компании «Уайт Стар». Мистер Исмей воистину стал изобретателем роскошных океанских путешествий».

После «Океаника» компания «Харланд энд Вольф» построила для «Уайт Стар» еще «Адриатик» (Adriatic), «Британик» (Britannic), «Германик» (Germanic), «Арабик» (Arabic), «Коптик» (Coptic), «Ионик» (Ionic) и «Дорик» (Doric). На всех кораблях основное внимание уделялось комфорту пассажиров. Это делалось для того, чтобы превратить путешествие через Атлантику в приятное времяпровождение по сравнению с теми ужасами и неудобствами, которые пассажиры испытывали раньше. В 1887 году в верфи компании «Харланд энд Вольф» были заложены кили новых лайнеров «Уайт Стар» — «Тевтоник» (Teutonic) и «Маджестик» (Majestic). Они стали первыми судами, построенными для «Уайт Стар», которым было достаточно паровой энергии и которые обходились без резервного прямого парусного вооружения.

У них было еще одно нововведение — сдвоенные винты, это означало, что лайнеры могут развивать скорость до 20 узлов. Водоизмещение каждого из них составляло около 10 000 тонн. До постройки «Тевтоника» и «Маджестика» на лайнерах компании «Уайт Стар» можно было путешествовать в каютах или в отсеке для третьего класса, эти новые корабли ознаменовали собой начало эпохи, когда на лайнерах появились три класса. «Тевтоник» или «Маджестик» могли взять на борт 300 пассажиров первого класса, 190 — второго и 1000 — третьего. «Тевтоник» получил «Голубую ленту Атлантики» (награда за самое быстрое пересечение Северной Атлантики. — Прим. перев.) зато, что в 1891 году он преодолел Атлантику за 5 дней, 16 часов и 31 минуту. После этого лайнеры «Уайт Стар» больше ни разу не удостаивались этой награды, так как компания предпочитала строить корабли, обращая внимание на комфорт, а не на высокую скорость. В качестве основного символа XIX века Герберт Уэллс изобразил железнодорожный паровой двигатель, но им также мог бы стать корабль, двигающийся сквозь вспененные волны при помощи пара, поскольку он знал, что мировая транспортная революция произошла не только на земле, но и на море. В 1902 году он написал: «В наши дни малаец отправляется в паломничество в Мекку на железном экскурсионном пароходе, а древний индус едет в магазин за покупками на поезде». Революция морского транспорта началась тогда, когда в 1819 году американский корабль «Саванна» (Savannah) (используя паровые двигатели как дополнительный источник энергии) впервые пересек Атлантику. Когда «Саванна» двигалась на восток, встречающиеся ей на пути корабли предлагали свою помощь, думая, что дым, идущий из труб, был вызван пожаром на борту, команда английского таможенного судна была озадачена, увидев, как судно движется вперед со свернутыми парусами. «Сириус» (Sirius) стал первым кораблем, пересекшим Атлантику в 1838 году, используя только энергию пара. Вскоре после этого Британское правительство заключило с канадцем Сэмюэлем Кунардом контракт стоимостью 55 000 фунтов стерлингов в месяц на перевозку почты между Ливерпулем и Северной Америкой. Его первому колесному пароходу, водоизмещением 1150 тонн потребовалось две недели, чтобы добраться до Бостона из Ливерпуля. Чарльз Диккенс, в 1842 году пересекший Атлантику с женой и двумя дорожными сундуками, сказал, что у них была каюта, в которой было так же сложно уместиться, как и «заставить жирафа влезть в цветочный горшок».

Томас Исмей — при поддержке компании «Харланд энд Вольф» — бросил вызов Кунарду в 1870 году в сфере перевозок через Северную Атлантику. В бизнесе он был склонен к тирании. Дома он придерживался строгой дисциплины. Впрочем, за каждым викторианским великаном, который сам сотворил себя таковым, стояла домашняя цитадель. Исмей жил в изысканно украшенном доме в стиле елизаветинской эпохи, на юге Ливерпуля.

Каждый день в восемь часов утра он пешком отправлялся на Сёрстестон. Если по пути на дороге для экипажей ему попадался опавший листок дерева, он клал на него камень, и его десяти садовникам приходилось туго, если вечером, когда он возвращался домой, камень и листок были еще не убраны. Это своеобразное внимание к деталям, лукавство и тактика запугивания были гордостью викторианского бизнесмена. Исмей был фигурой мирового значения. В 1897 году во время демонстрации мощи империи на морском параде в Спитхэде в честь 60-летия царствования Королевы Виктории присутствовали военно-морской флот королевства, корабли многих иностранных государств, Принц Уэльский на королевской яхте и Томас Исмей с сыном на своем лайнере «Тевтоник» с восемью пушками на борту в качестве вооруженного торгового судна. Спустя насколько лет, в 1899–1900 годы «Тевтоник» и «Маджестик» перевезли тысячи военных на войну в Южную Африку.

В 1892 году в возрасте 29 лет Брюс Исмей стал генеральным директором компании «Уайт Стар», после того как недолгое время проработал в качестве ее нью-йоркского агента. После смерти отца в 1899 году компания полностью перешла в его руки. О нем говорили (во времена катастрофы «Титаника») как о «сдержанно одетом, довольно молодом человеке непритязательной наружности… Он говорил низким, приятным, хорошо поставленным голосом… Его наружность и манера разговора разительно отличались от общепринятого типа коммерческих магнатов, насколько это можно было себе представить. Культурный космополит, если хотите, но не суровый правитель суровых людей». Благодаря хорошим манерам его часто представляют как типичного английского ученика средней школы, выходца из зажиточной части среднего класса. В справочнике «Кто есть кто» отмечено, что он учился в школе Харроу. Но это заблуждение, поскольку Исмей провел в этой школе менее 18 месяцев и покинул ее в возрасте 15 лет. Более того, его одноклассники были непримечательными личностями, никто из них не добился никакой известности, и всего несколько человек получили посредственные унаследованные привилегии. Но все же Исмей был сыном миллионера с севера, он серьезно изучал комменцию после недолгого пребывания в Харроу, а затем отправился в Нью-Йорк для того, чтобы набраться опыта в трансатлантических войнах за лучшие тарифы. Его рост составлял 6 футов 4 дюйма, он был отличным спортсменом, конечно, не такого класса, как заправила судоходного бизнеса Германн Олрикс, над которым подшучивали в нью-йоркском спортивном клубе, потому что он был невероятно успешным во всех видах спорта и ему ничего не стоило проплыть несколько миль в Атлантическом океане.

Подобно многим миллионерам, добившимся успеха собственными силами, старик Исмей обладал вспыльчивым, эгоистичным характером и питал слабость к показухе; как и многие сыновья от подобных людей, Брюс Исмей не любил шумиху, был осторожен в выражении эмоций и чувствовал себя раскованно только в компании людей, которым он доверял. Однако Брюс Исмей обладал большим влиянием, поскольку судовладельцы стояли на вершине британского бизнеса. И только в 80-е годы XIX века премьер-министр начал рекомендовать Королеве Виктории даровать пэрство людям, возглавляющим компании. Первые пэры были из числа банкиров и пивоваров, но в 1897 году Сэр Джон Бернс Кунард стал первым судовладельцем, получившим дворянский титул. В течение следующих 25 лет — когда в Великобритании немного улеглись эмоции, связанные с первым рейсом «Титаника», — еще восемь директоров судоходных компаний были произведены в ранг пэров. Так же как и Пиррие получил титул барона (чему очень противился король Эдуард VII), Чарльз Уилсон из «Уилсон Лайн» (Wilson Line) в 1906 году стал лордом Нунбурнхолм; Кристофер Фернесс из «Фернесс, Уити» (Furness, Withy) получил титул барона в 1910 году; Сэр Джеймс Маккей из «Пенинсула энд Ориент Лайн» (Peninsula & Orient Line) стал лордом Инчкейпом в 1911 году; Эндрю Вейр стал лордом Инверфорсом в 1921 году; Сэр Уильям Вести из «Блю Стар Лайн» (Blue Star line) и Сэр Джозеф Маклай стали баронетами в 1922 году; и в 1923 году Сэр Оуэн Филиппе превратился в лорда Килсанта. Вполне вероятно, что если бы не произошла катастрофа «Титаника», титул пэра получил бы и Брюс Исмей, так же как получил его Базил Сандерсон. Исмей пришел к власти в компании «Уайт Стар» во времена острой конкуренции между двумя ведущими немецкими судоходными компаниями. До 90-х годов XIX века компании «Гамбург-Америка» и «Норддойче-Ллойд» (Norddeutscher-Lloyd) специализировались на перевозке эмигрантов, а пассажирами первого класса занимались компании «Кунард» и «Уайт Стар». К 1903 году немецким судоходным компаниям принадлежали четыре самых быстроходных корабля в мире: их скорость гарантировала привлечение пассажиров первого класса, а патриотические названия доказывали, что национальная гордость не менее важна для компаний, чем получение прибыли. Компания «Норддойче-Ллойд» зарабатывала так много денег, что Германн Олрикс, возглавлявший ее американский филиал, мог потратить миллион долларов на постройку своего летнего дворца в Ньюпорте, штат Род-Айленд, хотя ему с детства прививали отвращение к помпезности, и сам он предпочитал обедать в недорогих трактирах. В то время, когда немцы ориентировались на скорость при строительстве своих судов, «Уайт Стар» была нацелена на путешественников, предпочитавших семидневное путешествие через Атлантику в комфорте, даже роскоши, пятидневному путешествию в беспощадных условиях «Тевтоника». Американские, британские, голландские и немецкие судовладельцы организовывали картели — известные как судоходные конференции — чтобы с 1870 года регулировать предоставление услуг и фиксировать тарифы прибыльных североатлантических пассажирских перевозок. Но в 1898 году британцы вышли из картеля, сетуя на то, что их доля в перевозке эмигрантов была недостаточной.

В 1886 году Томасу Исмею не удалось убедить других английских судовладельцев создать ассоциацию и приобрести компанию «Инман Стимшип компани» (Inman Steamship Company) (изначально она называлась «Ливерпуль энд Филадельфия стимшип компани» (Liverpool & Philadelphia Steamship Company)), которая была на пути к банкротству в результате расходов на обновление своего флота. Соотечественники Исмейя посчитали, что для бизнеса будет полезно позволить компании «Инман» обанкротиться, но вместо этого судоходную линию купил Пьерпорт Морган. Таким образом американский железнодорожный финансист, располагающий миллионами долларов, приобрел судоходную компанию, чьи суда ходили под британским флагом. Возрожденная заново «Инман энд Интернэтионал стимшип компани» (Inman & International Steamship Company) в 1892 году заключила прибыльный контракт с почтовой службой США на условиях, что все ее корабли будут ходить под флагом Соединенных Штатов.

Пьерпонт Морган имел огромное личное влияние в США. Он вел себя как избалованный инвалид. Когда он был ребенком, у него случались припадки и судороги, приводящие в ужас его родителей. В подростковом возрасте он страдал от экземы, апатии и ревматической лихорадки. Юношу окружала постоянная забота. Он привык анализировать все обстоятельства с точки зрения болезненного, мнительного человека. Когда Пьерпонт был еще маленьким мальчиком, уже тогда у него появилось пристрастие к трансатлантическим путешествиям. Он закончил школу в Веве в Швейцарии и поступил в Геттингенский университет. Пьерпонт Морган бегло говорил по-французски и по-немецки. Всем другим городам он предпочитал Рим, любил одеваться у лондонских портных и обладал уверенностью патриция в том, что все окружающие ему чем-то обязаны.

Единственный налет фривольности в воспитании Пьерпонта Моргана исходит от его незадачливого дяди, сочинившего неподвластную времени песенку «Джингл беле». В 1861 году в возрасте 24 лет Морган полюбил девушку, которая умерла от скоротечной чахотки через четыре месяца после заключения их брака.

В последующие годы с ним постоянно происходили различные неприятности. У него случались приступы меланхолии, сильные головные боли, временами наваливалась тяжелая усталость. В результате Пьерпонт Морган убедил себя (и других), что для предотвращения этих приступов, из-за которых ему приходится пропускать работу, он должен заботиться о себе. И таким образом, роскошь стала для него моральной необходимостью.

Любое неудобство или расстройство планов могли выбить его из колеи. Морган часто ощущал свою ненужность и от этого впадал в уныние, пока у него не получалось сделать что-то важное, что восстанавливало его чувство уверенности в себе. «Если бы вы смогли увидеть его насквозь, — написал Э. М. Форстер в 1910 году, — то внутри обнаружили бы паническую растерянность и пустоту». В течение полувека он лопатой загребал доллары и все же показался одному английскому дипломату, с которым познакомился в Египте, «самым грустным из миллионеров». В Египте Морган часами смотрел на Карнакские храмы, через какое-то время он впал в депрессивный ступор, отчего у него пропал аппетит, он перестал общаться с окружающими, и в 1913 году умер в Риме.

Пьерпонт Морган был грубым, плохо воспитанным человеком, принимающим решения под воздействием всевозможных импульсов. Он не владел искусством ведения беседы и выражал свои мысли с помощью ворчания и кряхтения. Морган достиг своего незыблемого положения правителя Уолл-стрит после того, как помог сохранить казну США от дефолта в 1895 году. Он укрепил свои позиции банкира, которому не было равных после 12 лет работы. Колебания на Уолл-стрит, произошедшие в 1907 году, привели к коллапсу банков, трастов и брокерских фирм. Люди не могли получить деньги, необходимые им для повседневной жизни. Бизнесмены терпели банкротство, строительство железнодорожного вокзала было приостановлено, сократились объемы промышленного производства, увеличилась безработица. Уолл-стрит предпринимала тщетные попытки выбраться из создавшейся ситуации, пока, наконец, Морган не сплотил вокруг себя находящихся в смятении банкиров и не укрепил пошатнувшуюся текстуру американских финансов, собрав 50 миллионов долларов на поддержку терпящим бедствие банкам и трастам. «Морган, — констатировал один сторонний наблюдатель, — спас страну от ужасной катастрофы, и вся Америка воздает ему хвалу».

Кризис 1907 года еще больше усилил подозрения американцев в том, что банкиры — злостные мошенники, неадекватные, самонадеянные и безрассудные. Однако до Федерального резервного акта 1913 года, принятого вскоре после смерти Моргана, в Соединенных Штатах не было Центрального Банка. В течение почти 20 лет роль центрального банка нации выполнял Морган, удерживая стоимость доллара, поддерживая уверенность во времена кризиса, защищая доходы инвесторов, обеспечивая капитал, организовывая слияния, которые создавали американские трастовые корпорации. Он стал своеобразным посредником в трансформации, главным образом, сельскохозяйственной нации в самую мощную державу мира и в крупномасштабном переводе материальных ценностей из Европы в Соединенные Штаты. Он был правителем в королевстве ценных бумаг, в котором изобиловали временные предложения ценных бумаг, акции, котирующиеся на фондовой бирже, различные виды ценных бумаг, облигации, кумулятивные дивиденды, неподсчитанные миллионы. Он также зарабатывал деньги в производственном секторе, но больше всего доходов ему приносили слияния.

Морган был своего рода патриотом, считавшим, что его собственное обогащение пойдет на благо страны. Он не видел разницы между интересами нации и своими собственными интересами. Хотя он искусно общался с людьми, интересы которых совпадали с его собственными, он с неохотой имел дело с теми, кто чувствовал, что их интересы не совпадают с его устремлениями. Он не верил в принцип неограниченной свободы предпринимательства или вселяющую энергию силу рынка, основанного на принципах конкуренции. Трасты, объединения, синдикаты казались ему рациональными и упорядоченными, и поэтому он превратил себя в их повелителя. Он придерживался принципов решительного руководства, достигал стабильности посредством укрощения пробирающихся к своей добыче кровожадных львов рынка и ограничивал свободу резвых, деструктивных обезьян, занимающихся спекуляциями. С аналогичным рвением он обрушивался на своих экономических противников — будь то главы конкурирующих корпораций, представители конфликтующих работодателей или забастовщики — и принуждал их начать переговоры и согласиться на перемирие. Он редко сожалел о прошлом, жил в настоящем, и ему было все равно, что будет происходить после его кончины.

Сэр Клинтон Докинз, глава его лондонского офиса, описал «Наполеона Уолл-стрит» на вершине своего успеха в 1901 году. «Старина Пьерпонт Морган и его американский дом занимают более господствующее положение, чем Ротшильды в Европе… В совокупности британские и американские владения Моргана не сильно отстают от капиталов Ротшильдов и определенно являются более экспансивными и прибыльными, и… в любом случае США будет доминировать». Посетив Нью-Йорк пару месяцев спустя и побывав в офисе Моргана, расположенном на Уолл-стрит, 23, Докинз выглядел уставшим, но радостным. «Это место, где «разворачивается бурная деятельность», с момента моего приезда произошло очень много событий, с некоторыми из них я не согласен. Но чрезвычайно интересно оказаться в сердце радостей и различных комбинаций Уолл-стрит и наблюдать за огромным нервным возбуждением, с каким работают американцы. Я также полагаю, что отчасти эта жизнерадостность и возбуждение возможны потому, что большинство сотрудников достаточно молоды. Лишь немногие смогут дожить до преклонных лет, работая в таком темпе. Редким исключением является физический и интеллектуальный гигант Морган, в нем самом есть что-то титаническое, когда он приступает к работе. Большинству других придется покидать строй. Полный коллапс случается очень часто… хуже всего этот стресс и возбуждение переносятся в климате Александрии, что усугубляется улицами, покрытыми асфальтом, высокими зданиями и надземными железными дорогами». Докинз стал одним из директоров, умерших в возрасте чуть старше 40 лет из-за чрезмерного количества работы и нервного давления, которые были типичными для методов ведения бизнеса Моргана.

После 1900 года Морган стал одним из величайших коллекционеров в мире. Представители высшего дворянства, желающие избавиться от эксклюзивных раритетов, знали его как одного из немногих, кто может себе позволить заплатить настоящую цену. Разоренное мелкое дворянство с облегчением осознало, что его страсть к приобретению ценностей и есть путь к спасению. Коридоры отелей, в которых останавливался Морган, к великому неудовольствию других постояльцев, заполнялись бормочущими что-то невнятное, назойливыми коммивояжерами, несущими ему всякий мусор. Более учтивые дилеры просили о встрече у него дома и добропорядочно ожидали в прихожей, если он задерживался. Его радовала сама мысль о принадлежащих ему вещах, а размышления о том, что он сможет купить на следующей неделе, придавали ему жизненных сил. Морган и подобные ему американские коллекционеры разительно отличались от знатоков искусства, известных на протяжении веков в Европе. По мере того, как их коллекции росли, они начинали предъявлять большие претензии. Морган ставил себя в один ряд с фараонами и папами, правящими домами Медичи, Габсбургами и Бонапартом, принцами и графьями, чьи коллекции он дробил на части и приобретал. Его монархическую ауру заметил английский искусствовед Роджер Фрай, который однажды путешествовал в Вашингтоне в принадлежащем Моргану железнодорожном вагоне. «Он ведет себя не как хозяин, а как коронованная особа… Все это очень по-королевски и в то же время слишком провинциально, — писал Фрай. — Когда я сидел рядом с ним, я чувствовал себя придворным, которого наконец удостоили аудиенции, и потом как будто в течение нескольких минут я обладал абсолютной властью». Круг Моргана казался неустойчивым, «поскольку у них нет ничего кроме денег, чтобы возвыситься над вами. В этом и заключается огромная разница».

На заре XX века Морган осуществил не только свои самые успешные слияния, которые привели к созданию компании «ЮС Стил» (US Steel), но и совершил также свою величайшую ошибку — речь о «Международной компании, занимающейся морскими перевозками и торговлей». История этой компании началась в Лондоне в 1892 году на железнодорожном вокзале Блэкфрайерс, когда у английского судовладельца средних лет по имени Фредерик Лейланд произошел удар, и он умер на глазах у перепуганных носильщиков. Акции судоходной компании, принадлежащие Лейланду, перешли к Джону Эллерману, бухгалтеру, который несмотря на то, что ему не было еще и 30 лет, уже был отмечен знаком фортуны, а через 15 лет ему суждено было стать самым богатым человеком в Англии. Эллерман принял на себя ответственность за компанию «Лейланд Лайн» (Leyland Line) и начал укреплять ее влияние в североатлантических перевозках. Имея модернизированный флот, компания «Лейланд» выплачивала дивиденды в размере 11 % в течение восьми лет, пока ее возглавлял Эллерман. Он был затворником, зацикленным на одних цифрах. Казалось, что зарабатывание денег доставляет ему невероятную радость. Его состояние не основывалось на разграблении фондовой биржи. Ему было неинтересно становиться английским Пьерпонтом Морганом, контролирующим банки, фабрики и человеческие судьбы, и он также не обладал сверхэгоизмом. Он не участвовал в общественной жизни, не имел врагов, Daily Mail характеризовала его как «Тихого Форда — невидимого Рокфеллера».

Морган испытывал любительский интерес миллионера к морскому делу. Ему принадлежала серия быстроходных, роскошных яхт под названием «Корсар» (Corsair), и он также являлся командором Нью-йоркского яхт-клуба (New York Yacht Club). В 1900 году Морган согласился финансировать слияние, в котором принимала участие компания «Атлантик Транспорт Компани» (Atlantic Transport Company of Baltimore) из города Балтимора, выделить деньги на строительство шести новых кораблей, а также подготовить продажу привилегированных акций. В 1901 году его лондонский офис предложил 3,5 миллиона долларов компании «Лейланд», но Эллерман увеличил эту сумму до 11 миллионов наличными.

«Уайт Стар» была следующей целью Моргана. Пиррие входил в совет директоров компании «Уайт Стар» и контролировал второй по величине пакет акций компании, первый принадлежал Исмею. Он также понимал, что «Харланд энд Вольф» может получить большой объем работы благодаря новому объединению судоходных компаний, и считал, что если «Уайт Стар» погрязнет в тарифной войне с «Международной компанией, занимающейся морскими перевозками и торговлей», то у компании «Харланд энд Вольф» уменьшится количество заказов. Он хотел защитить рынок компании «Харланд энд Вольф» посредством кооперации с объединением судоходных компаний и поэтому отправился в Нью-Йорк, чтобы обсудить возможную тактику с Морганом. Затем, используя Пиррие в качестве посредника, сотрудники фирмы Моргана пытались договориться с Исмеем о включении компании «Уайт Стар» в «Международную компанию, занимающуюся морскими перевозками и торговлей». Первая реакция Исмея была негативной, он посчитал это предложение «обманом и мошенничеством», но в конечном итоге его все же уговорили продать «Уайт Стар». Пиррие стремился укрепить связь своей верфи с компанией «Гамбург-Америка» и настаивал на том, чтобы в этой схеме участвовала компания Альберта Баллини. Заручившись поддержкой Моргана, он подготовил к покупке компанией «Харланд энд Вольф» 51 % акций немецкой компании. В феврале 1902 года были улажены все формальности, связанные как с немецкой компанией, так и с «Уайт Стар». Патриотизм Пиррие в содействии осуществлению этих слияний подвергся сомнению: «Мистер Пиррие так же сентиментален, как и мускусная утка», — посетовал судоходный журнал.

Пьерпонт Морган хотел включить компанию Кунарда в это объединение, но оказалось, что акции его компании принадлежали слишком большому количеству людей и поэтому выкупить их было достаточно тяжело. Он предложил выкупить акции компании на 80 % выше их рыночной стоимости, но Кунард отклонил это предложение, признав, однако, что, возможно в дальнейшем они смогут продать их по более высокой цене. После этого молодой председатель общества второй лорд Инверклайд убедил Британское правительство в том, что без государственной поддержки компания Кунарда не может конкурировать ни с немецкими судоходными компаниями, субсидируемыми правительством, ни с «Международной компанией, занимающейся морскими перевозками и торговлей», субсидируемой американцами. Он сообщил британскому правительству, что существует вероятность того, что акционеры компании «Кунард» продадут свои акции «Международной компании, занимающейся морскими перевозками и торговлей», если им будет предложена достаточно высокая цена. Это убедило правительство предоставить компании «Кунард» кредит в размере 2,4 миллиона фунтов стерлингов на постройку двух быстроходных североатлантических лайнеров и предоставить также ежегодную субсидию на операционные расходы в размере 150 000 фунтов стерлингов. В свою очередь компания «Кунард» обязалась не продавать свои акции «Международной компании, занимающийся морскими перевозками и торговлей» или кому-либо еще в течение 20 лет. В 1907 году на воду были спущены два новых лайнера — «Лузитания» (Lusitania) и «Мавритания» (Mauretania). В качестве ответа на это событие Исмей и Пиррие задумали построить «Олимпик», «Титаник» и «Британик».

После неудачной попытки заполучить компанию «Кунард» 19 апреля 1902 года было создано новое объединение в Нью-Йорке и Лондоне. Новая компания (владеющая контрольными пакетами «Лейланд», «Уайт Стар», «Атлантик Транспорт» (Atlantic Transport) и других судоходных компаний) получила название «Международная компания, занимающаяся морскими перевозками и торговлей», в совет ее директоров вошли Пиррие и Исмей. Морган собрал 50 миллионов долларов, в качестве гаранта размещения ценных бумаг, чтобы обеспечить выпуск облигаций, необходимых для сбора денег, чтобы иметь необходимое количество наличных средств. В Нью-Йорке было собрано 36 миллионов долларов и 14 миллионов долларов удалось собрать в Лондоне. Компания «Харланд энд Вольф» пожертвовала 615 438 фунтов стерлингов, что явилось крупным краткосрочным обязательством. Однако неспособность включить компанию «Кунард» в этот траст нанесла вред выпуску обыкновенных акций «Международной компании, занимающейся морскими перевозками и торговлей», большая часть которых осталась в руках учредительного консорциума. Суда английских компаний, хотя и принадлежали компании из Нью-Джерси, но были зарегистрированы в регистре Великобритании. В апреле 1902 года Economist сообщил о том, что «безудержный и ненасытный синдикат Моргана купил «Уайт Стар». Эти действия, возможно, порадовали держателей акций с точки зрения приобретения дорогих, но достаточно прибыльных пароходов, но коммерсантам и путешественникам совсем не улыбалась перспектива более высокой платы за перевозку грузов и покупки более дорогих пассажирских билетов. «А патриотичным британцам была неприятна сама мысль о том, что в будущем в сфере трансатлантических перевозок будет «хозяйничать» синдикат, состоящий из американских капиталистов». Economist выразил мнение, что «Уайт Стар» сдалась «слишком поспешно, уступив натиску различных проектов, представленных американскими капиталистами, которые, несмотря на все свое хвастовство, в действительности не могли причинить никому вреда».

Вскоре стало очевидно, что американцы очень сильно переплатили за английские компании. Исмей остался председателем компании «Уайт Стар» и в 1904 году принял предложение стать президентом «Международной компании, занимающейся морскими перевозками и торговлей», Морган же смирился с переездом в Нью-Йорк. Когда было объявлено о назначении Исмея на должность президента, Economist описал помпезность, сопровождавшую открытие «Международной компании, занимающейся морскими перевозками и торговлей». Нас заверили, что «морганизация» Северной Атлантики вскоре станет уже свершившимся фактом, что британский флаг, развивающийся на океанских судоходных путях между Англией и Соединенными Штатами, вскоре затмит звезды и полосы американского флага, и что… компании, которые войдут в объединение, созданное Морганом, получат от этого огромную экономическую выгоду». В течение двух лет наступило полное разочарование: капитал, полученный при размещении облигационного займа «Международной компании, занимающейся морскими перевозками и торговлей», составлял 14 000 000 фунтов стерлингов, акционерный капитал 20 000 000, а чистая прибыль после начисления процентов равнялась всего 71 059 фунтам стерлингов. Economist отметил, что Исмей столкнулся со «сложной задачей».

Субсидии, выданные британским правительством компании «Кунард», вынудили «Международную компанию, занимающуюся морскими перевозками и торговлей» начать строительство новых конкурентоспособных судов. Они стоили очень дорого, и таких денег объединение не зарабатывало. Более того, «Международная компания, занимающаяся морскими перевозками и торговлей» была компанией-холдингом, что позволяло другим входящим в ее состав компаниям сохранять свою предыдущую национальную регистрацию, флаг судоходной компании и наименование. Это было что-то сродни объединению Моргана, когда его составляющие никак не могли собраться вместе. Не существовало ни интеграции входящих в него компаний, ни рационализации их деятельности. В результате всего этого «Международная компания, занимающаяся морскими перевозками и торговлей» не смогла достичь стабильного экономического положения. Компания «Харланд энд Вольф» владела облигациями этой компании на сумму 250 000 фунтов стерлингов, но после того как стало понятно, что они не приносят дивиденды, в 1907 году Пиррие принял решение лично выкупить их в течение следующих пяти лет. Что означало, что он получит огромную, неприбыльную долю компании. В 1907 году английский судовладелец и финансовый журналист написал: «Всем известно, что американское объединение не выплачивает и никогда не выплатит денег с того огромного капитала, который без оглядки погряз в нем». «Международная компания, занимающаяся морскими перевозками и торговлей» потерпела дефолт по своим облигациям, и спустя год после смерти Моргана, в 1913 году, его бесперспективное объединение оказалось на грани ликвидации. В 1927 году лорд Килсант, преемник Пиррие в компании «Харланд энд Вольф», заплатил 7 миллионов фунтов, чтобы выкупить обратно «Уайт Стар» у «Международной компании, занимающейся морскими перевозками и торговлей». В результате этой покупки ему пришлось провести год в тюрьме за предоставление ложной информации о компании.

«Он разбойник, подобно всем великим бизнесменам, — охарактеризовал Роджер Фрай Моргана. — «Бизнес есть война», — их общепризнанный девиз», «Титаник» принадлежал первоклассным разбойникам и был построен любящими сражаться ирландцами.


Глава четвертая
Кораблестроители

«Земля ученых мужей и святых:

Ученых мужей и святых в моем понимании, земля скрытых, бестолковых манифестов, бесконечных жалоб,

рожденных мучеников и доблестных простофиль;

Бакалейщик сильно пьян,

Землевладелец застрелился в собственной постели,

злые голоса пронзают мерцающий свет в трущобах,

Женщина в платке рыдает у слишком яркого алтаря».

Луис Макнис. Осенний дневник

«Титаник» — ирландский корабль, построенный на верфи «Харланд энд Вольф» в период расцвета Белфаста. История Ирландии в те времена представляет из себя смешение криминала, тайных сговоров, угроз и убийств. Всякий раз, когда поднимался «ирландский вопрос», английским политикам приходилось резко отступать от своего привычного курса умиротворенной спокойной работы и дебатов, во время которых многих клонило ко сну, и сталкиваться с сенсационными или зловещими сюрпризами. Иногда об этих происшествиях писали газеты, и заголовки статей были похожи на названия глав из книг о Шерлоке Холмсе: «Подделка Пиггота», «Развод Парнелла», «Убийство в Феникс-парке», «Преступление в Дублинском замке (когда были украдены бриллианты ирландской короны)». Иногда они могли стать сюжетом для приключенческих романов: армейский офицер нарушает клятву и замышляет мятеж; однажды темной ночью Сэр Роджер Кэйсмент покидает немецкую субмарину и в крохотной резиновой лодке прибивается к берегу в бухте города Трали. На следующий день его арестовывает полиция, когда он пытается спрятаться среди развалин викингского форта.

Часто это были леденящие кровь истории: граф Литрим попал в засаду и был застрелен, а потом жалкое отребье пыталось стащить его гроб из катафалка. Лорда Маунтморреса нашли лежащим в узком переулке, на его теле было шесть пулевых ранений, его вдова и дети были настолько потрясены произошедшим, что стали искать убежища в Хэмптон-корте (бывший загородный дворец английской королевской семьи. — Прим. перев.), где Королева Виктория предоставила им кров; лорда Лисмора запугали и изгнали из Замка Шанболи; управляющего имением лорда Ардилауна избили до смерти и выкинули его тело в озеро; агента лорда Эрна бойкотировали; лорда Бэндона похитили.

Через несколько лет после «Титаника» начались чудовищные преступления гражданской войны: незаконный ввоз оружия, сражения, военное положение, лагеря для интернированных, голодные бунты, побеги из тюрем, пущенные под откос воинские поезда, нападения на замки и усадьбы, поджоги.

Ирландия стала превращаться в страну, где у дворян нет земли. К моменту, когда «Титаник» был спущен на воду, страдающий эпилепсией ирландский граф Лейнстерский не владел ни единым акром и жил в бунгало в пригороде Эдинбурга. Молодой лорд Маунморрес, нашедший убежище в Англии после того, как его отца убили, стал продавцом машин и в 1909 году обанкротился, имея активы в размере всего 296 фунтов стерлингов. Маркиз Донегалльский, семья которого построила Белфастский замок, после смерти оставил состояние, равное 27 фунтам стерлингов. Лорд Воллскорт умер от алкоголизма в нищете в возрасте 45 лет, его вдова выпила яд на следующий год после того, как обанкротилась ее табачная лавка в Патни. После принятия Закона о продаже земли 1905 года, позволяющего землевладельцам продавать свои поместья, часто по очень хорошей цене или делить их на части между арендаторами, один обозреватель отметил: «Аристократы стали походить на морские волны; некоторые из них опускаются благородно, а другие постыдно. Я считаю, что исповедующая протестантство англо-ирландская аристократия, которой когда-то принадлежала вся Ирландия, от ее центра и до самого моря, начинает загнивать, и это становится самым мрачным трагическим фарсом всех времен, в этом нет ничего героического». Кто же заменит их, кто же станет представителем высшего общества Ирландии? Леди Пиррие, с восхищением глядя на своего мужа, надеялась, что этими людьми станут крупные промышленники, самостоятельно заработавшие свои наполненные до краев сундуки денег. Судоверфи «Харланд энд Вольф» соперничали с пивоваренной компанией «Гиннесс» за звание самого известного производителя Ирландии. И чем же являются эти судоверфи для всей Ирландии? Что за жители Белфаста построили «Титаник»?

Как мы уже видели, к Пиррие относились с опаской, потому что он был единственным среди белфастских богачей-протестантов, кто поддерживал намерение либеральной партии предоставить Ирландии самоуправление. Самоуправления можно было добиться лишь посредством игнорирования протестов непримиримых протестантских смутьянов в северо-восточной провинции Ирландии, Ольстере.

Четыре из девяти графств Ольстера с XVII века населяли плохо ассимилированные протестанты английского или шотландского происхождения, многие из них ненавидели Папу, католических священников и папскую власть. В других графствах преобладало большинство католиков, но более влиятельными были протестанты, находившиеся в численном меньшинстве. В дополнение к краткой мрачной односложной фразе протестантов «самоуправление есть самоуправление», лорд Рэндольф Черчилль придумал боевой лозунг: «Ольстер будет бороться, и Ольстер добьется справедливости». В год, когда Пиррие и Исмей решили построить «Олимпик» и «Титаник», один сторонний наблюдатель описал, как каждое воскресенье неподалеку от здания таможни в Белфасте протестантские демагоги пропагандировали свои идеи тысячам слушателей с покрасневшими от гнева лицами. Каждый воскресный полдень с этой сцены Папу свергали, критиковали, высмеивали и обрекали на вечные муки. Католицизм с его верой и гордыней осуждался, подвергался угрозам, его разрывали на части. Демагоги разглагольствовали о вере и политике папистов и вызывали шквал аплодисментов.

Многие из рабочих компании «Харланд энд Вольф» были оранжистами, то есть членами Оранжистской ложи, названной в честь Принца Вильгельма Оранского, «Короля Вилли», протестанта, свергнувшего католического короля Якова II и изгнавшего его из Ирландии после битвы на реке Бойн в 1690 году. Каждый год 12 июля в годовщину этой битвы оранжисты надевают фиолетовые, оранжевые или черные шарфы. Их сектантская враждебность разрушила зарождающееся единство рабочего класса, насильственно разделив рабочих, исповедующих протестантство и католицизм. 12 июля 1902 года оранжистская демонстрация была сорвана рабочим компании «Харланд энд Вольф» Томасом Слоуном, который взобрался на сцену и начал выкрикивать антикатолические лозунги. Стоун был специалистом по цементу и каждый день во время обеденного перерыва проводил евангелические собрания в одном из сараев верфи, еще его знали как агитатора и уличного оратора. Через пять дней умер член парламента от Южного Белфаста. Пиррие ожидал, что на это место выдвинут его кандидатуру от юнионистов, и был очень оскорблен, когда довыборным кандидатом стал рожденный в графстве Корнуэлл выпускник Итона по имени Чарльз Данбар-Буллер.

Белфастская протестантская ассоциация посчитала, что Данбар-Буллер слишком хорошо образован и воспитан, и выдвинула рабочего Слоуна в качестве независимого кандидата. Родственник и деловой партнер Пиррие, любивший хвастаться тем, что в своей жизни прочитал всего одну книгу — «Историю Пресветорианской церкви Элмвуд, в Белфасте», а также прочитал от корки до корки все номера Daily Mail, под держал Слоуна. Когда на встречах, организованных в поддержку Данбара-Буллера, хулиганы перекрикивали ораторов и ломали мебель, сторонники Данбара-Буллера обвиняли в этом Пиррие: «Деньги, заплаченные этой толпе неумытых оборванцев за то, чтобы она заглушила свободу слова, принадлежат не мистеру Слоуну, а человеку с дьявольским характером, желающему занять место в Парламенте». Слоун победил на предварительных выборах, опередив еще одного джентльмена-юниониста на следующих всеобщих выборах. В Парламенте он отстаивал принципы оранжистов и ратовал за трезвый образ жизни, голосовал за улучшение жилищных условий и права профсоюзов и обещал, что его противники будут трепетать от страха перед волеизъявлением протестантов Белфаста. Однако его сторонники почувствовали отвращение, когда стало известно, что он ходит в пальто с меховым воротником и пьет алкогольные напитки в баре Палаты общин. В 1910 году его переизбрали.

На тот момент, когда происходило внутреннее оснащение «Титаника» после его спуска на воду в 1911 году, политическая и религиозная напряженность превратила Ольстер в пороховую бочку. Оранжистские ложи начали проводить военные учения в рамках подготовки к вооруженной борьбе против католического парламента в Дублине. В ответ на эту воинственность Пиррие забронировал Ольстер-холл в Белфасте на 8 февраля 1912 года для встречи, на которой Уинстон Черчилль (на тот момент член кабинета министров от лейбористов) должен был произнести речь, адресованную сторонникам самоуправления. Протестантские юнионисты, возглавляемые врагом Пиррие лордом Лондондерри, нанесли ответный удар и пообещали, что не остановятся ни перед чем, даже бунтом, чтобы не допустить встречу в Ольстер-холле. Пиррие перенес ее в большой шатер, развернутый на футбольном поле «Селтик Парк», расположенном в католическом районе города, и осудил своих оппонентов за бессмысленную лояльность к унаследованным сектантским лозунгам. По дороге в «Селтик Парк» Черчилль в протестантском районе столкнулся с угрожающего вида толпой оранжистов, ее участники кричали и грозили кулаками, а там, где дорога проходила через католические районы, его приветствовали жизнерадостные, разодетые в черные шали фабричные девушки. В этот день стояла истинная белфастская погода, не переставая шел дождь, вода просачивалась даже сквозь стены шатра. Лорд Линкольншир, коллега Черчилля по кабинету министров, написал: «Черчилль одержал триумфальную победу над силами беспорядка и нетерпимости и спокойно произнес речь в Белфасте, которая стала великолепным и не получившим ответа призывом к самоуправлению. 7000 человек слушали его в течение семидесяти пяти минут, гул одобрения эхом разлетался по огромной палатке. Дождь лил весь день как из ведра, люди по щиколотку стояли в слякоти и грязи».

Присутствие Черчилля спровоцировало небольшую волну насилия. За автомобилем, который вез политика в «Селтик Парк», устремилась шумная толпа рабочих с верфи в надежде перевернуть его. А когда 11 февраля в Ларне Пиррие поднимался на борт своего теплохода, чтобы вернуться в Англию, толпа из почти 600 человек закидала его тухлыми яйцами, мукой и селедкой, люди кричали ему вслед: «Предатель!» Одежда была полностью испорчена, и ему удалось подняться на борт только с помощью полиции. Через два дня он принял участие в официальном ужине либеральных пэров, организованном лордом Линкольнширом, где его благодарили за мужество, проявленное во время защиты от гнева неистовствующей толпы рабочих. Когда кризис в Ольстере достиг своего апогея, Пиррие заболел — у него увеличилась щитовидная железа. 20 февраля ему сделали операцию — она была достаточно серьезной для человека, которому уже перевалило за 60, — после этого доктора прописали ему покой и отдых. Он отправился в длительное морское путешествие на яхте «Валиант», которая раньше принадлежала Вандербильту, и не смог принять участие в первом рейсе «Титаника», однако участвовал в Кильской регате, где проводил время с Альбертом Баллином из компании «Гамбург-Америка».

В марте 1912 года в Белфасте прошла демонстрация сторонников самоуправления, в которой приняли участие 100 000 человек, а следом за ней в апреле была организована контр-демонстрация юнионистов, в которой было 300 000 участников. За день до того, как «Титаник» покинул Саутгемптон, лидер Консервативной партии Бонар Лоу при поддержке лорда Лондондерри принимал парад протестантских вооруженных формирований, проходивший в пригороде Белфаста. Лоу сказал им, что их лишили права в силу происхождения и что в данном случае вооруженное сопротивление полностью оправдано. Линкольншир с отвращением заметил: «Глава Ирландской церкви молился, а собравшиеся распевали Псалом 90». 11 апреля в день, когда «Титаник» покинул Квинстаун, правительство Асквита приняло Закон о самоуправлении. «Жители Белфаста, — заявил один из представителей Тори, — хотят получить все сразу».

Эти общественные потрясения произошли непосредственно перед первым рейсом «Титаника», и в течение многих месяцев после катастрофы продолжали бушевать политические шторма, в водовороте которых оказалась компания «Харланд энд Вольф». 29 июня 1912 года в деревеньке Каслдоусон группа пресвитерианской воскресной школы численностью около 500 человек — среди которых в основном были женщины и дети — повстречалась с музыкантами Древнего ордена Хибернианса, католического аналога ордена Оранжистов. Музыканты напали на группу школьников и стали избивать их пиками и дубинками. Вскоре на помощь протестантам подоспело подкрепление, вооруженное вилами, лопатами и палками, люди начали бросать друг в друга камни и разбежались только после того, как полиция пригрозила пустить в ход оружие. Некоторые из детей этой деревни были выходцами из семей рабочих судоверфи, и 2 июля по Белфастским верфям прокатилась волна бунтов. Во дворах и на улицах подмастерья и помощники молотобойцев били и терроризировали католиков, либералов-протестантов и сторонников самоуправления. Разбойные нападения и запугивания вынудили 2000 католиков оставить работу на верфях, к 12 июля около сотни католиков покинули компанию «Харланд энд Вольф». Эта дестабилизация стала невыносимой для менеджеров Пиррие, и они пригрозили уволить всех 17 тысяч рабочих, если католиков не примут обратно на работу. Комиссар полиции Белфаста сделал официальное сообщение после событий 1912 года, что обычно его сотрудники «не несут службу на территории судоверфей, и их присутствие там будет расценено как вторжение и оскорбление. Даже в обычное время полицейского, одетого в форму, могут закидать различными предметами, если он пройдет по улице Квин Роад. На полицейских, идущих на работу и с работы, нападали люди, работающие на кораблях». Беспорядки 1912 года подействовали на Пиррие отрезвляюще: «Я держусь в стороне от ирландской политики», — сказал он спустя несколько лет.

Сэнди Роу представлял из себя оранжистский квартал Белфаста, а в квартале Фолс Роуд главенствовали католики. И было несложно получить синяк, если человек забывал, в каком квартале он находится. «Промышленность Белфаста развивается невероятно стремительно, горожане считают его прогрессивным городом, — написал в 1907 году ошеломленный путешественник, оказавшийся в Белфасте. — И все же, несмотря на весь этот коммерциализм, бережливость и веру в главный шанс, существует непреклонный фанатизм — жестокая, разъедающая, непостижимая, свирепая сектантская злоба».

Проповедники со своих кафедр посылают мужчин, свою паству прямо на улицы, они преисполнены ярости и фанатизма, подобно сумасшедшему пьяному драчуну, вываливающемуся из паба и готовому сбить с ног первого попавшегося прохожего. 17-летних подростков отцы могли высечь только за то, что они на какие-то 15 минут задержались за чашкой чая у приятеля, живущего по соседству. Со стороны некоторые восхищались этим жестоким, пронзительным мещанством городских жителей. «Грохот и суета Белфаста» очаровали Редьярда Киплинга во время посещения города в 1911 году: «Эти бизнесмены с мрачными лицами повстречались, не выказав какой-либо благосклонности по отношению друг к другу и учтивости, присущей южанам, бесстрастно выпили по огромной порции виски в 10 часов утра, обсудили свои дела и отправились в мокрую темноту улиц».

В Белфасте постоянно слышался лязг трамваев и вой сирен с судостроительных верфей — в 1912 году население города составляло порядка 400 000 человек. Именно шум замечали все его гости. «Белфаст со своим промышленным шумом, новыми, бросающимися в глаза зданиями, построенными из красного кирпича, и самыми быстрыми электрическими трамваями, — написал один приезжий в 1909 году, — постоянно куда-то торопится, спешит, а когда по воле божьей в раннее воскресное утро он погружается в тишину, вам кажется, что вы находитесь в каком-то промышленном лагере, а не городе». Похожее впечатление город произвел и на другого туриста эдвардианской эпохи, приехавшего из Южной Ирландии. «Белфаст впечатляет вас, поскольку это очень дорогой город, находящийся в постоянном движении… Здесь есть церкви всех конфессий, оранжистская и масонская ложи, широкие улицы, высокие дымовые трубы, огромные фабрики и переполненные улицы. Рядом с водой, неподалеку от здания Таможни, едва различимое сквозь дым и туман, возвышается огромное бесформенное строение, которое, как оказалось, является судостроительной верфью, где 10 000 рабочих куют железо и сталь и превращают их в океанские лайнеры. Я видел роскошные банки, здания страховых компаний и огромные магазины. Я видел тысячи спешащих куда-то хорошо одетых людей, в их взглядах не было и намека на улыбку, а серьезные лица не выглядели здоровыми. Я слышал шум колес и копыт, резкие звуки и грохот парового молота, и от всего этого у меня разболелась голова».

Баллимакарретт, расположенный к югу-востоку Белфаста, с рядами похожих друг на друга домов, где живут рабочие, был своеобразным рабочим поселком компании «Харланд энд Вольф». Пиррие мог бы превратить Баллимакарретт в образцовый пригород, хорошо спроектированный и благоприятный для жизни, подобно каютам второго класса на его лайнерах, но. похоже, эта мысль никогда не приходила ему в голову. Жизнь в Баллимакарретте походила на путешествие в трюмах третьего класса, в то время как сам Пиррие хвастался своим эталонным имением миллионера «Уитли».

Баллимакарретт оставался захудалым, суровым городишкой, где в домах, перепачканных фабричной сажей, в которых царил беспорядок и направо и налево раздавались подзатыльники и затрещины, протекала мрачная монотонная человеческая жизнь. Здесь женщины стояли на пороге своих домов и громко переговаривались друг с другом через улицу, покрикивали на своих детей, шумно играющих на улице. Разница в оплате труда, существовавшая в компании «Харланд энд Вольф» между высоко квалифицированными работниками и низкоквалифицированными чернорабочими, была самой ощутимой во всей Великобритании. Чернорабочие получали 2 фунта стерлингов за рабочую неделю, состоящую из 49 часов.

В 1912 году один посетитель был в восторге от экскурсии по компании «Харланд энд Вольф», которая чем-то напоминала марафон. «Мы заходили в разные помещения и выходили из них, поднимались и спускались по лестницам, проходили через горячие цеха и мокли под дождем, ступали на вымощенную булыжниками мостовую и трамвайные линии, а сейчас стоим на настиле из досок, расположенным прямо под двойным дном, протяженностью триста ярдов, откуда вскоре должен подняться преемник «Титаника», дальше в полусогнутом положении протискиваемся среди подпорок, под держивающих огромный корпус еще одного наполовину обшитого металлическими листами гиганта, теперь в молчаливом удивлении проходим мимо огромных каркасов, над которыми возвышается еще один монстр, готовый к спуску на воду». Цеха судостроительной верфи, казалось, были полны чудес. «Бойлеры высотой с дом, шахты диаметром в рост мальчика, огромные винты, висящие на цепях подобно чудовищному морскому зверю, турбинные двигатели, на которые рабочие карабкаются словно на утес, большие станки, пневматические молоты и тихие, медленно двигающиеся машины, работающие с холодной сталью, режущие, подрубающие, вычерчивающие ее, как будто бы это сыр, который подадут к ужину. Затем мы поднимаемся на верхний этаж в формовочный цех, сравнимый размером с футбольным полем, в котором расположен красивый лабиринт проекции теоретического чертежа судна, дальше нащ путь лежит через столярные мастерские, единственное, что не умеют делать инструменты, которые мы там видим, — это поддержать с вами беседу, кузнечные мастерские с длинными рядами печей, и, наконец, мы попадаем в большое просторное здание, где целая армия краснодеревщиков изготавливает мебель для корабля». Этому посетителю также показали электростанцию верфи, которая ежедневно вырабатывает такое количество электричества, которым можно осветить весь Белфаст, и чертежный зал, украшенный высокими арками, где создаются проекты кораблей, а дальше он отправился «на пристань и увидел огромный корабль, вокруг было очень шумно, слышался крик работающих людей, корабль был заполнен рабочими так же, как вскоре он заполнится пассажирами».

Еще один посетитель верфи «Харланд энд Вольф» обратил внимание на оглушительный шум, раздававшийся во время строительства лайнера «Балтик» компании «Уайт Стар» в 1903 году. «Грохот строительных работ разносился по всей округе — он был слышен на другом берегу реки, в сараях, расположенных на пристани, и на белоснежных пароходах с ярко раскрашенными трубами, пересекающих Ла-Манш. На закате портальные краны выглядели как возвышающиеся башни; раскаленные докрасна заклепки сверкали подобно лампадам в интерьере собора, одно действие непрерывно сменяет другое — процесс был прерван всего лишь на мгновение, когда, подняв корму к звездам, «Титаник» ушел в громыхающую пучину ледяной Атлантики, уничтожив роскошную мечту эдвардианской эпохи».

Строительство «Балтика» проходило под руководством Томаса Эндрюса, который впоследствии станет проектировщиком «Титаника». Его мать была сестрой Пиррие, и в 1889 году в возрасте 16 лет он начал свой пятилетний курс обучения на верфи. Он овладевал знаниями в столярном, литейном, главном цеху, набирался опыта у краснодеревщиков, корабельных плотников, красильщиков, слесарей, модельщиков и кузнецов. Полтора года, проведенные в конструкторском бюро, завершили его образование. «Работа стояла на первом и втором месте, она занимала все его время», его жизнь была подчинена работе, «такова была его судьба». В 1905 году в возрасте 32 лет Эндрюса назначили начальником конструкторского бюро, а в 1907 году он стал генеральным директором. Хотя дядя никогда полностью не посвящал его во все финансовые вопросы, он был вездесущей силой, контролирующей непокорных рабочих в компании «Харланд энд Вольф». Биограф изобразил его как «большого и сильного человека, в измазанной краской шляпе-котелке, в запачканных грязью ботинках, в синей куртке, из карманов которой торчат различные планы и графики, когда он совершает ежедневный обход верфи, разговаривает с начальником, обсуждает что-то с мастером, задает вопросы хозяину, производит замысловатые расчеты в конструкторском бюро, руководит 200-тонным краном, поднимающим котел и устанавливающим его на только что спущенный на воду корабль, пришвартованный к пристани». На работе его видели и другим — разгневанно бегающим среди группы рабочих, надумавших выпить чайку до того, как прозвенел гудок на перерыв; отчитывающим людей, которые в рабочее время устроили перекур под промежуточным валом; откидывающим в сторону раскаленную докрасна заклепку, упавшую с высоты 50 футов и чудом не задевшую его голову, после чего он, посмеиваясь, удалился по своим делам. Еще одна история повествует о том, как однажды он стоял у неустойчивого трапа судна, внизу которого 4000 голодных рабочих спешили домой к вечерней трапезе. Когда порвался защищающий трап канат и возникла опасность, что рабочие могут упасть с высоты 90 футов, раздался его командный голос: «Все назад!», и в одиночку он сдерживал тысячи рабочих, пока канат не отремонтировали. Эндрюс часто вмешивался в драки и вступался, когда видел случаи религиозного насилия среди своих рабочих. «Однажды он увидел, как огромных размеров парень обижает худенького, невысокого мастера, урезавшего его заработную плату. Незамедлительно Эндрюс снял пальто и сам наподдавал хулигану. Когда возникали какие-то конфликты на работе или пьяные драки во время праздников, несколько раз с риском для жизни он спасал людей от разъяренной толпы».

Лайнер «Америка» (22 225 тонн) компании «Гамбург-Америка», построенный под руководством Эндрюса и спущенный на воду в Белфасте в 1905 году, разрушил все стереотипы не только потому, что стал первым атлантическим лайнером, оснащенным электрическим лифтом. До строительства «Америки» все интерьеры первого класса океанских лайнеров представляли из себя беспорядочное поппури различных стилей — здесь можно было увидеть стиль эпохи Тюдоров, эпохи короля Якова, староанглийский стиль, стиль Людовика XIV, итальянский Ренессанс. Эти лишенные своеобразия подделки встречались даже на современных лайнерах, таких как «Мавритания», строители которого скопировали идею «Америки» и оснастили лайнер лифтами, однако украсили их поддельными решетками из алюминия в стиле Итальянского возрождения. Но в 1903 году Альберт Баллин пригласил Чарльза Фредерика Мьюиса и его партнера Артура Девиса (дизайнеров отеля Ритц-Карлтон в Лондоне) поработать над интерьерами первого класса лайнера «Америка»; в то же самое время он заручился поддержкой Цезаря Ритца обучить его обслуживающий персонал в соответствии со стандартами Ритц-Карлтон. Мьюис и Девис создали замечательные проекты для «Америки», а впоследствии трудились над шикарными интерьерами лайнеров «Кайзерин Августа Виктория» (Kaiserin Auguste Victoria) компании «Гамбург-Америка» и «Аквитания» (Aquitania), компании «Кунард». Работодатели сказали Девису, что их пассажирами станут в основном страдающие морской болезнью американцы, которые не хотят вспоминать о том, что находятся на корабле, когда окажутся в открытом море. Они отправили его в путешествие по Атлантике, чтобы он смог сам понаблюдать за пассажирами. Путешествующие на этих атлантических громадинах не были похожи на яхтсменов-любителей, вышедших в море, чтобы полюбоваться волнами, перед его глазами предстали привередливые типы, которые, где бы они ни находились, на суше или на море, ожидали стандартов комфорта и роскоши Ритц-Карлтона или Вальдорф Астории.

Когда в 1889 году на воду был спущен лайнер компании «Инман Лайн» «Сити оф Пэрис» (City of Paris), водоизмещением 10 650 тонн, он считался самым крупным кораблем в мире; к 1907 году через 20 лет лайнер «Мавритания» компании «Кунард» — «громадный девятипалубный город», как назвал его Киплинг, мощностью «семьдесят тысяч лошадиных сил», в три раза превзошел его своим размером. «Лузитания» и «Мавритания» стали самыми крупными из когда-либо построенных кораблей, впервые на них были установлены паровые турбинные двигатели, которые гарантировали скорость в 241/2 и даже больше. Они сразу же получили приз «Голубая лента Атлантики» за самый быстрый переход через океан. Нетерпеливым богатым американцем нравилась не только скорость, но и то, что с ее помощью можно было сократить время своих страданий во время морского путешествия в плохую погоду. «С наступлением ночи, — написал в 1907 году один американский пассажир первого класса, направляющийся в Париж, — корабль настигли мутные волны, они сотрясали, подгоняли и преследовали нас на всем протяжении пути от одного континента к другому. Этот переход был очень сложным, но он продолжался недолго, слава богу, мы плыли на быстроходном судне».

Компания «Уайт Стар» заказала строительство «Олимпика». «Титаника», а затем «Британика», чтобы составить конкуренцию «Мавритании», «Луизитании» и в конечном итоге «Аквитании». В судоверфи Перрие построили новый двойной судоподъемный эллинг: 16 декабря 1908 года начались работы по строительству проекта 400 — «Олимпика», а 31 марта 1909 года проекта 401 — «Титаника». К концу 1910 года на верфи было занято 11 389 рабочих, в два раза больше, чем годом ранее, и это стало толчком к процветанию всего Белфаста. «Уайт Стар» не пыталась соревноваться с компанией «Кунард» в скорости лайнеров, она предпочитала строить более медленные, более крупные и комфортабельные корабли, элегантные и изысканные, непохожие на неуклюжую громадину лайнер «Император» компании «Гамбург-Америка». В то время как «Мавритания» (водоизмещение 31 938 тонн) была рассчитана на перевозку 563 пассажиров первого класса, 464 — второго и 1138 — третьего, «Император» (Imperator) (водоизмещение 51 969 тонн) мог перевозить 700 пассажиров первого класса, 600 пассажиров второго класса, 1000 — третьего класса и 1800 пассажиров четвертого класса. «Олимпик» (водоизмещение 45 324 тонны) был первым и единственным кораблем, который мог перевозить примерно такое же количество пассажиров первого и третьего классов (около 1000 пассажиров каждого класса) и 500 пассажиров второго класса. Его спустили на воду в октябре 1910 года (выручка от продажи билетов желающим посмотреть на это зрелище составила 486 фунтов стерлингов, которые Пиррие потратил на благотворительность, передав их в больницу Royal Victoria Hospital, в Белфасте). Лайнер ушел в свой первый рейс в июне 1911 года.

Прибытие «Олимпика» в Нью-Йорк стало важным событием. Корабль переполошил весь Гудзон. Вспоминает стюардесса Виолет Джессоп: «Яркий, украшенный флагами, сопровождаемый различными официальными и неофициальными небольшими судами, он проходил мимо огромных зданий Бэттери-парка, причалов и кораблей, на которых находились радостные группы приветствующих лайнер людей. Не было ни одного окна, даже маленькой форточки, из которых бы не высовывался небольшой флаг или носовой платок, которыми размахивали приветствующие нас люди, в то время когда мы медленно шли под аккомпанемент пронзительных гудков, издававшихся всеми находящимися на плаву большими и маленькими судами». В течение следующих 48 часов на борту собрались тысячи любознательных экскурсантов, задававших назойливые и иногда бессмысленные вопросы. На второй день пребывания компания «Уайт Стар» пригласила 600 своих агентов со всей территории Соединенных Штатов посмотреть лайнер и после насладиться роскошным ужином, во время которого алкоголь лился рекой. «Прошло несколько часов, и агенты и сопровождающие их стюарды, с которыми к этому времени они уже успели подружиться, начали демонстрировать признаки усталости, — вспоминает Джессоп. — В 3 часа утра праздничный шум начал понемногу утихать, и после этого в самых необычных труднодоступных местах можно было увидеть спящих людей — они лежали внутри ванн и под кроватями, там, где их застиг сон… Другие бесцельно бродили по лайнеру и выглядели потерянными, они по-видимому нуждались в том, чтобы кто-то указал им путь. Потребовалось много часов, чтобы пальто, шляпы и туфли вновь соединились со своими хозяевами, но все гости посчитали, что «Олимпик» и его команда устроили настоящий «светский прием». Удивительно, что корабль не сгорел, потому что на следующий день с него вымели огромную массу окурков и остатков сигар, во многих местах остались прожженные сигаретами следы».

На «Олимпике» были воссозданы все удобства, которые богатые пассажиры ожидали получить в роскошных отелях в Нью-Йорке, европейских столицах или морских курортах. Лорд Уинтертон, в 1912 году отправившийся из Нью-Йорка через Атлантику на этом корабле, с удовольствием записал в своем дневнике: «Это действительно фантастический лайнер. Здесь есть все, что может только представить воображение. Замечательный юрт для ракеточных видов спорта, гимнастический зал, бассейн для купания, ресторан и салоны. Очень красивое внутреннее убранство, полностью отсутствует безвкусица (типичная для океанских лайнеров). Превосходная еда в ресторане. Нет специфического корабельного запаха». Его каюта была больше покоев его дворецкого в Мейфер (один из самых дорогих и престижных кварталов Лондона. — Прим. иерее.), он получал большое удовольствие от поездки с самого первого дня своего пребывания на борту — «создается такое ощущение, что вы находитесь в отеле, расположенном неподалеку от моря». Среди других пассажиров первого класса были герцог и герцогиня Сазерлендские. их дочь Леди Розмари Левесон-Гауэр, лорд Алистер Керр и несколько американских молодых людей, направляющихся на учебу в Оксфорд или Кембридж. После «Олимпика» жизнь на суше показалась Уинтертону серой и тусклой. «В Соленте великолепное голубое небо и теплое солнышко, мы сидели на открытой палубе и слушали оркестр. Мы прибыли в Саутгемптон в 2 часа пополудни и обнаружили дожидающийся нас старый, грязный поезд, обозначенный как экспресс компании «Уайт Стар», нигде нельзя было купить воскресных газет. Вот такой прием ждал нас в Англии! На подступах к Лондону мы попали в плотный серый туман с примесью копоти».

Исмей и Эндрюс путешествовали на первом рейсе «Олимпика», они очень внимательно изучали все детали, в результате чего в строительство «Титаника» были внесены небольшие изменения. Второй корабль был на три дюйма длиннее и таким образом стал более приближен к идеалам совершенства компании «Уайт Стар». Исмей принял решение, что на «Олимпике» излишне много пространства отведено под палубы, на «Титанике» его можно использовать для размещения пассажирских кают. Таким образом, на «Титанике» смогли разместиться на 163 пассажира больше, чем на другом однотипном корабле. В основном, это были пассажиры первого класса. Каюты были добавлены на верхней палубе, известной как шлюпочная палуба, и на верхней прогулочной палубе, которая называлась палуба А. Более того, на прогулочной палубе, называющейся палуба В, были оборудованы два специальных просторных люкса для пассажиров первого класса, состоящих из гостиной, двух спален, ванной комнаты и помещения для прислуги. В разгар сезона стоимость билета на путешествие в этой каюте должна была равняться 870 фунтам стерлингов. У каждого из этих люксов была личная прогулочная палуба, защищенная от морских ветров при помощи стальных экранов, в которых располагались огромные окна. Она была украшена деревянно-кирпичными стенами, выполненными в елизаветинском стиле, а потолок венчали балки, сделанные под дуб. Один из этих роскошных люксов предназначался для Пьерпонта Моргана, в случае если ему будет необходимо пересечь Атлантику. Исмей хлопотал о том, чтобы на камбузе, где питается экипаж, были ножи для чистки картофеля, а в туалетах кают первого класса установили бы держатели для сигарет. Кровати казались ему слишком упругими, он также считал, что на палубе А должно быть установлено раздвижное стеклянное окно, защищающее прогуливающихся по палубе пассажиров от ветра и брызг. Эти окна, установленные на «Титанике», стали известны как экраны Исмея.

Компания «Харланд энд Вольф» различала три вида опасности, которые могут привести к затоплению корабля. Он может сесть на мель, может столкнуться с другим кораблем или каким-либо препятствием или же на него может налететь другой корабль. Чтобы противостоять первой опасности, компания оснастила «Титаник» двойным дном, но не двойным корпусом, как того потребовала компания «Кунард» для «Лузитании» и «Мавритании». На высоте семи футов от нижних стальных плит, они установили второй ряд стальных плит, для того чтобы в случае получения килем пробоины, натолкнувшись на дно, корабль не заполнился бы водой. Для борьбы со второй и третьей опасностями на «Титанике» установили 15 переборок, которые делили корпус на 16 отсеков. В переборках должны были быть отверстия, чтобы экипаж и пассажиры могли передвигаться по лайнеру, они были оборудованы водонепроницаемыми дверьми, которые находились в ведении корабельных офицеров. Каждая дверь, расположенная в переборке, закрывалась автоматически, если отсек заполнялся водой более чем на шесть дюймов. Если бы носовая часть «Титаника» разбилась в результате столкновения, он бы остался на плаву, даже если бы водой заполнились первые четыре этих отсека. Если бы другой корабль пробил его борт, «Титаник» смог бы остаться на плаву, даже если бы были затоплены любые два его центральных отсека. Это казалось столь впечатляющим и неоспоримым, поскольку большинство кораблей имели всего одну или две переборки в носовой части в качестве защиты от возможного столкновения, а не 16 водонепроницаемых отсеков. Однако переборки делали стоимость лайнера более высокой, и проектировщики компании «Харланд эвд Вольф» пришли к заключению, что не нужно устанавливать их выше палубы D на корме и в задней части судна и палубы Е в середине корабля. Таким образом, в некоторых местах переборки находились на высоте не более 15 футов над ватерлинией. Хотя «Титаник» не пошел бы ко дну, если бы первые четыре отсека были пробиты в результате лобового столкновения, или же если бы первые два отсека разрушились в результате бортового столкновения с другим кораблем, но если бы каким-то образом повредились передние шесть отсеков, то это была бы абсолютно другая история. Тогда корма опустилась бы так низко, что вода попала бы наверх переборки, отделяющей шестой отсек от седьмого, и седьмой от восьмого — этот процесс продолжался бы до момента полного потопления корабля. Но подобное казалось невероятным.

Александр Карлайл, генеральный директор компании «Харланд энд Вольф», отвечающий за оборудование и внутреннее убранство «Олимпика» и «Титаника», ожидал, что Министерство торговли, правительственный департамент, регулирующий суда, зарегистрированные в Великобритании, введет правила, требующие большего количества спасательных шлюпок на суперсовременных лайнерах. Его родственник Пиррие посоветовал ему осуществлять планирование исходя из этого предположения, а на конференции с «Уайт Стар» он выступил с предложением оснастить корабль 48 или даже 64 спасательными шлюпками. На этих конференциях, в основном, говорили Пиррие и Исмей. Карлайл вспоминает, что он и заместитель Исмейя Гарольд Сандерсон «были очень похожи на профанов в этом деле». Во время одного совещания, продолжавшегося практически целый день, они говорили в общей сложности около пяти или десяти минут об обеспечении лайнера спасательными шлюпками. И, несмотря на опасения Карлайла, которые он не осмелился высказать Пиррие, количество спасательных шлюпок было сокращено с 48 до 21 единицы, как только стало очевидно, что Министерство торговли не собирается менять свои предписания. Это уменьшило беспорядок на палубах, но также означало то, что лайнер сможет обеспечить шлюпками максимум одну треть своих пассажиров и экипажа. Риск казался минимальным, когда большинством голосов было решено, что лайнер является непотопляемым. Печально известен факт, что «Титаник» был сертифицирован на перевозку 3547 пассажиров и членов экипажа, однако количество спасательных шлюпок было рассчитано всего на 1178 душ. В действительности лайнер был сертифицирован на перевозку 1134 пассажира третьего класса, и ему было необходимо иметь 19 спасательных шлюпок для перевозки этих пассажиров. Вместо этого на его борту находились четырнадцать деревянных спасательных шлюпок (30 футов в длину), с официальной вместимостью 65 человек на каждую; четыре шлюпки типа Энгельгардт со складными бортами из парусины, на каждой их которых могли поместиться 47 пассажиров, и две шлюпки для спасения людей, упавших за борт, каждая из которых могла поднять на борт 40 человек (соответственно общий дефицит мест на спасательных шлюпках «Титаника» составлял 2369 мест). Недостаток шлюпок не был столь заметен, так как на остальных лайнерах, плавающих под другими флагами и имеющих другие размеры, ситуация была не лучше. Французское судно «Прованс» могло обеспечить спасательными шлюпками только 82 % своих пассажиров и членов команды, а лайнер «Кармания» компании «Кунард» мог обеспечить всего 29 %. Лайнеры «Мавритания» и «Лузитания» компании «Кунард» каждый могли перевозить на своем борту 2350 пассажиров и 900 членов экипажа, однако были укомплектованы всего 20 спасательными шлюпками, соответственно, в случае катастрофы 2150 человек не получили бы в них места. Два лайнера компании «Гамбург-Америка» — «Кайзерин Августа Виктория» и «Америка» — каждый могли везти на своем борту 2770 пассажиров и 550 членов экипажа и имели всего 24 спасательные шлюпки, дефицит мест в которых составлял 2000 человек. Лайнер компании «Норддойче-Ллойд» «Джордж Вашингтон» (George Washington) мог перевозить 3262 пассажиров и 590 членов экипажа и был оснащен всего 20 спасательными шлюпками, дефицит мест в которых составлял 2752 человек. Цифры для лайнера «Ротердам» (Rotterdam) компании «Холланд-Америка» были следующими — 3585 пассажиров, 475 членов экипажа, 18 спасательных шлюпок, не было места для 3070 человек. Правила Министерства торговли относительно спасательных шлюпок в соответствии с Законом о торговом мореплавании от 1894 года гласили, что суда водоизмещением до 200 тонн должны иметь две спасательные шлюпки, а суда, чье водоизмещение превышает 10 000 тонн, должны иметь на своем борту минимум 16 спасательных шлюпок.

Министерство торговли считало, что нет никакой необходимости останавливаться на 10 000 тоннах, на суперсовременных лайнерах водоизмещение могло в пять раз превышать эту цифру. Сэр Альфред Чэмберс, советник по морским делам морского департамента Министерства торговли в период 1896–1911 годов, был знатоком школы государственных регулирующих органов, которые отрицали эти положения. «Морское путешествие является самым безопасным в мире способом передвижения, и я считаю, что Государственный департамент не вправе вводить какие-либо нормативы… пока факты остаются верными», — заявил он. После катастрофы с «Титаником» ему задали вопрос, почему нормативы, касающиеся спасательных шлюпок, не были изменены в соответствии с увеличением размера судна, на что тот ответил, что предпочитает, чтобы вопрос об обеспечении спасательными шлюпками пассажиров зависел от добровольного решения судовладельца, а не от навязывания жестких правил. Он даже осмелился утверждать, что если бы на корабле было меньше спасательных шлюпок, то спаслось бы гораздо больше людей: так как пассажиры бросились бы к шлюпкам и полностью заполнили бы их. Существовало также официальное мнение, что было бы «несправедливо», что из-за «Титаника» и «Олимпика» кораблям, которые дольше бороздят морские просторы, придется увеличить количество спасательных шлюпок.

Существовали и другие прозаические требования к безопасности. Капитан Морис Кларк, инспектор, давший добро на выход «Титаника» в море, осуществлял контроль над шлюпочным учением, во время которого специальный экипаж спускал на воду, а затем поднимал две спасательные шлюпки. Это происходило в то время, когда «Титаник» был пришвартован в Саутгемптоне. Лорд Мерси, возглавлявший комиссию Министерства торговли по расследованию гибели «Титаника», задал ему ряд вопросов. Капитан Морис Кларк заявил, что контроль над шлюпочным учением является поверхностной, формальной процедурой, которая соблюдается только потому, что такова традиция. Когда Мерси спросил его, зачем он следовал «этой традиции, если она была бессмысленной», Кларк ответил: «Ну, вы же знаете, что я государственный служащий. И мы в нашей работе отчасти руководствуемся традициями».

Почему «Уайт Стар» и компания «Харланд энд Вольф» были удовлетворены количеством спасательных шлюпок, которых едва хватило бы для корабля по крайней мере на четверть меньшей, чем «Титаник»? Проектировщики корабля и судовладельцы считали, что размещение спасательных шлюпок мешает каютам пассажиров первого класса, прогулочным палубам, общественным салонам и другим зонам отдыха; и что было более чем достаточно места в спасательных шлюпках для каждого пассажира и члена экипажа. Когда Артура Рострона, капитана небольшого лайнера «Карпатия», бросившегося на помощь спасшимся пассажирам «Титаника», впоследствии опрашивали в комиссии Сената США, он объяснил, почему его корабль и крупнейшие суперсовременные лайнеры, перевозящие абсолютно другое количество пассажиров и членов экипажа, имеют одинаковое количество спасательных шлюпок в соответствии с предписаниями Министерства торговли. «В настоящее время корабли строятся практически непотопляемыми, и каждый корабль сам представляет из себя спасательную шлюпку», — заявил Рострон. Он рассматривал настоящие спасательные шлюпки «просто… как резервное оборудование».

Каюты пассажиров первого класса на «Титанике» размещались посередине корабля и были расположены на пяти палубах: Прогулочной (А); Мостиковой (В); Навесной (С), Палубе первого класса (D) и Верхней (Е). На палубы можно было добраться по двум огромным лестницам, на трех электрических лифтах и по различным трапам. Палубное пространство посередине корабля занимало практически две трети от общей длины корабля. За исключением офицерских кают, расположенных на шлюпочной палубе, курительного салона второго класса, в конце палубы В, библиотеки для пассажиров второго класса, и комнаты и курительного салона для третьего класса на палубе С, большая часть верхних палуб служила для нужд пассажиров первого класса. В первом классе все выглядело солидно: огромные общественные помещения, широкие коридоры с высокими потолками, широкие лестницы и площадки; нигде не было тесно или неудобно. «Кроме такси и театров, на лайнере есть все — табльдот, ресторан а-ля карт, гимнастический зал, турецкие бани, корт для игры в сквош, пальмовые сады, мужские и женские курительные салоны, созданные, я думаю, для того, чтобы не допустить женщин в мужские курительные комнаты, которые они заполняют на немецких и французских пароходах, — написал американец Франк Миллет, путешествующий на «Титанике», которому интерьер корабля напомнил интерьер резиденции Герцога Ратленда «Хэддон холл», выполненный в стиле короля Якова I. — Что касается кают, то они больше стандартных гостиничных номеров и намного более роскошны. Здесь есть деревянные кровати, туалетные столики, холодная и горячая вода и т. д., электрические вентиляторы, электрические обогреватели. В люксах роскошно выглядят портьеры из узорчатой ткани и мебель из дуба и красного дерева».

В дополнение к общественным помещениям первого класса, перечисленным Миллетом, на корабле находились обеденный зал, комнаты отдыха, салон-читальня, библиотека, веранда кафе, помещение для глажения одежды, парикмахерская, фотолаборатория. Здесь была комната отдыха для камердинеров пассажиров первого класса и горничных их жен. На лайнере также располагалось помещение для собак пассажиров первого класса. Впервые в истории кораблестроения на борту «Титаника» был оборудован плавательный бассейн. Вместо обычного судового лазарета на корабле имелась больница с операционной. С 1890-х годов «Уайт Стар» больше других компаний повышала стандарты качества для пассажиров второго и третьего классов, путешествующих через Атлантику. На борту «Титаника» на нижних палубах располагались просторные, гостеприимные и дышащие чистотой салоны. Они создавали приподнятое, праздничное настроение. Спальные места были вполне комфортными, гигиенически чистыми и приятными, такими, какими их разработала команда Эндрюса. Корабельная электростанция вырабатывала электроэнергию для парообразования и охлаждения четырех пассажирских лифтов, телефонной системы, «беспроволочного телеграфа» Маркони, сотен обогревателей, восьми электрических грузовых кранов, электрических насосов, двигателей и лебедок.

Интерьеры представляли из себя смешение стилей, призванное создать эффект эклектики, а не противоречивое впечатление. «Вы можете спать в постели, которая отображает фантазии одного правителя, завтракать в интерьерах, характерных для другой династии, обедать под флагом государства, для которого типичен совершенно иной стиль мебели, играть в карты, курить или наслаждаться музыкой в помещениях, отделанных в духе времени трех разных монархов, и наслаждаться чашечкой послеобеденного чая на современной веранде… (а поужинать) в имперском стиле», — написал одобрительно один публицист. В люксах первого класса были кровати, а не спальные места, телефоны и (вместо круглых иллюминаторов) панорамные окна с видом на голубое море подобно окнам замка, расположенного на самой вершине утеса. Печи и радиаторы заменяли камины, в которых ярко пылало пламя от горящего угля. Люксы разнились по своему стилю, здесь были представлены — стиль второй империи, стили Людовика XIV, Людовика XV и Людовика XVI; стиль эпохи Тюдоров; стиль ранних голландцев, стиль Адама; хэпплуайт; регентский стиль; итальянское возрождение; георгианский стиль; старый голландский стиль, колониальный стиль, стиль короля Якова I, английский ампир и стиль королевы Анны.

Парадная лестница высотой в 60 футов предположительно выполнена в стиле «Уильяма и Мэри», однако ей придан французский шарм а-ля Людовик XIV, металлические конструкции украшены бронзовыми цветами и листвой. Наверху лестницы расположен огромный стеклянный купол, изготовленный из стекла и железа, под которым на самой верхней площадке находилась резная панель с часами, по бокам которых расположились бронзовые женские фигурки, олицетворяющие Честь и Славу, венчающие Время. Обеденный салон для пассажиров первого класса — самый большой обеденный салон в истории океанских лайнеров. Он вмещает 532 человека и расположен по всей ширине судна, его ширина — 92 фута, его длина — 114 футов. Салон отделан в стиле короля Якова I, но вместо мрачных дубовых панелей, которые встречаются в огромных английских домах, стены и потолок здесь выкрашены в яркий белый цвет. Дубовая мебель предназначается для того, чтобы подчеркнуть этот стиль, но эффект портят узорчатые плитки линолеума, которыми выложен пол. Другой ресторан, расположенный на палубе В, такой же просторный, его размеры 60 на 45 футов. Интерьер ресторана имитирует стиль Людовика XVI, желто-коричневые панели из дерева грецкого ореха, позолоченная лепнина, позолоченные консоли, длинный обеденный стол, украшенный мраморной фигурой, желто-коричневые шелковые занавески на эркерах с каймой, декорированной цветами и вышитыми ламбрекенами. Покрытый штукатуркой потолок украшен узорами в виде шпалер и гирлянд, аксминстерский ковер дизайна Людовика XVI, стулья, изготовленные из дерева грецкого ореха, обиты гобеленом с изображением решеток из роз, и имеется обязательный помост для оркестра. Гостиная расположена по всей ширине судна. Она также покрыта белыми панелями в стиле Якова I. на которых висят обюссонские ковры. Салон первого класса на Прогулочной палубе А выполнен в стиле Версальского дворца. Салон-читальня — в георгианском стиле 1780-х. Курительный салон, где, безразлично развалившись в креслах, мужчины проводят время в обществе себе подобных, обит панелями красного дерева, предположительно в Георгианском стиле 1720-х. Здесь есть французское кафе с маленькими столиками, небольшими диванами из тростника и плетеными креслами, с решеткой с вьющимися растениями, чтобы создавалось впечатление, что вы находитесь на берегу. Турецкие бани спроектированы в мавританском стиле XVII века и облицованы синим и зеленым кафелем. «Здесь все было чудесно, — заявил один журналист из Филадельфии, — роскошный отель, перемещенный в океан, сверкающий плавающий дворец омара».


Глава пятая
Мореплаватели

«Несомненно, благодать заключается в том, чтобы хоть раз в жизни на какое-то время избавиться от всех друзей и родственников».

Артур Хью Клаф, Любовь в дороге

«Титаник» был величайшим пароходом в мире. Его офицеры назывались мореплавателями, все они обучались выходить в море под парусом. Герберт Питман, Третий корабельный офицер, имел за плечами 16-летний мореходный опыт до того, как был принят в команду «Титаника». В течение четырех лет он ходил под парусом в качестве ученика, а затем три года прослужил на парусных судах, после чего работал на пароходах компании «Блю Энкор Лайн» (Blue Anchor Line), курсировавших до Австралии. Пятый офицер, 28-летний Гарольд Лоу, занимался мореплаванием половину своей жизни, в возрасте 14 лет убежав от своего учителя, у которого получал образование. Он прослужил на семи шхунах и нескольких суднах с прямым парусным вооружением перед тем, как начал работать на западноафриканских пароходах. Уильям Мэрдок, первый офицер «Титаника», закончил школу в возрасте 15 лет и стал младшим матросом на барке, курсирующем между Ливерпулем и тихоокеанским побережьем Америки. Ни гордость, ни сантименты не позволили офицерам компании «Уайт Стар» забыть то, что они обучались искусству мореплавания в дни, когда суда ходили под парусами. В эпоху «Титаника» такие компоненты оснастки, как бык-гордень, вертлюжный штырь, фал, ракс-клоты, леер для паруса и различные виды парусов, включая лавировочный парус, мунсель, бизань, брам-стеньгу, казались очень колоритными. Опасности и тяготы парусных судов были чрезмерными: люди, служившие на них, не были склонны к идеализации или приукрашиванию событий прошлого; больше всего они сожалели, что паруса устарели, и тосковали по добрым старым временам. Стоило их только попросить, и они начинали рассказывать леденящие кровь истории о тайфунах, катастрофах и лишениях, демонстрирующие неустрашимую отвагу, проявленную ими в молодые годы.

Артур Рострон родился в 1869 году, в 1887 году он начал свое обучение на судне с полным парусным вооружением «Седрик Саконский» (Cedric the Saxon), провел 8 лет в Южной Атлантике и 10 лет ходил под парусом. Он с гордостью, а не с отвращением вспоминает о том, как «в течение долгого времени поднимался на мачты, часто во время бушующего ночью шторма, проводил по шесть-восемь часов на фок-рее, пытаясь свернуть парус, парусная ткань была абсолютно мокрой от дождя и морской воды и тяжелой как лист железа, он обдирал все ногти, на ладонях оставались свежие кровоточащие раны; он промокал до нитки, одетая на нем штормовка рвалась в клочья, а резиновые сапоги наполнялись водой». Эти воспоминания навсегда остались в его памяти, — «не прекращающаяся качка и постоянные ураганы… где-то за мысом Горн». Чарльз Герберт Лайтоллер, второй помощник капитана на «Титанике», вспоминает свой первый рейс на пароходе, следовавшем из Нью-Йорка в 1890 году: «Честно говоря, мне не понравилось. Вы хорошо проводите время, наслаждаетесь хорошей едой. Всегда знаете, что будете делать в свободное от вахты время. Да, я терпеть не мог дым и запах, мне не хватало неистовых наполняющихся ветром парусов, звука воды за штормовым портиком вместо монотонного лязга и ударов, доносящихся из машинного отделения. Очень не хватало ощущения чего-то живого под ногами». Однако утешением стал тот факт, что пароходу потребовалось всего две недели, чтобы добраться до Глазго.

Джеймс Биссет, будущий капитан компании «Кунард», вспоминает, как сдавал экзамен на должность первого помощника капитана в 1905 году в возрасте 21 года. До этого он служил учеником-матросом, а впоследствии вторым помощником капитана во время четырех кругосветных путешествий (на барке водоизмещением 1098 тонн и судне с полным парусным вооружением, водоизмещением 1323 тонны, которые перевозили уголь и гуано), но ни разу не отправлялся в плавание на пароходе. «Здравый смысл подсказывал мне, что парусные суда были обречены на вымирание, они не выдерживали конкуренции с пароходами, однако в 1905 году все еще существовали сотни парусных судов, бороздящих морские просторы под британским флагом и еще сотни под американскими, французскими, немецкими, скандинавскими флагами и флагами других государств. Они принадлежали зубрам, старому поколению, и продолжали использоваться, несмотря на увеличивающиеся финансовые трудности, в силу привычки, обретенной вследствие вековых традиций». Офицеры поколения Биссета — он родился в 1883 году — понимали, что служба на пароходах оплачивается выше и условия плавания намного лучше, рейс занимает меньше времени и можно быстрее получить повышение. Однако Биссет чувствовал, что многое потерял, когда в 1905 году перешел на службу с парусного судна на пароход: «Больше не приходится карабкаться наверх с риском сорваться и погибнуть или повредить руки и ноги, когда во время бушующего урагана вы убираете или ставите паруса; больше нет утомительного такелажного дела; вы больше не изнемогаете от жары и зноя во время штиля и не голодаете, потому что из провизии в наличии есть только испорченная свинина и засохшие бисквиты!

Но… нет большего умиротворения и спокойствия, чем те ощущения на борту парусного судна, когда вы дремлете, а корабль движется вперед на всех парусах; нет большей радости, чем наслаждаться восходом солнца в море; ничто не возбуждает больше трепета, чем тот момент, когда вы поднимаете глаза и перед вами предстают грациозные изогнутые паруса. А в оставшуюся часть своей морской карьеры я буду выходить в море в продолговатых стальных коробках с трубами, из которых идет дым, у которых стучат двигатели, вибрируют винты, дребезжат деррик-краны и грохочут лебедки. Я буду разодет в форменный мундир подобно любящему наряжаться щеголю, чтобы пассажиры восторгались мной, и возможно мне посчастливится хоть немного попрактиковаться в морском деле».

Презрение, испытываемое этими суровыми людьми к новым легким условиям морской службы, передано в поэме Киплинга, написанной на рубеже 90-х годов XIX века:

«Чтоб в каютах были мрамор и всякий там клен,
Брюссельский и утрехтский бархат, ванны и общий салон,
Водопроводы в клозетах и слишком легкий каркас».

Но для пассажиров путешествия на пароходах стали более благоприятными и комфортными, чем путешествия на парусных судах. В 1872 году переход из Ливерпуля в Нью-Йорк на парусном судне занимал 44 дня; а на пароходе — менее двух недель. Во время перехода Атлантики на парусных судах умирал один из 184 пассажиров, а на пароходах один из 2195 пассажиров. Особенно уязвимыми были маленькие дети. Тела умерших заворачивали в парусину, к которой прикрепляли мешок с песком, и опускали за борт, а капитан читал отрывок из поминальной молитвы. «Умбрия» (1884; 7718 тонн) стало последним судном компании «Кунард», пересекающим Атлантику, которое в дополнении к двум дымовым трубам было также оснащено парусами. Лайтоллер, важный свидетель истории «Титаника», родился в фабричном городке Чорли в Ланкашире. Его мать умерла через месяц после рождения мальчика. Отец уехал в Новую Зеландию, после того как разорился его бизнес, и оставил Чарльза Герберта него сестер на попечении дяди и тети. Они отправили мальчика учиться в среднюю школу города Чорли, где он не отличался примерной успеваемостью. В школе ему вбивали основы религии, пороли ремнем и лишали карманных денег. Когда он решил, что хочет прекратить эти издевательства и уйти на корабле в море, дядя очень обрадовался, это означало, что с его плеч спадет груз заботы о юноше. В 1888 году, когда Чарльзу не было еще полных 14 лет, он поступил матросом-учеником на стальную четырехмачтовую барку «Примроуз Хилл» (Primrose Hill) водоизмещением 2500 тонн. Он заплатил 40 фунтов стерлингов в качестве залога, подписал договор, в котором обещал держаться подальше от таверн и не разглашать секреты своего хозяина. Таким образом, он оказался привязан к своим работодателям на четыре года, по истечении которых без какого-либо выходного пособия он должен был в совершенстве овладеть морской наукой. Ему выдали бушлат, теплые брюки, два комбинезона, теплое нижнее белье, резиновые сапоги и специальные носки, штормовку с капюшоном, два комплекта формы, в которой можно сходить на берег, нож и соломенный матрас — все это было упаковано в матросский сундучок. Юношу разместили на полупалубе в тесном дурно-пахнущем помещении, где спали матросы, и куда можно было попасть по крутой лестнице с верхней палубы.

Это была суровая жизнь, однако она научила дисциплине, привязанности друг к другу и работоспособности юношей, которые часто ощущали себя брошенными на произвол судьбы, забитыми и ненужными в отчих домах. Бертрам Хейс, офицер, служивший на пароходах компании «Уайт Стар», бороздящих воды Атлантики, вспоминает, чем он питался, когда был юнгой: «Бисквиты, которые мы обычно называли «Ливерпульские сухари», были настолько черствыми, что разбить их можно было только или молотком, или о кость грудины. В них очень быстро заводились жуки после того, как корабль уходил в море. Я не мог заставить себя есть говяжью и свиную солонину и очень завидовал тем, у кого это получалось. Мы называли говядину «соленой кониной«…она была настолько жесткой, что многие моряки вырезали из нее модели кораблей». Однако неприятности не ограничивались одними личинками жуков. Лайтоллер вспоминает свой первый рейс на судне «Примроуз Хилл»: «Становилось все жарче и жарче, в швах палубы начала закипать смола, мы прилипали к ней, и кожа ступней покрывалась волдырями. Произошло еще иое-то. Это кое-что в форме крыс и тараканов стало выползать иэ-под палубы». Лайтоллер и его судовые товарищи убивали крыс деревянными штифтами для закрепления каната или же просто давили, наступая на них босыми ногами. С наступлением ночи, когда все засыпали, крысы грызли ногти на их ногах и мозоли на пятках, а утомленные работой люди даже не просыпались. Тараканы достигали практически двух дюймов в длину, и «у них была такая же привычка объедать наши ступни, — вспоминает Лайтоллер. — Для них у нас хранилась емкость с очень едкой щелочью и небольшая щетка с ручкой длиною два фута, и когда они очень распоясывались, легкий удар щеткой, которую обмакнули в щелочь, усмирял их прыть».

Перед юношей, отправившимся в море, открывались чудеса и представали диковинные красоты. Во времена, когда Биссет ходил под парусом, существовала традиция, в соответствии с которой, когда судно проходило через Саргассово море, молодые моряки собирали морские водоросли и сохраняли их в больших бутылях. Эти бутыли украшались плетением, обмазывались яркими красными и зелеными красками, юноши везли их домой и показывали ждущим их на суше друзьям и родственникам. В них можно было налить морской воды и запечатать, тогда в течение долгих лет они оставались яркими и прозрачными. Биссет вернулся из своего первого морского плавания с самой красивой (по его мнению) бутылью с водорослями, которую когда-либо видел Ливерпуль. Среди других привезенных им диковинок были челюсти акулы, отбеленные солнцем, кисет, сделанный из перепончатой лапы альбатроса (в комплекте с когтями), трость, вырезанная из позвоночника акулы, летучая рыба с распростертыми крыльями, установленная на деревянной подставке, и самая лучшая среди них — корабль в бутылке. Все эти сокровища были надежно спрятаны в выкрашенном яркими красками матросском сундучке, ручками для которого служили кольца из веревок, а под крышкой красовался рисунок четырехмачтового судна, шедшего на всех парусах, подгоняемого попутным ветром. В течение долгого времени Биссет гордился и восхищался своей коллекцией.

Шло время, и молодой матрос успешно завершил курс своего обучения. По мере того как шла морская служба, настал черед держать экзамен на получение удостоверения второго помощника капитана. Для этого ему потребовалось зазубрить правила математики, навигации, мореходной астрономии и судовождения, чтобы соответствовать нагоняющим сон и бесполезным стандартам Министерства торговли. Жизнь на суше казалась молодым людям более опасной и неблагоприятной, чем морское плавание. Лайтоллер вспоминает, как в 1890-х годах осматривал достопримечательности Нью-Йорка, будучи еще молодым матросом. В одном дешевеньком ресторане он наблюдал «стыковой матч» между козлом и стоящим на четвереньках чернокожим. Когда козла выпустили, он ринулся вперед, и двое сошлись лоб в лоб: козел сломал шею, а человека нокаутировали громовые аплодисменты. Лайтоллер испытывал отвращение, когда видел, что в Нью-Йорке в драках используют кастеты. «После свежего дыхания моря, где все открыто, все находится на поверхности, а когда возникают какие-то разногласия — их улаживают на палубе при помощи двух пар кулаков, все эти обманы, изворачивания и ломания костей оставили в моей душе полное отвращение к так называемым «выдающимся событиям» Нью-Йорка». Опасности, таящиеся на суше, возмутили и Артура Рострона: «В каждом порту притаились гарпии и акулы. Дружескими словами и лживыми улыбками они встречают моряков, которые возможно уже долго не видели землю. В карманах у них лежит жалованье, а глаза немного ошеломлены от почти забытого блеска портовой жизни, и они становятся легкой добычей этих эмиссаров сатаны. Моряков заманивают в салоны, и иногда они не выходят оттуда живыми, их всегда грабят, часто избивают, спаивают отвратительным алкоголем и, увы, нередко награждают болезнями».

Бури становились особым переживанием для молодых людей. Когда парусник, попавший в сильную бурю, или из-за недостатка скорости или плохого управления захватывают волны, то говорят о «брочинге». Корабль, попавший в режим брочинга в бушующем море, будет опрокидываться на волнах с разорванными в клочья парусами, его мачты, возможно, будут ударяться о подветренный борт, и создастся угроза затопления судна. Экипаж предпримет все возможные усилия, чтобы разрезать это смертоносное переплетение проволоки, веревок, канатов, парусины, дерева и железа. Биссет описал это таким образом: «Горстка людей с ножами и топорами, замерзшие, уставшие, мокрые, мрачные, смелые и отчаянные, на одну минуту вдруг оказываются по самую шею в ледяной воде, цепляются за разбитые фальшборты, спасая свои жизни, а затем продолжают яростно резать и рубить, когда вода уходит с палубы, и постоянно со страхом следят за ветром, там, где неистовые морские волны из тьмы ужасающе извергают свои вспененные фосфоресцирующие гребни». Многие потрепанные бурей парусники своим видом напоминали судно, описанное в поэме Мейсфилда «Путешественник»:

«Как-будто шествуя в похоронной процессии,
Она, побежденная, направлялась домой, откуда пришла
Обернутая в разорванную в клочья ткань, белая как снег,
Дикая птица, которую несчастья сделали ручной».

Существовала постоянная опасность ночного столкновения с айсбергом. В безлунную ночь айсберги можно было обнаружить только по белой пене у их основания: а при свете луны было легче заметить отблеск так называемого «ледового неба». Лайтоллер вспоминает один случай, произошедший в Южной Атлантике, когда наступила пронизывающая стужа, ветер стих и неожиданно перед экипажем предстало угрожающее, призрачное очертание чудовищной ледяной горы, которая загородила собой ветер. С трудом кораблю удалось пройти мимо угрожающих стен, сотворенных изо льда, — вся команда беспокоилась о том, чтобы судно не налетело на выступающие подводные части айсберга, так как они могли повредить днище, и корабль мог затонуть.

«С первыми лучами утреннего солнца можно было рассмотреть, насколько близко айсберг подступил к кораблю, — рассказывает Лайтлоллер. — Когда совсем рассвело, стало видно, что всего в пятнадцати милях от кормы судна находится непроницаемая ледяная стена, простирающаяся вперед на огромное расстояние». Кораблю потребовалось два дня, чтобы выбраться из этого ледяного плена. «Огромные глыбы льда, похожие на бельведеры, соборы, ущелья, изгибы гор, гигантские овраги и мосты, мосты изо льда создают впечатление того, что их построили искусные инженеры. И кажется, что эти создания являются лучшими работами этих мастеров».

Большую опасность, чем айсберги, представляли суда без команды, дрейфующие по морям: в основном это были оставшиеся без мачт, наполненные водой шхуны Новой Шотландии, перевозившие древесину. Эти корабли было трудно затопить. Корпус шхуны мог оставаться на плаву в течение долгих месяцев, в нем как в склепе покоились тела умерших от голода членов экипажа, потерявших контроль над навигационными приборами или средствами связи с другими кораблями. Такие суда могли с легкостью пробить отверстие в корпусе неосторожного лайнера. Существовала еще одна опасность — инфекционные заболевания. Однажды, когда Лайтоллер в течение двух недель совершал переход на парусном судне в Рио-де-Жанейро, члены экипажа начали один за другим заболевать. «Про одного парня говорили, что он мается от безделья, а он взял и умер. В любом случае, тгак происходит практически всегда на парусных судах. Кажется, что человек отлынивает от работы, а он умирает, и тогда мы говорим: «Господи, он, наверное, плохо себя чувствовал». В этом случае у него была оспа, и, конечно же, на борту не было судового доктора, а единственное лекарство — полчашки касторового масла — было выпито другим пациентом, который по ошибке принял его за воду. Мы просто должны полагаться на свое железное здоровье и ни о чем другом не думать, — пришел к заключению Лайтоллер. — Дважды в шторм, когда помощник капитана не мог покинуть свой пост, я читал поминальные молитвы или какие-то их части, которые мне удавалось найти. Иногда у нас не получалось сбросить тело в воду, тогда это было ужасно».

16 марта 1912 года, всего за месяц до гибели «Титаника», другой лайнер компании «Пи энд Оу» (Р&О) — «Океания», идущий из Лондона в Бомбей, затонул в Ла Манше после столкновения с немецким стальным кораблем. «Океания» оставался на плаву в течение шести часов после столкновения, 241 человек — пассажиры и члены экипажа были спасены. Однако девять человек утонули, после того как перевернулась спущенная на воду спасательная шлюпка — воспоминание об этом, конечно же, способствовало нежеланию многих пассажиров «Титаника» занять места в спасательных шлюпках. Другая шлюпка лайнера протекала настолько, что, несмотря на то, что из нее постоянно вычерпывали воду, она начала постепенно тонуть, однако ее испуганные пассажиры были спасены шлюпкой, пришедшей им на помощь из города Истборн. Многие начали предъявлять претензии к тому, что азиатские моряки устроили панику на борту, и вопрос их надежности был рассмотрен в Парламенте. Spectator (консервативный английский журнал. — Прим. перев.) пришел к выводу, что были предприняты недостаточные меры предосторожности, чтобы «обеспечить надзор» за пассажирами и членами экипажа в условиях кризиса. «Среди членов экипажа, как в случае с компанией «Пи энд Оу», могут находиться азиаты и африканцы, которые могут повести себя недостойным образом. Обычно на судах, принадлежащих компании «Пи энд Оу», матросы-индийцы пользуются доверием, чего нельзя с уверенностью сказать о пожарниках-индусах».

Когда в 1907 году Джеймс Биссет поступил на службу на лайнер «Карония», компании «Кунард», он удивился обилию различных приспособлений на капитанском мостике: кроме руля и компаса, здесь были два машинных телеграфа — левого и правого борта, швартовый телеграф, переговорные трубки, коробки пожарной сигнализации и телефоны. В другой части корабля находился оператор беспроводной системы Маркони, он выстукивал закодированные послания другим кораблям и получателям, находящимся на суше. В дополнение к этому — с 1866 года атлантический телеграфный кабель работал абсолютно надежно. Это увеличило уверенность бизнесменов в том, что существует мост через океан, соединяющий Европу и Америку. Глубоководный кабель превозносится за свои современные технологии в стихотворении Киплинга, посвященном атлантическому телеграфу, однако существует опасность крушения из-за безжизненной, смертоносной силы океана, на дне которого он лежит:

«Крушенья вершатся над нами; прах медленно падает вниз —
Вниз во мрак, во мрак беспредельный, где змеи слепые сплелись;
Где не слышно ни звука, ни эха, в пустынях придонной тьмы.
По равнинам из серой грязи в кожухах протянулись мы.
Здесь, в чреве старого мира — здесь, у Земли прочных пут —
Слова, слова человека, стучат, и скользят, и бегут —
Новости, радость, печали, поздравление или приказ,
Ибо Сила Покой возмутила, не имея ни, ног ни глаз».

После катастрофы «Титаника» общественность посчитала, что лайнеры развивают слишком быструю скорость. Но, несмотря на это, находились люди, оспаривавшие тот факт, что скорость пароходов слишком опасна. Публицист, специализирующийся на материалах о судоходстве, написавший «Путешествующие дворцы», в 1913 году заявил, что бизнесмены яростно конкурируют друг с другом, и для них каждый потерянный час измеряется большими убытками. Он также задался вопросом: «Как может американский турист, у которого отпуск длится всего месяц, дважды пересечь Атлантику и за оставшееся время с удовольствием осмотреть Соединенное Королевство. Ирландию и большую часть Европы, если необходимо экономить часы, минуты и даже секунды?» К примеру, банкир из Питтсбурга Томас Меллон пересекал Атлантику дольше, чем отдыхал в Европе между этими морскими путешествиями. Вечно торопящаяся разведенная американка из рассказа писательницы Эдит Уортон «Другие времена, другие нравы» (1911) нервничала из-за того, что лайнеру «Утопия», на котором она путешествовала, потребовалось восемь дней, чтобы добраться из Шербура в Нью-Йорк. Пароходные компании получали огромные прибыли от торопящихся богатых пассажиров. По словам публициста «спешащие и действующие слишком поспешно богачи заполняли собой самые дорогие каюты, они платили за роскошь, скорость и обстановку, к которой привыкли. Если бы не комфорт, роскошь, вынужденный отдых и восстанавливающий силы эффект морского путешествия… то некоторые американские туристы умерли бы от истощения, а многие коммерсанты, устремившиеся из одной части Атлантики на другую… не выдержали бы такого напряжения».

Эта бездумная спешка стоила дополнительных расходов. Рострой вспоминает свой первый зимний переход через Атлантику на корабле компании «Кунард» «Умбрия» (Umbria): «Мы шли через бушующее море, и я поразился тому, что мы не снизили скорость, несмотря на весь тот вред, который подобная погода причиняла кораблю. Но в те времена скорость была всем для первоклассных лайнеров».

Повреждения, ремонт которых обойдется в тысячи фунтов стерлингов, возникают всего за несколько минут, потому что капитаны не могут потерять и часа. Лайтоллер, поступивший в компанию «Уайт Стар» в 1900 году и проведший 20 лет на службе в Атлантическом океане, также выражал сожаление по поводу бессмысленности сохранения высокой скорости, когда корабль попадает в шторм. Находиться на борту накренившегося во время бури лайнера, у которого торчит из воды винт, намного более неприятно, чем в летящем, практически падающем с верхнего этажа небоскреба лифте; но младшие офицеры не осмеливались высказывать свои возражения. «Снова и снова, — признается Лайтлоллер, — я видел, как на полной скорости корабль вплывает в громадную зеленую водяную стену, на него обрушиваются сокрушительные волны, и кажется, что это выдержать невозможно. Затем следует удар, и, вцепившись что есть силы в опору, люди ожидают крушения. Достаточно часто стальные мостики, подпорки, перила практически вдавливаются в палубу». По мере того как лайнеры становились более скоростными и увеличивались в своих размерах, компании начали предписывать своим капитанам сбрасывать скорость, когда это необходимо, но последние редко следовали подобным рекомендациям.

Однако самая большая опасность таилась не в бушующих морских волнах. Хуже было самоуверенное поведение пассажиров и невообразимое самодовольство чиновников Министерства торговли. Матросы и офицеры, начинавшие свою морскую службу на незащищенных парусных судах, которых из стороны в сторону бросали ветра, которые медленно передвигались по водной глади, как тому предписано законами природы, чувствовали себя неуязвимыми на этих огромных, стальных лайнерах, настолько быстро бороздящих океанские просторы, что их прозвали гончими Атлантики. «Когда мы собираемся в путешествие в Индию, Америку, Африку или Австралию, нам в голову не приходит мысль о возможном кораблекрушении, — писали в журнале Spectator после того, как корабль «Океания» пошел ко дну. — Определенно было бы лучше, если бы люди задумывались о том, что крушение может произойти, и было бы очень хорошо обучить пассажиров и всю команду корабля действиям в подобной ситуации, а также поставить их в известность о наказаниях, к которым прибегнут власти, если кто-то из них будет замечен в неправомерных действиях, продиктованных паникой либо эгоизмом».

К 1912 году большинство моряков уже охладели к радостям путешествия под парусом, и морские поездки также стали таить в себе меньше опасности. Тем не менее, на пароходах, пересекающих Атлантику, продолжали оставаться впередсмотрящие, бдительно наблюдавшие за возможным появлением айсбергов, кораблей-призраков, шхун или опасных маленьких лодочек рыбаков с Ньюфаундленда. Для впередсмотрящих глубокой ночью огромный Атлантический лайнер казался слишком большим, жутким и пустынным: они чувствовали свое одиночество под звук работающих двигателей, дующего с берега ветра и стук проливного дождя.


Глава шестая
Американские миллионеры

«В отношении того, что называется снобизмом, существует почти столько же нечестности, сколько и в отношении секса. Награждая глубокую и вселенскую страсть нелепым именем, Теккерей предоставил англичанам еще один способ отказать себе в чувствах, которые движут человечеством. Снобизм есть утверждение волеизъявления в общественных отношениях, как вожделение в сексе. Это желание того, что разделяет людей, и неспособность ценить то, что их объединяет. Теккерей называл снобизмом тему Макбет, раздор, который Христос пытался разрешить Нагорной проповедью, все то, что движет карьерами диктаторов и миллионеров».

Хью Кингсмилл, Д. X. Лоуренс

Сын немецкого мясника зимой покупает билет на пароход, идущий из Англии в Балтимор. Корабль движется по южному маршруту во избежание встречи с массами плавучего льда, но зима 1783–1784 годов настолько суровая, что он проводит в море четыре месяца, так как оказывается пойманным в ловушку замерзшей воды Чесапикского залива. В конце концов, в марте, когда корабль все еще неподвижно заперт во льдах, мальчик покидает его и по льду добирается до американского берега.

В руках у него коробка с флейтами, которые он намеревается продать в Нью-Йорке. Год спустя он опять пересекает Атлантику. На этот раз он везет с собой намного больше — пианино, спинеты, гитары, скрипки, флейты, кларнеты и партитуры. Все это он продает по очень хорошей цене. Вскоре молодой человек понимает, что может сколотить целое состояние, покупая мех у индейских охотников и продавая его в Европе. Каждое лето он уезжает из Нью-Йорка, и сквозь болота и леса в своем фургоне устремляется на север, в долину Гудзон, к берегам озера Шамплейн. На каждой остановке он торгуется и покупает шкуры, затем отряхивает и складывает в кучи эти дурно пахнущие покупки, тащит их в свой фургон, припаркованный за несколько миль. В 1800 году он организует отправку меха, тканей, кошениля и женьшеня в Гуанчжоу. Год спустя его корабль возвращается, везя на своем борту партию китайского шелка, атлас, нанковые брюки, тафту, чай сушонг, веера, фарфор, мускатный орех и другие редкие товары. Он основывает «Американскую меховую компанию» (American Fur Company), покупает участки земли неподалеку от Бауэри Лейн (улица в Нью-Йорке. — Прим. перев.), обрастает недвижимостью на Манхэттене, пока не становится самым крупным землевладельцем Нью-Йорка. Задолго до своей смерти в 1848 году он становится самым богатым человеком Америки, стоимость состояния которого равняется 40 000 000 долларов. Его зовут Джон Джекоб Астор.

За год до смерти Астора 20-летний уличный торговец покинул еврейское гетто в Ленгнау в Швейцарии. В течение нескольких поколений его семья подвергалась унижениям и притеснениям, но точкой кипения стал запрет швейцарских властей на брак ег о овдовевшего отца портного и еврейской вдовы. Власти обосновали свое решение тем, что они слишком бедны. Пара с 12 общими детьми села на рейнский теплоход, следующий в Гамбург, где они приобрели билеты на корабль до Филадельфии. Пересечение Атлантики заняло два месяца, в стесненных условиях они поддерживали свои силы лишь сухим печеньем, вяленой рыбой, небольшим количеством вина и воды. Во время путешествия наш герой влюбляется во взрослую дочь своей будущей мачехи, впоследствии женится на ней, и у них рождается семеро детей. Он занимается торговлей в угольных городках Пенсильвании. Он продает шнурки, кружева, ленты, булавки, иголки, специи, средства для полировки плит и мебели женам шахтеров и фермерам-голландцам Пенсильвании. Он разрабатывает специальное средство для полировки печи, которое не красит руки в черный цвет, его делает дома отец в машине для производства колбасы. Он начинает продавать кофейную эссенцию, открывает свой продуктовый магазин, зарабатывает деньги на поставках во время Гражданской войны в Америке, продвигает товары таким образом, чтобы увеличить свою прибыль. Он процветает в качестве торговца кружевом и вышивкой, когда ему советуют купить акции Железной дороги «Ганнибала и Сент-Джозефа» (Hannibal & St Joseph Railway), грузового пути, обслуживающего Канзас Сити. Вскоре финансист Джей Гулд, который хочет включить линию железной дороги «Ганнибала» в свою систему «Миссури Пасифик» (Missouri Pacific), заявляет о своем желании купить 2000 акций. Бывший уличный торговец придерживает их продажу, пока не понимает, что за свои акции он может выручить 300 000 долларов. В 1879 году он выдает небольшую ссуду, чтобы помочь работе двух шахт в Лидвилл, штат Колорадо, бурно развивающемся городе Скалистых гор. Когда на шахтах начинается наводнение, он берет на себя управление, его мастера находят самое большое месторождение серебра из всех, которые когда-либо были найдены в шахтах Лидвилла. Лидвилл становится частью мечты американского Запада о легких деньгах. Вскоре его шахты вырабатывают серебро и свинец на сумму 750 000 в год и стоят 14 миллионов долларов. Он сам строит металлургический завод. В течение нескольких лет он и его сыновья становятся медными королями Америки, а впоследствии и всего мира. Его имя Мейер Гуггенхайм.

Это две американские истории: истории об эмигрантах, оставивших позади тяжелые, полные лишений и страданий жизни и добившихся процветания благодаря возможностям американского предпринимательства. Эти люди также часть истории «Титаника», поскольку Астор и Гуггенхайм погибли, когда корабль пошел ко дну. Фамилия Астор имела еще одно дополнительное значение, именно эту фамилию люди имели в виду, когда произносили слово «Америка». К моменту рождения «Полковника Джека» в 1864 году семья Асторов на протяжении трех поколений была американской легендой: их неясное происхождение, неистовые предпринимательские способности, неустанное накопление капитала стали составными частями в создании понятия «американский путь». Таким же образом историк семьи Гуггенхайм никогда не сомневался в смысле жизни своих героев — изумительная способность к зарабатыванию денег, гордость, передающаяся из поколения в поколение, и триумф, последовавший за столетиями унижений. «Однажды в Америке Гуггенхаймы подобно тысячам других европейских иммигрантов, принадлежащих к угнетенным классам, отомстят правящему классу своей родины», — написал историк в своем произведении «Гуггенхаймы: американская эпическая поэма». «Они покажут немецким ландфогтам (управителям. — Прим. перев.), Парламенту Швейцарской конфедерации, чванливым, поучающим христианам долины Сурб, что это были за люди, которым они не позволили создать семьи, владеть землей, лишили свободного выбора профессии, не дали возможности накапливать капитал… Они будут жить в замечательных местах и значительно лучших, чем их немецкие деревушки. Им будет принадлежать собственность, превышающая по территории всю долину Сурб. Им не придется молить о пощаде Парламент. Они сами станут членами Сената конфедерации своей новой страны. Они будут не только добывать и обрабатывать металл, из которого производятся деньги, они будут владеть и управлять крупнейшими и богатейшими серебряными, золотыми и медными шахтами мира. И по мере того, как они будут добиваться успеха в этой новой принявшей их стране, их богатства, почести и блеск станут настолько великими, что на этом фоне христиане Ленгнау будут выглядеть подобно нищим».

Асторы и Гуггенхаймы разнились по происхождению, национальности, религии, темпераменту и личной истории, но все они обладали неким общим убеждением — они верили в свое превосходство и в то, что другие должны чувствовать себя униженными. Многие американцы тешили себя иллюзией, что их общество не поделено на классы, что возможности открыты для всех, что равенство является основой их гражданства. Тем не менее, Соединенные Штаты представляли собой общество, большей частью основанное на конкуренции — равенства не было ни в начале, ни в конце гонки, и победители раньше, так же как и сейчас, должны были довести до сведения проигравших, что они проиграли. Грациозные, украшенные венками, безупречные чемпионы с превосходством взирали сверху вниз с трибуны победителей на покалеченных, перепачканных и обессиленных конкурентов, пришедших к финишу вторыми. Хотя определенная доля снобизма буйным цветом расцветала в Соединенных Штатах, все же здесь было меньше зависти, чем в Европе. Возможно, это объясняется тем, что американские миллионеры обладали сверхбогатством. Голодный нищий, который смотрит в щелочку на роскошный пир, чувствует скорее удивление, чем ненависть. Зависть возникает тогда, когда у людей появляется возможность сравнивать себя с другими, но, как заметил Гельмут Шек, «невыносимое и поразительное неравенство, особенно когда в нем есть элемент недостижимости, вызывает намного меньше зависти, чем какое-либо минимальное неравенство, заставляющее завистников думать: «Я бы мог быть на его месте».

Во Франции якобинская республика, коронация Наполеона Бонапарта, реставрация Бурбонов, революционные конвульсии, установившие правление граждан, Вторая республика, Вторая империя — все эти бесчинства возвысили одни семьи и низвергли другие. Романы Бальзака и Золя показывают классовое брожение Франции XIX века. Были созданы новые термины — выскочка, нувориш, парвеню для характеристики различных наглых, нанористых, раздражительных людей и их недавно обретенного богатства. В Соединенных Штатах дела обстояли по-другому, нация была основана всего лишь в 1776 году, и, даже спустя сто лет, ее штаты находились еще в зачаточном состоянии. Там, как написал Джозеф Эпштейн, «практически все богачи должны быть нуворишами, все являются выскочками, и каждый считает себя парвеню. В первые десятилетия своего существования, практически все Соединенные Штаты были вовлечены в одно огромное восхождение по социальной лестнице». Снобизм в Америке подразумевал придумывание, насаждение, почитание, радость от различий, разделяющих людей.

Чувство превосходства семьи Гуггенхайм по отношению к другим людям прославлялось преданным семейным летописцем, но именно жена Астора довела до совершенства, укрепила и претворила в жизнь снобизм в Нью-Йорке XIX века. Классовое сознание, классовая дискриминация, классовое соперничество занимают немаловажное положение в истории «Титаника».

Внук Джона Джекоба Астора I Уильям Астор был отцом четырех девочек, перед тем как в 1864 году у него родился сын — Джон Джекоб Астор IV, «Полковник Джек» с «Титаника». После того как у них, наконец, появился наследник, он и его жена Кэролайн какое-то время жили раздельно. Он отправился греться под теплым солнцем Флориды, а она мужественно осталась в Нью-Йорке. Когда в 1861 году разразилась американская Гражданская война, в Соединенных Штатах предположительно было три миллионера; но после 1865 года эта цифра увеличилась, и к концу столетия их было уже около 4000. Новые светские лидеры Нью-Йорка были богаче и самонадеяннее, чем их коллеги в районе Бостона Бэк Бэй или же в престижном районе Риттенхаус в Филадельфии. Раздраженная тем, насколько разнородны богатые люди, Кэролайн Астор определила, что самые богатые люди нью-йоркского общества должны быть защищены от хвастливых денежных мешков, коррумпированных дельцов и бесстыдных обывателей, которые теперь вездесущи. В 1879 году Генри Джеймс охарактеризовал свою родину следующим образом: «Соединенные Штаты это страна без правителя, без суда, без дворянства, без армии, церкви или духовенства, без дипломатической службы, без живописных сельских пейзажей, дворцов, замков или загородных имений, без руин, литературы, романов, без Оксфорда или Кембриджа, соборов или заросших плющом церквей, без сельских домиков, обнесенных забором, и деревенских таверн, без политического общества, сельских джентльменов, без спорта и охоты на лис». Но в Соединенных Штатах были Позолоченный век и Кэролайн Астор. «Золото — повсюду, — вспоминает эту эпоху дочь одного банкира. — Оно украшало дома людей, ставших миллионерами за ночь, которые как можно скорее пытались забыть, что когда-то были бедными и беззвестными. Они культивировали свое баснословное богатство настолько сильно, что сами часто были в замешательстве от собственного великолепия». Кэролайн Астор была полна решимости поставить каждую выскочку, каждого богача Позолоченного века на место. Покинутая мужем, в это время развлекавшимся на своей яхте с многочисленными актрисами, она диктовала свою социальную волю, подобно царице, поддерживаемой божественным правом королей и полками кирасиров с обнаженными мечами. Она выделила из населения Нью-Йорка категорию людей, получивших название «Четыре сотни», это были члены семей, вхожие в ее дом, и тем самым освободила оставшийся миллион жителей города от любых притязаний на то, чтобы быть причисленными к приличному обществу (население Нью-Йорка к тому моменту составляло 1,5 миллиона человек в 1890 году, и 3,4 миллиона — к 1900-му). Миссис Астор назначила Уорда Макалистера на должность управляющего ее протоколом. Макалистер — медлительный денди, заработавший деньги в качестве адвоката во время золотой лихорадки в Калифорнии, научившийся подражать манерам европейской аристократии во время поездок на курорты. Он характеризовал себя как организатора импровизированных пикников в Ньюпорте. Одна дама, входящая в «Четыре сотни», описала его следующим образом: «Он читал книги по геральдике и рангам, изучал традиции каждого европейского двора. Он получал удовольствие от форм и церемоний, его культ снобизма был настолько пылким, настолько искренним, что от него веяло благородством, он стал практически религией. Ни один благочестивый священник, наверное, никогда не посещал свою паству с большим благоговением и преданностью своему делу, чем это делал Макалистер, когда по вечерам в понедельник объезжал свои ложи в театрах. Он со всей серьезностью выслушивал планы предстоящих вечеринок, давал советы, кого следует пригласить, а тем временем его внимательный взгляд падал на соседние ложи и замечал вновь приехавших, их собеседников, а также то, на чем именно они приехали». Макалистер оставался визирем миссис Астор до того самого момента, пока не опубликовал смешной, несерьезный томик своих воспоминаний, что привело к его немедленной и безжалостной отставке.

Кульминационной точкой гостеприимства миссис Астор стал январский бал, который она давала в своем особняке. Отсюда, кстати, и появилось само название «Четыре сотни». Поскольку ее бальный зал мог вместить четыреста человек, и она, и Макалистер посчитали, что только четыреста человек достойны приглашения на бал. Гости определялись в силу своего происхождения и единообразия манер: для них любое нарушение традиции являлось оскорблением, любые попытки проявить оригинальность казались бесцеремонностью; они предпочитали, чтобы способ их мышления и вкус определялись коллективным мнением касты, к которой они принадлежали. Их личные законы морали были основаны на напыщенных, жестких правилах, заменявших любовь и доброту. Кэролайн Астор восседала на красном бархатном диване, установленном на возвышении, и оглядывала бальный зал. На диване были разложены карточки с именами полудюжины дам, обладавших привилегией сидеть подле нее. Бальный зал освещался массивными канделябрами, тянулся длинный ряд стульев, перевязанных лентами, и играл оркестр на галерее, музыканты были в синих ливреях. У Кэролайн Астор появились пафосные подражатели в других американских городах. Жена одного фабриканта-миллионера Луиз Хилл, сказала, что в Денвере только 68 человек достойны чести быть принятыми у нее дома, а впоследствии она попыталась сделать свой список еще более эксклюзивным, сократив его до «священной цифры 36». Когда один журналист написал, что эти «Четыре сотни» «полностью удовлетворяли свои прихоти, не задумываясь о расходах», один из представителей этой компании ответил, что они «полностью отдаются расходам, не задумываясь об удовольствиях». В своей эксклюзивности, декорациях, чувстве собственного достоинства и фальши Нью-Йорк миссис Астор представлял из себя источник вдохновения для жизни пассажиров первого класса «Титаника».

Возможно ли было, что группа «Четыре сотни» Кэролайн Астор каким-либо образом сдерживала конкуренцию нью-йоркского общества или же наоборот прививало ему несокрушимые стандарты? Кажется маловероятным. «Нью-Йорк — это не то место, — написал в 1874 году лорд Дафферин, когда только появилась группа «Четыре сотни», — куда я бы хотел вернуться. По отдельности люди здесь достаточно приятные, удивительно добрые и воспитанные, но их ревность по отношению друг к другу и взаимные оскорбления невероятны. Каждая американская леди кажется стыдится своей лучшей подруги». В 1906 году, незадолго до смерти Кэролайн Астор, Роджер Фрай описал нью-йоркское общество таким образом, что стало понятно: за 30 лет мало что изменилось к лучшему. «Интриги и ревность превращают общество в хаос. Более того, кажется, что все очень нервно относятся к мнению общественности, и кажется, что храбростью обладают лишь немногие. Беда в том, что ни у кого нет какого-либо реального стандарта. Они так же доверчивы, как и подозрительны, нуждаются в интеллектуальном балласте, чтобы мода и проходящие эмоции не уносили их».

Джозеф Эпштейн заметил, что в Библии у Данте и Шекспира нет снобов. Триста, четыреста лет назад люди могли упасть в обморок при виде титулованной особы, но снобизм — демонстрация собственного превосходства и умаление достоинств других; или же холодная, высокомерная пропаганда превосходства одной касты — впервые появился, когда начала распространяться демократия. До этого момента существовало единое мнение общества, разделенного в соответствии с рангами и привилегиями, и ожидание, что практически каждый будет вечно занимать отведенное ему судьбой место. Снобизм процветает в обществах, где люди с помощью средства для чистки плит могут превратиться из уличного торговца или поставщика флейт в самого богатого человека страны. «Сноб, — пишет Эпштейн, — боится запятнать себя отношениями с теми, кого считает ниже себя. Сноб требует уважения к себе намного большего, чем этого заслуживает».

Кэролайн Астор тоже хотела больше уважения, чем она заслуживала. Ее социальный деспотизм основывался на ее известности и превращал всех, кто в чем-либо уступал ей, в обожающих ее почитателей. Все новости фильтровались, из них исключалась вся ненужная информация, и только после этого они передавались репортерам, пишущим о светской жизни. В своем особняке в Ньюпорте Макалистер общался с журналистами каждое утро с девяти до десяти часов. Он упивался своей известностью, постоянно произносил какие-то хитроумные цитаты и казался надежным источником информации обо всех людях, кто разорился или наоборот возвысился. Миллионерам были нужны секретари по протокольным вопросам, чтобы быть уверенными в том, что освещение событий их жизни, приездов и отъездов выглядит соответствующим образом. 8 мая 1900 года постоянная колонка «Что происходит в обществе» в «Нью-Йорк Таймс» опубликовала следующий утешительный комментарий: «В настоящее время сложно определить местонахождение людей; они приезжают и уезжают, на несколько дней задерживаются в городе и порхают с одной вечеринки на другую. Слуг отсылают из городского дома в сельское имение, чтобы подготовить его к лету, и время от времени выезжают на пикники. Планы меняются настолько быстро, что в настоящий момент невозможно сказать, что будет происходить с наступлением лета… Полковник Джон Джекоб Астор сегодня распорядился заказать ему каюту для путешествия в Европу… Мистер Уильям К. Вандербильт, который сейчас находится в Париже, скоро вернется обратно в Америку… Из Нью-Йорка завтра многие отправляются в Ливерпуль, среди них мистер и миссис Генри Фиппс, миссис Перри Тиффани, герцог Ньюкаслский, миссис Кардес».

Благородные ученые мужи самоотверженно защищали это выставленное напоказ богатство. «Какая разница, что некоторые миллионеры ленивы, глупы или заурядны, и что их идеи иногда бесполезны, а планы гротескны? — задался вопросом профессор Йельского университета. — Миллионеры являются продуктом естественного отбора, который распространяется на всех людей и выделяет тех, кто может соответствовать требованиям к выполнению определенной работы… Они живут в роскоши, но эта сделка благоприятна для нашего общества». Тем не менее, общее отношение американцев к своим миллионерам сводилось к зависти, сильному желанию иметь то же самое, что имеют они, презрению и отторжению. «Родившись в Вирджинии, я не могу признать, что Вандербильты или Асторы вообще когда-то появились на свет, — сказала своим гостям Нэнси Лэнгхорн Шоу во время одного званного ужина в Бостоне. Это произошло незадолго до ее свадьбы с Астором в 1906 году. — Но эти люди настаивают на том, что это так, я признаю, что Асторы прекратили сдирать кожи со скунсов за несколько лет до того, как Вандербильты начали брать деньги за свои паромные перевозки». На роскошном ужине, который в 1910 году давала семья Фрик для президента Тафта и высшего света бостонского общества, советник Белого дома Арчи Батт спросил, является ли Аделаида Фрик «дамой знатного происхождения». «Да, — ответили ему, — она настолько знатного происхождения, насколько это возможно для тех, кто рожден в Питтсбурге». Эта дискриминация являлась частью тщательно поделенного мира, описанного в книге «Руководство по этикету» Эмили Пост, увидевшей свет в 1922 году. Социальные стереотипы имели говорящие фамилии — семья Вордлис, семья Гилдингсов, Олднэймсы, Эминентсы, Снобшифты, Джим Смартлингтон, миссис Топлофти, мистер и миссис Спендизи Вестерн, миссис Вансвэр, семья Апстарт.

В республике, где принято выражаться прямо и открыто, заигрывание «Четырех сотен» с публикой было опасным. «Человек характеризует свою эпоху, но сделает это несовершенно, — заявил Генри Джеймс, — если не затронет тему… вторжения, дерзости и бесстыдства газет и журналистов, разрушающих публичную жизнь, стирания границ между личным и общественным. Это высшее проявление значения слова «фамильярность», забвение хороших манер как одного из побочных эффектов мировой демократии». Кланы Асторов, Морганов и Вандербильтов, а в Великобритании — люди типа лорда Пиррие жили по крайней мере под проливным дождем газетных статей. Их секретари по протокольным вопросам — подобно Мисс Бриск, работающей у Миссис Гилдинг, — кидали прессе удобоваримые куски информации. Эрик Хомбергер утверждает в своем произведении «Нью-Йорк миссис Астор», что «в 1880-е годы «светская хроника» изобрела «светское общество», и непростые отношения — Фаустовская сделка — между высшим классом Нью-Йорка и его журналистами резко изменили жизнь высшего света — люди смирились с мыслью, что аристократия «привлекает к себе внимание», и ей приходится существовать при полном блеске публичности, обеспечиваемым ей прессой». В 1888 году Генри Джеймс опубликовал роман под названием «Ревербератор». Он был назван в честь газеты, освещающей светские новости, которые предоставляют ей секретари по протокольным вопросам миллионеров. «На завтрак к каждому столу жителя Соединенных Штатов подают сплетни — американцам это нравится, и американцы получат это, — заявляет суетливый молодой журналист газеты «Ревербератор». — Я выискиваю различные секреты, хронику частной жизни… Люди хотят читать то, о чем не говорят, и я расскажу им об этом. Мне есть чем с вами поделиться! Такого больше не существует, наивно думать о том, что можно спрятаться за понятием «частная жизнь» и полагать, что там вы можете оставаться в покое и безопасности. Этого не произойдет — нельзя скрыться от прессы. Сейчас я собираюсь создать крупнейшую в истории лампу и светить ею повсюду. Тогда мы посмотрим на тех, кто попытается что-то от нас скрыть!» Конфиденциальность была большой роскошью, но не существовало уверенности в том, что ее можно купить. Всегда присутствовал мучительный страх, что о чьих-то отношениях расскажут в «пикантной газетной статье». Когда в 1908 году наследник железнодорожной империи Говард Гуяд решил развестись с женой, которая завела любовника, некоего Коуди из «Баффало Билл», газеты разразились следующими заголовками — «ОТВРАТИТЕЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ В СЕМЬЯХ БОГАТЫХ: ЗА ОДИН ДЕНЬ МЫ НАХОДИМ СТОЛЬКО СКЕЛЕТОВ В ШКАФУ», статья начиналась следующим образом: «Общественность, так долго ждущая, когда же наконец можно будет перетряхнуть грязное белье семьи Говарда Гулда, вскоре будет вознаграждена за свое терпение». Откровения были настолько громкими, что повлияли на шведов Небраски и чешских фермеров в книге Уилла Катера «О, пионеры!» (1913 г.). Журналисты рассыпаются в похвалах, когда их все устраивает, но их болезненная лесть практически за одну ночь может превратиться в злобную травлю. Нечто подобное было продемонстрировано в 1880 году, когда племянник Кэролайн Астор Уильям Вальдорф Астор баллотировался в качестве кандидата от республиканцев от одного из избирательных округов Нью-Йорка, в котором находилось много принадлежащих ему многоквартирных домов. Уважительное к нему отношение этих жильцов вкупе с щедрыми расходами на праздничные факельные шествия должны были способствовать легкой победе. Но он потерпел тяжелое поражение в двух избирательных кампаниях, потому что желтая пресса Нью-Йорка очернила его, представив как человека, заигрывающего с политиками. Он обвинял в своем поражении американскую прессу, вылившую на него поток оскорблений и сделавшую из него карикатуру.

В течение столетия члены семьи Астор были заядлыми путешественниками через Атлантику, невзирая на штормы, морскую болезнь и дурные запахи, потому что на обоих континентах у них было много разных дел. После травли, организованной на него Прессой, У. В. Астор покинул Америку. В Риме он наслаждался роскошным комфортом «Гранд Отеля»; в Париже останавливался в «Ритц», а в Лондоне в отеле «Савой»… Стиль и удобства этих отелей разительно контрастировали с другими отелями, расположенными в американских городах, где в кучу был навален багаж, стояли плевательницы, околачивались различные бездельники, работали грубые швейцары, а нечесаные люди сидели за столами, заваленными рекламными проспектами, и писали письма. Астор предпочитал отели «Гранд», «Ритц» и «Савой» с их спокойным благоразумием, приправленным гарантированной роскошью, и решил построить отели подобного высочайшего уровня в Нью-Йорке. В 1892 году он разрушил особняк своего отца, располагавшийся на углу Пятой авеню и 33-й улицы, и год спустя открыл на этом месте 13-этажный отель «Вальдорф». Участок, на котором появился отель, примыкал к дому, принадлежащему его надменной тетушке Кэролайн Астор; и тот факт, что демонтаж старого здания, строительство нового и вся отельная суета были для нее неприятны, добавил пикантности этому проекту. Вскоре она переехала, а старый дом разрушили до основания, и на этом месте ее сын Джон Джекоб IV построил отель «Астория» — на четыре этажа выше, чем отель «Вальдорф». В 1897 году эти два предприятия объединились. «Вальдорф-Астория», с количеством номеров, равным 1500, стал своеобразным «Титаником» среди отелей.

Следующий Джек Астор построил отель «Сент-Регис» на углу Пятой Авеню и 55-й улицы. Новый отель «Сент-Регис», гордость Джека Астора, открылся в 1904 году и стоил 5,5 миллиона долларов. Он стал первым отелем, где были установлены кондиционеры, телефоны в каждом номере и почтовые желоба. На верхнем этаже располагались бальный зал, столовая, где за столом могли разместиться 150 гостей, и различные атрибуты роскоши. «Сент-Регис» установил стандарты, к которым стремилась компания «Уайт Стар» при проектировании кают первого класса на «Титанике». А следующий отель Джека Астора «Никербокер», обещавший комфорт Пятой Авеню по ценам Бродвея, повлиял на уровень удобств пассажиров второго класса компании «Уайт Стар».

«Вальдорф-Астория» и «Сент-Регис» походили на витрины, в которых были выставлены мрамор, бархат, позолота и люди. Они взлетали к нью-йоркским небоскребам и простирались по всей ширине его кварталов[3]. В номерах были десятки тысяч окон, вечером в них загорались электрические лампочки, — они озаряли Нью-Йорк ярким светом, подобным тому, который видели пассажиры «Титаника», когда их спасательные шлюпки удалялись от тонущего норабля. Эти два отеля обеспечивали все потребности для жителей Нью-Йорка, стремившихся к известности и не желавших скрывать подробности своей частной жизни. Хозяйки организовывали ужины в закрытых ресторанных залах, но их вечеринки все равно были на виду, они дразнили своим великолепием пожирающих их тазами прохожих. О них писали в светской хронике «Нью-Йорк Таймс» и в менее известных газетах. Они не были абсолютно секретными. Жизнь пассажиров первого класса «Титаника» была микрокосмом Нью-Йорка, который создала Кэролайн Астор и который отели семьи Астор превратили в богатый, роскошный спектакль. Их жители боялись одиночества, они с головой уходили в вечеринки, любили шум и кипучую деятельность. Роскошные отели Нью-Йорка не были тихими и спокойными. Свое первое впечатление от посещения города вспоминает хозяйка английской гостиницы Леди Десбороу: «Мы оказались просто в гигантском отеле, он похож на огромный город — вокруг все бегают, шумят, кричат, куда-то торопятся, поднимаются и спускаются на лифте, что-то орут в телефонные трубки. Голова начинает болеть, когда вы смотрите на все это!!!»

В 1911 году, спустя три года после смерти Кэролайн Астор, приятельница Леди Десбороу Эдит Уортон сухо констатировала, что «потребуется огромное количество заседаний арбитражной комиссии, чтобы определить границы общества в настоящее время». В течение предшествующих 15 лет американский капитализм и общество богатых американцев претерпели изменения.

1896 год стал годом, когда начался инфляционный цикл западных промышленных экономик, исчерпавший себя в мировой рецессии 1913 года. Валовый национальный продукт в США вырос вдвое в период 1896–1913 годов по сравнению с предшествующими или последующими периодами. Транспортный и строительный секторы имели средний ежегодный прирост, превышающий 10 %. В 1898 году Соединенные Штаты приняли участие в первой зарубежной войне — против Испании — и получили свои первые колонии — Филиппины, Гуам и Пуэрто-Рико, а также некоторые привилегии в отношении Кубы. После завершения войны 1898 года Соединенные Штаты проложили себе путь к тому, чтобы стать страной с самой мощной экономикой. Этот рывок поразил политиков и испугал капиталистов богатейших стран Европы: отсюда растут корни оборонительной позиции, которую заняли некоторые члены английского кабинета министров, когда Пьерпонт Морган купил компанию «Уайт Стар». Волна приобретений, слияний и консолидаций завершилась в 1901 году с созданием Стальной корпорации Соединенных Штатов (United States Steel Corporation) и железнодорожного траста «Компания Нозерн Секьюритес» (Northern Securities Company). На свет появилась корпоративная Америка, она стимулировала появление фабрик массового производства, испортила городские пейзажи, установила управленческие иерархии, маркетинговые системы и политическую культуру.

Асторы, с их социальной исключительностью, газетной известностью, сибаристическими отелями и вековой привычкой трансатлантических путешествий стали источником нового мироощущения и традиции использования достижений современной цивилизации. У них не было какого-либо четкого плана действий в этом корпоративном взлете, разразившемся над Соединенными Штатами после 1896 года, и чей относительный упадок начался в Европе. Эту роль взяли на себя семьи, подобные Гуггенхаймам.

Бенджамин Гуггенхайм одним из последних купил билет на «Титаник». Изначально он забронировал себе каюту на «Луизитании», но затем изменил свое решение в пользу «Титаника». После того как на копях его отца в Лидвилле, штат Колорадо, нашли серебро в 1880-х годах, Бена отправили в Лидвилл в качестве агента отца, в то время как его братья занимались производством кружев и вышивки. Лидвилл, «Величайшие копи мира», как назвал их один журналист, был расположен высоко на склоне Хребта Москито, известного своими морозными зимами и невообразимо грязными веснами. Бен Гуггенхайм сидел в небольшой хижине, рядом с копями, на поясе у него висел револьвер, он проверял бухгалтерские книги и выплачивал зарплату сотням шахтеров. Эта жизнь соответствовала его грубоватому, несдержанному, норовистому характеру. По вечерам он танцевал в «Тайгер Эллей» со шлюхами, которым платил 50 центов за танец, играл в карты с шахтерами и водителями в «Крейзи Джиме» или же пил кукурузный виски в салуне. В 1880 году Гуггенхаймы открыли медный завод в Пуэбло, штат Колорадо, чтобы уменьшить расходы на переработку руды. Это строительство обошлось в 500 000 долларов. Бен заведовал процессом плавки и возглавил семейный плавильный цех в городе Перт Амбой, после того как он открылся в Нью-Джерси в 1894 году. Когда он жил в Перт Амбой, молодой человек женился на Флоретт Селигман, девушке из респектабельной семьи нью-йоркских евреев, которые пренебрежительно называли карьеристов из Филадельфии «недобрый глаз» (на англ. яз. созвучно с первым слогом фамилии Бенджамина. — Прим. перев.). Бен вышел из семейного бизнеса в 1901 году под предлогом того, что не доверяет стратегии своего старшего брата, пытающегося отобрать у Уильяма Рокфеллера контроль над компанией «Американ смелтинг энд рифайнинг компани» (American Smelting & Refining Company). Правда же заключалась в том, что Бен не мог найти общий язык с серьезным, сосредоточенным на своих мыслях Дэном, а также с братьями, считавшими его бездельником. Всякий раз, когда он пытался избежать неприятных ситуаций, его братьям доставляло удовольствие провоцировать конфликтные ситуации, в которых они могли доказать свое превосходство.

Когда Гуггенхаймы заполучили контроль над трастом Рокфеллера, это произошло без участия Бена.

После того как он удалился от дел семьи, Бенджамин Гуггенхайм обосновался с женой и тремя дочерьми в высоком, просторном доме на углу Пятой Авеню. «Пустяк превращен в нечто грандиозное — это типично для Гуггенхаймов», — отозвался историк семьи об этом хозяйстве. Мраморная прихожая была украшена фонтаном и чучелом американского беркута с распростертыми крыльями, незаконно подстреленного Беном в Адирондаке. Мраморная лестница вела в великолепный обеденный зал, на стенах которого висели фламандские гобелены XVII века, оранжерея была полна нежных растений, а в роскошном салоне Людовика XVI на всю стену расположились зеркала в золоченых рамах и стояла мебель, привезенная из замков Луары. Позолоченный рояль и медвежья шкура вносили диссонанс в интерьер этого зала. В картинных галереях дома в тяжелых рамах висели произведения художников Ватто и Коро. Библиотека с красными узорчатыми стенами и книжными шкафами со стеклянными дверцами хранила издания в кожаных переплетах, многие из которых никогда не были прочитаны. Четвертый этаж отводился детям. Далее темная лестница вела на пятый этаж, где были низкие потолки и окна, похожие на тюремные. Там жили слуги.

В рамках стратегии развития, разработанной Мейером Гуггенхаймом, в 1888 году его семья переехала из Филадельфии в Нью-Йорк. Несколько наследников семьи Гуггенхайм построили дворцы на побережье в Элбероне, Нью-Джерси. Этот курорт подобно Ньюпорту в Род-Айленде снискал себе славу популярного места отдыха евреев и любителей театра. Они были слишком успешными, чтобы думать о хорошем вкусе, хороший вкус удел тех людей, кому больше нечем гордиться. Дэниел построил итальянский палаццо, а Соломон заказал строительство особняка в псевдо-мавританском стиле, Саймон заплатил за копию помещичьего дома в стиле колониального юга, а Марри воздвиг мраморную версию Малого Трианона (небольшой дворец в Версале, построенный во времена Людовика XV. — Прим. перев.) На кладбшце в Лонг-Айленде семья также построила мавзолей из белого мрамора, который бы подошел для погребения любого Римского императора. Моду на строительство мавзолеев императорских размеров ввели Вандербильты, чтобы внушать благоговение прохожим. Карл Сэндберг в своем стихотворении «Грейсленд» сравнивает одно такое помпезное хранилище костей усопших людей с комнатой, которую снимает девушка-продавщица, зарабатывающая в магазине 6 долларов в неделю и пытающаяся немного увеличить свой доход, занимаясь проституцией: когда она одевается, натягивает свои чулки, ей нет дела до «газет и полиции, до того, что скажут в ее родном городе и как назовут ее люди».

Сплоченность семьи Гуггенхаймов являлась источником их силы, но повлекла за собой появление безжалостного коллективного эгоизма. Все, что соответствовало их интересам, оставалось. Все, что этим интересам противоречило, беспощадно растаптывалось. Когда на их медных копях начались забастовки, семья наняла отчаянных штрейкбрехеров. Когда в Мексике появились огромные возможности для обогащения, мексиканское правительство тут же было подкуплено. Огромные взятки платились зато, чтобы в 1907 году Саймон Гуггенхайм был избран в Сенат США. В сотрудничестве с Пьерпонтом Морганом Гуггенхаймы разрабатывали «Кеннекот коппер» (Kennecott copper) — медные копи на Аляске, и приобрели два самых перспективных месторождения меди в мире — Бингем Каньон в штате Юта и Чукикамата в Чили. Для нужд рудника Кеннекот в леднике была построена железная дорога стоимостью 25 миллионов долларов. В Чукикамате они инвестировали еще 25 миллионов долларов в проект, расположенный на высоте 9500 футов, в Андах. Дэниел Гуггенхайм представлял из себя корпоративного Наполеона во втором поколении, хотя при встрече с ним Арнольд Беннет почувствовал, что «он похож на маленький ледник». Он был человеком-роботом, которому не хотелось прожить тихую, спокойную жизнь. Даже находясь в отпуске в Париже, он никогда не мог полностью забыть про свой бизнес. В его люксе, в отеле Ритц, находился длинный деревянный стол, оборудованный специальными колышками, показывающими местоположение и глубину каждой контролируемой им шахты.

Кроме Асторов и Гуггенхаймов на борт «Титаника» поднялись также два представителя семьи Уайденер. На самом деле «Титаник» погубил трех членов этой семьи, поскольку старый Питер Уайденер, основатель династии и «транспортный король» Соединенных Штатов, не смог прийти в себя после потери сына и внука. Когда после катастрофы минуло достаточно большое количество времени, он, наконец, начал появляться на улице и походил на опавший лист, который ветер бросает из стороны в сторону. Большую часть времени он лежал в уединении в своем мраморном особняке «Линневуд-Холл», окруженный картинами, написанными гениями мировой живописи. Над его головой находился самый лучший потолок в Соединенных Штатах. Полотно художника Тьеполо было привезено из одного итальянского дворца и украсило потолок библиотеки особняка «Линневуд-Холл». Его финансовая устойчивость, казалось, играет злую шутку с его увеличивающейся слабостью и немощью. Три года спустя он умер в «Линневуд-Холле» — великолепие его дома продолжало сиять даже тогда, когда взор его затухал.

«Нью-Йорк Таймс» напечатала статью, озаглавив её таким образом: «Умер Капиталист П. А. Б. Уайденер». Такой некролог вполне бы подошел правителю любого балканского государства. «Немец по происхождению, характеру и поведению, он был настоящим американцем. Он родился в Филадельфии 13 ноября 1834 года… Его отец занимался изготовлением кирпичей и не был обременен благами этого мира. Питер А. Б. Уайденер не видел перспектив в производстве кирпичей без соломы и обратил свое внимание на поставку того, что по его абсолютной уверенности было необходимо людям. Это было мясо. Сначала он работал помощником мясника, а затем, скопив денег и взяв небольшой кредит, он смог открыть магазин, торгующий бараниной. Про него говорили, что он мастерски управляется с ножом для разделки мяса и что он может рубить котлеты так, что это вызывает восхищение искусных мясников». В качестве первого доказательства успеха своего предприятия Уайденер основал одну из первых сетей мясных магазинов в Америке. Стоя у стола для рубки мяса, он понял, что Филадельфия будет развиваться, если у людей появится надежный транспорт, перевозящий их из пригородов на рабочие места. Этот транспорт должен обладать эффективной тяговой линией, которая должна прийти на смену устаревшим конным повозкам.

Уайденер занялся политикой, чтобы получить франшизу на тяговый транспорт. Он вступил в Республиканскую партию, дослужился до Городского казначея, купил акции уличной железной дороги, а затем использовал дивиденды, чтобы купить еще больше акций и увеличивать свои доходы. Будучи городским казначеем, он знал, где в Филадельфии построят новые кварталы, где появятся новые пригороды, для которых потребуется транспортная система. Уайденер соединил свое политическое влияние с деньгами Уильяма Л. Элкинса. Они совершали покупки скрытно и вскоре обрели контроль над многими городскими трамвайными линиями. Конки, затем канатные трамваи и, наконец, быстрые электрические трамваи — интересы его бизнеса распространялись от Филадельфии до Чикаго и Нью-Йорка, а затем — до Вашингтона и Огайо. В начале XX века транспортные акции составляли большую часть капиталов Уайденера, но к своей смерти в 1915 году он приобрел долю в 15 миллионов долларов в «Американ Тобакко» (American Tobacco), и был крупнейшим акционером «ЮС Стил» (US Steel), «Стандарт Оил, Лэнд, Тайтл энд Траст Компани» (Standard Oil, Land Title & Trust Company), a также «Юнион энд Филадельфия Трэктион» (Union & Philadelphia Traction) и «Филадельфия Рэпид Трэнспорт» (Philadelphia Rapid Transport). Несмотря на то, что старик Уайденер решил заняться политикой, чтобы заработать денег, его сын Джордж в качестве «хобби» стал президентом городского совета города Челтенхам, штат Пенсильвания.

Питер Уайденер принимал участие в огромных трастах Пьерпонта Моргана — «Юнайтед Стейтс Стил» (United States Steel) и «Международная компания, занимающаяся морскими перевозками и торговлей» (International Mercantile Marine). Один эпизод, касающийся стального траста, является эпосом эпохи «Титаника». Производство стали в США выросло в 520 раз с 22 тонн в 1867 году до 11,4 миллионов тонн к 1900 году. Судья Гэри, эксперт в области корпоративного права, который ни разу не был на сталелитейном заводе, был председателем объединения Пьерпонта Моргана «Федерал Стил» (Federal Steel). Гэри организовал объединение 14 компаний с капиталом 80 миллионов долларов «Нейшенл Тюб» (National Tube), а 24 компании с капиталом 60 миллионов долларов объединились в «Американ Бридж» (American Bridge) и увеличили поставки «Федерал Стил» (Federal Steel) этим новым трастом, которые в свою очередь стали покупать меньше у «Карнеги Стил» (Carnegie Steel). До трех часов утра Морган беседовал у себя в особняке на Мэдисон-авеню с Чарльзом Швабом из «Карнеги Стил» (Carnegie Steel), они договорились создать большое объединение, в центре которого стояла бы компания «Карнеги Стил» (Carnegie Steel). Шваб пригласил Эндрю Карнеги, которому принадлежало 50 % акций и чье имя носила компания, поиграть в гольф. Он позволил ему легко выиграть, а потом во время вкусного ланча озвучил предложение Моргана — выкупить «Карнеги Стил» (Carnegie Steel) по цене, которую назовет сам Карнеги. Карнеги размышлял всю ночь, и на следующее утро передал Швабу лист бумаги, на котором карандашом набросал свои условия — 480 миллионов долларов, что примерно в 12 раз превышало ежегодный доход Карнеги. Шваб сразу отправился к Моргану. Тот прочитал написанное на листе, хмыкнув в знак одобрения, и сделка состоялась. После подписания этого соглашения Карнеги получил 240 миллионов долларов, и Морган на автомобиле отправился через весь Нью-Йорк, чтобы поздравить его с тем, что он стал самым богатым человеком в мире.

Об образовании «Юнайтед Стейтс Стил» (United States Steel) с капиталом 1,4 миллиарда долларов было объявлено в марте 1901 года. «Юнайтед Стейтс Стил» (United States Steel) — траст стоимостью в миллиард долларов — владел сталелитейными заводами, доменными и коксовыми печами, месторождениями руды, угольными шахтами, железными дорогами и пароходами. Он выпускал 7 миллионов тонн стали в год. «Юнайтед Стейтс Стил» выпустил пятипроцентные акции, погашаемые золотом на сумму 304 миллиона долларов и семипроцентные конвертируемые привилегированные акции на сумму 550 миллионов долларов, а также обычные акции на сумму в 550 миллионов долларов. Синдикат богатых инвесторов, среди которых был Питер Уайденер, взял на себя первоначальное финансирование и был вознагражден за это 50 миллионами долларов в форме привилегированных и обычных акций. Доходы «Юнайтед Стейтс Стил» в конечном итоге оправдали высокую стоимость своих акций, хотя их распространителей подвергали осуждению. «Неистовое стремление людей попрошайничать, воровать или грабить просто ужасно, — написал Генри Адамс после подписание сделки «Юнайтед Стейтс Стил». — Пьерпонт Морган очевидно пытается проглотить солнце». Вскоре после этого Морган отправился в Европу на лайнере компании «Уайт Стар» «Тевтонике». В Париже он заплатил 2 миллиона франков (400 000 долларов) за алтарную стену, расписанную Рафаэлем, — он купил ее сразу же, как только увидел, — и потратил еще миллион франков за работы Рубенса и Тициана.

К этому времени Питер Уайденер собрал замечательную коллекцию художественных произведений для своего только что построенного дома. Строительство особняка «Линневуд-Холл» в Элкинс Парке завершилось в 1900 году. Дом был выполнен в стиле английского загородного дома XVIII века, в нем присутствовали четкие, симметричные линии и длинный внушительный фасад, разделенный шестиколонным портиком. Здесь предметы старины встретились с новоиспеченным богатством. Внутри находились картины, скульптуры, мебель, застекленные шкафы, все они требовали признания и восхищения, а также подчеркивали положение в обществе своих новых хозяев. «Объединить различные периоды в одно целое, не создавая при этом анахронизма, поместить что-то французское, что-то испанское, что-то итальянское и что-то английское в американский дом и в результате получить совершенство американского вкуса — это есть подвиг, который был совершен снова», — написала Эмили Пост. Вероятно, имелся в виду особняк «Линневуд».

Уайденер заплатил Леди Десборо 700 000 долларов за «Мадонну» Рафаэля из собрания лорда Купера, 500 000 долларов лорду Лансдоуну за картину Рембрандта «Мельница», и еще 1 миллион долларов лорду Уимборну за три полотна Рембрандта. В особняке «Линневуд-Холл» также висели три портрета кисти Ван Дейка; портрет Эмилии и Ирены из Спилимберго, написанный Тицианом; «Мадонна» Ботичелли, купленная у князя Киджи и контрабандой вывезенная из Италии; картины работы Коро, Констебля, Тернера, Гейнсборо, Эль Греко, Веласкеса, Мурильо, Рубенса и Веронезе. В большом бальном зале висели четыре хрустальные люстры, стояли китайские вазы и мебель эпохи Людовика XV. В центральной части английского сада находился красивый фонтан, в котором вода била из фигурок тритонов и нереид.

Генри Адамсу, впервые увидевшему Уайденера в Париже, когда тот скупал художественные ценности в 1908 году, он показался «одиозным старым американцем». В том же самом году искусствоведы Бернард и Мэри Беренсон наслаждались его почтительным отношением, когда он показывал им свою коллекцию. Мэри впоследствии написала: «Если вы забываете о том, как он заработал свои деньги, создается трогательная картина, когда старый Мистер Уайденер (он очень плохо себя чувствовал) водит вас по своему дому и смиренно спрашивает: «Мистер Беренсон, эта картина достойна находиться в галерее, или же ею лучше украсить мебель, или же ее место и вовсе в подвале?» (около 160 картин уже отправились в подвал!). Он очень радовался всякий раз, когда мы говорили, что думаем, что какой-то картине стоит оставаться в картинной галерее, даже если имя ее создателя не очень известно. Но нам все-таки пришлось забраковать несколько картин. А какие цены! Джо Уайденер сказал нам, что они платили в среднем от 10 000 до 40 000 долларов за полотна итальянских художников, которые за границей стоят 500 долларов!» Таково прошлое, но жизнь течет намного быстрее, когда вы находитесь в обществе мультимиллионеров. Через 25 лет после смерти Питера Уайденера его семья выехала из особняка «Линневуд-Холл», в котором во время Второй мировой войны расположился тренировочный центр для собак. В 1952 году его продали за 192 000 долларов. Он пришел в ужасное состояние после того, как его купила Первая корейская церковь Нью-Йорка.

В Америке существовало два способа, как богатые могли потратить свои состояния: филантропия и показная роскошь (эти две формы траты денег не были эксклюзивными, но обычно одна преобладала над другой). Филантропия считалась хорошим тоном. А показная роскошь — уже по своему определению — дурным. Гуггенхаймы, Уайденеры, Морганы и Карнеги не любили своих ближних, но в то же время добровольно жертвовали десятки миллионов долларов, даже не пытаясь использовать эти средства для уменьшения своих налоговых отчислений. Таким образом, они дарили надежду американским университетам, музеям и больницам. Главным примером того, как капиталистический монстр искупает свои грехи, демонстрирует хороший тон и занимается филантропией, стал Генри Клей Фрик, король кокса, производитель стали и один из главных инвесторов в развитие железной дороги. После Пьерпонта Моргана он стал вторым по значимости человеком, отменившим свое путешествие на «Титанике». Города, в которых находились компании Фрика, были темными и пустынными, подобно колеям его железной дороги, но его коллекция художественных произведений (выбранная им самим) изобиловала цветами, богатством и радостью. Он не покупал произведения с обнаженными телами, неважно какого пола, или (за исключением Гойи) полотна, на которых были изображены бедные рабочие. Это являлось примером того, что Эдит Уортон назвала «стыдливостью нуворишей, ставящих бедность на одну ступень с обнаженной натурой в искусстве и не знающих, как вести себя в присутствии и тех и других».

В 1916 году, за три года до смерти Фрика, 2 % населения США владели 33 % средств, в то время как 65 % самых бедных жителей Америки владели 5 %. Два миллиона людей владели на 20 % больше национальными богатствами, чем оставшиеся 90 миллионов. 66–75 % женщин, работающих на фабриках, в магазинах и прачечных, зарабатывали меньше 8 долларов в неделю; 20 % женщин зарабатывали менее 4 долларов в неделю. На 6 долларов можно было купить на выбор: три билета в театр, три пары перчаток, туфли или же вдвоем поужинать в ресторане. В ретроспективе вызывающее хвастовство богатством эпохи титанов казалось таким же провокационным, как и вызывающе быстрая скорость «Титаника». Появление огромных трестов, власть денег, безжалостная жестокость и вопиющая социальная несправедливость характеризовали эпоху «Титаника» и являлись неписанными доказательствами приближающейся гибели.


Глава седьмая
Атлантические мигранты

«Бедные крестьяне, возделывающие почву и страдающие от голода — феллахи, кули, батраки, мужики, кафони — все они схожи друг с другом: они образуют нацию, расу, свою собственную церковь, но еще не встречались два бедняка, которые бы полностью походили друг на друга».

Игнасио Силоне. Фонтамара

«Наши пассажиры третьего класса с криком и шумом устремились на борт парохода, — написал офицер, служивший на лайнере компании «Кунард» «Карония» (Caronia), пришвартовавшемся в Ливерпуле незадолго до начала Первой мировой войны. — Они выглядели очень живописно, эти представители различных рас, в пестром разнообразии своей одежды, когда, казалось, бесконечной вереницей поднимались по трапу, неся в руках тюки со всем своим скарбом. Они жили внизу корабля, конечно же, их места не отличались роскошью, но все же были достаточно неплохими, а с учетом того, что их еще и кормили, билеты вполне соответствовали цене, которую за них заплатили. В конце концов, можно было потерпеть неделю проживания в некомфортных условиях ради того… чтобы стать американцами. Впоследствии некоторые из них превратятся там в миллионеров, а некоторые так и будут перебиваться случайными заработками, но магическое слово «Америка» манило их всех».

Что же означало это волшебное слово для иммигрантов? В большинстве случаев нечто невразумительное. Для выходцев из Ливана «Амерка» означала Австралию и Западную Африку, а также и саму Америку — «Я эмигрирую в ту часть Амерки, которая находится под управлением французов. Там очень жарко, и у людей черная кожа», — сказал как-то один сенегалец. Нирк (Нью-Йорк. Прим. перев.) означал Соединенные Штаты: «Они похожи на Ливан, там тоже есть столица и деревни, и я буду жить со своим братом в одной из деревень», — заявил ливанец, направляющийся в Чикаго. Молодая шведка, получившая письмо от своего жениха со штемпелем «Сопервилль», открытого всем ветрам местечка, расположенного в Иллинойской равнине, в котором из достопримечательностей есть почта и угольная шахта, посчитала его самым замечательным чудом Америки. Когда в Нью-Йорке она сошла с теплохода и увидела оживленные улицы и высокие здания, то подумала с удивлением: «Если это Нью-Йорк, то на что же тогда должен быть похож Сопервилль» Спустя 50 лет ее сын напишет величайшую биографию Авраама Линкольна. Щедрость «Америки» была настолько же смутной, как и ее местоположение. Три четверостишья «Американской песни», написанной Гансом Христианом Андерсеном и весьма популярной в Скандинавии, гласили:

«Деревья, которые стоят на этой земле,
Красивы — как это мило!
И по всей стране
Вы встретите столько девушек.
Если вы ищете одну настоящую,
Скоро у вас будет четыре или больше.
На этих лугах и полях
Растут пригоршни денег.
Утки и куры водятся в изобилии,
гуси приземляются прямо к вам на стол.
Вилки готовы, а птица подрумянилась,
ешьте сейчас, если сможете».

В 1890-е годы слово «Америка» было на устах всех живущих в России евреев. Коммерсанты произносили его, размышляя над своими счетами, рыночные торговки ссорились из-за него со своими соседками по прилавку, те, у кого в этом известном крае жили родственники, читали приходящие оттуда письма для просвещения своих менее удачливых знакомых. «Дети придумывали игру в эмигрантов, старики качали головами над горящим вечерним очагом и предсказывали бедствия тем, кто отваживался отправиться за океан; все говорили про Америку, но вряд ли кто-то знал хоть что-то конкретное про эту волшебную землю».

Многие вспоминали пятнадцатилетнюю Мэри Антин, чей отец решил перевезти свою семью в Бостон и уехал туда первым, до того, как туда переехали его жена и дети. Семья не могла нарадоваться, когда он заработал достаточно денег, чтобы купить билеты и заплатить необходимые взятки. «Наконец-то я еду в Америку! Да, да, наконец, это свершилось! Меня больше ничто не сдерживает! Разверзлись небесные врата. Звезды засияли солнечным светом. Ветра, дующие из космоса, прокричали мне: «Америка!», «Америка!»».

Луис Адамич вспоминает, как в 1907 году в его родную деревню Блато в области Крайна, в тот момент принадлежавшую Австро-Венгерской империи, вернулся один ее житель. «Этот человек покинул свой отчий дом и отправился в Соединенные Штаты, бедный крестьянин в домотканой одежде, с большими усами и котомкой за плечами. А теперь перед селянами предстал чисто выбритый американец, в синем шерстяном костюме, в застегнутых на пуговицы ботинках с длинными носами и каблуками из ластика, в черном котелке, блестящем целлулоидном воротнике, в кричащем галстуке, вы гляди вшем еще более ярко благодаря ослепительной булавке, которая, как многие судачили, сделана из настоящего золота. А два его чемодана из искусственной кожи, перевязанные ремнями, были набиты подарками, привезенными из Америки, для родственников и друзей из своей деревни». Адамич украдкой пробрался к этому обладателю несметных богатств, когда тот сидел под липой перед трактиром, «заказывая вино и колбаски — крайнские сосиски — для всех присутствующих, щедро вознаграждая аккордеониста за игру, и рассказывал об Америке, о ее богатстве и бескрайности, и о том, как он работал на угольных шахтах Западной Вирджинии и Канзаса и на прокатных станах Пенсильвании». В результате хвастовства этого новоиспеченного богача Адамич представил себе Америку «как невообразимо огромную страну, расположенную за тысячи миль через океан, несказанно увлекательную, взрывную, не поддающуюся сравнению с крохотной, спокойной милой Крайной. Эта земля, по его представлению, была полна движения и потрясений». Затем он решил, что «там очень быстро можно заработать целый мешок денег, приобрести несметные богатства, носить костюмы с белыми воротничками и начищенные до блеска ботинки, как ходят дворяне — и есть булку, суп и мясо не только по воскресеньям, но и в остальные дни недели».

Мама Адамича предупреждала его, что в Америке с людьми происходят несчастья. Один американец погиб во время аварии на шахте. Другие возвращались домой без рук или ног. Мужчина, проработавший на угольной шахте семь лет, вернулся домой умирать: «Очень худой, скрюченный и сломленный жизнью человек, с впалыми глазами, абсолютно лысый, кожа да кости, с выражением горести на лице». Когда он задыхался от кашля, его лицо становилось фиолетового цвета, глаза выкатывались из орбит, он хватался за грудь и пытался сделать глоток воздуха. Ораторы на националистических митингах осуждали Австрию за выселение добропорядочных словенских граждан в Америку, а Америку — за уничтожение добропорядочных словенских крестьян. Соединенные Штаты подрывали здоровье эмигрантов, калечили их тела, разрушали моральные устои, уничтожали их диалекты и лишали чувства собственного достоинства. Националисты поддерживали популярную историю, повествующую о злоключениях группы простых выходцев из Словении, которых привлекли поддельные блага Земли обетованной. В Америке их унижали иммиграционные власти, они стали жертвами шулеров, подверглись эксплуатации землевладельцев, жесткому обращению со стороны управляющих шахтами и владельцев предприятий и были обречены на голод и нищету.

Офицер «Каронии» сказал, что их пассажиры имели твердое намерение стать американцами; но что же это означало — называться американцами? Спустя несколько лет после того, как стремящиеся к новой жизни поднялись на борт «Каронии», Сомерсет Моэм провел 10 дней, путешествуя по Транссибирской железной дороге из Владивостока в Петроград вместе с коммивояжёром из Филадельфии. «Он гордился своими английскими предками, но также гордился и тем, что родился в Америке, хотя для него Америка была маленькой полоской земли, протянувшейся вдоль побережья Атлантики, а американцы представляли собой кучку людей английского или голландского происхождения, чья кровь никогда не была запятнана примесью чужеземной крови. Они свысока смотрели на немцев, шведов, ирландцев и других жителей Центральной и Восточной Европы, которые как незваные гости наводнили Соединенные Штаты в течение последнего столетия. Он не обращал на них внимания, подобно тому как девица, ведущая уединенный образ жизни, отводит свой взор от фабричных труб, покушающихся на ее затворничество». Когда англичанин упомянул в разговоре миллионера немецкого происхождения, которому принадлежали лучшие картины в Америке — без сомнения, это был Питер Уайденер из Филадельфии — житель Новой Англии ответил, что бабушка миллионера была отличной поварихой. «Моя двоюродная бабушка Мария очень сожалела, когда та оставила свою работу и вышла замуж. Она говорила, что не знает никого, кто бы мог испечь такие вкусные яблочные блины». Мужчина, возможно, и был «транспортным королем» Америки, в чей особняк был перевезен расписанный Тьеполо потолок, но узнавали его благодаря бабушкиным блинам.

В Америке высокий железный забор классового различия принял в штыки смешанные национальности.

Официальная статистика учитывала людей как русских, итальянцев, немцев или австро-венгров, но провинции были более важны, чем национальности. Под «русскими» подразумевались также финны, украинцы и ашкенази из западных царских провинций. Мировоззрение и опыт сицилийцев и неаполитанцев отличались от менталитета жителей Тосканы, Пьемонта или Ломбардии. Немцами называли выходцев из Черного леса из земли Вюртемберг, а также пруссаков. Среди австро-венгерских иммигрантов (пик иммиграции пришелся на 1907 год и составил 338 452 человека) были хорваты, словенцы, немцы, мадьяры, поляки, словаки и евреи. Эмигранты из отдаленных горнодобывающих районов графства Корнуолл говорили на ином диалекте и составляли устойчивые родственные группы, они обладали иным характером иммиграции, не схожим с английским, не говоря уже о жителях Шотландии и Уэльса.

Некоторые идеалисты надеялись, что столь разные народы — спасающиеся от тяжелой нищеты и политических преследований — оставят позади свои различия и превратятся в американцев. «Америка это божий горн, великий плавильный котел, где плавятся и переформируются все европейские расы, — провозгласил главный герой пьесы Израэля Зангвилла «Плавильный котел» (1908). — Вот стоите вы, добрые люди, а я думаю, когда смотрю на вас на острове Эллис… пятьдесят языков и прошлых жизней и пятьдесят историй кровной ненависти и соперничества… Немцы и французы, ирландцы и англичане, евреи и русские — в горне вместе со всеми вами! Бог сотворяет американцев!»

Легко ли проходила ассимиляция? Была ли она желанна? На въезде в нью-йоркскую гавань стоит серо-зеленая Статуя Свободы, про которую один русский пассажир третьего класса в 1913 году рассказывал своему попутчику, что это надгробный памятник Колумбу. Каждый американский школьник знает бессмертный гимн «Новый Колосс», написанный Эммой Лазарус, чьи популярные строчки вырезаны на Статуе Свободы:

«Отдайте мне всех тех, кого гнетёт жестокость вашего крутого нрава, — изгоев, страстно жаждущих свобод…»

Но многие американцы — подобно янки, путешествующему на поезде в Петроград, — не хотели, чтобы американская нация ослабевала или приобретала токсичный привкус иностранного присутствия. Банкир из Питтсбурга Томас Меллон, родившийся в ирландской лачуге и маленьким мальчиком в каюте третьего класса приехавший в Америку, впоследствии возражал против переселенцев. «В последнее время эта страна превратилась в убежище для расточителей, головорезов и других деклассированных элементов Старого Света, — предупреждал он в 1885 году. — Каждый вор, маньяк или убийца, кому становилось невыносимо жить у себя дома, решался на побег, если у него это получалось, в Америку. Он знает, что у нас нет сильной власти, что здесь у него больше шансов остаться безнаказанным… Диспропорция развращенных и опасных классов не способствует нашему будущему спокойствию». Еще более поразительным стало мнение Луиса Адамича, прибывшего в Нью-Йорк через Гавр в 1913 году на пароходе «Ниагара». Вместе с ним на этом корабле путешествовали поляки, словаки, чехи, хорваты, словенцы, боснийцы, евреи, греки, турки, немцы, австрийцы и итальянцы. По прошествии 20 лет Адамич напишет: «Иммиграция в немалой степени виновата в том факте, что в настоящий момент Соединенные Штаты представляют из себя скорее джунгли, а не цивилизацию — страну, находящуюся в глубоком экономическом, социальном, духовном и интеллектуальном хаосе и бедственном положении».

Мигрантами становились люди, которые в своей жизни не видели будущего, которым не хватало счастья и которые ощущали себя бесполезными, но в то же самое время не хотели идти ко дну. Ими двигали негативные мотивы: они знали свои страхи, они чувствовали презрение к себе и свою отверженность более ясно, чем им бы этого хотелось. Им легко было знать то, что они презирают, поскольку это находилось в непосредственной близости от них. Они были не вполне уверены в том, что доставляет им восхищение, поскольку видели это только расплывчато и издалека. Иммигранты пытались избежать скатывания вниз по социальной лестнице; это были люди, принадлежавшие не к самому низшему социальному или экономическому слою общества, они пытались сохранить чувство самоуважения или то, что историки называют статусом.

Ийеш Дьюла в своем классическом произведении «Люди пусты» обсуждал изменения, происходящие в огромных агломерированных усадьбах венгерской равнины. Пережитки крепостного права сохранялись там до 1880-х годов, и через четверть века в эпоху «Титаника» началась ностальгия по комфорту и безмятежной жизни тех времен. Когда дедушка из деревни Небанд женился, за душой у него было шесть пар обычных широких брюк, шесть рубах, отделанных бахромой, и шесть рубах с круглым воротом. Кроме того, у него были две пары высоких ботинок, настоящая серебряная трость и овечий тулуп. «А сколько рубашек, спросите вы, в настоящий момент находится в гардеробе у работающего парня? Что же на самом деле теперь едят люди? Во времена наших дедушек жены носили обед мужьям, работающим в поле, в огромных деревянных чашах: «уже за целую милю овчарки поднимали головы, когда чуяли запах тушеного мяса с паприкой, распространяющийся как мерцающая змейка среди тысяч ароматов поля». В те времена не было бедняков, «нищие-попрошайки ездили на телегах». Эта спокойная эпоха канула в лету с появлением железной дороги. Двигатели и вагоны полностью изменили облик находившихся вдалеке друг от друга самодостаточных, замкнутых, задержавшихся в своем развитии сельских поселений. Городские рынки стали доступны, пшеницу, так же как и скот, можно было транспортировать, пастбища были распаханы, и крестьяне, всегда собиравшие и обрабатывающие урожай, сами были заменены машинами. Крестьянские наделы были поделены на еще более маленькие участки земли, детям пришлось пойти в услужение или превратиться в безземельных рабочих. По мере того как увеличивалось количество людей, принадлежавших этому классу, по мнению Ийеша, «тем больше стонала и трескалась у них под ногами земля, подобно льду под тяжестью толпы». Эта ориентированность на сохранение статуса вызывала двойное беспокойство, потому что Пуста управлялась негибкой кастовой системой, которой бы позавидовала сама Кэролайн Астор из Нью-Йорка с ее группой «Четыре сотни». Сын управляющего был уверен в том, что тоже станет управляющим; сын господина, даже если работал как ломовая лошадь, становился господином, когда достигал определенного возраста. Дети рабочих навсегда сохраняли свой статус. Что касается того, чтобы сделать из погонщика лошадей погонщика волов, с таким же успехом можно было попытаться превратить белого янки в негра. Даже очень редкие браки, случавшиеся между этими семьями, рассматривались как незначительные расовые погрешности».

После земельной реформы в Габсбургской империи в 1848 году крестьяне стали свободными собственниками. Они видели себя частью незыблемых традиций, уходящих корнями в далекое прошлое, и исполняли свой долг перед родом и будущими поколениями. Господа стояли над ними, но батраки и рабочие были еще ниже по социальной лестнице. Эти землевладельцы процветали в австро-венгерских провинциях, где земля завещалась одному наследнику, но терпели поражения в тех областях, где после смерти главы семейства земля делилась между всеми его детьми. Раздел земли в каждом поколении означал, что многие земельные наделы становились слишком маленькими, чтобы прокормить семью. В 1910 году Эмили Болч «насчитала тридцать человек, одновременно вспахивающих землю, каждый из них возделывал свою часть одного большого открытого, целого поля — участки не были обнесены забором, изгородью или стеной, они были огорожены лишь небольшими канавками тридцати сантиметров (около фута) в ширину, на которых нельзя было ничего сажать». Некоторые наделы были настолько узкими, что людям приходилось проходить по земле своих соседей, когда они вели тянущую плуг лошадь. Когда земля делилась между сыновьями умершего человека, то участки разделялись по длине; в противном случае у одного сына мог оказаться солнечный склон или богатая плодородная земля, а у другого участок в тени, и бедная, песчаная почва. В некоторых районах мелкие землевладельцы не могли прокормить семьи на своем клочке земли, у них накапливалась задолженность, и они попадали в полную зависимость от кредиторов: крестьянину, который не мог произвести выплаты по кредиту или обремененному детьми, которым он не мог обеспечить сносное наследство, было суждено испытать унизительное понижение своего статуса и статуса своих детей до самого низкого уровня — безземельного рабочего. Именно это болезненное унижение двигало словаками, поляками и украинцами, когда они покидали свою родину и отправлялись за океан или отправляли своих сыновей в новую землю, откуда те привозили заработанные там деньги. Ийеш писал: «Эмигранты будут выполнять любую работу в отдаленных уголках мира, потому что только дома они считают себя настоящими людьми».

Спартанцы, приезжавшие в США с 1870-х годов, представляли из себя греческие эквиваленты Отцов Пилигримов. Приблизительно около 75 % мужчин в возрасте от 18 до 35 лет покинули Спарту за период 1870–1910 годов, в основном они отправились в Соединенные Штаты. Эти люди очень редко были бедны, поскольку везли с собой деньги, вырученные от продажи скота или земли. Батраки были неизвестны как класс: если в Греции нужны были рабочие, то их нанимали в Албании, Болгарии или Черногории. Крестьян возмущал высокий уровень налогообложения, до 1913 года налоги собирали частные сборщики налогов, которые решали, когда урожай должен быть собран, независимо от того, созрел он или нет. Было также тяжело взять денежную ссуду, чтобы вложить ее в развитие земли или оборудование, поскольку проценты были грабительскими. Эмиграция из провинции Аркадия увеличилась после 1892 года и в конце концов превысила эмиграцию из Спарты: крестьяне выкорчевывали свои оливковые рощи, чтобы на их месте посадить виноградники и начать продавать виноград в больших количествах, тем самым приводя к обвалу цен на него. Говорили, что в некоторых частях провинции Коринф из взрослых мужчин остались только священники да школьные учителя. Районы, в которых было больше всего иммигрантов, процветали благодаря деньгам, которые те присылали своим семьям из Соединенных Штатов.

Эмигранты покидали свои деревни поодиночке, группами, с родственниками и соседями и как часть целой цепи мигрантов. Йозеф Бартон рассказывал, что сицилийцы спускались из своих годных деревень в порт Сайт’ Агата, откуда направлялись в Палермо или Мессины или же прямо в Неаполь, где ожидали, когда в порт зайдет пароход, уже наполовину заполненный Галицкими поляками, выходцами из Черногории и Словении, севшими на борт в Триесте. Жители румынских деревень шли пешком до железнодорожных станций, садились на поезд, идущий до центрального железнодорожного узла в Сибиу, и оттуда отправлялись в долгое путешествие до Бремена или Ганновера, или же (после 1910 года) до более близкого места назначения — Триеста. «По мере того как поезд продвигался на север через Алфолд и далее по равнине реки Тиса, венгерские крестьяне из больших болотистых хозяйств (пустошей) толпились на остановках. В Кошице, на краю великой венгерской равнины и словацких холмов, большая группа словаков ждала своего часа, чтобы сесть на поезд, двигающийся так же как и другие в сторону Бремена или Ганновера». Среди них было совсем немного говорящих по-немецки людей, миссия которых состояла в том, чтобы по мере возможности смягчить позицию официальных лиц Габсбургской и Гогенцоллернской империй, препятствовавших продвижению эмигрантов.

Изабель Каприелян-Черчилль, историк армянской диаспоры, пишет, что мужчины из городка Кегхи, оказавшиеся на «Титанике», «путешествовали не как частные лица, единолично принимавшие решения, они передвигались как члены родственных или клановых групп, а также как часть регионального или миграционного каравана. Иногда они прокладывали себе новые пути, иногда шли по стопам своих отцов, дядей и старших братьев». Существовала обширная международная сеть братьев, дядей, кузенов, где «люди обменивали деньги и обменивались информацией о препятствиях и подводных камнях, ожидающих их в пути, о правительственных постановлениях, агентах, работе и проживании. Очутившись в неизвестном и пугающем мире, вдали от привычного уклада жизни, люди считали делом чести семьи и деревни поддерживать друг друга.

Они ожидали помощи друг от друга. Через моря и страны по всей цепочке мигрантов могла разлететься позорная весть о человеке, отказавшемся помочь своему брату в беде. Эти цепочки взаимопомощи, основанные на любви, уважении и прагматизме, сохраняли сплоченность мигрирующих армян. Созданные ими «караваны» охватили полмира: от Кегхи до Константинополя, Александрии, Варны, Софии, Батуми, Тифлиса, Баку, Марселя, Ливерпуля, Бостона, Восточного Сент-Луиса, Детройта, Трои/Уотервлиета, Нью-Йорка, Брантфорда и обратно».

Судоходные компании и их агенты подстегивали волну эмиграции. Например, до 1873 года существовала незначительная эмиграция из Исландии — несмотря на эпидемию овец и уменьшение улова рыбы — а затем «Монреаль Оушн Стимшип Компани» (Montreal Ocean Steamship Company), больше известная как «Линия Аллен» (Allan Line) открыла там иммиграционное агентство. К 1880-м годам «Линия Аллен» в одной только Норвегии имела уже 400 местных агентов — торговцев, хозяев гостиниц и учителей, а сотрудники железной дороги и почты в дополнение к этому раздавали людям специальные агитационные буклеты. Около 500 жителей Исландии зарегистрировались на первый теплоход «Линии Аллен», идущий в США (36 других отправились в Бразилию); и к концу 80-х годов XIX века на каждую тысячу исландцев приходилось 27 эмигрантов — это был самый высокий показатель среди всех северных стран. Во всех главных европейских портах можно было встретить эмиграционных агентов, работающих на судоходные компании, в основном за комиссионные. Они распространяли брошюры и рекламные материалы, предлагали более приемлемую цену за билеты (поскольку дешевизна переезда играла очень важную роль, когда люди принимали решение, способное изменить всю их жизнь). Они возглавляли сеть местных агентов в удаленных провинциях, а также «янки» — тех, кто эмигрировал ранее и на короткое время вернулся домой и кому платили за помощь новым мигрантам во время их первой поездки в Америку.

Рекламные и агитационные материалы, издаваемые пароходными компаниями, были очень привлекательными. Это были целые поэмы, похожие на поэмы великих поэтов, восхвалявшие богатство Америки. В Греции пароходные компании проводили агитацию в сельских районах, в кофейнях и магазинах развешивали рекламные плакаты с изображением лайнера, на всех парах пересекающего Атлантику. Один агент распространял отрывок статьи, предположительно из греческой газеты, напечатанной в Нью-Йорке, где описывалось, как бедный мальчика из Фессалии приехал в Цинциннати, открыл там маленький кондитерский магазин и за восемь лет смог обзавестись четырьмя фабриками и накопить 200 000 долларов.

Хорваты, владеющие барами в Чикаго и Питтсбурге, выполняли функции агентов пароходных компаний, и при помощи конфедерации организовывали транзитные маршруты — из хорватских деревень прямиком в свои бары. На «Титанике» плыли молодые хорваты — Томо и Мате Покрнич из Вуковара, Иван Штрилич из Широка Кула, три подростка по фамилии Орехович из Конского Брода, четверо сельскохозяйственных рабочих из Кулы по фамилии Чачич, все они направлялись в южный Чикаго. Билеты им помог приобрести швейцарский агент Йоханн Исидор Бюхель, и эти люди без всякого сомнения следовали по маршруту, организованному хозяевами баров. За период между 1880 и 1914 годами в Америку переехало примерно 600 000 хорватов. Местные агенты сильно преувеличивали, когда рассказывали об изобилии работы и уровне американских зарплат. Это побуждало крестьян продавать свое имущество или же брать деньги взаймы с процентной ставкой, равной чуть ли не 50 %, чтобы купить билет. Агенты собирали группы новых мигрантов и отправляли их в путешествие из порта Фиуме через Геную в Нью-Йорк. В Нью-Йорке их встречал другой агент из этой же цепочки и отправлял людей далее к месту назначения, где они поступали в распоряжение мастеров металлургических заводов, подрядчиков, занимающихся строительными работами или же управляющих шахтами.

На борту «Титаника» находилось около 80 ливанцев — они были частью эмиграционного потока, начавшегося 20 годами ранее. Поскольку эти люди мигрировали из Сирии, провинции Османской империи, частью которой до 1917 года была гора Ливан, то их называли сирийцами. На каменистой почве горы Ливан главным образом росли тутовые деревья, но цены на шелк упали, и к 1896 году эмиграция из Сирии — в основном марониты, мелькиты и восточные православные христиане плюс еще менее 10 % суннитских и шиитских мусульман — составляла примерно 5500 человек в год. К 1914 году это количество равнялось уже 15 000–20 000 человек. В целом, за период 1860–1914 годов около 350 000 человек купили билеты на пароходы, чтобы эмигрировать из страны; две трети из них отправились в США, а все остальные в Южную Америку. Как и повсюду, благополучие людей, возвращающихся в свои родные деревни в кожаных ботинках и с золотыми часами, чтобы выбрать себе невесту, навестить семью или же чтобы насладиться заслуженным выходом на пенсию, побуждало новую волну эмиграции. Люди также решались попытать своего счастья в Америке, когда в их деревни приходили письма, в которых часто были вложены денежные переводы (к 1910 году таких переводов поступало на сумму примерно 800 000 фунтов стерлингов в год). Агентства судоходных компаний открылись в Бейруте и Триполи, они посылали своих сотрудников в деревни в поисках дешевой рабочей силы для Америки. Вспоминает человек, который эмигрировал в 1895 году вместе с 72 своими односельчанами: «Это было подобно золотой лихорадке». Все они хотели добраться до Нью-Йорка, а недобросовестные агенты сажали их на корабли, отправляющиеся в Канаду, Мексику и даже в Австралию. Один из таких обманутых, Джулиан Слим Хаддад приехал в Мексику в 1902 году в возрасте 14 лет, не зная ни одного слова по-испански. Его сын Карлос Слим, заработавший миллиарды благодаря телекоммуникациям, в 2010 году был признан самым богатым человеком в мире.

Первоначально разрешения на поездки в зарубежные страны выдавались только людям, занимающимся коммерцией, но в 1899 году их стали выдавать и рабочим, после того как официальные лица Османской империи осознали, что ограничения в выдаче разрешений способствуют развитию бизнеса посредников, контрабандой переправляющих людей за границу. В 1900 году существовало 10 таких корыстных подлецов, на которых работало 80 человек. Они давали взятки портовым чиновникам и охранникам, чтобы те выпустили из Османской империи людей, не имеющих права на выезд (людей без разрешения на зарубежные поездки и мусульман призывного возраста). Мусульмане призывного возраста маскировались под христиан-ливанцев, чтобы попасть на борт корабля, другие же, пытающиеся выехать незаконно, прятались в лесу до наступления глубокой ночи. А затем на шлюпках их доставляли на корабль. Вскоре мошенники, занимавшиеся контрабандой людьми, переключились на табак, порох, огнестрельное оружие и заработали гораздо больше денег, обирая ливанцев, возвращающихся в Бейрутский порт из-за границы со своими сбережениями. Оставшиеся дома завидовали инициативе и успеху мигрантов, и поэтому им нравилось запугивать, грабить, лишать собственности и унижать их. Официальные лица Османской империи, военные офицеры, местные чиновники, иностранные консулы, агенты судоходных компаний, грузчики и лодочники — все наживались на прибыльном миграционном бизнесе.

Марсель, подобно Бейруту, представлял из себя порт, в котором существовало большое количество туристических агентов, зарабатывающих себе на жизнь благодаря процессу миграции. Туристическим агентам принадлежали кофейни, продуктовые лавки и постоялые дворы. Их использовали в качестве знающих брокеров, агентов судоходных компаний, банкиров, писарей и переводчиков. Их заработки зависели от их репутации, от того, как они помогали своим клиентам справиться со всеми формальными процедурами, необходимыми при переезде через океан. Некоторые агенты были честны. Некоторые же сажали своих клиентов на борт пароходов, следующих через Атлантику, путем подкупа моряков или портовых властей. Другие практически отбирали у иммигрантов все их сбережения, помещали их в переполненные каюты с антисанитарными условиями и держали их в неведении. Для путешественников порт Марселя являлся местом, где их взорам открывались необычные виды, а обоняние ощущало удивительные запахи. «Здесь, — написал возбужденный путешественник, — можно увидеть бочки, ящики, балки, колеса, рычаги, кадки, лестницы, клещи, молотки, мешки, одежду, палатки, телеги, лошадей, двигатели, машины, резиновые трубы. Здесь в воздухе витает опьяняющий запах, который возникает, когда вы храните тысячу гектолитров скипидара рядом с несколькими сотнями тонн сельди; когда источают свои ароматы бензин, паприка, помидоры, уксус, сардины, кожа, гуттаперча, лук, селитра, метиловый спирт, мешки, обувные подошвы, холсты, бенгальские тигры, гиены, козлы, ангорские кошки, волы и турецкие ковры».

Во время массовой миграции итальянцев в 90-е годы XIX века, перевозка мигрантов являлась пиратством по своей сути. Агенты, занимающиеся эмигрантами, заманивали крестьян из отдаленных селений на маленькие отслужившие свой век парусные суда или пароходы, например, корабли, построенные для перевозки угля, которыми часто управляли (иногда беря их в аренду) эксплуататоры, чем-то похожие на работорговцев. Агенты обманывали своих клиентов и отправляли их в путь на судах судоходных компаний, которые выплачивали им самые высокие комиссионные. Это не были самые безопасные или быстроходные корабли, и иногда они даже не следовали в том направлении, которое выбрали эмигранты. Пассажиры ехали в трюме вместе с грузом, конкуренция была настолько высока, что билет стоил всего 60 лир. Медленная скорость этих пароходов оборачивалась тем, что во время длительного путешествия за борт отправлялись тела многих умерших пассажиров. Когда 500 человек оказывались втиснутыми в 500 кубических метров пространства, в таких условиях иногда во время только одного перехода умирало до 30 детей. С 1903 года власти США затребовали, чтобы в портах отправления проводился медицинский осмотр мигрантов, чтобы отстойники острова Эллис не были перегружены эмигрантами, ждущими отправки обратно, так как они не подходят работодателям по состоянию своего здоровья. Этих эмигрантов отправляли домой за счет судоходной компании. Чтобы избежать подобных расходов, сотрудники финансируемой британцами компании «Принц лайн», в которой работали в основном итальянцы, включали имена пассажиров, не прошедших медицинский осмотр в итальянских портах, в список членов экипажа. После уплаты дополнительной мзды на борту корабля мнимые члены экипажа могли покинуть корабль по прибытии в Нью-Йорк. Таким образом, корабли пересекали Атлантику, с экипажем, половина которого не могла отличить руль от компаса. Это естественно представляло угрозу для безопасности. Но ситуация начала улучшаться после того, как в 1907 году корабли недавно созданной при финансовой поддержке королевской семьи Италии компании «Ллойд Сабаудо Лайн» (Lloyd Sabaudo line) начали курсировать по маршруту Генуя — Неаполь — Палермо — Нью-Йорк. Эта компания была оснащена современными судами, с патриотическими названиями — «Принципи ди Пьемонте» (Principe di Piemonte) и «Регина д’ Италия» (Regina d’Italia).

Что же представляло из себя это путешествие для мигрантов? Отъезд семей вызывал переполох в общинах. Деревушка Карклэйз, неподалеку от города Санкт Остелл в графстве Корнуолл, когда-то была местом, где находилась самая большая в мире открытая оловянная шахта. В конце XIX века здесь добывали глину для производства фарфора, но после 1905 года мужчины уехали на заработки в Америку и впоследствии перевезли туда своих жен и детей. На самой высокой точке широко раскинувшейся деревни стояло здание Методистской церкви; там по воскресеньям, перед тем как следующая группа эмигрантов должна была покинуть деревню, проповедник всегда зачитывал вслух пастве их имена, а потом все исполняли «Храни вас Боже до нашей следующей встречи». В городе Карловац в Хорватии мигранты ходили в церковь за день до отъезда и, смахивая слезы, получали благословление священника. По вечерам они в последний раз заходили в гости к своим соседям. Проведя бессонную ночь, они шли по деревне с песнями, чтобы излить скорбь своих сердец. Когда поезд подъезжал к станции, один наблюдатель написал в 1910 году: «Было столько слез и рыданий, поцелуев и объятий! Это было душераздирающее прощание, такое впечатление, что людей провожали так же, как провожают приговоренных к смерти». Все жители деревни Чанахчи, что в Армении, пришли в 1910 году на праздник Вардавар (один из главных праздников Армянской церкви, самый большой летний праздник. — Прим. перев.), чтобы сказать последнее «прощай» группе односельчан, мигрирующих в Канаду. «Деревенский священник отслужил службу. Женщины рыдали так сильно, что можно было подумать, что они отдают своих детей в качестве жертвоприношения языческим богам». Они толпой отправились на мост, остановились и оттуда бросили прощальный взгляд на свою деревню. Ее было плохо видно из-за тяжелого тумана, неожиданно он рассеялся, и перед людьми предстала гора Сент-Лайт. Послав ей воздушный поцелуй, мигранты двинулись в путь.

В одно воскресное утро, в 1906 году, мальчик с норвежской фермы по имени Пол Кнаплунд стоял на палубе отплывающего парохода и махал рукой, прощаясь с родителями и сестрами, чьи силуэты виднелись на фоне восточного неба, когда они стояли на крутом отвесном склоне, расположенном над гаванью. Семья Кнаплундов жила на острове Солстеранг неподалеку от фьорда Бодо, провинциальной столицы района Нордланд, за Полярным Кругом. Корабельный винт вспенил воду, и пароход на всех порах проплыл вдоль фьорда, а мальчик так и продолжал смотреть на исчезающую из вида семью. Его родственники, медленно развернувшись, с тяжелым сердцем возвращались домой. Кнаплунд почувствовал тоску и одиночество. Ему пришлось сделать одну пересадку, и наконец молодой человек очутился в Тронхейме, вде целая толпа агентов из конкурирующих атлантических судоходных компаний ожидала эмигрантов на пристани, чтобы наброситься на самых перспективных из них. Как в Тронхейме, так и во время всего путешествия в Америку, Кнаплунд «ощущал, что является какой-то падалью, на которую слетаются стервятники, или же одной из овец, которых нужно собирать в стадо и загонять в надлежащий сарай». Чем-то Кнаплунд отличался от других, поскольку он покидал родной остров не в надежде заработать много денег, а с целью получить образование. В этом он преуспел, поскольку спустя несколько десятилетий он стал одним из главных американских историков, занимающихся проблемами британского империализма.

В Тронхейме эмигранты сели на борт «Тассо», старой лохани, принадлежащей судоходной компании «Уилсон Лайн», которая занималась грузовыми перевозками между городом Гулль и Скандинавией и заработала состояние на транспортировке древесины. «Уилсон Лайн» принадлежал самый крупный в мире флот торговых судов. Компанией владели два брата, которые превратили Гулль в порт, соперничающий с Лондоном и Ливерпулем, и накопили настолько большое состояние, что старший брат получил пэрство. Новоиспеченный Лорд Нанбёрнхоулм купил великолепное имение «Вортер Прайори» у последнего Лорда Манкастера. К зданию он добавил большой роскошный зал с мраморной лестницей в итальянском стиле и поставил на входе высокие часы в виде башни. В этом перестроенном особняке было около сотни комнат. Вортер стала образцовой деревней миллионера, расположенной на зеленой равнине Йоркшира, с причудливо подстриженными тисовыми деревьями и милыми крытыми соломой домиками. По обеим сторонам дорог, ведущих в деревню, располагались живые тисовые изгороди, чем-то напоминавшие темные зеленые туннели. Красивая речушка протекала по равнине и питала водой озеро парка Лорда Нанбёрнхоулма, площадью в 300 акров. Это было место редкой красоты и роскоши, «которое должно быть стоило кучу денег», как заметил один гость, «чья ванна была размером с гостиную какого-нибудь особняка на Итонской площади». В отличие от всего этого пассажиры третьего класса на пароходе «Тассо» размещались в двух больших помещениях. Одно предназначалось для мужчин, а другое для женщин, а на полу лежал толстый слой опилок, чтобы поглощать рвотные массы пассажиров во время качки. Спальные места были поделены на части, в каждой секции могли разместиться четыре человека. Матрасы и простыни отсутствовали. Пассажирам выдавали одеяла, между которыми, несмотря на то, что недавно они побывали в прачечной, все равно попадались мертвые крысы.

Вечером, когда пароход «Тассо» отправлялся из Бергена в Ставангер, пассажиры пребывали в приподнятом настроении; но Кнаплунд осознал, что нет ничего лучше, чем толпа людей, если вы хотите ощутить полное мрачное одиночество. Палубы и нижние трюмы заполнились провожающими; произносилось бесчисленное множество тостов, слышался звон бокалов, люди кричали и пели, и это было самое захватывающее зрелище из всего, что когда-либо видел молодой человек. «Казалось, что отъезжающих пришло провожать огромное количество друзей, люди радовались и были твердо уверены в том, что обязательно найдут в Америке по крайней мере одну золотую шахту. Когда корабль начал отходить от пристани, над водой слышались крики и заверения в вечной дружбе. Только Кнаплунд казался ужасно одиноким».

Теплоход лорда Нанбёрнхоулма «Тассо» перевез юношу через Северное море в город Гулль. Эмигрантов собирали в группы, выводили из доков и сажали в огромные конные повозки, которые затем отвозили их на вокзал. Жители города рассматривали их так, как если бы они были экзотическими чудищами, направляющимися в цирк. Кнаплаунд был взволнован, смущен и переполнен впечатлениями от видов, звуков и захватывающей странности этого английского порта. «Тяжеловозы с большими щетками, большие повозки, водители, кричащие на незнакомом языке, уличные вывески, необычно выглядящие дома — все казалось таким чужим». Впервые в жизни он ехал на поезде: все, что видели эмигранты, казалось таким новым и увлекательным. «Эмигранты были родом из страны, где было очень мало промышленных предприятий, и поэтому дым над английскими городами казался им ужасным, а сельская местность, напротив, показалась очень зеленой и вместе с тем очаровательной. Узоры из живой изгороди привлекали к себе особое внимание, в Норвегии такого не было».

Кнаплунд наслаждался поездкой на поезде. Однако путешествие Мэри Энтин и ее матери, которые ехали из России, оказалось пугающим: «Нас, эмигрантов, согнали в большую толпу на станции, погрузили в автомобили и возили из одного места в другое, как скот». Подобно тому как английский Гулль смутил Кнаплунда, так же и Мэри Энтин потерялась, очутившись впервые в жизни в водовороте большого города — в Берлине. «У меня даже сейчас кружится голова, когда я вспоминаю о том, как нас захватил вихрь этого города, — вспоминала она впоследствии. — Огромные толпы людей, этого мы никогда не видели раньше, спешащие куда-то, заходящие и выходящие из разных огромных зданий, как в танце мелькающие перед нашими глазами. Незнакомые вывески, великолепные дома, магазины, люди и животные — все это смешалось в одну большую перепутанную массу… Моя голова пошла кругом. Я не видела ничего кроме поездов, депо и толп народа — толп народа, депо, поездов — снова и снова, без конца и без начала, все это кружилось в каком-то сумасшедшем танце! Мы ехали все быстрее, и с увеличением скорости усиливался шум. Колокольчики, свистки, лязг локомотивов, голоса людей, крики уличных торговцев, стук лошадиных копыт, лай собак».

Позже Энтин подверглась насильственной процедуре дезинфекции. Описание Мэри этого унизительного, бесчеловечного испытания, кажется, напоминает испытания, выпавшие на долю евреев, которых спустя почти полстолетия нацисты на поездах повезут в лагеря смерти. «Наш поезд остановился в огромном, пустынном поле, напротив одиноко стоящего деревянного дома и большого двора, проводник приказал пассажирам поторапливаться и покинуть поезд, — вспоминает Мэри. — Нас загнали в одно большое помещение, единственную комнату в доме, а оттуда вывели во двор. Там нас встретило большое количество людей — мужчин и женщин, одетых в белое. Женщины занимались пассажирками и их дочерьми, а мужчины — всеми остальными. Здесь произошла еще одна сцена недоуменного замешательства — родителей разлучили с детьми, и малыши начали плакать». Одетые в белое немцы раздавали указания, сопровождающиеся криками «Шнель! Шнель!» (Быстрее! Быстрее!) ошеломленным, напуганным и смиренным путешественникам. «К нам подошел человек, чтобы проверить нас, как будто бы установить нашу ценность; странно выглядевшие люди водили нас подобно бессловесным животным, беспомощным и неспособным оказать хоть какое-либо сопротивление. Детей мы не видели, но они плакали так, что на ум приходили самые ужасные мысли, нас самих завели в маленькую комнату, где на небольшой печке кипятился огромных размеров чайник. С нас сняли одежду, а тела протерли каким-то скользким веществом, которое могло быть чем угодно. Затем без предупреждения на нас вылили огромное количество теплой воды».

Наконец, группа Энтин добралась до Гамбурга, где их «еще раз построили в шеренгу, допросили, дезинфицировали, зарегистрировали и одели в специальную одежду». В течение двух недель людей держали на карантине в условиях, схожих с условиями переполненной тюрьмы, «они спали рядами, подобно больным в госпитале, утром и вечером была перекличка, и три раза в день им выдавали небольшое количество еды; за нашими огражденными решетками окнами не было даже намека на свободный мир. В сердцах мы ощущали тревогу и тоску по родине, а в ушах звучал незнакомый голос невидимого океана, который одновременно притягивал и отталкивал нас».

Американский чиновник Фьорелло Ла Гуардия отвечал за медицинский осмотр эмигрантов в Фиуме, после того как в 1903 году компания «Кунард» начала осуществлять регулярные пассажирские рейсы в Нью-Йорк. Он вспоминает, что вид эмигрантов с забитыми нехитрым скарбом сумками, детей, цепляющихся за своих родителей, — все это превратилось в популярное зрелище в маленьком порту. «Разные важные шишки получали разрешение у венгерских властей, чтобы иметь возможность взглянуть на эти сцены. Обычно в порту присутствовало тридцать-сорок зрителей. Они стояли на палубе первого класса, откуда перед ними открывалась полная картина происходящего». Приезд эрцгерцогини Марии Йозеф, желающей посмотреть, как проверяют мигрантов перед посадкой на пароход «Панония» (Panonia), показал, насколько высок может быть социальный статус этих зрителей.

В Неаполе уставших, растерянных пассажиров третьего класса, являющихся потенциальной добычей портовых жуликов, воров и вымогателей, загоняли в маленькие баржи, которые отвозили их на станции дезинфекции, расположенные в полумиле от пристани. Матросы постоянно пихали эмигрантов, когда тех, подобно скоту, который везут на бойню, загоняли на борт. На судне могло набраться столько человек, что, казалось, что оно вот-вот перевернется. Тот же самый хаос происходил, когда пассажиры третьего класса, отталкивая друг друга, поднимались по трапу парохода. Человек с космополитическим именем Бротон Бранденбург, путешествующий из Неаполя в Нью-Йорк в 1903 году под вымышленным именем Берто Бранди, вспоминает, как сотни мужчин, женщин и детей, нагруженные тюками, подобно вьючным животным, взбирались по трапу лайнера «Принцесса Ирена» (Prinzessin Irene). «Некоторые согнулись под тяжестью гигантских тюков, завернутых в огромные куски ткани, багаж других состоял из больших чемоданов, перевязанных веревкой, которая не давала этой непрочной конструкции развалиться; и даже малыши тащили корзины с фруктами, бутыли с вином, обмотанные соломой, головки сыра, перевязанные веревками, и маленькие стульчики с сиденьем из камыша, на которых можно будет сидеть на палубе». Каждый седьмой или восьмой пассажир уже был в Америке и вез с собой группы от двух до тридцати друзей, родственников и соседей, вверивших ему свои судьбы.

На передней палубе лайнера «Принцесса Ирена» слышался жуткий гомон, потому что свыше тысячи пассажиров третьего класса, нагруженные багажом, своим криком создали суматоху и беспорядок, пытаясь быстрее занять места. Наблюдающим за ними янки эта запуганная толпа казалась отвратительной. Пассажирка первого класса (дочь священника из Филадельфии), рассматривая этих людей, испытала одновременно чувство вины за то, что завидует им, и в то же время страха перед этой завистью. Она пыталась отнестись к ним эмоционально бесчувственно. «Эти грязные, отвратительные существа, кажется, действительно способны выказывать хоть какое-то наличие благородных чувств, ты согласна со мной, Агнес»? Она показала на отъезжающую семью, со слезами на глазах прощающуюся с провожавшим их стариком, и сделала заключение, что они, должно быть, не такие черствые, какими кажутся с первого взгляда. Другие пользовались большой степенью внушаемости этого сброда, путешествующего третьим классом. Вдоль лайнера «Принцесса Ирена» расположилась целая армада «небольших лодочек, с которых продавали дыни, индийские фиги, тапочки, в которых можно ходить по кораблю, шапочки, зеркала, бритвы, кисточки, конфеты, вино, платки, обереги от морской болезни, таблетки от зубной боли и от боли в животе, ножи, трубки и бесчисленное множество других вещиц, которые эмигранты, со своим детским рассудком, считали необходимыми для путешествия на борту лайнера».

Лайнер класса Барбаросса «Принцесса Ирена» был назван в честь жены брата кайзера Вильгельма. После своего первого рейса в 1900 году он стал считаться лучшим в мире кораблем для перевозки эмигрантов. Его хозяин, компания «Норддейче-Ллойд», имела репутацию компании, которая лучше всех относится к пассажирам третьего класса; но Бранденбург однажды увидел, как один член экипажа обращался с этими пассажирами как «с низшими существами, которых можно пинать и обижать». Старший стюард — тяжеловесный, самодовольный мужчина, общался с окружающими подобно разъяренному быку, расталкивая своей массой всех попадающихся на его пути. Процедура приема пищи на лайнере «Принцесса Ирена» была отвратительной. Еду черпали из оловянных котлов, объемом в 25 галлонов — в одном были макароны по-неаполитански, в другом — огромные куски говядины, в двух других — красное вино и отварной картофель. Все это предназначалось для того, чтобы накормить свыше тысячи пассажиров. Еда походила на тошнотворные слипшиеся комки и всегда была холодной, когда ее подавали пассажирам. Испеченные из теста кексы, которые можно было отведать на завтрак, «своей черствостью напоминали сердца землевладельцев, а вкусом — кусок тряпичного ковра». Бывший член экипажа, служивший на теплоходах компании «Гамбург-Америка», отмечал, что повара и стюарды зарабатывали очень неплохие деньги, из-под полы продавая дополнительную еду пассажирам третьего класса.

На одном из лайнеров компании «Кунард», курсировавшим между Ливерпулем и Нью-Йорком в 1913 году, меню пассажиров третьего класса включало в себя жареную солонину из говядины, колбасу и вареные яйца сомнительного качества, чай со вкусом соды, растаявшее масло и мороженое — все это не очень хорошо подходило для погоды, которая обычно стояла над Атлантикой. Стюарды продавали пассажирам третьего класса, страдающим морской болезнью, чашки бульона из Боврил (традиционная английская еда, мясной экстракт, из которого можно приготовить бульон. Прим. перев.), тарелки с яичницей с ветчиной, которую не съели пассажиры второго класса.

На французских и итальянских кораблях вентиляция и пища были намного хуже, чем на английских или немецких судах. Они были еще более плотно забиты пассажирами по сравнению с судами других стран. Тем не менее американец немецкого происхождения Эдвард Штейнер осудил условия для пассажиров третьего класса нового лайнера компании «Норддейче-Ллойд», «Кайзер Вильгельм Второй» (Kaiser Wilhelm II), который отправился в свой первый рейс в 1903 году, а в 1904 году удостоился награды «Голубая лента Атлантики». «900 пассажиров третьего класса заполнили трюм такого элегантного и просторного лайнера, каким является «Кайзер Вильгельм Второй». Они набиты как селедки в бочке, когда погода хорошая, люди могут прогуляться по палубе, однако когда погода портится, там внизу абсолютно невозможно вдохнуть глоток чистого, свежего воздуха, этого нельзя сделать также тогда, когда задраиваются люки. Зловоние становится невыносимым, и многих мигрантов приходится выгонять с палуб, поскольку сами они предпочитают опасности шторма спертому воздуху трюма». Штейнер возражал против того, что немецкие судоходные компании обеспечили пассажиров второго класса лайнера «Кайзер Вильгельм Второй» большим количеством пространства на открытых палубах и удобно оборудованными каютами, в которых ночевали от двух до четырех пассажиров — в то время как до 400 человек спали на многоуровневых нарах в мрачных и скудных отсеках третьего класса. У пассажиров второго класса был красивый обеденный зал, где они наслаждались вкусно приготовленной едой, которую подавали вежливые официанты, «в то время как в трюмах третьего класса маленькие порции пищи сомнительного качества не подавали, а раздавали людям, и это происходило значительно менее любезно, чем при раздаче пищи в бесплатной благотворительной столовой». На некоторых кораблях очень неохотно обеспечивали пассажиров питьевой водой. На голландском пароходе «Стаатендам» (Staatendam) пассажиры третьего класса были вынуждены совершать ночные рейды и воровать воду с палуб второго класса.

Стивен Грэхэм в 1913 году путешествовал третьим классом на одном из лайнеров компании «Кунард» из Ливерпуля в Нью-Йорк. Каждому пассажиру предоставили спальное место с пружинным матрасом, выдали полотенце, мыло и спасательный жилет. В каюте могло быть два, четыре или шесть спальных мест. Супружеские пары могли ночевать в одной каюте, во всех остальных случаях мужчины и женщины должны были жить в разных местах, людей разных национальностей помещали вместе. Маленькие, похожие на коробки каюты были оборудованы раковинами для мытья, но вода там закончилась уже на второй день путешествия. Существовали специальные уборные, где пассажиры третьего класса могли помыться горячей водой, но ванные комнаты были закрыты на ключ и ими никогда не пользовались. Каюты обогревались паром, это означало, что если один из ваших соседей не помылся, то по каюте начинало распространяться зловоние. Путешественники могли освежиться и выйти подышать свежим, чистым воздухом на кормовую палубу, если стояла хорошая погода, а в случае шторма им приходилось спускаться обратно в трюм, после чего задраивались все люки. Во время шторма там был ужасающий запах, потому что большинство людей постоянно рвало. На стенах висели надписи, предупреждающие, что «всем парам, которые будут заниматься любовью слишком горячо, придется по приезде в Нью-Йорк вступить в брак в принудительном порядке, если власти посчитают это подходящим, если нет, то им придется заплатить штраф или отправиться в тюрьму».

Грэхэм заметил, что «самые грязные каюты на корабле доставались русским и евреям, и ровно в девять вечера они начинали произносить свои молитвы в этих ужасных каютах, в то время как прямо над ними британцы начинали распевать шуточные песни». На борту всем пассажирам третьего класса делали обязательные прививки от оспы.

Путешествующий на «Каронии» Кнаплунд наблюдал, как молодые девушки с криками убегали от пытающихся догнать их моряков. Однако он почувствовал, что их страх был ненастоящим, поскольку эта погоня, казалось, доставляла удовольствие всем ее участникам.

Стивену Грэхэму врезался в память эпизод, когда эмигранты неохотно шли в обеденный зал одного из лайнеров компании «Кунард». Там они рассаживались за двадцатью огромными столами, на которых стояли тарелки с нарезанным хлебом. «Практически все мужчины пришли в своих головных уборах, в черных кудрявых шляпах из овечьей шкуры, в меховых шапках, в котелках, сомбреро, в фетровых шляпах с высокими тульями, в австрийских кепках, в кепках такого зеленого цвета, что их обладатель мог быть только ирландцем. Большинству молодых людей было интересно посмотреть, какие девушки путешествовали вместе с ними на борту теплохода, они с большим интересом разглядывали изящно одетых шведок, красавиц со светлыми или каштановыми волосами, одетых в облегающие, крапчатые джерси. Англичанки появились в дешевеньких хлопковых платьях или же в старых шелковых нарядах, которые когда-то очень хорошо смотрелись на своих хозяйках по праздничным дням, а теперь имели несчастный, поношенный вид, некрасивые швы или же в них отсутствовали некоторые застежки». Обеденный зал третьего класса своими цветами и разнообразием костюмов походил на ярмарочную площадь. Грэхэм сидел между крестьянкой из России, завернутой в овечий тулуп, и аккуратным датским инженером. С ними за столом сидели также два американских ковбоя, испанский денди и два норвежца в объемных вязаных свитерах. Неподалеку расположились шумные фламандцы в огромных шапках и ярких шарфах, итальянцы, не снимающие свои черные фетровые шляпы даже во время еды, тихие молодые люди из России в рубашках с ручной вышивкой и тощий еврейский патриарх с черной бородой, одетый в длинные, свободные одежды.

После оживленного застолья пассажиры третьего класса начали разговаривать между собой, петь песни и играть в игры. Грэхэм вспоминает, что «в каютах ни на минуту не прекращались разговоры, а на палубе молодые люди и девушки начали знакомиться друг с другом, а затем прогуливаться под руку. Два мечтательных норвежца устроили концерт. Они расположились в темном уголке и целыми днями играли танцевальную музыку. Суровые мужчины танцевали друг с другом, а счастливчики танцевали с девушками, танец следовал за танцем, и так до бесконечности. Буфеты были забиты землекопами, желающими пропустить кружечку пива, курительные салоны переполнены возбужденными игроками, играющими в замусоленные карты». В кают-компании, расположенной на первой палубе, собрались более респектабельные пассажиры, они сидели и разговаривали, вто время как кто-то играл на рояле. Над ними на второй палубе «шумели хулиганы, там было много темных, отдаленных закоулков, где молодые мужчины и женщины занимались любовью, с обожанием смотрели друг на друга или украдкой целовались». А на открытой палубе находились «грустные люди и те, кто любил прогуливаться взад и вперед под звуки летящего на всех парах корабля и разбивающихся о его борт волн».


Глава восьмая
Новые американцы

«Они с мужем пересекли океан, и прожитые здесь годы, оставившие отпечаток на их лицах, были свидетелями того, как они пререкались и спорили с землевладельцами и торговцами, в то время как их шестеро детей играли на каменных улицах и рылись в мусорных бачках. Один ребенок подхватил чахотку, у двух других воспалились аденоиды и они не могут ни говорить, ни бегать, подобно своей матери, один теперь сидит в тюрьме, двое других работают на фабрике, которая производит ящики».

Карл Сэндберг. Движение населения

Пик эмиграции в Соединенные Штаты пришелся на 1907 год, когда страна приняла 1 123 000 иммигрантов. Генри Рот описал маленький пароход, прибывший в Нью-Йорк в том же году. Он привез мигрантов, которые из зловония и постоянной тряски трюма для пассажиров третьего класса переместились в зловоние и тряску многоквартирных домов города. На палубах столпились «аборигены практически из всех стран мира, коротко стриженные, с большими челюстями германцы, длиннобородые русские мужчины, евреи с неряшливыми бакенбардами, среди них можно было увидеть словацких крестьян с покорными лицами, смуглых, гладкощеких армян, прыщавых греков и датчан со сморщенными веками. Дни напролет на палубе пестрели яркие цвета — смешение красочных костюмов различных стран, пятнистые зеленые и желтые фартуки, цветастые платки, вышитая домотканая материя, жилетки из овчины с серебряным плетением, броские шарфы, желтые сапоги, меховые шапки, незамысловатые кафтаны. Весь день с палуб доносились гортанные и высокие голоса, крики удивления, вздохи, выражения радости, все это смешивалось в море звуков». Другой пассажир, впервые приехавший в Нью-Йорк в 1913 году, описывал, как его лайнер продвигался мимо высоких, запущенных портовых складов, на воде виднелись жирные пятна масла, и повсюду слышались портовые гудки. «Вокруг него пыхтели, суетились и пускали клубы дыма многочисленные странные обитатели гавани. Буксиры, пароходы, паромы необычной формы, длинные паромы, перевозящие большое количество вагонов от одного железнодорожного вокзала до другого, грузовые корабли и даже парусные суда… В воде плавало много мусора, здесь были и куски древесины, солома с барж, бутылки, коробки, бумага, иногда попадались мертвая кошка или собака, отвратительно распухшие от воды со всеми своими четырьмя лапами, негодующе поднятыми вверх в сторону неба».

Как только пароход пришвартовался, пассажирам нужно было пройти таможенный контроль. Поток людей с огромными тюками наводнил собой трап, когда пассажиры третьего класса начали покидать лайнер «Принцесса Ирена» в 1903 году. Одна из женщин попыталась пройти по трапу, неся в одной руке ребенка, через другую руку у нее был перекинут стул, и ею же она держала огромный тюк. Эта пассажирка моментально перегородила собой весь путь. Взбешенный этой сценой немецкий стюард оттащил ее обратно, сорвал с ее руки стул, гем самым порвав рукав платья и повредив кожу на запястье, а затем разломал стул. Испуганная женщина, рыдая, отправилась на берег. В порту в основном работали немцы, некоторые из них говорили на ломаном английском, они выкрикивали различные наставления на смеси английского и немецкого толпе, выстроившейся в очередь для досмотра багажа. Когда итальянцы не понимали, что нужно делать, их подталкивали палками. Бранденбург слышал, как один немец кричал по-английски на итальянскую женщину: «Я сейчас этой палкой выбью из тебя мозги! Черт тебя побери, ты все равно отправишься в ад! Я разобью тебе шею! Я надеру твою задницу, итальяшка!» После прохождения таможни пассажиры третьего класса, не являющиеся гражданами США, должны были сесть на баржи и отправиться на иммиграционные участки острова Эллис. Работники порта грубо обращались с пассажирами, когда сажали иммигрантов на баржи, они сильно подталкивали их палками. Капитан баржи, перевозящей этих пассажиров, сквернословил, когда объяснял, в чем состоит суть его работы. «Я вожу этих животных. Мне надоело возиться с этими грязными бомжами, приехавшими в эту страну».

На острове Эллис иммигрантов встречали, проводили медицинский осмотр, допрашивали и отбирали подходящих. Большинство успешно проходило эти процедуры, но некоторых задерживали и отправляли обратно в Европу. Остров Эллис превратился в пункт приема иммигрантов, построенный в гавани Нью-Йорка, после того как федеральное законодательство 1891 года запретило въезд в США нищим, многоженцам и людям с отвратительными или инфекционными болезнями. Закон 1903 года добавил к этой категории анархистов, проституток, больных эпилепсией и попрошаек. В 1909 году Уильям Уильямс, комиссар по вопросам иммиграции на острове Эллис, установил, что потенциальные иммигранты должны обладать суммой в размере 25 долларов США и железнодорожными билетами в качестве необходимого минимума, чтобы успешно пройти досмотр (пассажиры первого и второго классов подвергались только беглому, поверхностному досмотру). Он хотел ограничить поток иммиграции из стран Средиземноморья и Восточной Европы, особенно тех иностранцев, которые могут превратиться в иждивенцев, надеясь на государственное обеспечение. Его правило больше всего ударило по евреям, выходцам из России. Обличительная кампания, развернутая против Уильямса одной американо-немецкой газетой, была возможно спровоцирована судоходной компанией, добивавшейся ослабления жесткости правил для иммигрантов. В 1911 году ее поддержала желтая пресса, и в 1912 году Уильямс был вынужден уйти в отставку. Он и другие комиссары были честными людьми, боровшимися против занимающихся темными делами юристов, наживающихся на иммигрантах, сутенеров, вовлекающих одиноких женщин в занятие проституцией, коррумпированных или жестоких чиновников и вымогателей, использующих их пищу, обмен валюты и поблажки в отношении багажа на острове Эллис для того, чтобы обижать и грабить доверчивых иммигрантов. Известный негодяй Барни Биглин сначала носил багаж за одним миллионером, а потом при поддержке вороватых политиков сделал себе карьеру и стал отвечать за досмотр багажа иммигрантов на острове Эллис. На этом посту он регулярно злоупотреблял своим положением. Биглин также получил контракт на перевозку сотен иммигрантов в день в крытых вагонах на Центральный вокзал Нью-Йорка. За что он получал 50 центов с каждого пассажира. Кроме этого его сотрудники возили людей на метро, и за каждого иммигранта Биглин клал себе в карман 45 центов. В 1912 году Уильямсу, наконец, удалось от него избавиться.

Как только пассажиры сходили с барж на острове Эллис, их отправляли в зал досмотра, где они шли по узким проходам, ограниченным железными решетками, напоминающими тюремные заграждения. «Опять слышались крики «шагаем быстрее!» и, крепко зажав в руках корзины и сумки, мы выстраивались в очередь», — вспоминает Стивен Грэхэм о том, как в 1913 году он проходил досмотр на острове Эллис. Один доктор заворачивал им веки специальным металлическим инструментом, а другой проверял лица и ладони на предмет наличия кожных болезней. «Мы прошли в огромный зал суда, нас опять распределили на группы и поставили в очередь, в этот раз нас разделили по национальности. Находясь на самом пороге Соединенных Штатов, было очень интересно наблюдать за одержимостью американского народа. Все это — ранжирование, направление, поспешность и отсеивание людей очень сильно напоминали процесс просеивания угля. Не очень приятно походить на быстро движущийся, натыкающийся на разные препятствия кусочек угля, который при помощи машин фасуют в различные мешки в соответствии с его типом и размером, но такова была участь иммигрантов на острове Эллис». Все это очень походило на воспоминания Кнаплунда о своем приезде из Норвегии. Предчувствующую недоброе разношерстную толпу людей — большинство из них были в возрасте от 18 до 25 лет — подводили подобно покорным овцам к письменным столам, за которыми сидели инспекторы и изучали их документы, задавали вопросы об их материальном положении и интересовались конечным пунктом назначения в США. Иммигрантов постоянно толкали, это происходило, возможно, потому, что мало кто из них понимал язык, на котором говорили официальные лица. Кнаплунд подобно Грэхэму почувствовал, что с ним обращаются как с товаром, а не как с человеком. На галерее, расположенной над местом, где находилась вся толпа, он увидел чернокожую уборщицу, пренебрежительно рассматривающую сверху вниз толпящуюся массу людей. «Всякий раз, когда впоследствии к нему относились снисходительно из-за его происхождения, рядом с лицом обидевшего человека у него сразу же всплывал образ неизвестной негритянки с презрительным выражением лица с острова Эллис».

Фрэнк Мартоцци до 1914 года работал переводчиком на острове Эллис. Он вспоминает, что для того, чтобы ускорить процесс продвижения недоумевающих иммигрантов, им присваивали личные номера. В случае если человек вызывал подозрение с медицинской точки зрения, или же у него отсутствовали 25 долларов, или он не мог вразумительно объяснить цель своего приезда, продолжал Мартоцци, то «иностранца отделяли от остальных и помещали в камеру, он становился похожим на сегрегированное животное, а на лацкане его пальто или на рубашке рисовали значок цветным мелком. Выбранный цвет указывал на причину, почему именно человека изолировали от окружающих. Эти жесткие методы должны были применяться из-за большого количества приезжих и проблем с языком». Еще одним переводчиком, работавшим на острове Эллис с 1907 по 1910 год, был фьорелло Ла Гуардия, сын итальянского дирижера и еврейской потери из Триеста. Он говорил на английском, хорватском, немецком, венгерском, итальянском и идиш и, как и следовало такому полиглоту, впоследствии был избран мэром города Нью-Йорка. «На острове Эллис разворачивалось много душераздирающих сцен. За все три года, что я проработал там, мне так и не удалось стать безразличным к душевным страданиям, разочарованию и отчаянию, которые я наблюдал практически каждый день». Он сожалел о вступлении в силу федеральных законов в 1885 и 1903 годах, принятых по просьбе профсоюзов, в соответствии с которыми в страну не допускались иммигранты, приезжающие в США на работы по предварительной договоренности, так называемый контрактный труд.

«Здравый смысл, — сказал Ла Гуардия — подсказывал, что любой иммигрант, приезжающий в Соединенные Штаты в то время на постоянное место жительства, несомненно приезжал работать. Однако, в соответствии с законодательством, у него могла быть только смутная надежда получить работу». Например, на «Титанике» среди пассажиров-хорватов были Бартольд и Иван Кор, рабочие из Кричина, оба направлявшиеся в город Грейт-Фолс, штат Монтана (новый город, растущий как на дрожжах, за счет гидроэлектроэнергии. В этом городе крупнейшим работодателем была медная шахта «Анаконда» (Anaconda Copper smelter), из чьей трубы вырывался самый высокий столб дыма во всей Америке). Матильда Петринац, Игниац Хендековиц и Стефо Павловиц, все выходцы из хорватского города Вановина, направлялись в город Харрисберг, штат Пенсильвания, потому что там находились сталелитейный завод и шоколадная фабрика «Хэршис» (Hershey’s chocolate factory). Кажется маловероятным, что они отправились в путешествие длинною в тысячи миль, всего лишь имея смутную надежду получить работу или на сталелитейном заводе, или на шоколадной фабрике. Во время опроса иммигрантам приходилось очень осторожно продумывать свои ответы, чтобы не получилось так, чтобы их не впустили в страну или по причине, что они приехали, уже имея приглашение на работу в нарушение запрета о трудовом договоре, или же по причине полного отсутствия представления о своей будущей работе.

Арчибальд Батт, впоследствии ставший одним из пассажиров «Титаника», сопровождал президента Тафта во время инспекции острова Эллис в 1910 году. Он посчитал, что опрос иммигрантов проводился неумно и недоброжелательно. Представителей Белого дома глубоко тронул вид семнадцатилетней девушки, присматривающей за пятью младшими братьями и сестрами, в то время как офицер иммиграционной службы опрашивал их отца с целью доказать, что тот слишком невежественен, чтобы въехать в Соединенные Штаты. «В США «монархическое» правительство?» — задал вопрос офицер. Его жертва, не понимая, о чем идет речь, дал путанный ответ. Тафт, почувствовав, что даже не все американцы знают значение этого слова, спросил иммигранта, знает ли тот, как зовут президента. На что получил ответ: «Да, сэр. Мистер Тафт».

В среднем, за 1912 год было около 2000 задержанных иммигрантов. Их содержали в длинных коридорах, в которых расположились ряды узких железных нар. Тем, кому не досталось спального места, приходилось спать на скамьях, стульях или на полу. Один британский врач, задержанный на четыре недели на острове Эллис, написал возмущенный рассказ об этом испытании. «Народное правительство, созданное для народа, разработало средства унижения и пыток своих иммигрантов и посетителей… Здесь собраны вместе человеческие создания разных возрастов — начиная с младенцев и заканчивая глубокими стариками, всех национальностей, вероисповеданий и классов». Его содержали под стражей в одном помещении с сотнями других задержанных. Каждую неделю людям разрешали провести всего шесть часов на улице — подышать свежим воздухом и подвигаться. Это меньше времени, чем отводится для прогулок преступников, содержащихся в тюрьме. Одежду нужно было стирать в раковинах, предназначенных для мытья рук, а затем, чтобы ее высушить, прикладывать к кафельным стенам гостиной. Туалеты были очень грязными и постоянно протекали. К задержанным допускался один посетитель, максимум три раза в неделю, однако лишь к немногим приходили так часто, и их связь с миром поддерживалась в основном при помощи писем. «Выходные кажутся бесконечными — не происходит никакого движения, нет офицеров и посетителей, не приходит почта, — продолжил свое повествование задержанный. — Днем женщины садятся за длинный стол и начинают оплакивать свое плачевное положение и переживать за своих детей. Другие лежат, потому что их лихорадит, но они не заявляют о своей болезни, потому что боятся попасть в больницу и потому что это отложит их освобождение из этого ужасного места. Мужчины подвергаются угрозам и насилию со стороны уборщиков».

Задержанных кормили из больших ведер, наполненных черносливом и буханками ржаного хлеба. «Помощник брал ковш, наполненный черносливом, и вываливал его содержимое на большой кусок хлеба, приговаривая: «Вот! Идите и ешьте!» Бедным несчастным приходилось подчиняться, — вспоминает Фрэнк Мартоцци. — Люди подходили, их тревожные лица выглядели испуганными… Там их кормили только черносливом или бутербродами с черносливом: когда вы едите это постоянно, утром и вечером, вечером и утром, вас начинает тошнить от этой пищи».

Врача задержали на острове Эллис по доносу отца девушки, на которой он хотел жениться. В некоторых случаях, когда молодые женщины приезжали в Америку, чтобы выйти замуж за своих женихов, переводчикам острова Эллис давали задание отвезти их в мэрию, где после уплаты пошлины член городского правления проводил свадебную церемонию. В тот день, когда эта задача была поручена Фьорелло Ла Гуардия, члены городского правления были пьяны и вставляли грязные шуточки или непристойные слова в текст свадебной церемонии, «к удивлению краснолицых, крикливых политиков, которые бродили вокруг, Чтобы понаблюдать за так называемым развлечением». Каждое утро паром привозил рабочих на остров Эллис. Сотни других — родственники и друзья иммигрантов, с нетерпением ждущие наступления своего дня или уже находящиеся на острове, толкались и требовали, чтобы им тоже обеспечили место на борту. Будучи итальянцем по крови, Мартоцци казался «божьим посланником многим из тех людей, которые, узнавая, кто я по национальности, хватали меня за пальто или за локоть и даже иногда за шею и настаивали на том, что повсюду будут следовать за мной, рассказывая о своих проблемах и моля о помощи. Я старался как мог не попадаться им на глаза, пытался быть любезным, но иногда мне не оставалось ничего другого, кроме как выйти из себя». Некоторые из наиболее вежливых и осторожных путешественников на борту могли оказаться мошенниками. У них в кармане могла быть спрятана фирменная фуражка или же под пальто одет поддельный форменный китель. Как только они оказывались на острове Эллис, тотчас же маскировались под официальных лиц и требовали у иммигрантов, чтобы те показали им свои деньги, а затем обменивали банкноту достоинством в 50 долларов США на аргентинскую монету, практически ничего не стоящую.

Генри Рот так описал воссоединение семей на набережной Нью-Йорка: «Самые шумные, живые нации, такие как итальянцы, часто прыгали от радости, кружили друг друга в танце, в экстазе выделывая различные пируэты; шведы иногда просто смотрели друг на друга, дыша открытыми ртами, подобно запыхавшейся собаке; евреи рыдали, бормотали что-то непонятное и чуть не лишали друг друга глаз безрассудностью своих стремительных жестов; поляки кричали и хватали друг друга за локти так, как будто хотели оторвать кусочек тела, а после этого начинали целоваться; англичане могли направиться навстречу друг другу, но до объятий дело не доходило никогда».

Прием в Свободной стране даже для приехавших в сопровождении провожатого не был очень уж теплым. Курьер, перевозящий группу эмигранток из Италии, вспоминает как они сели на трамвай, следующий из Бэттери Парка на Бродвей. «Боже, что за грязные создания», — воскликнула женщина с потертой плюшевой сумкой, после того как внимательно оглядела итальянок. «Я не понимаю, почему они разрешают этим вшивым итальяшкам ездить на тех же трамваях, на которых приходится ездить другим людям», — добавил полный мужчина в очках в золотой оправе. Когда их провожающий попытался разместить группу в отеле на улице Бликер-стрит, ему везде отказали, из-за того, что гости были «итальяшками». Вскоре они стали похожи на бедных иммигрантов, сталкивающихся с недоброжелательным местным населением.

Управляющие дешевых пансионов одурачивали иммигрантов. Однако самыми опасными оказались бывшие соотечественники, говорившие на одном языке с вновь приехавшими. Они втирались в доверие, обманывали несчастных при обмене денег, врали им относительно стоимости железнодорожных билетов, отправляли их по неверным адресам, предавали их, отсылая к плохим работодателям, или же просто воровали у них доллары.

Вот почему так нужны были бескорыстные сопровождающие, которые могли защитить иммигрантов. В 1903 году на Центральном вокзале Нью-Йорка прохожий наблюдал, как около двух десятков только что приехавших итальянцев вел коренастый, респектабельный мужчина, который скороговоркой что-то говорил людям, идущим слева от него, и на ломаном английском общался с теми, кто шел справа. «Они направляются в Бостон и другие города Новой Англии, с собой люди тащат огромные тяжелые чемоданы и тюки, их лица выглядят изможденными, а в глазах скука от всего, что им пришлось увидеть на этой новой земле, на их лицах редко можно увидеть улыбки, исключением являются только дети. Их собирают вместе, считают, когда они проходят через ворота, и сажают на поезд. Это отношение немножко напоминает отношение к животным».

В Нью-Йорке одна предприимчивая семья из графства Корнуолл управляла отелем «Стар» (Star Hotel) на Кларксон-стрит 67, в Бруклине. Этот отель был чем-то вроде «дома вдали от дома» и курьерской службой для путешественников из графства Корнуолл. Его владелец Джон Блейк был родом из Сент-Стефан-ин-Браннел, деревушки неподалеку от Сент-Остелл, где в почве много фарфоровой глины, и вся местность усеяна белыми курганами, напоминающими маленькие заснеженные холмы. Он женился на дочери управляющего и принял на себя руководство отелем. Их сын Сид (родился в Нью-Йорке в 1890 году) стал менеджером этого отеля. «Когда вы приплывете в Нью-Йорк, останавливайтесь в отеле Стар, — призывала реклама в корнуоллской газете. — Это единственный истинный корнуоллский дом в Нью-Йорке, он хорошо известен и высоко ценится среди своих постояльцев». Сид Блейк также отсылал газеты с именами гостей, недавно останавливавшихся в отеле «Стар», и пересказывал их истории английским газетам, включая пейзанский таблоид Comishman, Hayle Mail и Comubian, которые распространялись в шахтерских районах Редрут и Камборн. Семья Блейков также выполняла функции агентов судоходной компании и железной дороги, они встречали приезжающих в Нью-Йорк мигрантов из Корнуолл, отвозили их в отель «Стар» и сопровождали вместе с их багажом до железнодорожной станции, где те садились на свои поезда, следующие в западные горные районы. У них были также свои местные агенты в графстве Корнуолл, например житель Сент Остелла, организатор аукционов по имени Кинг Дэниел и судоходный агент из Пензанс по имени Кристофер Людлов. Без сомнения, благодаря совету Блейков многие эмигранты из Корнуолла, даже из бедных семей, приехали в Америку пассажирами второго класса и таким образом избежали строгой проверки на острове Эллис. Семья также выступала в качестве торговых агентов для бывших жителей графства, которые хотели съездить обратно на родину в гости. Они оперативно отвечали на запросы, сообщали даты отхода судов, стоимость билетов и осуществляли бронирование. Женихи приезжали из западных шахтерских районов в отель «Стар», где встречались с приехавшими туда же невестами. Пары венчались при поддержке отеля, а старик Блейк выступал в качестве отца невесты.

«Если бы только у нас остались какие-нибудь мемуары, посвященные отелю, какие-то воспоминания о прошлой жизни, со смешением радостей и горестей, случайных встреч, счастливых воссоединений и расставаний навсегда!» — восторженно провозгласил А. Л. Роуз в своем исследовании, посвященном жителям Корнуолла, оказавшимся в Америке. Роуз вспоминает, что для мальчика эдвардианской эпохи, выходца из небольшой деревеньки неподалеку от Сент-Остелл, жизнь в Бьют, штат Монтана, казалась более знакомой, чем жизнь в Лондоне. Недалеко от его дома расположились три сельских коттеджа под названием «Калюмет» (трубка мира у североамериканских индейцев. — Прим. перев.), «Бьют» и «Монтана». Их назвали так владельцы, вернувшиеся домой после поездки на заработки в США. Возвращавшихся из Америки шахтеров можно было легко узнать на железнодорожной станции в Сент-Остелл. «Вы всегда понимали, кто это. Они были в шляпах с широкими полями, светло-серых костюмах, которые не очень хорошо на них сидели. У них имелись огромные золотые цепочки для часов, с которых в большом количестве свисали золотые самородки». Мальчик, чьи родители вернулись в Корнуолл, проведя девять лет в Бьют, вспоминает, что в их семье главной темой разговоров во время еды была Америка. «Мама и папа всегда говорили про нее, о том, как там все по-другому, как построены дома и как живут люди. Отец мог остановиться у забора и несколько часов говорить об Америке с нашим соседом Томом Николсом, который тоже раньше жил в Бьют».

Близость, установившаяся между удаленными поселениями графства Корнуолл и шахтерскими районами Америки, поддерживалась местными газетами. В редрутской газете Comubian была специальная колонка, озаглавленная «Жители Корнуолла заграницей», в ней печатались новости, взятые из иностранных газет. В ту неделю, когда ей суждено было сообщить о судьбе «Титаника», в ней печатался репортаж из Tribune Review Бьюта, в котором рассказывалось, что «несколько дней назад маленькая дочка мистера и миссис Уильям Тренерри из Дьюи Пойнт Уокервилль засунула свой указательный палец в стиральную машину и очень сильно его повредила», или же репортаж из Keweenaw Miner о том, что «мистер Ричард X. Уильямс потерял лошадь. Эго уже вторая лошадь, околевшая у мистера Уильямса в эту зиму… У него также погибли несколько коров. В связи с чем мы выражаем ему наше глубокое сочувствие».

В газете Hayle Mail была похожая колонка под названием «Жители Корнуолла за границей», которая в эту же неделю опубликовала такие жареные факты, как деловая поездка Силоса Чиновета Калюмет в город Амик, штат Мичиган. И новости из Бьюта, которые заключались в том, что «недавно мистер и миссис Эдвард организовали веселую вечеринку-сюрприз в честь миссис Уильям Джонс по адресу: Чампион-Холл, Вест Гранит-стрит, 16. Это событие надолго запомнится всем его участникам. Красивый дом украшали различные только что срезанные цветы. В дополнение ко всем удовольствиям вечера звучало живое пение под аккомпанемент музыкальных инструментов».

Пораненный палец, умершая лошадь, срезанные цветы — это были главные новости. «В перерывах между сном и работой люди не занимались ничем, за исключением случаев, когда возникали какие-то критические ситуации, — писал Ньютон Томас о жизни эмигрантов на медных шахтах в Мичигане. — А зимой единственная критическая ситуация заключалась в недостаточном количестве дров, поскольку люди жили в домах, отапливаемых печами. Они садились, эти люди, у которых не было книг и бумаги, курили и разговаривали, или курили и мечтали. Они обсуждали превосходство английских рычагов над швейцарскими часами, как лучше и быстрее всего покрасить пенковую трубку или же обычную глиняную трубку, и какой сорт табака лучше всего ей подходит, а также корнуоллское вино, корнуоллские пироги и ликеры».

На корабле мигранты поражались стуку винта и натиску бегущих волн. На суше их приводили в изумление шум и грохот поездов, которые везли людей навстречу их новой жизни. Кнаплунд вспоминает, как долго тянулись дни, когда сутки напролет он смотрел на мелькающие за окном пейзажи, когда ехал на поезде из Нью-Йорка через Буффало, Чикаго и Макинтайр, штат Айова, в Острандер, штат Миннесота. «Железнодорожные станции и близлежащие дома казались на удивление грязными для такой богатой страны. Наверное, в Америке тоже имелись свои бедные. Это была очень тревожная мысль для иммигрантов, приехавших сюда в надежде заработать целое состояние». Ньютон Томас рассказал о приезде группы шахтеров из Корнуолла на медную шахту в Мичиган. Они проехали на медленном поезде, выехавшем из Чикаго и проехавшем через ландшафты Гайавате. Взорам путешественников предстали туманные озера, сосновые и осиновые леса. «Молодые люди устали. Они были растрепаны и ощущали, что к ним относятся неуважительно. Втечение четырех дней они тряслись на тростниковых сиденьях, после того как выехали из Нью-Йорка, они не мылись с тех пор, как предыдущим утром поезд выехал из Чикаго. Умывальни в поездах дневного следования разочаровали их. Каждую ночь они спали, не раздеваясь, скрючившись и согнувшись на неудобных сиденьях.

Они были голодны». Синклер Льюис описал похожее путешествие — в жаркий, пыльный сентябрьский день под бегущими облаками прерий по Миннесоте катится длинная вереница низких вагонов.

«Ни проводника, ни подушек, ни постельного белья. И так в этих длинных стальных ящиках весь день и всю ночь они будут ехать… Они измучены жарой и давкой, все поры их кожи забиты грязью; они спят как попало… Они не читают и, по-видимому, не думают. Они ждут. Покрытая ранними морщинами неопределенного возраста женщина, двигающаяся так, как будто у нее высохли все суставы, открывает чемодан, в котором виднеются измятые блузки, протертые домашние туфли, пузырек с лекарством, оловянная чашка и сонник в бумажной обложке, который всучили ей в газетном киоске… Дюжий кирпично-красный норвежец стаскивает башмаки, облегченно бурчит что-то… Беззубая старуха с редкими желто-белыми, цвета застиранного белья, волосами, сквозь которые виднеется голая кожа, по-черепашьи разевая рот, тревожно хватает свою сумку, раскрывает ее, заглядывает внутрь, закрывает, сует под сиденье, поспешно вытаскивает снова, открывает и прячет еще и еще раз… На двух обращенных один к другому диванах, занятых многочисленной семьей горняка-словака, раскиданы башмаки, куклы, бутылка виски, какие-то свертки в газетной бумаге и мешок для рукоделия. Старший мальчик достает из кармана куртки губную гармонику, стряхивает с нее табак и играет «Поход через Джорджию», пока у всех в вагоне не начинает болеть голов». (Перевод Горфинкеля Д. — Прим. перев.)

Когда Кнаплунд добрался до места своего назначения в Миннесоте, первое, что бросилось ему в глаза, были деревья — голубые ели, посаженные в одну линию с одной стороны проезда от дороги до фермерского дома, а с другой стороны — росли клены. Прямо перед домом стояли высокие, прямые норвежские сосны, так непохожие на осины и березы, растущие у него дома на фьорде. Он представлял себе, что американская усадьба будет напоминать сельское имение норвежского торговца, но вместо удобного, наполненного воздухом просторного деревенского жилища он с удивлением увидел небольшой белый деревянный домик, к которому примыкали пришедшие в упадок сараи, крытые полусгнившей соломой. Они были такими непрочными, что, казалось, могут вот-вот упасть от хрюканья валяющейся в грязи свиньи. Большое помещение, расположенное на первом этаже, одновременно служило почтенной вдове в качестве гостиной, столовой, кухни и спальни. Вокруг была вопиющая бедность.

На борту «Титаника» было несколько десятков молодых армян, следовавших традициям временного проживания в других странах, — она заключалась в том, что молодые люди на долгие годы уезжали из своих деревень и высылали домой заработанные ими деньги. Достаточно часто, перед отъездом молодого человека, родители женили его на местной девушке, это являлось своеобразной гарантией возвращения юноши домой. По мере того как после 1895 года армяне узнавали новые маршруты и совершенствовали навыки выживания в незнакомых условиях, расстояние, стоимость поездки, опасности и сложности перестали быть для них большими проблемами, и снова и снова они отправлялись за океан. Один молодой человек из Кеги отправился в свою первую поездку в Понтиак, штат Мичиган, во время второй подобной поездки он посетил Эри, штат Пенсильвания, а в третий раз его путь лежал в Брантфорд, штат Онтарио. Прикладывая невероятные усилия, мигранты восстановили процветание Кеги, они отсылали в родную деревню средства в помощь новым мигрантам. Особенно это стало возможно после 1909 года, когда турки ослабили ограничения на поездки. Получив деньги, присланные из-за границы, семьи могли расплатиться с долгами, купить землю, улучшить свои фермы и дома (например, добавить третий этаж или установить стеклянные окна), построить еще один дом, если в одном доме было уже недостаточно места для всей семьи, открыть магазины, обеспечить своим дочерям приданое, выплатить налог, освобождающий от военной службы сыновей, построить деревенские школы и церкви. Этот приток денег помогал армянам импортировать продовольствие во время голода и платить деньги специальным наемникам, охранявшим их от грабителей, ворующих их овец или урожай. В этих бедных удаленных районах армянские христиане вызывали негодование у своих соседей, курдов и турков, из-за своего религиозного инакомыслия, успеха в торговле, стремления к политической свободе и модернизации жизни. Экономика деревни Кеги зависела от состояния бизнеса, расположенного на расстоянии в полмира. Увольнения рабочих на фабрике «Пратт энд Летчворт Маллиабл» (Pratt & Letchworth Malleable) в Брантфорде могло подорвать благосостояние деревни Астхаберд. Так же как в Сент Остелл основной темой для разговоров являлся Бьют, так же и в деревне Кеги ежедневно обсуждали и возлагали свои чаяния и надежды на Брантфорд. Гамильтон, Детройт, Трою, Сент-Луис. Гранит-Сити, Кори и Алабаму. Деньги и газеты, присылаемые в Кеги, американизировали ее жителей. То же самое делал американский консьюмеризм и различные артефакты — швейные машинки Зингер, куклы янки, постеры с изображением Рузвельта н. Тафта.

Если некоторые иммигранты постоянно пересекали Атлантику в оба конца, то другие навсегда растворялись в борьбе за покорение Америки, где каждый пытался выбиться в люди и использовать свой шанс. После прощального богослужения в Методистской церкви в Корнуолле, отслуженного в честь семьи, отправляющейся в Америку после закрытия шахты, одна из женщин вышла вперед и сказала с грустью: «Мой мальчик Ян уехал туда, он где-то там. Если вы увидите его, то передайте, что его мама хочет «получить от него весточку»». Перед тем как семья Антинс уехала из России, к их матери пришел деревенский пастижер и умолял поискать в Америке своего пропавшего сына. «Он эмигрировал в Америку полтора года назад, находясь в добром здравии и в расцвете своих сил. С собой у него было 25 рублей, билет на пароход, новые тфилины и шелковая кипа… Он прислал домой одно письмо, в котором рассказывал о том, как он доехал до Касл-Гарден (первый официальный эмиграционный центр в Америке, открытый до острова Эллис. Прим. перев.), как хорошо его принял муж дочери моего дяди, как он сходил в баню, как ему купили американский костюм, все было хорошо… И с этого момента ни одной открытки, ни строчки, такое впечатление, что он испарился, что земля поглотила его. Ой-вей!» Они исчезали в случае поражения, об этом в 1915 году написал неизвестный американец из Ист-Провиденс, Род-Айленд в своем дневнике: «Что делать? Жить или умереть? Сегодня я опять чувствую себя никому не нужным… Я все ненавижу… Я ненавижу свою жизнь, свою любовь, свое сердце, свою жизнь и душу, свое тело и все существование… Проклят тот иностранец, у которого в кармане нет ни цента… Вас вышвыривают из комнаты, где вы жили, и знакомые забывают вас… Ваша внешность становится похожей на внешность вора, и прохожие смотрят на вас с ненавистью и страхом. Что же делать? Работы нет. Абсолютно никакой работы. Жить или умереть?»

В Чикаго немцы селились к северу от Луп, поляки на северо-западе города, итальянцы и евреи на западе, цыгане на юго-западе и ирландцы на юге. Описание Сомерсетом Моэмом Уобаш-авеню в Нью-Йорке передает темп жизни многоязычного города с его высокими темными зданиями, покрытыми подобно диковинным паразитам разветвленной сетью пожарных лестниц. «Длинная череда машин вдоль обочин. Приглушенный рев поездов надземки, быстрые подрагивающие вереницы битком набитых трамваев, оглашающих улицы грохотом, пронзительный вой клаксонов, резкие повелительные свистки полицейских, регулирующих движение. Ни одного праздношатающегося. Все спешат… Мешанина рас — славяне, тевтонцы, ирландцы с улыбками от уха до уха и цветущими лицами, жители Среднего Запада с угрюмыми, постными физиономиями, робеющие так, словно они здесь незваные гости». (Перевод Лорие М. Прим. перев.) Город рабочих-мигрантов живо изображен в поэтическом цикле Карла Сэндберга «Чикагские стихи». В стихотворении «Дитя римлян» он изображает итальянца, выравнивающего клинкерную кладку на железной дороге и работающего по десять часов в день.

«Даго-землекоп сидит у железнодорожной насыпи
Он ест свою полуденную пищу — хлеб и болонские колбаски.
Мимо просвистел поезд.
Там за столами, украшенными красными розами и желтыми нарциссами, сидят мужчины и женщины,
Они едят стейки, политые коричневым соусом,
Клубнику и сливки, эклеры, пьют кофе».

Для молодого серба по имени Никола Б., переехавшего в Пенсильванию в 1905 году, не были приготовлены клубника и эклеры. Он родился в 1889 году и стал шестым ребенком в семье. Его отцу принадлежали пять гектаров земли, две коровы, три свиньи и две лошади. Каждый год он вместе с сыновьями уезжал работать на фермы в Венгрии. В 1902 году дядя и двоюродный брат Николы уехали в Америку вместе еще с одним мужчиной из соседней деревеньки. «Они обосновались в Джонстауне и оттуда присылали домой письма и фотографии. Они выглядели довольными, и я решил тоже поехать в Америку». В 1905 году Никола приехал в Джонстаун, где стал жить со своими родственниками в небольшом общежитии. «Я боялся всего, другая страна, другие люди, я никогда не видел таких больших фабрик. Моя дядя рассказал мне обо всем, что нужно делать, как себя вести, что говорить». Дядя отвел юношу на угольную шахту, добывающую уголь для завода «Камбрия Компани» (Cambria Company mills). «Вскоре эта тяжелая работа тяжким грузом легла на мои плечи. Я сожалел о своем приезде в Америку и все больше и больше скучал по дому. Весь день я до седьмого пота выполнял изнурительную работу, я не видел солнца, с утра до ночи я работал в кромешной тьме, стоя практически по колено в воде». В 1908 году Никола вернулся в свою деревню, «но там ничего не изменилось, та же самая бедность, те же самые трудности, которые были, когда я оттуда уезжал». Два года спустя он вернулся в Джонстаун со своим младшим братом. Они работали вместе на шахте и зарабатывали 11 долларов в неделю, если трудились по 11–12 часов в день. «Это была ужасно тяжелая работа, угольная шахта, непосильный труд, вокруг жуткая грязь. Но все же я предпочитал жить здесь, мне казалось, что жизнь в Америке лучше. Здесь я видел хоть какое-то будущее, а в Америке его не было». В 1913 году в Джонстауне произошли массовые увольнения рабочих, и Никола отправился в город Стьюбенвилл, штат Огайо, где была колония сербов из Кордуна, но не смог найти там работу. После нескольких неудачных попыток Николе удалось найти работу в бригаде сербов, работающих на доменной печи в Джонстауне. В 20-е годы XIX века он открыл продовольственную лавку, которая обанкротилась из-за просроченного кредита, и вернулся в Камбрию работать на механическом заводе. «Мы жили неплохо, дома у нас были электричество и вода, на столе много еды, мы хорошо одевались. Мы были американцами».

Желание хорошо одеваться похвально; но его было сложно удовлетворить в обстановке угольных шахт и доменных печей Джонстауна. После того как Клей Фрик способствовал поражению бастующих на сталелитейном заводе в Хоумстед в 1892 году, хозяева сталелитейных производств понизили в должности квалифицированных рабочих. За 20 лет, разделяющие Хоумстед и «Титаник», оплата неквалифицированных рабочих, занятых в сталелитейной промышленности, возросла, в то время как квалифицированные рабочие стали получать чуть ли не на 70 % меньше жалованья. Люди могли сократить свои потери в заработках только на 30 %, работая большее количество часов и более напряженно. До забастовки в Хоумстеде организация сталелитейного завода напоминала производство, в котором власть была поделена между мастерами; но после событий в Хоумстеде появились иерархические линии управления, которые резко дифференцировали рабочих под надзором их руководителей. Квалифицированные рабочие перестали управлять группами рабочих или обучать новичков: вместо этого клерки и инженеры стали отдавать приказы наладчикам станков. Квалифицированные рабочие, которым обслуживание станков казалось весьма суровой работой, быстро стали уступать в численности неквалифицированным рабочим, у которых механизация и систематизация вызывали меньший протест.

Рабочие эмигранты из Центральной Европы занимались неквалифицированным трудом на сталелитейных заводах. Боснийцы, хорваты, сербы, словенцы, словаки, литовцы, венгры, русины, богемцы, румыны, поляки, украинцы и русские вместе с итальянцами и чернокожими с юга приглашались на работу на сталелитейные заводы. Они приходили на смену ирландцам, немцам, валлийцам и англичанам. Например, на борту «Титаника» оказались четверо рабочих из местечка Батик в Боснии. Они надеялись получить работу в городе Харрисбург, штат Пенсильвания. Там находился большой сталелитейный завод «Бетлеем Стил». Работодатели в соответствии с отчетом, выпущенным на рубеже века в Питтсбурге, предпочитали славянских и итальянских работников англоговорящим кандидатам за «их привычку к молчаливому подчинению, хорошую дисциплину и желание безропотно работать в течение долгих часов сверх установленной нормы». Бесправные эмигранты не разделяли негодования квалифицированных рабочих по поводу потери статуса, и у них было меньше причин чувствовать себя обиженными вследствие появления роя клерков и надзирателей, контролирующих и табулирующих производственную эффективность. Эдвард Штейнер посетил эмигрантов из центральной Европы на сталелитейном заводе. «Полуголые, дикие на вид создания передвигались в сиянии расплавленного металла, который теперь был белым «подобно прикусанной от ненависти губе», а затем становился красным и темным, когда его заливали в подготовленные формы… День за днем я наблюдал за ними. Вот они возвращаются домой после работы, мокрые, грязные, покрытые волдырями от ожогов; вечером от усталости они падают в свои койки, дышат спертым воздухом комнаты, в которой спят пятнадцать человек, а утром медленно тащатся обратно выполнять тяжелую работу».

В этом жестоком мире существовала система «дельцов». Делец был этническим начальником, говорившим на английском языке. Он набирал рабочих со своей родины, снабжал их деньгами для приезда в Америку, брал комиссионные за то, что находил им работу, и получал дальнейшую оплату от работодателей. Чаще всего это были греки, итальянцы, австрийцы, болгары или мексиканцы. Иногда делец предоставлял людям ночлег, еду и минимальную зарплату и, рассматривая их в качестве наемных работников, присваивал себе все, что они зарабатывали. Были и достойные дельцы, являвшиеся лидерами общин, они помогали при возникновении языковых проблем или разрешали споры, а другие были разбойниками, обманывающими соотечественников, когда те отправляли свои сбережения домой, в деревни. Беспомощный, невежественный иммигрант, у которого не было поблизости надежных, умных родственников или друзей, на которых можно было бы положиться, мог обратиться к своему жадному до денег соотечественнику за помощью в получении лицензии торговца или заполнении документов на получение американского гражданства или же подготовке документов, для того, чтобы его родственники могли перебраться в Штаты. Мошенники, естественно, брали огромную плату за пустяковые услуги.

Теодор Салаутас в своей авторитетной работе под названием «Греки в Соединенных Штатах» в деталях описал мир дельцов. Предприимчивый американец греческого происхождения писал письма в Грецию своей семье или соседям, в которых хвалился своими доходами и предлагал организовать поездку и найти жилье для амбициозных молодых людей. Он мог себе позволить часто посещать свою родную провинцию, чтобы стать там чьим-либо крестным отцом или свидетелем на свадьбе. Или же наставлял свою родню по мужской линии в Греции представлять его подобным образом. Это делалось с целью повышения интереса к устройству на работу в Америке. Греческие родители часто больше беспокоились о том, сколько денег смогут заработать их сыновья, чем об их образовании. Они радовались возможности устроить своих мальчиков на работу и учили их быть послушными и ответственными. Юноше давали билет на пароход до Америки и 25 долларов наличными, которые были необходимы для собеседования на острове Эллис. Залогом становилась собственность его отца. Она равнялась всей наличности, полученной юношей, плюс сумма, равная зарплате, которую он будет получать в течение одного года. Деньги на проезд выдавались при условии, что юноша в течение одного года будет находиться под контролем дельца.

Молодых людей направляли к дельцам, находившимся очень далеко от острова Эллис, поскольку тех, кто намеревался остаться неподалеку от места въезда в страну, скорее всего подвергали более тщательному допросу. В таких случаях американская семья юноши или спонсоры были вынуждены прийти, чтобы подтвердить показания конкретного человека перед официальными лицами. Молодые люди, направляющиеся подальше от Нью-Йорка, подвергались более легкому опросу, так как существовала небольшая вероятность того, что их спонсоры смогут приехать за тысячи миль, чтобы подтвердить их слова. Таким образом, город Чикаго стал типичным пунктом назначения для греков, даже если их дельцы работали в восточных штатах. В Чикаго юношам нужно было добраться до греческого владельца бара, который давал им адреса конечных пунктов их назначения. В барах и трактирах, расположенных на Саус Халстед-стрит, молодой человек обычно встречался с родственниками или соседом своего отца.

Дельцы часто контролировали торговцев цветами, фруктами и овощами, а также чистильщиков обуви. Кроме того они поставляли рабочую силу для строительства железной дороги и шахт. В Чикаго юноши обходили частные и большие многоквартирные дома, предлагая фрукты и овощи, в то время как делец на улице охранял товар, который они пытались продать. Юноши быстро осваивали английские названия и цену товаров. Домохозяйки с большей радостью общались с ними, а не с грубыми, неуклюжими взрослыми. Они жили в переполненных подвалах или непроветриваемых помещениях, иногда располагавшихся прямо над конюшнями. Более симпатичные греческие юноши торговали цветами в парках и на торговых улицах, особенно в Нью-Йорке, они зарабатывали больше денег, и к ним лучше относились.

В 1890-е годы греки подмяли под себя весь бизнес чистильщиков обуви (ранее это была прерогатива итальянцев и чернокожих). У них были специальные кабинки и стулья на улицах, а особые стойки, где чистили обувь, находились также неподалеку от отелей, ресторанов, салунов, различных увеселительных заведений и вокзалов. Греки, скопившие немного денег в Америке, начали ввозить сюда молодежь, чтобы те работали на них чистильщиками обуви. Греческие юноши, чистильщики обуви, работали семь дней в неделю. Они вставали очень рано, чтобы успеть доехать до салона, который открывался после шести часов утра, их рабочий день продолжался до девяти или десяти вечера, в выходные им также приходилось подолгу работать. После закрытия молодые люди должны были протереть пол, почистить мраморную стойку и взять с собой все необходимые для чистки обуви предметы, чтобы дома помыть и высушить их, тем самым подготовив к следующему рабочему дню. Дилеры советовали им не откровенничать с любознательными соотечественниками, когда они чистили их обувь, и не учить английский. А самые жестокие дилеры просматривали всю приходящую им почту и то, что юноши пишут домой. Это делалось с целью, чтобы в греческих деревнях прекратились разговоры о жестоком обращении с их сыновьями. Средняя заработная плата, выплачиваемая дельцом за год, составляла 110–180 долларов. Это означает, что на каждом юноше делец зарабатывал от 100 до 200 долларов в год, а в некоторых районах больших городов — даже от 300 до 500 долларов.

Иногда греков нанимали в качестве штрейкбрехеров. Они не понимали значения происходящего, поскольку едва говорили по-английски, и им не хватало сообразительности. Один позорный случай произошел в Каньоне Бингхэм, на медной шахте, принадлежащей Гуггенхайму, расположенной на юго-западе от Солт-Лейк Сити. Дэн Джаклинг, управляющий Гуггенхайма, возглавлял Бингхэм, как будто это был «настоящий лагерь рабов, поддерживаемый государственной милицией Юты», как отметил семейный историк. Греки, в основном критяне, были самой многочисленной национальностью, работающей на этой шахте, — кроме них здесь также работали итальянцы, австрийцы, финны, болгары, шведы, ирландцы, немцы, японцы и англичане. Их контролировал делец по имени Леонидас Склирис из Спарты, обосновавшийся в Солт-Лейк Сити в 1897 году. У Склириса были свои рекрутинговые агенты в Греции, и он давал объявления в греческих газетах в Америке. Рабочие, которым он находил работу, платили ему в качестве вознаграждения первоначальный взнос и иногда производили дальнейшие ежемесячные отчисления. Говорили, что он брал первоначальный взнос в размере 20 долларов за то, что находил человеку работу, и устанавливал ежемесячную оплату в размере от 1 до 2 долларов на покупку одежды или подарков для мастеров. Весной или осенью Склирис мог потребовать заплатить 10 долларов якобы для того, чтобы не допустить увольнения рабочего.

В 1912 году в городе Мюррей, штат Юта, на заводе была прекращена забастовка с помощью штрейкбрехеров, предоставленных Склирисом. Это привело в ярость шахтеров из Бингема, особенно критян, которые вступили в шахтерский союз в надежде, что теперь они освободятся от гнета Склириса. Забастовка началась, бастующие с оружием заняли позицию на возвышенности со стороны каньона, откуда они могли не допустить штрейкбрехеров на рабочие места. Из Солт-Лейк Сити приехал губернатор Уильям Спри с 75 вооруженными помощниками, чтобы вытеснить забастовщиков с занимаемых ими позиций. Тем временем Склирис собрал группу штрейкбрехеров, в основном состоящую из материковых греков, чтобы прекратить забастовку, управляемую выходцами с Крита. Однако вскоре ему пришлось бежать в Мексику, потому что шахтеры выдвинули против него обвинение в вымогательстве. Забастовщики, вооруженные винтовками и динамитом, захватили шахту, поборов сопротивление милиционеров и охранников Гуггенхайма. Два шахтера были убиты, и вскоре к горькому отчаянию многих забастовка завершилась. Шахта вновь открылась, на этот раз там трудились мексиканские рабочие.

Многие мигранты потерпели поражение и упали духом в этом жестоком мире. Они решили вернуться в Европу. Однако многие в действительности всегда намеревались поступить подобным образом. Хорваты, работающие на американских заводах, фабриках, шахтах и на строительных площадках, скучали по Адриатическому побережью, островам, горам, холмам, полям и лесам своей родины, «практически каждый иммигрант из Хорватии, за исключением тех, кто женился на американках, и тех, кто становился в Америке богачом, мечтал умереть у себя дома». Старейшины общин, живущие на Венгерской равнине, приходили в ужас, если молодым людям поступали предложения поработать на фабрике в Будапеште. По их словам, Америка была менее чужеземной и менее удаленной землей, чем Уйпешт, поскольку люди часто возвращались обратно из Америки и очень редко из столицы.

Около 20 % жителей северных стран, мигрировавших в США. вернулись на родину. Обратная миграция увеличилась во время экономического кризиса в Америке, таким образом, пик возвращения шведских репатриантов пришелся на 1894 год, последовавший сразу же за финансовым кризисом в США в 1893 году. Пиковым годом возвращения переселенцев в Норвегию стал 1908 год, когда случилась паника, охватившая Уолл-стрит в 1907 году. Многие из эмигрантов изначально планировали вернуться из Штатов, после того как им удастся скопить немного денег. Часто репатрианты могли рассказать историю своего успеха. Но не всем нравились условия работы в Америке, и они скучали по родине. Репатрианты, вернувшиеся из Америки, привыкли к быстрому течению жизни, они любили изменения, а теперь оказывались в общинах, где существовали древние, неменяющиеся столетиями традиции и устои, часто освященные склеротическими церковниками. Неизбежно происходило столкновение ценностей. Карл Стааф, фермер из Миннесоты, рассказал Кнаплунду: «Мне потребовалось трижды съездить в Норвегию, чтобы понять, что мне нравится жизнь в Америке». Игнацио Силоне вспоминал, что в его родном краю итальянцы, возвращающиеся из Америки, чувствовали себя не очень комфортно. «Те, кому удалось скопить несколько банкнот и, спрятав их между жилеткой и рубахой (прямо под сердцем), вернуться в Фонтамара, через несколько лет теряли свои небольшие сбережения на высохшей и бесплодной почве родной земли и впадали в летаргию, храня подобно видению потерянного рая, воспоминания о яркой жизни за океаном».

По крайне мере одна треть хорватов возвращалась на родину из США со своими «кровью заработанными долларами». У некоторых искалеченных или больных шахтеров или рабочих сталелитейных заводов не оставалось иного шанса кроме как вернуться обратно. Другие пересекали Атлантику по десять раз и более и рассказывали истории о богатствах Америки. Тысячи хорватских деревень разделились на две группы: те, кто оставался дома, и те кто побывал в Америке. Репатрианты любили хвастаться, привлекать к себе внимание разнообразной одеждой и иным отношением к жизни, они держались очень независимо (некоторые говорили, что они ходят с важным, напыщенным видом). Их труд был лучше организован, они применяли сельскохозяйственные инновации или же могли начать свое собственное дело и с уважением относились к образованию. Они добавляли в свою речь английские слова или фразы, и в некоторых Далмацких деревнях американский английский стал вторым языком. Жизнь в республике сделала их безразличными к почитанию традиций: австро-венгерские и хорватские чиновники были шокированы их наглостью, когда те отказывались снимать головные уборы, находясь в административных зданиях. Многих раздражали стандарты деревенской жизни и медленное течение событий в сельской местности, и они возвращались в Америку. Возвращение американцев для Хорватии означало то, что будут уплачены налоговые задолженности, появятся новые поля, люди купят новые инструменты и скот, виноградники, пораженные тлей, будут выкорчеваны, посажены новые лозы, церкви починят и построят школы и больницы, а калекам и политическим заключенным будет оказана поддержка. Деньгами снабжались политические ссыльные и антигабсбургские политические группы. В деревнях строились новые дома, мостились улицы и ремонтировались мосты. В домах появились швейные машинки. Существовал также и местный патриотизм: иногда открывались библиотеки, основывались добровольные бригады пожарников, покупались колокола для церквей, несмотря на то что многие вернувшиеся из Америки пренебрегали деревенскими священниками и свысока относились к своим богобоязненным соседям, провозглашая себя вольнодумцами.

Американец немецкого происхождения, путешествующий на идущем на восток пароходе, на котором греки, испанцы, швейцарцы, немцы, македонцы, черногорцы, венгры и ливанцы возвращались на родину, заметил, что знание ими английского языка существенно различалось. Некоторые владели им практически в совершенстве, а другие умели только ругаться на английском. «Американские «нецензурные слова» это первое, что вы выучиваете, и последнее, что забываете». Другой американец немецкого происхождения, Эдвард Штейнер, описал свою поездку в Европу, во время которой он встретил ожесточенных, сломанных жизнью мужчин и подавленных, неряшливых женщин — потерпевших неудачу временных переселенцев. «Это ужасная страна! — пожаловался ему один рабочий из Центральной Европы. — Они не едят и не спят, куда-то бегут так же быстро, как бежит вода, которая приводит в движение деревенскую мельницу. За одну минуту они могут построить дом, а в следующее мгновение его разрушить, города растут подобно грибам и исчезают подобно траве во время налета саранчи. В городе, в котором я жил, воздух черный. Он настолько черный, что похож на сажу в дымоходе моей каюты, а вода, которую они пьют, напоминает суп из капусты. Машины двигаются, словно ураган, проносящийся над пустонью, и я скорее буду стоять среди тысячи бегущих лошадей, чем на одном кошмарном уличном перекрестке. Как ужасно слышать по утрам гудки, а эти мрачные цеха, где они пожирают железо и людей… Жара на улице обжигает, мучителен зной, стоящий в помещениях, а когда наступают холода, то в жилах леденеет кровь. Нет, нет! — и он застонал в ужасе от своих воспоминаний. — Мне больше не нужна Америка».


Часть 2
В море

«Он исследовал пароход. Его потрясла механика — самый надежный и производящий глубокое впечатление механизм, который ему когда-либо довелось видеть, даже более убедительный чем Ролле, Делоне-Бельвиль, которые для него были чем-то вроде эквивалентов Веласкеса. Он изумляйся непререкаемой устойчивости, с которой нос корабля покоряй океанские волны, мощным изгибам линий палубы и аккуратно сложенным канатам. Он восхищался тем, как первый помощник капитана мимоходом заходит на мостик. Он удивлялся, что на этом корабле, который в конечном счете был просто плавающей железной яичной скорлупой, размещались светлый музыкальный салон, курительная комната с камином в стиле Тюдоров — крепким и светским, подобно замку — и плавательный бассейн со светло-зеленой водой, плещущейся под римскими колоннами. Он вскарабкайся на шлюпочную палубу, и его некогда нереализованное желание бороздить просторы морей становилось реальностью, когда он смотрел на очертания проходов, проходил мимо огромных спасательных шлюпок, вентиляторов, напоминающих гигантские саксофоны, миновал высокие трубы, невозмутимо пускающие черный, густой дым на переднюю мачту. Снег, падающий на палубу, таинственность этого нового, наполовину различимого в морозном свете мира, только возбуждали его. Он задрожал от холода и поднял повыше воротник, но когда остановился у радиорубки, его воображение начали терзать звуки потрескивающих сообщений, перебирающихся по пустынным воздушным дорогам, ограниченным океаном, в яркие города, уютно расположившиеся в далеких долинах».

Синклер Льюис. Додсворт


Глава девятая
Первый класс

«Полная свобода заключается в возможности делать то, что вам нравится, при условии, что вы также делаете то, что доставляем вам меньшее удовольствие».

Итало Свево. Самопознание Дзено

Монархи и принцы путешествовали с помпой, а когда отправлялись за границу для удовольствия и останавливались в местных отелях «Ритц», то скрывались под маской инкогнито, чтобы ограничить церемониальные процедуры. Финансовые короли тоже путешествовали с помпой, но им было безразлично, узнавали их или нет. Рассказ Вашингтона Ирвинга о том, как в начале XIX века монреальские богачи посещали ежегодное собрание «Нортвест Компани» (Northwest Company) на озере Верхнее, показывает, какие впечатляющие поезда и какой претензионный комфорт требовали эти люди. «С великой помпой они поднимались по рекам, подобно государям, совершающим свой церемониальный выезд, или скорее подобно вождям высокогорья, плывущим по подвластным им озерам. Они были завернуты в богатые меха, их огромные каноэ оборудованы всеми удобствами и предметами роскоши, которыми управляли канадские проводники-лодочники, такие же покорные, как и члены высокогорного рода. С собой они везут поваров и кондитеров, вместе с различными деликатесами, и огромный выбор вин, предназначенных для банкета, на который придет все их собрание». Они очень радовались, если им удавалось убедить «какого-нибудь титулованного члена британской аристократии сопровождать их на это величественное мероприятие и украсить своим появлением их торжество».

Величественные путешествия коронованных особ и заправил бизнеса требовали всего того, что дорого стоит и бросается в глаза. Но в то время, когда монахи ожидали пышности и почитания, бизнес-правители XX века напрочь отвергали традиции: их голоса звучали в пользу скорости, движения, новизны и нестабильности. Их деньги тратились на неожиданные, альтернативные предпочтения, которые не устраивали всех остальных людей. Импульсивные, императивные решения стоили дорого и таким образом являлись доказательством силы. Они разрушали планы других людей с тем, чтобы яркое великолепие их собственной репутации было заметно на расстоянии многих миль. Чтобы продемонстрировать темпы жизни своего главного героя, Эдит Уортон в конце романа «Обычай страны» (1913) описала поездку из Парижа на лайнере компании «Уайт Стар», решение о которой было принято в последнюю минуту. Элмер Моффат, «миллиардер, король железной дороги», говорит своей бывшей жене Ундине Спрагг, с которой он опять хочет вступить в брак, что его ждут на совете директоров в городе Апекс, и что он должен послать телеграмму, чтобы подготовили специальный поезд, который доставит его туда. «Но если послезавтра ты поплывешь вместе со мной на «Семантике», то для тебя подготовят каюту-люкс». Отправиться в морское путешествие послезавтра или отменить поездку, намеченную тоже на послезавтра, — все это приносило радость и удовлетворение от жизни.

Клей Фрик, в течение долгих лет посещавший Европу, куда добирался на атлантических лайнерах вместе с женой, детьми и сопровождающими лицами, отменил бронирование своего люкса В-52 на «Титанике», потому что у его жены случилось растяжение лодыжки. Пьерпонт Морган решил воспользоваться каютой, от которой отказался Фрик, но вскоре также отменил эту бронь, потому что решил, что ему нужно проконтролировать отправку в Америку своей парижской коллекции произведений искусства. Джордж Вандербильт отменил бронирование каюты на себя и на свою жену за день до отхода лайнера. Однако его слуга Фредерик Уилер все же отправился в путешествие с их багажом, в качестве пассажира второго класса, и погиб вместе с ним. Милтон Херши, шоколадный миллионер из Пенсильвании, также отменил свою поездку. Роберт Бэкон, посол США во Франции, у которого истек срок его полномочий, запланировал сесть на борт «Титаника» вместе с женой в Шербуре. Но они были вынуждены отложить свое возвращение на родину, так как их задержал приезд преемника Бэкона. Фрик и Морган были двумя самыми здравомыслящими людьми в Америке, а Вандербильт одним из наиболее шумных. Их объединяло то, что они могли резко менять свои тщательно продуманные планы. Были и другие, например, Джон Вейр, вышедший в отставку президент корпорации «Невада-Юта майнерс энд Смелтерс» (Nevada — Utah Miners & Smelters Corporation), он хотел приехать со своей родины Шотландии в Калифорнию, чтобы проинспектировать принадлежащие ему шахты. Ему пришлось путешествовать на «Титанике» из-за угольной забастовки.

Многие из пассажиров первого класса «Титаника» соответствовали идеалу мужественности высшего общества, который заключался в том, чтобы быть честными, свежими, спортивными и жить с благопристойным бахвальством. Среди них был Уильям Картер из Брин-Мор, штат Пенсильвания, тридцатишестилетний отпрыск семьи из Филадельфии, любитель поиграть в гольф. Во время сезона охоты он жил в доме «Ротерби-Хаус» в Лестершире. Картер проводил время в Филадельфии, в своем имении в Ньюпорте и в английских усадьбах, расположенных в охотничьих угодьях. Его жена, ранее носившая имя Люсиль Полк из Вирджинии, приковывала к себе внимание высшего общества Филадельфии и Ньюпорта своими смелыми нарядами и выездами в экипаже, запряженном четверкой лошадей. Муж и жена были известными любителями охоты в Куорн (одно из лучших мест псовой охоты в Англии. — Прим. перев.). Они путешествовали вместе со своими двумя детьми, а также камердинером, горничной и шофером. На борту Картер встретил и поприветствовал еще одного широкоплечего спортсмена, Кларенса Мура, любителя охоты в Чеви Чейз, он ездил в Англию, чтобы купить гончих. Мур — вашингтонский брокер, владевший фермой в Мэриленде и землей в Вирджинии. Таким спортивным джентльменам как Картер и Мур было невыносимо находиться в покое. Они всегда должны были быть в движении — скакать верхом, перепрыгивать через живые изгороди, ходить по полям с ружьем, подниматься на борт яхты, прогуливаться с дамой по лесным тропинкам и гонять с мужчинами шары на бильярдном столе. Стол для игры в карты обеспечивал им также и некое сидячее развлечение. Этому способствовали глубокие кресла в курительном салоне, на которых можно было сидеть в окружении бутылок, что в большинстве случаев являлось ярким завершением мужских вечеров путешествующих на борту лайнера. Один из членов группы «Четыре сотни», организованной Кэролайн Астор, описал ее жизнь в 1914 году: «Запыхавшаяся гонка через континенты — одна страна сменяет другую — поездки на машине, на корабле, на поезде — Париж — Ньюпорт — Нью-Йорк. Снова Париж — Лондон — Вена — Берлин — Ривьера — Италия. В течение многих лет шампанское льется рекой, жизнь яркая, блестящая и эфемерная… Постоянные развлечения, один и тот же спектакль в разных декорациях». Поднималась настоящая суматоха, когда они гонялись за тем, чтобы заполучить итальянских мастеров, английских дворецких, австрийских музыкантов, французских шоферов, испанских танцоров и парижских кутюрье; но их кочевая жизнь, подобно богатым путешественникам, даже спустя полстолетия была такой же бессмысленной, как жизнь бродяги. В душной, герметичной атмосфере они вели разговоры о новых автомобилях, новой моде, новых ресторанах, новых способах заботы о здоровье, новых браках. Они разбрасывались словами, по которым богатые узнавали друг друга, которыми успокаивали и под держивали себе подобных. Русский балет, Консуэло, «Гранд дюк», Турнир большого шлема, голландский соус, Пуаре (один из самых влиятельных французских Кутюрье. — Прим. перев.), Румплемайер, Собрание, «Стандарт Ойл» (американская нефтяная компания-монополист, основанная в 1870 году. — Прим. перев.), Уффици, теннисный клуб the Racquet, Нил, радиограмма, Ролле, Олимпик, Ритц.

Бернард Беренсон продавал картины итальянских художников американским миллионерам, он изобрел эпитет — «Ритцония», чтобы описать нереальную, убивающую одинаковость их роскоши. «Ритцония, — писал Беренсон в 1909 году, — переносит своих обитателей подобно ковру-самолету из одного места в другое, где встречаются те же самые люди, подают те же блюда, и играет та же самая музыка. Находясь в этих стенах, вы можете быть в Пекине или Праге, в Лондоне или Париже и никогда не будете знать, где вы». Лихорадочные перемещения обеспечивали колорит Ритцонии. Эдит Уортон сказала Беренсону: «Да, очень приятно, когда вас балуют и услаждают, но я не представляю, как можно вынести больше двух или трех недель подобной странной, неустроенной жизни. Я почувствовала, что с каждым днем моя индивидуальность начинает понемногу увядать, пока наконец у меня не появилось ощущение того, что я являюсь простым «жетоном» в игре, который торопливые и бесцельные руки лихорадочно перемещают из одного маленького квадрата в другой — что-то вроде шахмат без правил, кошмарного сна, который может вам присниться ночью». В 1904 году Генри Джеймс описал жизнь в отелях, на лайнерах и в мраморных дворцах: «Каждый голос, звучащий в огромном, ярком доме, является призывом к искусному и безнаказанному удовольствию, каждый его отголосок бросает вызов сложностям, сомнению или опасности; каждый аспект этой картины становится еще одной фазой заклинания. Поскольку мир, устроенный подобным образом, управляется заклинанием, состоящим из улыбок богов и благорасположения власть имущих». Именно с подобной уверенностью в неуязвимости и силе своих чар пассажиры первого класса поднимались на борт «Титаника». Искусство вычурно наряжаться, по словам Бена Хехта, было единственным искусством, в котором американцы достигли совершенства. Каждую весну американские богачи заполучали шляпы и платья из последней коллекции французских модельеров. Для женщин Ритцонии имела значение только весенняя мода: в течение долгих месяцев в американских женских журналах, таких как «Баттериск» и журнале с соответствующим названием «Элит Стайлс», детально рассматривались самые последние тенденции моды. Таким образом, любой портной, чье ателье располагалось на центральной улице, и любая швея-любительница могли знать, чем дышит улица Рю де Пирамиде. Весенние тренды Парижа 1912 года ввели моду на объемные, петлевидные шелковые верхние юбки, называвшиеся корзинами, которые, если были тщательно подогнаны и скроены, могли придать женщине более стройный вид, чем это было на самом деле.

«Это умный обман, — написал 13 апреля парижский корреспондент Philadelphia Inquirer. — Еще никогда модницы не носили меньше одежды. Они надевают сорочку, изящную шелковую вещицу, настолько тонкую, что та едва занимает хоть какое-то место под корсетом. Корсеты достаточно длинные, чтобы защитить от холода, и она носит с ними только поддерживающий бюст пояс, изготовленный из английской ажурной вышивки, заканчивающийся примерно на уровне талии. А также тончайшие панталоны, обычно из белого или розового китайского шелка, плотно сидящие на линии талии».

Дамские кутюрье и Леди Дафф Гордон, владелица магазинов в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, были пионерами в использовании юбок-корзин в качестве маскирующей одежды. Леди Гордон вспоминает Париж 1912 года как город, где «торговля роскошью держалась на невероятных расходах американских миллионеров и русских великих князей». Шарлотта Кардес, путешествующая в каюте-люкс с собственной прогулочной палубой, была одной из тех, кто походил на царя Крез (царь Лидии, 560–546 гг. до н. э… о богатстве которого ходили легенды. — Прим. перев.). Она ехала вместе с 14 пароходными сундуками, четырьмя чемоданами, тремя ящиками и специальной медицинской аптечкой. В них помимо прочего лежали 70 платьев, 10 шуб, 91 пара перчаток, 22 булавки для шляп — всего на сумму 36 567 фунтов стерлингов. Миссис Кардес была дочерью промышленника Томаса Дрейка, который в 1866 году основал «Фиделити Траст Компани». После развода со своим богатым мужем, она жила в стильном доме Монтебелло в Джермантауне. Она возвращалась из Венгрии через Париж вместе с неженатым сыном Томасом Дрейком Кардесом, скромным директором компании своего дедушки «Фиделити Траст Компани». Он научился пародировать отличительные особенности других людей, но своими собственными так и не обзавелся. Шарлотте Кардес было неинтересно покупать вещи, необходимые для жизни, однако покупка парижских предметов роскоши, абсолютно ей не нужных, доставляла даме огромную радость.

У Кардес были свои канадские двойники по фамилии Бакстеры. Элен Бакстер, вдова «Бриллиантового Джима» Бакстера, финансиста из Квебека, построившего первый торговый центр в Канаде до того, как в 1900 году его посадили в тюрьму за хищение крупных сумм в своем банке.

Она сохранила большую часть состояния мужа и, после того как прожила какое-то время со своими сыном и дочерью в Париже в отеле «Элисии Палас» (Elysee Palace Hotel), возвращалась вместе с ними в Северную Америку. Они купили одни из самых дорогих билетов. Ее двадцатичетырехлетний сын Квигг Бакстер, звезда хоккея, был полон животных инстинктов и, путешествуя в каюте В-60, тайно поселил свою подружку в каюту С-90. Она была певицей из бельгийского кабаре по имени Берта Мейна, но путешествовала под именем Мадам де Вилье — это имя она взяла у своего предыдущего любовника, которого зачислили в Иностранный легион.

Джордж и Элеанора Уайденер отправились в Париж вместе со своей дочерью, чтобы купить ей приданое к предстоящей свадьбе: она осталась во Франции, а они повезли с собой ее покупки. Элеанора Уайденер была завсегдатаем парижских магазинов. Она умерла спустя 25 лет во время похода по парижским бутикам. Мужчины также путешествовали с огромным количеством багажа. Помощник американского президента Арчи Батт приезжал с визитом в Европу на шесть недель и вез с собой семь дорожных сундуков. Когда «Титаник» пошел ко дну, Билли Картер лишился своего автомобиля «Рено», а также 60 рубашек и 24 клюшек для игры в гольф.

Стюардесса компании «Уайт Стар» Виолет Джессоп вспоминала день, когда пассажиры садились на борт лайнера класса Олимпик. «Повсюду чувствовалось напряжение, — писала она. — Когда пассажиры начали прибывать, уровень шума достиг своего апогея, и, казалось что он затихнет, только когда наступит всеобщее безумие… Этот гул толпы уничтожил все наши мысли, когда потная масса модно одетых, благоухающих ароматом духов людей поднималась на борт; периодически в разных местах можно было наблюдать сцены молчаливого прощания. Никто не обращал абсолютно никакого внимания на растерянных стюардов, тщетно пытающихся пронести через это скопление людей огромные чемоданы и сундуки. Ответственные выкрикивали распоряжения, пассажиры постоянно нетерпеливо звонили в колокольчики, требуя напитков. В то время как дополнительные распоряжения для стюардесс — например, подготовить букеты цветов — поступали с регулярностью падающих снежинок. Коробки разных размеров, сложенные друг на друга, образовали высокую гору». Ида Штраус, чей муж владел большим магазином «Мейсис» (Macy’s) в Нью-Йорке, обнаружила, что в каюте ее дожидается корзина, полная роз и гвоздик, прощальный подарок от Кэтрин Бербидж, семья ее мужа владела магазином «Хэрродс» (Harrods) в Лондоне. «Цветы были такими красивыми и свежими, как будто их только что сорвали». В день отплытия пассажиркам могли прислать больше дюжины букетов цветов. И они ждали, когда их стюардессы найдут восемь или десять высоких ваз.

Многие женщины, путешествующие первым классом, раздражающе демонстрировали свое величие. Они говорили так, как будто для них всегда нужно было что-то специально организовать. Как только они поднимались на борт, на их лицах появлялось выражение бесспорного превосходства, поскольку именно они должны были быть на первом месте. У себя в каютах они заучивали наизусть список пассажиров, напечатанный в виде буклета, чтобы знать, путешествуют ли также на этом корабле их друзья или конкуренты. Впоследствии, когда двое знакомых встречались на палубе или в салоне, они могли притвориться, что весьма удивлены, узнав, что оба оказались на борту.

Первый класс был переполнен нуворишами. Эдвард Штайнер путешествовал через Атлантику и в качестве пассажира первого класса, и в трюме третьего класса. Он описал, что первый класс переполнен дефективными, никому не известными людьми. «Пассажиры ступают на кончиках пальцев; многие из них пытаются приспособиться к этому лабиринту роскоши, — заметил Штайнер. — Пассажиры оценивали друг друга критично, почти враждебно, столы прогибались под тяжестью цветов, которые уже понемногу начинали портиться; все это напоминало мне о роскошном доме, куда вернулись скорбящие родственники после похорон богатого дядюшки». С ним никто не разговаривал. В воздухе царила атмосфера агрессивной неуверенности. Человек отпрянул, как будто его ударили кувалдой, когда Штайнер произнес обычную фразу о погоде. «Впоследствии я узнал, что он жил в роскошном люксе за тысячу долларов и его звали Калбфас, или что-то вроде этого. Когда он выбирал себе место за столом, я услышал, как он высказал стюарду свое пожелание, что не хочет сидеть «рядом с евреями» или же «в толпе, которая напоминает пассажиров второго класса»». Желание мистера Калбфаса было невозможно выполнить. «Более трети пассажиров оказались евреями, и больше двух третей пассажиров были люди, чьи имена или происхождение выдавали тот факт, что они являлись либо детьми иммигрантов или самими иммигрантами». В списке пассажиров на букву В Вандербильт стоял на первом месте, но после него сразу следовал Вогельштайн. «Между такими американскими или английскими именами, как Уоллес или Уаллингфорд, были десятки людей с фамилиями Улфс и Уимельбехерс, Уайсес и Уайселс, — отметил Штейнер. — Я даже не буду говорить вам о том, сколько там было Розенбергов и Розентхальсов. Моих соседей по каюте звали Мистер Функелыптейн и Мистер Яборски. В конце концов, салон первого класса это всего лишь трюм третьего класса, из которого вычли цифру два, и под его показным блеском и лоском находится такой же мир, как и тот, который расположен ниже».

На «Титанике» среди пассажиров первого класса преобладали американцы немецкого и еврейского происхождения, хотя они и не пользовались большой любовью других путешественников. Генри Стенгель, директор фирмы «Стенгель энд Ротшильд», торговец кожей из Ньюарка, штат Нью-Джерси; Джон Бауманн, нью-йоркский импортер южно-американской резины; молодой дилер алмазов Якоб Бирнбаум, родом из Кракова, но живущий и работающий в Сан-Франциско и регулярно посещающий Антверпен; Уильям Гринфилд, нью-йоркский скорняк; Самуил Гольденберг, импортер кружев с Бродвея; Генри Харрис, театральный продюсер; Герман Клебер, торговец хмелем из Портленда, штат Орегон; Адольф Саалфельд, парфюмер, работающий в Манчестере; Абрам Линкольн Соломон, книготорговец с Манхэттена; Мартин Ротшильд, коммерсант, торгующий одеждой; Джордж Розеншайн, нью-йоркский импортер страусиных перьев — все они входили в число тех пассажиров первого класса, при взгляде на которых можно было сделать вывод, что первый класс это то же самое, что третий, нужно только добавить цифру два. Некоторые из них любили бросаться деньгами напоказ, и сейчас в их жизни наступил кульминационный момент этой привычки, они хотели показать, что никогда больше никто не сможет помыкать ими. Во время перехода через Атлантику нередким занятием мужчин из первого класса стала игра в покер. На кон ставились большие суммы денег, что являлось выражением статуса. Где бы ни собирались богачи, тут же рядом появлялись бедные люди, ловкие на руку мастера ухищрений и попустительства. На «Титанике» были таблички с предупреждениями, что на лайнерах салоны первого класса наводнены карточными шулерами. Пассажирам тщетно предлагалось воздерживаться от азартных игр. Гарри («Малыш») Хомер, профессиональный карточный игрок, родом из Индиаяополиса, путешествовал на «Титанике» первым классом. На фотографии он выглядит худым изгоем с суровым выражением лица, обладающим очарованием тюремного охранника. Бывший продавец автомобилей из Лос-Анджелеса, превратившийся в профессионального карточного игрока по имени Джордж Бреретон, больше известный как «Мальчик» Брэдли, путешествовал под псевдонимом Джордж Брайтон. Чарльз Ромейн, родившийся в Джорджтауне, штат Кентуки, теперь живший в Андерсон, штат Индиана, был еще одним карточным шулером, путешествующим под вымышленным именем.

Салоны первого класса представляли собой также зоны, где с отвратительной увлеченностью своим занятием орудовали жулики, расставляющие добропорядочным пассажирам свои ловушки. Альфред Норни, называющий себя Бароном фон Драхштедтом, продавцом скоростных автомобилей, переместился из второго класса в первый, где передвигался с осторожностью шпиона, засланного в лагерь противника. Это был скользкий молодой человек, умеющий быстро считывать предупреждающие сигналы и готовый воспользоваться любыми подворачивающимися под руку шансами. Это наводит на мысль, что в его планы входило затеять карточную игру с Гринфилдом, коммерсантом, занимающимся мехом, и Генри Бланком из Глен Ридж, Нью-Джерси, который ездил в Европу, чтобы посетить швейцарских производителей часрв и дилеров драгоценных камней в Амстердаме.

«Это расслоившееся общество, — продолжал Штайнер, — лайнеры помечены долларами». Стюардессы оценивают размер банковского счета пассажира, глядя на содержимое его гардероба, и в соответствии с этим делают заключения. «За столиком капитана собрались финансовые воротилы, их никто не знает, они путешествуют без свиты и предпочитают находиться в удаленных уголках обеденного салона, вдали от всеобщего внимания». Это было далеко от равенства, царившего в трюме третьего класса, Где «все получают свои одинаковые порции пищи» в одинаковых Жестяных мисках, в соответствии с принципом «первый пришел — первым обслужили»; и всех нас одинаково бесцеремонно пинают члены экипажа». Это не означает, что в первом классе за столиками преобладали хорошие манеры. Штайнер видел, как некоторые богачи ели черничный пирог прямо с ножей и впадали в замешательство, глядя на небольшие мисочки с розовой водой, поставленные перед ними. Некоторые успешные богачи Америки не только не знали, как вести себя за столом, но еще и не умели правильно одеваться. «Некоторые недавно разбогатевшие магнаты тайно приходили ко мне и просили научить их не только искусству одеваться, но и тому, как нужно носить красивую одежду», — призналась Леди Дафф Гордон. Англичанки платили за консультацию 20 гиней, а в Нью-Йорке она получала в пять раз больше от жен, чьи мужья недавно сами заработали свои состояния, которые чувствовали, что им неудобно появляться в обществе без соответствующей подготовки.

Многие богачи с детской непосредственностью верили, что могут обмануть обслуживающий персонал, и поэтому только что поднявшиеся на борт пассажиры первого класса могли сказать своим стюардам: «Я друг президента этой судоходной линии». Им редко удавалось перехитрить Виолет Джессоп. которая обычно говорила, какой же счастливчик Брюс Немей, у него есть тысячи друзей.

На «Титанике» каюты первого класса были заполнены на 46 %; это верный признак того, что существовало избыточное количество мест для пассажиров первого класса на атлантических пароходах. 337 пассажиров первого класса лайнера были оценены в 500 миллионов долларов. Самым богатым из них был Джон Джекоб Астор. На одной из сохранившихся фотографий он развлекается на станции Ватерлоо по дороге в Саутгемптон — сорокасемилетний мужчина смотрит прямо в объектив фотоаппарата, его манера держаться говорит о его чрезвычайной уверенности в себе и своих поступках. Астор напоминает традиционного англичанина, принадлежащего к правящему классу, у него усы. прямая осанка, шляпа-котелок, свернутый зонтик и пальто с бархатным воротником. Он обладал постоянством, которое кажется ничто не могло нарушить, и это придавало ему спокойный благородный облик. Он достигал своих целей с определенным смешением сдержанности и мягкой решительности. «Он знал, что ему нужно и как это получить», — сказал семейный юрист, который превозносил «неиссякаемую энергию, которую Астор пронес через всю свою жизнь, прожитую им по-своему, не так, как вы или я, а по-своему». Джек Астор безраздельно владел большей частью Нью-Йорка, ему не нужно было громко кричать, чтобы привлечь к себе внимание. В 1891 году он женился на Аве Уиллинг, «безусловно, самой красивой женщине в мире», но фригидной и наглой. Для нее организовали светское, эффектное бракосочетание, но она не обладала ни изяществом, ни чувством благодарности. Гости, навещавшие ее в «Фернклифф», сельском поместье, принадлежащем семье Астор, расположенном в городке Райнбек, были такими же, как и она, фанатичными любителями игры в бридж, проводящими все свое свободное время за картами. «Хозяин, ненавидящий бридж, чувствовал себя намного уютнее, чем дома, когда на большой скорости ехал в своем новом гоночном автомобиле… Он слонялся из одной комнаты в другую, высокий, плохо сложенный и неловкий, больше похожий на большого жеребенка-переростка, тщетно пытаясь найти кого-нибудь, с кем можно было поговорить». Вечерами он безукоризненно одевался к ужину и отправлялся вниз развлекать гостей, а его взору представали люди, торопящиеся наверх, чтобы в последнюю минуту успеть переодеться. «Они все опаздывали, и это очень сильно его раздражало, поскольку он сам являлся королем пунктуальности. И вероятность испорченного ужина не делала его настроение более веселым, поскольку он был известным гурманом. Когда все спускались к столу, то видели его, сдержанного, но уже раздраженного». Ужины с его женой не проходили спокойно и комфортно. «Не являясь блестящим собеседником, он бы с удовольствием обсудил, на что способен новый автомобиль Вандербильта, или же вопрос о том, лучше ли повар, которого Оливер Белмонт привез из Франции, чем его собственный. Вместо этого ему приходилось выслушивать бесконечные обсуждения причин неудачи — «Тебе следовало бы пойти с другой масти…», «Тебе нужно было пойти дамой…»

В разгар эпохи прогресса этот великий владелец трущоб отказывался улучшать условия, в которых были вынуждены пребывать его жильцы. Он противился развитию северной части Манхэттена, предпринятого с целью уменьшения плотности трущоб, поскольку в этом случае его доход от ренты мог бы упасть, так как в многоквартирных домах будет меньше жильцов. Он работал за письменным столом-бюро с убирающейся крышкой за зарешеченным окном офиса «Астор Истейт» (Astor Estate Office) — окна его простого кабинета выходили на небольшой дворик и невыразительную кирпичную стену. Тем не менее Астор находился среди тех, кто превращал Нью-Йорк в город небоскребов. Он строил свои «Гитаники» на земле. Лайнер, этот плавающий роскошный отель, способствовал его решению построить «Асторию», как часть отелей «Вальдорф-Астория». Они разработали новую концепцию отелей: вместо коридоров, по бокам которых расположены номера, куда уставшие путешественники отправляются спать, он придумал что-то похожее на клубный дом, с элегантными барами, чайными комнатами и салонами, где бизнесмены могли бы встречаться и заключать сделки, а спортсмены приветствовать друг друга. Для некоторых пассажиров первого класса «Титаника» отели Астор были своеобразным домом — и корабль тоже скорее напоминал им дом, с одним только отличием, что к нему добавили четыре трубы. Элла Вайт, если не проводила время в Европе или в своих летних апартаментах в «Бриарклифф Лодж», роскошном отеле, оформленном в средневековом стиле, в округе Вестчестер, то жила в отеле «Вальдорф-Астория».

В течение долгих лет Астор влачил унылое существование в тени своей жены. Он дождался смерти матери, а затем начал бракоразводный процесс, завершившийся в 1909 году. Через два года Астор женился на Мадлен Форс, восемнадцатилетней дочери бизнесмена из Бруклина. Жизнь молодой супруги обещала стать похожей на никогда не пустеющую коробку шоколадных конфет. Но все пошло не так. Астор не смог понять, что его богатства, возможности, лоск, крепкое телосложение вкупе с красотой его юной невесты вызовут огромную зависть. Был бойкотирован прием, который он дал в своем доме на Пятой Авеню, чтобы представить любимую новую невесту своим друзьям. Друзья также игнорировали молодоженов, когда те сидели в своей ложе во время открытия нового сезона в Метрополитен Опера (Metropolitan Opera House). Столкнувшись с подобным остракизмом, они отказались от запланированной череды очаровательных ужинов, танцев и балов и проводили зимы во Франции и Египте. К апрелю 1912 года его жена была на четвертом месяце беременности, и Асторы возвращались в Америку, где должны были пройти роды. Они были так рады этой беременности, а также ожидали своей реабилитации в свете. На «Титанике» их сопровождали камердинер Виктор Роббинс (всего на борту с ними путешествовали слуги, 31 человек — горничные и камердинеры), горничная жены Розали Бидойс (родом с Нормандских островов), американская медсестра Кэролайн Эндрес, нанятая для того, чтобы заботиться о девушке во время беременности, и собака, эрдельтерьер Китти.

Кроме четы Асторов на борту первым классом путешествовали по меньшей мере шесть пар молодоженов. Девятнадцатилетний Даниэль Уорнер Марвин, сын владельца «Байограф Синема Компани» (Biograph Cinema Company) возвращался в Америку со своей восемнадцатилетней невестой Мэри Фаркуарсон. Двадцатичетырехлетний Люсьен П. Смит из Западной Вирджинии недавно женился на восемнадцатилетней Мари Элоизе Хьюз, в декабре 1912 года после его смерти она родила сына. Восемнадцатилетний Виктор де Сатоде Пеньаско Кастеллана из Мадрида ехал в Америку со своей новой женой, семнадцатилетней Марией Хосе Перес де Сото. Двадцатитрехлетний Джои П. Снайдер из Миннеаполиса возвращался после своего медового месяца, который он и его двадцатидвухлетняя жена Нелл Стивенсон провели в Европе. Дикинсон Бишоп, наследник компании «Раунд Оук Стоув компани» (Round Oak Stove Company) женился в ноябре 1911 года, и вместе с женой Хелен сел на корабль в Шербуре после путешествия по европейским странам Средиземноморья и поездки в Египет. Одна пара молодоженов была в возрасте 50 лет: доктор Генри (или Хайман) Фрауентал, с лысиной на самой макушке и противной черной бородой женился во Франции 26 марта на Кларе Хайншаймер из Цинцинатти. Они путешествовали вместе с его братом Джерри (или Исааком) Фрауенталем, нью-йоркским адвокатом.

«Чем быстрее и больше корабль, тем меньше у вас вероятности поговорить с незнакомцами, — написала Эмили Пост в своем учебнике по этикету. — Потому что Вордлисы, Олднеймсы, Эминентсы — все те, кто обладает эксклюзивностью по факту своего рождения. — никогда не заводят знакомств на борту корабля. Это не означает, что никто из модных и благородных людей сегодня не заводит новые знакомства на борту пароходов, курсирующих между Европой и Америкой, это значит, что они не стремятся к этому. Многие фактически воспринимали время перехода через океан как время, которое можно провести в покое, и в течение всего путешествия не выходили из своих кают. Уордлисам всегда подавали еду в их собственные «гостинные», они ставили свои стулья на палубах таким образом, чтобы никто не оказался слишком близко к ним, они предпочитали оставаться в обществе своей семьи за исключением случаев, когда приглашали друзей поиграть в бридж или же вместе пообедать или поужинать». Такова была и жизнь четы Асторов на «Титанике». Только к одной знакомой, встреченной ими на борту, они испытывали добрые, сердечные чувства. Это была Маргарет Браун. Полковник Астор познакомился с ней пятью годами ранее в Люцерне, и затем они снова увиделись в Каире. Из Египта она отправилась вместе с ними в Париж, там она узнала, что ее внук заболел в Канзас-Сити, и это послужило причиной ее раннего отъезда домой.

Маргарет Браун родилась в 1867 году в семье ирландского иммигранта в маленькой лачуге на Денклер Аллей, в городе Ганнибал, штат Миссури. В этом городе делали остановку поезда, направляющиеся на золотые прииски Калифорнии. Ее отеи работал с коксовыми печами на газовом заводе города Ганнибал.

В возрасте 13 лет девушка начала работать с другими ирландскими женщинами на табачной фабрике — скорее всего она разбирала табачные листья. Ее брат Даниэль поселился в городе Лидвилл, штат Колорадо, который переживал настоящий бум горнодобывающих разработок. Именно там Гуггенхаймы заложили основы своего благосостояния. В 18 лет она отправилась на запад Лидвилла и поселилась в доме у Даниэля, выполняя функции поварихи и домоправительницы. Кроме этого она работала в отделе ковров и штор одного из магазина в Лидвилле. В 1886 году Маргарет вышла замуж за Джи Джи Брауна, ирландца из Пенсильвании, который, до того как решил попытать удачу в Лидвилле, работал горняком в Блэк-Хилс в Южной Дакоте. На их свадьбе свидетелем с его стороны был парикмахер; а с ее — девушка, выполняющая всю работу в гостинице для горняков. Они поселились в двухкомнатном домике на Айрон-Хилл, еще его называли Стампфтаун, недалеко от шахт. Другие близлежащие поселения назывались Финнтаун, Ибекс-Сити, Чикен Хилл и Стрэйхорс Галч, и кажется, что в каждом из них был всего один водяной насос. В 1983 году Джи Джи нашел золото на шахте «Литтл Джонни» (Little Jonny Mine), которая вскоре начала ежедневно давать 135 тонн золотой руды. Уже ставший миллионером Джи Джи купил большое количество золотодобывающих копей в Колорадо, Юте и Аризоне и шикарный особняк в Денвере.

Миллионеры Брауны, исповедующие католицизм и являющиеся выходцами из семей ирландских рабочих, в одну ночь не превратились в любимцев денверского общества, но так же сильно преувеличен и тот факт, что их избегали люди. Верно, что незадолго до этого члены высшего общества Денвера провозгласили, что «мир полон неряшливых, невоспитанных женщин, воображающих, что если у них достаточно денег, то они могут взять высшее общество штурмом». Однако Маргарет Браун не была неряшливой; возможно у нее была некая склонность к появлению пухлых щечек, но ее лицо излучало силу, улыбку и уверенность в себе. Смеющиеся голубые глаза сочетались с роскошными темными волосами. Конечно, она в своем совершенстве не походила на дебютантку на балу, но Маргарет была проницательной, любознательной и забавной и обладала ясным умом. Она сполна использовала данные ей судьбой шансы. Брауны посетили Европу в 1895 году: они приплыли на корабле в Неаполь и в течение нескольких месяцев путешествовали по Италии, бездельничали в Париже, смотрели Британские острова. Она обнаружила у себя способность к иностранным языкам (ей удалось научиться бегло говорить по-французски) и полюбила Париж. Маргарет Браун было 26 лет, когда ее муж начал зарабатывать миллионы: это было слишком поздно, чтобы она могла начать походить на наследниц семей Астор и Вандербильт, которых мужчины одновременно и запугивали, и баловали. Их плотно держали на шелковых поводках, чтобы те не могли вести свободную личную жизнь. Другие женщины, чьи мужья сами заработали свои состояния, часто превращались в снобов, находящихся на грани добропорядочного общества, или же в пугливых кошек. Но она не была бессердечной или поверхностной. Она оказалась благодетельницей всей Америки, когда после 1903 года помогла одному судье-реформатору основать первый в США суд для несовершеннолетних. Она стала основательницей женского клуба города Денвер, который помогал женщинам в получении образования и ратовал за то, чтобы женщины получили избирательные права. После 1912 года, когда ее имя получило национальную известность как выжившей после катастрофы «Титаника», она собрала большую аудиторию, когда произносила речь в штаб-квартире кампании, выступающей за избирательные права для женщин. У ее сильно пьющего мужа случился инсульт, в результате которого очень испортился его характер, и в 1909 году они подписали договор о разводе. Маргарет покинула Денвер и переехала в Нью-Йорк и Ньюпорт, но продолжала проводить много времени, путешествуя по Европе.

Лидвилл, штат Колорадо, стал общим знаменателем Маргарет Браун и ее попутчика Бенджамина Гуггенхайма, самого привлекательного из семи братьев. Он первым из них пошел учиться в колледж, первым начал работать на шахте, первым покинул семейный бизнес, первым начал собирать картины известных художников, а также первым среди них стал флиртовать с женщинами. Он отказался от капитала в 8 миллионов долларов, когда вышел из семейного бизнеса в 1901 году, но взял с собой часть прибыли и через четыре года унаследовал часть наследства своего отца. Сначала Бен Гуггенхайм жил со своей женой Флореттой и тремя дочерьми на углу Пятой Авеню в богатом доме, напоминающем склеп. Его жена развлекала себя тем, что устраивала вялые, равнодушные чайные вечера и играла в бридж. Гуггенхайм никогда не считал, что брак может удовлетворить все его жизненные потребности. Он представлял из себя редкий экземпляр дамского угодника, любящего женщин и понимающего их. В его доме жила медсестра, стройная брюнетка, якобы потому что массаж, который она делала, помогал ему избавиться от невралгии, потом он вдруг решил, что его ждет много замечательного и неизведанного в Париже, где он держал квартиру. Дом на Пятой Авеню был спроектирован таким образом, чтобы выглядеть незыблемым, но Гуггенхаймы заботились о постоянстве не более чем Джи Джи Брауны в «Бэа-Крик», и менее чем через десять детдом был демонтирован, а его жильцы разъехались по разным местам.

В Париже Бен Гуггенхайм утроил свой душевный капитал, несмотря на го, что потерял миллионы в результате необдуманных инвестиций. В отличие от своих братьев у Бена была бледная кожа, изящные, довольно большие кости, светлые глаза, в которых читалась щегольская элегантность космополита-европейца, а не важность немецко-американского еврея-миллионера. Он был слишком горд и полон жизненных радостей, чтобы делать что-то тайком. В Париже у него была интрижка с одной маркизой, о которой стало известно всем, а затем он нашел себе певицу Леонтину Обар. Его жена в Нью-Йорке думала о разводе, но она очень любила деньги, и ее убедили братья мужа, что развод плохо повлияет на репутацию семьи и таким образом нанесет вред бизнесу, а следовательно уменьшит ее доход. В 1912 году она вместе со своими дочерьми жила в просторном номере-люксе отеля «Сент-Реггис» (St Regis hotel), принадлежащего Джеку Астору. Там она считала себя надежно спрятанной от всех непредвиденных ситуаций, пока не наступил черный день, когда Соломон Гуггенхайм замер на ступеньках бродвейского театра, когда услышал крик продавца свежих газет: «Срочно! Срочно! «Титаник» тонет!»

Гуггенхайм путешествовал в сопровождении Леонтины Обар, ее служанки Эммы Сэгессер, своего камердинера Виктора Джиглио — всем им было по 24 года, а также со своим шофером Рене Перно, которому исполнилось 39 лет. Гуггенхайм возвращался со своей любовницей… Его репутация была под угрозой, хотя маловероятно, что он и Леонтина Обар как-то общались с узнавшими их достопочтенными американскими семейными парами, заполнившими собой палубы и салоны. Возможно, он и его любовница предусмотрительно держались подальше от всех. Джордж Розеншайн, торговец страусиными перьями, тоже путешествовал с любовницей Мэйбел Торн; он скрывал свое имя под псевдонимом Джордж Торн, но его узнали многие пассажиры, среди которых была Ирен (Рене) Харрис, жена театрального продюсера.

Гуггенхайм не очень много общался на борту с Исидором Штраусом, с которым он состоял в родстве по линии жены. Штраус родился в 1845 году в Баварии, а в 1854 году его семья эмигрировала в город Тэлботтон, штат Джорджия, где он и начал рабочую жизнь в качестве клерка в магазине галантерейных товаров своего отца. В качестве агента, уполномоченного обеспечить поставками правительство Конфедерации, он прорывал блокаду побережья, чтобы продавать товары из Европы. После Гражданской войны он работал в Ливерпуле в офисе судоходной компании, затем переехал в Нью-Йорк и в 1896 году вместе со своим братом стал совладельцем магазина Macy’s. Штраус был осторожным, уравновешенным и предприимчивым. Он обладал интуицией, которая позволяла ему, не прикладывая особых усилий, ощущать, где можно получить прибыль. Штраус путешествовал со своей женой Идой. «Эти двое так открыто восхищались друг другом, что на корабле мы обычно называли их «Дарби и Джоан» (главные герои популярного в XVIII веке произведения «Счастливые супруги. Прим. перев.), — вспоминает Леди Дафф Гордон. — Они со смехом рассказали нам, что за все долгие годы супружеской жизни не разлучались друг с другом ни на один день». С ними также путешествовали камердинер Штрауса Джон Фартинг и служанка Иды Эллен Бэрд, дочь пастуха из Норфолка, нанятая на работу за несколько дней до отплытия корабля. Штраусам очень нравилось путешествовать на лайнере. «Какой корабль! — воскликнула Ида Штраус, когда они двигались в сторону Шербура. — Он такой огромный и так замечательно оборудован. Наши комнаты обставлены с прекрасным вкусом, они роскошны, и это действительно комнаты, а не каюты».

В Америке не существовало аналога высшего еврейского общества Европы. Гуггенхаймы и Штраусы не надеялись быть принятыми в обществе, в котором главенствовали Сассуны, Ротшильды или доверенное лицо короля Эдварда VII, сэр Эрнст Кассел (пытавшийся остановить продажу компании «Уайт Стар» Пьерпонту Моргану, чтобы угодить монарху). Впрочем, у образованных, изобретательных, щедрых и обаятельных американских евреев не было никаких шансов ассимилироваться, исключение составлял Генри Харрис, занимавшийся шоу-бизнесом. В 1906 году один уважаемый американский социолог написал следующее о еврейском квартале: «Это пререкающаяся, торгующаяся, толкающаяся, толпящаяся, бурлящая масса людей… Ими движет страх, гонения повергают их в уныние, они превратились в тех, над кем можно издеваться, подвергнуть насмешкам, ограбить и убить». Однако он заметил, что многие евреи признают свои «расовые недостатки» и согласны, что их «народ жадный, скользкий и назойливый или же чертовски смиренный, что и следовало ожидать от людей, подвергающихся гонениям, которые в течение 2000 лет не знали мира и покоя, где бы крест не бросал на них тень». Это была та самая нетерпимость, с которой Гуггенхайму и Штраусу (не говоря уже о Якобе Бирнбауме, Джордже Розеншайне и Абраме Линкольне Соломоне) приходилось бороться.

На борту «Титаника» находились две семьи, во главе которых стоял гигант североамериканской железной дороги. Джон Борланд Тайер, вице-президент пенсильванской железной дороги, крупнейшей железной дороги в Америке по объемам перевозок и доходам, в сопровождение жены Марион «одной из самых красивых женщин в Филадельфии», сына-подростка Джона Б. Тайера младшего, известного под именем Джек, и служанки жены Маргарет Флеминг, возвращался домой после посещения своего друга дипломата, направленного на работу в Берлин. Тайер также возглавлял железную дорогу Лонг-Айленда и другие концерны и являлся экспертом по вопросам управления грузовыми перевозками. Другим железнодорожным титаном был Чарльз М. Хэйс, президент канадской «Гранд Транк Рэилроуд» (Grand Trunk Railroad), коренастый, напомаженный мужчина с густой бородой. Многочисленные амбиции и желание заставить всех исполнять его волю придавали ему озабоченный вид.

Он родился в Рок-Айленде, штат Иллинойс, в 1856 году. Хэйс начал свою карьеру железнодорожным клерком на железной дороге «Атлантик энд Пасифик» (Atlantic & Pacific) в городе Сент-Луис, штат Миссури. В 1896 году он переехал в Монреаль и стал генеральным директором канадской железной дороги «Гранд Транк» (Grand Trunk Railway), которая в то время находилась в состоянии упадка и имела огромные задолженности. Он приобрел репутацию непобедимого, после того как провел ряд реформ, совпавших с годами бума 1896–1913 годов. Будучи генеральным директором (и с 1909 года президентом), он сильно впечатлил премьер-министра Канады Сэра Уилфрида Лорье. Рабочая неделя Хэйса была полна быстрых, обязательных действий: он умел принимать глобальные решения и ставить правильные цели, в каждом сложном случае он выбирал правильный курс, требующий наибольшего количества энергии. Он убедил Лорье, что Канаде необходима вторая трансконтинентальная железная дорога, проходящая через менее населенные северные маршруты и соединяющаяся с существующей железной дорогой «Канадиан Пасифик» (Canadian Pacific Railway). Он также добился большой правительственной субсидии на ее постройку.

Строительство железной дороги «Гранд Транк Пасифик» (Grand Trunk Pacific Railway) началось в 1903 году. Хэйс определил, что она станет лидером среди железных дорог, построенных в соответствии с высочайшими стандартами. Однако из-за его перфекционизма завершение проекта затянулось, и к 1912 году долги компании выросли до огромных размеров. Решение Хэйса-больше похожее на слепое упрямство или необоснованную гордость — заключалось в том, чтобы потратить больше денег на модернизацию подвижного состава, укладку двойных путей и строительство роскошных отелей в больших городах. Первый из этих отелей «Шато Лорье» (Chateau Laurier) в Оттаве был недавно достроен, и Хэйс собирался присутствовать на его торжественном открытии в конце того же месяца. Он посетил Европу якобы для изучения отелей «Ритц», чтобы улучшить качество планируемых отелей сети «Гранд Транк», а на самом деле его главная задача заключалась в том, чтобы разубедить лондонский совет директоров и британских инвесторов, так как некоторые из них считали, что Хэйс обманул лондонских директоров относительно проекта железной дороги «Гранд Транк Пасифик», его политика определенно вела железную дорогу к банкротству. В 1919 году она не выполнила своих обязательств по займам и попала в руки ликвидаторов, которые вскоре приняли решение о национализации всей сети. Стратегия и тактика Хэйса потерпели позорный провал.

Хэйс путешествовал с женой Кларой, ее служанкой Мари Анн «Энни» Перро, дочерью Ориан (которой исполнилось 27 лет), ее мужем — биржевым маклером по имени Торнтон Дэвидсон, и Вивианом Пейном, 22-летним молодым человеком, у которого не было родителей. После окончания школы в Монреале он стал протеже и персональным секретарем Хэйса. Торнтон Дэвидсон был сыном Чарльза Дэвидсона, председателя верховного суда Квебека. Члены его семьи были убежденными протестантами, их старший сын Ширли Дэвидсон, один из лучших яхтсменов Канады, в 1907 году совершил самоубийство, утопившись в реке Святого Лаврентия вместе со своей невестой-католичкой, на которой отец запретил ему жениться. У Торнтона Дэвидсона было квадратное лицо, он выглядел упорным, решительным и бескомпромиссным человеком. Он руководил своей собственной брокерской фирмой в Монреале и был одним из тех брокеров, чей успех заключается в их силе и легкости. Спортивный завсегдатай клубов, он здоровался со многими за руку, обменивался разными откровенными историями и заключал сделки в качестве члена Теннисного клуба, Монреальского клуба охотников, Монреальского клуба жокеев, Монреальского клуба поло, Монреальской любительской ассоциации легкой атлетики и Королевского яхт-клуба Святого Лаврентия.

Это была захватывающая эпоха для канадских биржевых маклеров, особенно если они не обременяли себя бесконечными сомнениями. Первый расцвет индустриализации в Канаде пришелся на текстильную промышленность, пивоваренные компании, мукомольные производства, металлургические комбинаты, подвижной состав и сельскохозяйственные орудия. Вторая волна индустриализации, в эпоху бума 1896–1913 годов, во время правления Лорье, затронула сталелитейные производства, прецизионные станки, цементную и химическую промышленности, производство электроэнергии. Именно во время этого бума любитель присваивать себе чужие деньги банкир «Бриллиантовый Джим» Бакстер накопил состояние, которое позволило его вдове Элен путешествовать подобно особе королевских кровей вместе со своими детьми на «Титанике». После 1909 года Канада находилась в агонии бума слияния компаний, учредители основывали новые виды бизнеса, в результате чего появлялись бумажные миллионеры. В сфере Хэйса и Дэвидсона появилось много неожиданных, эффектных и опасных возможностей обогатиться. Бернард Беренсон посетил Монреаль в 1914 году, «Единственное, о чем думают эти провинциальные миллионеры — сообщила его жена. — это как построить чрезвычайно отвратительные дома из коричневого камня (местный камень обладает мрачным синевато-серым цветом), и о том, как развесить в своих разнообразных, очень сильно отапливаемых комнатах огромную коллекцию последственных картин в позолоченных рамах, которые часто являются поддельными, но даже если они и подлинные, то выглядят очень бедно. Здесь нас встречают обычные пейзажи барбизонских окрестностей, некоторые работы вашего любимого Рембрандта, несколько подлинных полотен Гойи и несколько подделок под Веласкеса, нескончаемая вереница картин «Английской школы» и живопись «Франции XVIII века», японские безделушки в таком количестве, что в них можно зарыться, — все скучное и ужасное, и в то же время являющееся источником бесконечного удовлетворения для своих владельцев».

Помешательство на ниве коллекционирования было отлично представлено на «Титанике» в лице Уайденеров. Старый Питер Уайденер, транспортный миллионер из Филадельфии и сподвижник Пьерпонта Моргана, собрал коллекцию живописи в фамильном особняке «Линнвуд». Его сын Джозеф также без разбора скупал все художественные полотна, а его другой сын Джордж с готовностью платил за коллекцию серебра и фарфора, которую собирала его жена, а его младший внук Гарри в 1912 году превратился в лучшего библиофила Америки.

Молодые американцы были взращены в заоблачных вершинах светского общества, они подобно Гарри Уайденеру начинали пересекать Атлантику на самых быстроходных и самых дорогих лайнерах, еще будучи маленькими детьми.

Эдит Уортон описала молодого человека по имени Трой Балкнап, который с шести лет каждое лето в июне отправлялся на лайнере из Нью-Йорка в Европу. «Его семья приезжала в порт Нью-Йорка в большом тихом автомобиле, он прощался с отцом, целовал его в щеку, пожимал руку шоферу, своему закадычному другу и вслед за служанкой своей матери взбирался на трап. На борту один стюард нес сумку его матери, а другой вел ее французского бульдога. Затем в течение «шести золотых дней» Трой… гулял по палубам, плескался в голубой соленой воде, до краев наполняющей его фарфоровую ванну, обедал и ужинал вместе со взрослыми в ресторане Ритц и важничал перед другими детьми, которые еще ни разу не плавали через Атлантику, а поэтому не знали стюардов, или старшего стюарда, или капитана, или то, на какой палубе можно погулять со своей собакой или как убедить офицера, несущего вахту, позволить вам на минуту вскарабкаться на капитанский мостик». На седьмой день утром они прибывали в Шербур, и Трой Белкнап спускался вниз по трапу со своей матерью, служанкой и французским бульдогом, а затем они все направлялись к уже ждущему, улыбающемуся и приветствующему их французскому шоферу (с которым он был так же дружен, как и с его нью-йоркским коллегой). «Затем — через несколько минут, в течение которых быстро и с улыбкой миссис Белкнап здоровалась и садилась в машину, бесшумно заводился мотор, и они ехали в восточном направлении через сады Нормандии. За окном проносились чудесные картинки: деревни с крытыми соломой крышами, с квадратными башнями церквей в лощинах зеленого пейзажа, или же серые сияющие города, расположенные над реками, чьи соборы напоминали пришвартованные в портах корабли». Трой Балкнап, казалось, практически повторял путь Гарри Уайденера, который садился на борт «Титаника» вместе со своими родителями, после того как они какое-то время прожили в отеле Ритц в Париже. Они путешествовали вместе со слугами Эдвином Кипингом и Эмили Гайгер.

Гарри Уайденер родился в Филадельфии в 1885 году. У него было рациональное, благоразумное детство, он вырос уверенным в себе и не знал никаких проблем. «Чудо заключается в том, что Гарри абсолютно не испорчен своим огромным состоянием», — сказал один из гостей особняка «Линнвуд». В 1906 году в Гарварде он начал покупать ранние издания произведений Чарльза Диккенса, а также фолианты Бомонта и Флетчера. С помощью матери в 1907 году он купил первый фолиант Шекспира по самой высокой цене, которая существовала на фолианты в то время.

Возможно, во время учебы в Гарварде юноша получал удовольствие от обсуждения еретических идей, но после окончания университета он стал придерживаться традиционных, рациональных взглядов. Гарри занимался инвестициями в бизнес своего дедушки и по несколько раз в год ездил в Европу. Когда он приезжал в Лондон, то обязательно просматривал новинки магазина редкой книги, принадлежавшего Бернарду Кваритчу, или же обедал с ним в отеле «Ритц». «Очень многие американские коллекционеры относятся к книгам как к стальным рельсам, а у Гарри настоящая и всепоглощающая страсть, он абсолютно не похож на них, — сказал Кваритч. — Если бы он продолжал жить, то без сомнения собрал бы одну из самых замечательных библиотек в Америке. Он был очень дружелюбным молодым человеком и производил очень хорошее впечатление на всех, кому довелось с ним общаться». Несколько редких книг, купленных им, уже отправились в Америку на лайнере «Карпатия», но с собой он вез экземпляр редкого издания 1598 года очерков Фрэнсиса Бекона, который двумя неделями ранее купил у Кваритча за 260 фунтов стерлингов. Его денежная стоимость была несопоставима с жемчугом, застрахованным на 150 000 фунтов стерлингов, с которым путешествовала его мать.

Нужно отметить, что французский бульдог играл свою определенную роль, в то время когда Трой Белкнап пересекал Атлантику. Потому что эта мускулистая, массивная и веселая порода собак с большими ушами представляла из себя модный трофей для американцев, возвращающихся из Парижа. Французские бульдоги были истинными собаками «Титаника». Одного французского бульдога по имени Гамин де Пиком, принадлежавшего Роберту Дэниэлу из Филадельфии, в последний раз видели плывущим в океане, спасающим свою жизнь. Величайший американский авторитет в области французских бульдогов Самуил Гольденберг поднялся на борт «Титаника» вместе со своей женой Неллой в Шербуре. В 1902 году во Франции он купил собаку по имени Неллкот Гамин и отвез ее в свой питомник, расположенный в Ривердейл-он-Гудзон, где она стала прародительницей большинства американских французских бульдогов. В 1905 году, когда ему только-только перевалило за сорок, Гольденберг оставил свой бизнес нью-йоркского импортера кружев и переехал в Париж, где основал Клуб бульдогов Парижа. Он направлялся в Нью-Йорк, чтобы судить американское шоу Клуба французских бульдогов, которое должно было состояться 20 апреля в отеле «Вальдорф-Астория». В Шербуре на борт лайнера поднялся также Генри Харпер, отпрыск семьи американских издателей, он путешествовал вместе со своим пекинесом Сунь Ятсеном и статным египетским драгоманом (переводчиком и посредником. — Прим. перев.) Хаммадом Хассабом. Маргарет Хэйс, Элизабет Ротшильд и адвокат из Филадельфии Уильям Даллес поднялись на борт вместе с померанскими шпицами, а Хелен Бишоп — с декоративной собачкой по имени Фру-фру, которую она купила во Флоренции во время своего медового месяца.

У Асторов был эрдельтерьер, а одна незамужняя дама, живущая в Париже, дочь чикагского адвоката по имени Энн Исхам, возможно, путешествовала в сопровождении ньюфаундленда или немецкого дога; у Уильяма Картера был спаниель по имени Кинг Чарльз, а у Гарри Андерсона — чау-чау[4].

Фрэнсис Миллет, шестидесятипятилетний американский художник, глава Американской академии в Риме, относился к декоративным собачкам без особого восхищения. Художник возвращался домой с церемонии, проводимой в честь пожертвования, сделанного в пользу Академии Пьерпонтом Морганом. «Необычно большое количество людей на борту — написал Миллет в письме, со штемпелем Квинстауна. — Просмотрев список пассажиров, я нашел только трех или четырех знакомых, но здесь… большое количество противных, хвастливых американок, они превращаются в бич любого места, которое заполняют собой, а на борту корабля это намного хуже, чем где-либо еще. У многих из них есть крошечные собачки, они носят их на руках и водят за собой мужей, подобно домашним питомцам. Говорю вам, американская женщина это нечто необыкновенное. Ее следует поместить в гарем и не выпускать оттуда».

Миллет был интересной личностью. Он родился в городе Мэттапойсетт, штат Массачусетс, в 1846 году. Во время гражданской войны он служил барабанщиком, а также помощником хирурга в Союзных войсках. После блестящей карьеры в Гарварде он работал в Boston Courier, но его истинным призванием стали литографии и эскизы. Он оставил журналистику, чтобы учиться в Королевской академии изящных искусств (The Royal Academy of Fine Arts) в Антверпене, которую закончил с золотой медалью. Он очень много путешествовал, во время русско-турецкого конфликта 1877–1878 годов работал военным корреспондентом. Друг Миллета Генри Джеймс говорил о «его замечательной, мужественной личности… распространяющей вокруг себя гениальность и отвагу». Он опубликовал путевые репортажи, очерки, короткие рассказы и переводы «Севастопольских рассказов», беллетризованного повествования Толстого об участии в Крымской войне. Он расписал фрески в Балтиморе, здание таможни, церковь в Бостоне и другие общественные здания.

С фотографий, на которых запечатлен Миллет, на нас смотрит вполне благородный человек с непоколебимым обликом и спокойной решительной манерой держаться.

Миллет владел недвижимостью в городе Ист Бриджвотер, штат Массачусетс, и ему также принадлежала часть дома в старом районе Вашингтона. Он владел им совместно с военным советником президента Тафта Арчи Баттом, который был на 19 лет его моложе. 2 марта они вместе покинули Америку и отправились в Италию на пароходе, принадлежащем компании «Норддойче — Ллойд». «Если старая посудина пойдет ко дну, то не беспокойся, все мои дела в полном порядке», — сказал Батт одной из своих родственниц в день отправления. Он привлекал к себе всеобщее внимание на палубе, даже привел в восхищение одного глухонемого торговца губками из Патраса — благодаря своей великолепной одежде. На нем были яркие брюки медного цвета и подходящая им по оттенку широкая куртка, застегивающаяся на большие пуговицы в форме шаров, сделанные из красного фарфора, галстук цвета лаванды. У него был высокий воротник-стойка с отогнутыми углами, шляпа-котелок с широкими полями, оригинальные кожаные туфли с белым верхом, в петлицу был вставлен букетик лилий, а в левый рукав заправлен батистовый носовой платок. Эти двое мужчин также возвращались в Америку вместе (Батт в каюте В-38, а Миллет в каюте Е-38), хотя Батт сел на пароход в Саутгемптоне, а Миллет поднялся на борт несколькими часами позже в Шербуре.

Их привязанность друг к другу стала бессмертной. Она получила общественное признание, когда в соответствии с совместной резолюцией Конгресса был построен мемориальный фонтан на Экзекьюгив Авеню в Вашингтоне, названный Батг-Миллет. «Миллет, мой друг художник, живущий вместе со мной», — так описывал Батт своего спутника. Их единственная известная ссора произошла из-за обоев, которые выбрал Миллет для их совместного дома. «На стенах моей спальни и гостиной повсюду изображены красные и розовые розы, начиная от бутонов и заканчивая распустившимися цветами, я закрываю глаза, и мне кажется, что они падают друг на друга», — жаловался в последнее время Батт. Это напомнило ему Гелиогабала, римского императора, который оскорбил Преторианскую гвардию, обращаясь со светловолосым рабом Гиероклом как с мужем. «Этот артистичный, хотя и несколько декадентский джентльмен, — вспоминал Батт, — когда хотел избавиться от каких-то определенных врагов мужского или женского пола, приглашал их на праздник, и после того, когда все завершалось, с потолка начинали падать розы. Сначала они играли с ними и бросались ими друг в друга, но розы продолжали падать, пока люди не задыхались в них до смерти».

В доме у Батта-Миллета работали филиппинские юноши. В 1911 году «очень милый человек» по имени Арчи Кларк-Керр поселился в их доме, «это был чувствительный молодой человек, который хотел, чтобы его оставили в покое, уже не говоря о том. что он всегда оставался бесстрастным». Керр родился в Австралии, где его отцу принадлежала овцеводческая ферма, однако он почему-то рассказывал всем о своих шотландских корнях. Это был пылкий, игривый атташе Британского посольства, открывший глаза Батту на многое: «Знали ли вы, что килт носят без нижних панталон? Я никогда этого раньше не знал, пока Арчи Керр не поселился у меня». (Через 35 лет Керр вернулся в Вашингтон уже в качестве посла Великобритании, ему был дарован титул барона Инверчепела, а для геральдического изображения на гербе он выбрал фигуры двух обнаженных греческих атлетов, что предположительно сочеталось с девизом, написанным по-латыни, который можно перевести как «Хоть я и потрясен, я поднимаюсь». Будучи послом Инверчепел встревожил приверженцев строгих правил офицеров американской службы безопасности, отправившись в город Игл Гроув, штат Айова, с рослым юношей с фермы, с которым он познакомился в Вашингтоне.) Батт также любил мужественность и силу. Джон Тенер, игрок баскетбольной Высшей лиги, ставший в 1911 году губернатором Пенсильвании, характеризовался им как «большой, рослый мужчина, красивый как греческий спортсмен».

Батт родился в городе Августа, штат Джорджия в 1865 году, через несколько месяцев после того, как войска Конфедерации потерпели поражение в Гражданской войне, и напоминал нераскаявшегося южанина. Он закончил университет в Теннесси и, подобно Миллету, начал свою карьеру в качестве журналиста, работая вашингтонским корреспондентом южных газет. Во время Испаноамериканской войны он вступил в армию и впоследствии служил на Филиппинах, где произвел большое впечатление на Теодора Рузвельта и военного министра Уильяма Тафта. Батта пригласили на работу в Белый Дом в качестве помощника президента, и после того как Тафт сменил Рузвельта на посту президента в 1909 году, остался в Белом Доме в должности военного советника. Крепко сложенный мужчина выглядел весьма впечатляюще в сапогах со шпорами, шляпе с перьями и тщательно подогнанной по его фигуре военной форме («одет в одежды, заставляющие отвести глаза от Рембрандта». — как сказал Тафт). Батт выполнял функции президентского начальника протокола, хранителя секретов и человека, сглаживающего острые ситуации.

Батт был верным, бескорыстным, любвеобильным и отзывчивым человеком. Ему импонировало быть полезным, популярным в забавным. Несмотря на свою скромность, ему нравилось высокопарное ощущение выполненного долга, когда его соглашения, нововведения и советы работали идеально, это, впрочем, происходило всегда. Батт неудачно бил по мячу для гольфа, чтобы возродить к жизни впавшего в уныние президента, любящего гольф, допоздна засиживался с ним за игрой в бридж, смеялся его скучным шуткам, посвященным юридическим вопросам, скрашивал его скуку во время официальных обедов с учителями воскресных школ, ел ужасную пищу, которая нравилась страдающему полнотой президенту (курицу на вертеле, мамалыгу и дыню на завтрак, густую рыбную похлебку, соленые огурцы в горчичной заливке, печеные бобы и хлеб из непросеянной муки на обед), спасал честь иностранных политиков, не знающих, как есть артишоки или огурцы, успокаивал президента, когда дерзкие ребятишки кричали ему: «Привет, толстяк». Батт обладал невероятным гостеприимством. «Люди приходят в мой дом и всегда остаются допоздна, и, кажется, они с удовольствием проводят здесь время», — писал он. Во время новогодней вечеринки у него дома, на которой присутствовали Тафт, члены Кабинета министров, послы, генералы, Судьи Верховного суда и «толпа модных молодых людей», — он не нашел ничего более изысканного, чем угостить своих гостей 11 галлонами Эгног (рождественский напиток на основе взбитых яиц, сахара, мускатного ореха, рома и молотого кофе. — Прим. перев.), приготовленного филиппинскими юношами, и печеньем с горячим маслом и ветчиной, которые подавала его чернокожая служанка.

Батт и Миллет, оба бывшие журналисты, заметили, что вместе с ними на борту путешествует У. Т. Стед, скандально известный английский репортер. В течение дня он в одиночестве работал у себя в каюте, но когда наступало время трапезы, он доминировал за своим столиком. Стед был неутомим, он не замолкал ни на секунду, и его невозможно было игнорировать. В течение 30 лет он был ярким общественным деятелем — громким, любящим фразерство и публичность. В 1883 году Стеда назначили на должность издателя одной лондонской вечерней газеты, где он стал проводить резкую политику, он обладал журналистским мастерством насыщать дрянные, второсортные идеи ярко окрашенными первоклассными эмоциями. Кампания, начатая им в 1883–1884 годах, привела к пагубному решению послать генерала Гордона (один из самых знаменитых английских генералов XIX века. — Прим. перев.) с его мессианским желанием смерти в город Хартум. Затем он начал пресс-агитацию, посвященную превосходству военно-морского флота. Она привела к решению британского правительства в 1889 году содержать такое количество военных кораблей, которое будет равняться общей численности военных кораблей двух величайших морских держав мира — Франции и России. Подобное решение стоило десятков миллионов.

Германия ответила на это серьезной программой по строительству военных кораблей, началась европейская гонка вооружений, и к 1921 году погрязшая в долгах Великобритания уступила военно-морское превосходство Соединенным Штатам. Еще один фортель, выкинутый Стедом, — статья, озаглавленная «Дань женщин современного Вавилона», в которой поднималась тема проституции среди молодых девушек и которая привела к принятию Поправки к закону об Уголовном праве от 1885 года. Эта поправка увеличила допустимый возраст девушек для вступления в брак с 13 до 16 лет, а другое положение ужесточило уголовное законодательство в отношении гомосексуализма, позволив начать преследования Оскара Уайльда, а также оказало весьма пагубное влияние, пока наконец его не отменили в 1967 году.

Ничто не могло удержать любознательную энергию Стеда, его похоть и поспешность в выводах. Он жил в суматохе телеграмм. Ему было дело до всех и вся, и как он однажды отметил, до их дел тоже. Он обладал огромным энтузиазмом, сильным чувством сострадания, умудрялся находить большое количество разных событий, которые нужно было осудить, и людей, которым необходимо было вынести порицание. Подобно большинству журналистов-комментаторов ему доставляла удовольствие его тяжелая работа — выливать ушаты грязи на своих сограждан, особенно если самому удавалось продемонстрировать более высокие моральные устои, чем у них, или же воспользоваться их сексуальными порывами, чтобы унизить или изгнать их из приличного общества. Он претендовал на то, чтобы своими публикациями формировать неусыпное общественное мнение, но был слишком восторженным, чтобы обладать чувством меры, и, конечно, он бы не был таким успешным издателем, если бы был спокойнее и адекватнее. В 1910 году Стед свидетельствовал перед Королевской комиссией по разводам, что является «пуританином и с гордостью носит это имя». Это побуждало его унижать людей, которые, по его мнению, вели себя аморально: и, конечно же, неприкосновенность личной жизни имела тоже тенденцию к аморальности. «Простая вера наших предков во Всевидящее око божье покинула куда-то торопящихся по улицам людей. Единственной современной заменой этого ока является пресса. Заставьте ее замолчать под любым нравящимся вам предлогом чопорных приличий, и вы разрушите последний оставшийся позорный столб, с помощью которого возможно вводить хоть какие-то ограничения на человеческую похоть». Громкая известность Стеда превратила его в журналиста-любимчика, к которому с обожанием относились в офисах крупных таблоидов наборщики и мальчишки, торгующие газетами на улицах. «Его сила заключается в определенности, которая ослабевает, когда ее называют искренностью», — написал Г. К. Честертон про Стеда.

«Мы можем с уважением сказать, что его превосходство сродни мании величия: детской веры в существование огромных империй, больших таблоидов, больших слияний — больших кораблей».

Президент Тафт пригласил Стеда выступить с обращением на высокопарной конференции о мире, которая должна была состояться 21 апреля 1912 года в Карнеги-Холле, и по этой причине старый скоморох забронировал себе каюту на «Титанике». И также несомненно для того, чтобы написать сенсационную статью о первом рейсе этого лайнера. «Кажется, что корабль своей крепостью напоминает скалу, а море — своим спокойствием деревенский пруд неподалеку от мельницы», — написал он в письме, отправленном из Квинстауна. Он проводил время, плодотворно работая в своей каюте, вне зоны досягаемости кого-либо, кто мог отвлечь его от работы своими надоедливыми телефонными звонками и ненужными визитами. Однако как только наступало время приема пищи, в то время как бизнесмены, сидящие за соседними столиками, с трудом вели натянутую беседу, как будто бы им приходилось двигать тяжелые валуны, он громким, веселым голосом очаровывал своих соседей по столику анекдотами о великих людях и рассказами о величайших событиях. Пуританизм и радикализм Стеда могли превратить его в проклятие для некоторых английских пассажиров, строивших против него козни. Определенно точка зрения Стеда расходилась с мировоззрением Дафф Гордонов. Он бы подумал о них как о воплощении мирового двуличия, а они о нем — как об эгоцентричном, много болтающем старом зануде.

Баронет Сэр Космо Дафф Гордон на Олимпийских играх 1908 года, организованных лордом Дезборо, — отстаивал честь Англии в области фехтования. Он также отлично играл в бридж, обладал хорошими вокальными данными и выглядел храбрецом, поскольку в результате несчастного случая во время стрельбы лишился глаза. Это был высокий, аккуратный, ухоженный англичанин, настолько пропитанный жесткими условностями, что вряд ли мог претендовать на какую-то оригинальность. Оскар Уайльд язвительно заметил, что оригинальность означает умалчивание своего происхождения, но люди, подобные сэру Космо, обучавшиеся в Итоне, унаследовавшие поместья в Шотландии и Уэльсе, когда им едва исполнилось тридцать, — вряд ли могли о нем забыть.

В 90-е годы XIX века сэр Космо решил жениться, но мать воспротивилась его выбору, потому что потенциальная невеста Люси Уоллес была управляющей магазина «Мейфеар», в котором продавалось сексуальное женское белье, и что еще хуже — она находилась в разводе. Он довольствовался тем. что пока инвестировал деньги в ее магазин, а женился на ней в 1900 году после смерти матери. Люси Дафф Гордон хвасталась тем, что родители были очень молодыми, когда она родилась, ее отец работал в Рио-де-Жанейро на строительстве мостов. «Меня зачали в порыве первой любви этих молодых живых существ. Факел, который они передали мне, был зажжен от пламени страсти, а восторг и радость от их романа разожгли мое собственное стремление к эмоциональным переживаниям. Это, я думаю, единственный способ, каким на этом свете должны появляться дети, сегодня в мире существует слишком много посредственных, бесцветных мужчин и женщин, рожденных в союзах, которые не были заключены по великой любви». Лишь немногие пассажиры первого класса компании «Уайт Стар» могли бы согласиться с подобными настроениями. После ранней смерти отца девочку отправили жить к бабушке и дедушке по материнской линии на ранчо, неподалеку от города Гуэлф, штат Онтарио. Бабушка Сондерс в своем жестком, черном шелковом платье и белоснежных кружевных чепчиках представляла из себя ужасный образчик старины, прививающей девочке строгие правила этикета. «Настоящие леди, — говорила она, — не показывают свои эмоции и не плачут. Это удовольствие доступно только для простолюдинов».

В возрасте 18 лет в Европе Люси вышла замуж за Джеймса Уоллеса, но после шести лет брака он сбежал с другой девушкой, танцовщицей пантомимы. Друзья семьи были раздосадованы тем, что она настаивала на разводе, после которого без пенни в кармане начала работать портнихой в «Mayfair». «Я стала одной из первых работающих женщин… своего класса, и, занявшись бизнесом, я потеряла свой статус». Репутация Люси восстановилась только тогда, когда стало известно, что респектабельная вдова Аделин, герцогиня Бедфордская, купила ее сатиновые корсеты и познакомила ее с новыми клиентами с громкими именами — графиней Дадли и графиней Кларедон. До появления Люси в ателье «Mayfair» стояло несколько жестких стульев, имелось несколько непривлекательных зеркал, а в самом углу была оборудована тесная, маленькая примерочная. Платья висели на манекенах, набитых опилками, у которых были ужасные восковые лица. Когда из Парижа приехали живые модели, то они стояли неподвижно в фиксированных позах, потому что считалось неприличным, чтобы модели дефилировали по помещению. Из живых моделей выбирали тех, у кого черты лица были попроще. Чтобы не дай бог миру не предстали их возбуждающие лодыжки, шеи или плечи, девушек одели в поношенные черные сатиновые одеяния, начинающиеся у подбородка и ниспадающие до самого пола, а затем на этот пуританский черный цвет надевали элегантные вечерние шитья. На ногах у них были ботинки с черными шнурками. Леди Дафф Гордон стала новатором, она приняла решение, чтобы «великолепные, похожие на богинь девушки» дефилировали в ее нарядах по сцене и демонстрировали наряды восторженной женской аудитории, где на заднем плане висели шифоновые занавеси оливкового цвета. Она учила своих моделей хорошим позам, заставляла ходить с книгами, балансирующими у них на головах. «Я наблюдала, как у них появляется чувство собственного достоинства и грация в движениях, наблюдала, как они пытаются копировать поведение светских дам и актрис, приходящих в мои салоны». Каждому созданному ею платью она давала определенное название — «Когда завершилось рабство страсти», «Подари мне свое сердце», «Ты любишь меня», «Платье эмоций» — «я даю им названия, и они вбирают в себя фантазии всех женщин, сидящих и наблюдающих за тем, как девушки из Бэлема и Бермондси показывают дамам, как нужно ходить».

Леди Дафф Гордон стала пионером в области сексуального женского белья. Ей невыносима была сама мысль о том, что ее творения станут носить поверх «ужасной паранджи монахинь или куска полотна, украшенного швейцарской вышивкой, а это было все, что могли позволить себе в то время добродетельные женщины». Вместо этого она изготавливала нижнее белье «тонкое как паутина и такое же красивое как цветы, половина жительниц Лондона пришла посмотреть на него, однако сначала у них не хватило смелости его купить… Медленно, одна за другой они крадучись пробирались в магазин и выходили оттуда, неся в руках незаметные пакетики, в которых лежали крепдешиновые или шифоновые юбки, однако несколько женщин пришли обратно, чтобы с сожалением вернуть свои покупки, потому что их викторианских правил мужья не одобрили эти приобретения».

В 1909 году на Рождество леди Дафф Гордон отправилась в Нью-Йорк и остановилась в отеле Вальдорф-Астория. В Нью-Йорке она договорилась об открытии магазина. Ее титул обеспечивал ей незамедлительный успех этого предприятия. «Единственное, что имеет значение в Америке, это самореклама самого вопиющего рода… Впечатлите их своими предками, впечатлите своим имуществом, банковской книжкой, стоимостью вашей машины или вашей собакой!» Она получила заказы на пошив тысячи платьев и была поражена суммами, которые американки были готовы платить за одежду. «Меня приглашали на каждый бал и вечернику, организованные членами «Четырех сотен»… Как только я высовывала свой нос из отеля, на меня тут же набрасывались журналисты и фотографы; телефон звонил, не переставая, весь день».

В 1911 году Леди Дафф Гордон открыла свой магазин в Париже и ввела в моду цветные парики. Их называли tetes de couleurs, и они должны были подходить по цвету вечерним платьям: светло-розовый парик сочетался с платьем глубокого розового цвета, парик цвета нефрита предназначался для платья изумрудных оттенков. Она вспоминает это нововведение как «глупость, когда вы придерживаетесь экстравагантности и излишеств довоенного Парижа и купаетесь в солнечном свете последнего сезона блеска». Она даровала своим моделям профессиональные имена: Гамела, Корисанд, Филлис. Когда они прогуливались по Елисейским Полям или обедали в ресторанчике Voison’s, толпа богатых мужчин восхищалась и баловала их. Они могли попросить все. «Будьте уверены в том, что вы хотите, — советовала им Леди Дафф Гордон. — Если вы хотите выйти замуж, будьте настолько хороши, как золото. Если вы не хотите замуж, то будьте такими же дорогими».

Молодая современная женщина, сильно отличающаяся от Гамелы или Корисанды, вместе со своей матерью путешествовала в каюте Е-33, которая стоила 55 фунтов стерлингов. Двадцатидвухлетняя Элси Бауэрман недавно получила диплом Гиртон-Колледжа (Girton College), Кембриджского Университета, где изучала средневековые и современные языки. А до этого девушка училась в замечательной школе-пансионате для передовых девочек, Уайкомб Эбби. Школа была знаменита тем, что из ее стен выходили веселые, бесстрашные, талантливые и настроенные на самореализацию молодые девушки. Элси Бауэрман как раз принадлежала к их числу. За годы учебы в Гиртон-Колледже девушка стала членом Женского социального и политического союза и во время демонстрации в Гайд-парке в поддержку прав женщин голосовать на выборах несла знамя Панхерст (Сильвия Панхерст — английская социалистка и феминистка, состояла в переписке с Лениным и Черчиллем. — Прим. перев.). Её мать (вдова помещика из Гастингса) также принимала участие в кампании за политическую эмансипацию женщин и возглавляла местное отделение Женской лиги против налогов. Элси Бауэрман должна была стать первой женщиной-агентом по проведению выборов в 1918 году для Кристабель Панкхерст на первых всеобщих выборах, на которых женщинам разрешили выдвигать свои кандидатуры в парламент. После вступления в силу закона об отмене разграничений по половому признаку при приеме на работу Бауэрман стала одной из первых английских женщин, получивших профессию адвоката в 1924 году. Она была среди прочих избранных, первых женщин адвокатов, которым повезло работать в историческом здании суда Лондона — Олд-Бейли.

* * *

Как же проводили время в море пассажиры первого класса? В первый день они производили разведку палуб первого класса, чтобы узнать, где что находится. Они заходили в почтовое отделение и спрашивали почтовых клерков о том, как можно отправить письмо. Они узнавали, как посылать радиограммы Маркони, просматривали книги на библиотечных полках и наслаждались комфортом своих кают. После того как новизна переставала уже так удивлять, они гуляли по палубе, развалившись в креслах, и слушали оркестр, беседовали и сплетничали со старыми друзьями и новыми корабельными знакомыми, высматривали среди пассажиров тех, кто бы мог стать их потенциальным деловым партнером, писали письма, съедали гигантские порции пищи, любовались морем и делали ставки по поводу точного времени прибытия лайнера в порт назначения. Дружащие со спортом отправлялись в гимнастический зал, турецкие бани, на теннисные корты и в плавательный бассейн. По вечерам в салоне на палубе D давали концерты. Пассажиры в большом количестве пользовались телеграфом Маркони, они посылали сообщения, в которых давали свои прогнозы относительно времени прибытия лайнера, отправляли приветствия своим друзьям, которым с гордостью хотели рассказать, что они путешествуют на «Титанике», а также отправляли указания относительно ведения бизнеса. Во второй половине дня в воскресенье Исидор и Ида Штраус обменялись радиограммами Маркони со своим сыном и его женой, которые путешествовали на «Америке», когда по дороге в Европу этот лайнер прошел мимо «Титаника».

«Жизнь на «Титанике», — вспоминает Ирен Харрис, — была веселой и дорогой». Она и ее муж-импресарио принадлежали к группе людей, любящих играть в карты, поэтому они не видели танцев. Если на борту танцы не проходили степенно, то они привлекали к себе хмурые взгляды. В 1912 году на борту «Олимпика» герцогиня Сазерлендская, лорд Уинтертон, несколько молодых юношей и симпатичных американок устроили импровизированную вечеринку, на которой представили новый танец — Turkey Trot. Это вызвало зависть других путешественников, почувствовавших свое несовершенство. На следующий день Уинтертон заметил, что вечеринка танца Turkey Trot скорее всего обидела оставшихся пассажиров. «Тем не менее, после обеда мы организовали еще одну, а за ней последовал еще один поздний ужин в ресторане».

Все единодушно говорили о спокойном море, по которому плыл «Титаник», и об обманчивом убаюкивающем комфорте. «В любое время, — записал доктор Вашингтон из Сан-Франциско, — можно выйти прогуляться на палубу и при этом чувствовать себя в такой же безопасности, как будто вы прогуливаетесь вдоль по Маркет-стрит, на судне практически не ощущалось никакого движения. Когда вы ужинали в больших просторных ресторанах, было сложно представить, что в этот момент вы находитесь не в огромном, роскошном отеле». Полковник Арчибальд Грейси IV, в честь семьи которого назван особняк Грейси в Нью-Йорке, с удовольствием проводил время, как будто бы он был в «летнем дворце на берегу моря, окруженный всевозможным комфортом — ничто не напоминало ему, что он находится в бурном Атлантическом океане». Фрэнсис Миллет был в восторге от своей каюты первого класса: в ней был шкаф, в который можно было войти, чтобы развесить свои костюмы, это была «самая лучшая каюта, которая у меня когда-либо была на кораблях». Путешествие на роскошном лайнере, добавил он, «не похоже на обычное морское путешествие».

«Подобно всем остальным я была очарована красотой лайнера, — вспоминала леди Дафф Гордон, очень обрадовавшаяся, когда на завтрак подали клубнику. — Представляешь, клубника в апреле и прямо посередине океана, — сказала она мужу. — Такое впечатление, что ты находишься в отеле «Ритц»». У других женщин была схожая реакция. «Как только мы вышли в море, казалось, что все здорово, — описывала впоследствии свои впечатления Махала Дуглас. Она путешествовала вместе с мужем Уолтером Дугласом, владельцем крахмального производства в Сидар-Рапидс, штат Айова: он вышел в отставку 1 января 1912 года по достижении шестидесятилетия, и супруги решили ознаменовать это событие трехмесячным европейским турне, первым в их жизни. — Корабль был таким роскошным, таким устойчивым, таким огромным, и на нем были установлены такие чудо-механизмы, что сложно было поверить, что вы находитесь на судне — и в этом-то и таилась опасность. Море было спокойным, мы наслаждались прекрасными звездными ночами, за бортом дул свежий попутный ветер, ничто не омрачало наше удовольствие». Дугласы недавно построили особняк во французском стиле на озере Миннетонка, для которого во время своего европейского турне они купили много предметов обстановки, и с нетерпением ждали, когда смогут насладиться отдыхом в этом доме. «В воскресенье стояла замечательная погода, все находились в наилучшем расположении духа, корабль двигался достаточно быстро, и всем хотелось поскорее оказаться в Нью-Йорке».

Существовала практика, что пассажиры первого класса становятся корабельными покровителями дам, путешествующих без мужей, отцов, братьев и сыновей. Они вместе с ними кушали, прогуливались по палубам, посещали концерты и вели дружеские беседы. На «Титанике», когда ее друзья Асторы были в стороне от всех и заняты исключительно друг другом, Маргарет Браун проводила много времени с Эммой Бакнелл, вдовой торговца землей из Пенсильвании и проектировщика газового завода и водопроводных сооружений, чьи пожертвования спасли университет неподалеку от Льюисбурга, переименованный впоследствии в Университет Бакнелл в его честь. Эмма Бакнелл построила дом в стиле эпохи греческого возрождения в городе Клируотер, штат Флорида, где проводила зимы, а летом дама переезжала в свой частный лагерь, расположенный неподалеку от Верхнего Озера Саранака в деревушке Адирондаке. Она села на борт «Титаника» в Шербуре. Эмма навещала свою дочь Маргарет, которая была замужем за Дэниэлем, графом Пекорини, бесстрашным путешественником, путешествующим по восточным странам и собирающим коллекцию нефрита, а также написавшим монографию о японском клене. Ее служанка, Альбина Баззани, была предоставлена ей семьей Пекорини в Италии. Миссис Браун и Миссис Бакнелл часто сопровождал Артур Джексон Брэ, врач, получивший образование в Дублине, специализирующийся на нервных болезнях, имеющий практику в Филадельфии.

На борту путешествовал также «тесный круг друзей Кэнди», как они сами себя называли. Хелен Черчилль Кэнди — американская писательница и декоратор села на борт «Титаника» в Шербуре. Друзья в Англии порекомендовали ей присмотреться к полковнику Трейси, который настойчиво добивался ее расположения и оказывал различные знаки внимания. Она собрала группу мужчин-единомышленников, в которую входили Грейси, его друг Джеймс Клинч Смит вместе с архитектором из Буффало по имени Эдвард Кент, толстый канадец ирландского происхождения Эдвард Колли, работающий инженером, молодой швед Моритц Хокан Бджёрнстром Стеффанссон и Хью Вулнер. Двое последних мужчин — осторожные, непостижимые и хищные — хорошо чувствовали игру и всегда были готовы в нее включиться.

Джеймс Клинч Смит отпраздновал свой 56-й день рождения за несколько дней до того, как отправился в морское путешествие. Начиная с XVII века его семья была главным владельцем собственности в Смиттауне, городе, расположенном на северном побережье Лонг-Айленда. Таким образом, он появился на свет в среде быстроисчезающего американского правящего класса. «Джентльмен, обладающий роскошным особняком, каретными сараями, конюшнями, охотничьими лошадьми и даже плантациями на Лонг-Айленде, — вспоминал Форд Мэдокс Форд, — представлял для других членов нации такой образец для подражания, какой невозможно найти в последнее время среди людей, принадлежащих к различным классам». Родители Смита наглядно продемонстрировали на своем примере социальное расслоение в Америке XIX века. Дядя его матери Александр Стюарт был владельцем первого крупного универмага в Нью-Йорке и строителем изумительного мраморного дома на Пятой Авеню, вызвавшего эйфорию у всех нуворишей. Смит закончил юридический факультет Колумбийского университета в 1878 году и занялся юридической практикой на Уолл-стрит и в здании «Стюарт Билдинг» (Stewart Building) на Бродвее. Его избирали членом престижных клубов, он был опытным яхтсменом, принадлежащие ему скакуны завоевывали призы на Нью-Йоркской выставке лошадей, он построил свой собственный ипподром в Смиттауне. В 1895 году он женился на Берте Барнс из Чикаго. В дополнение к недвижимости в Нью-Йорке и на Лонг-Айленде супружеская пара также владела домом в Ньюпорте, «Мурингс», откуда открывался прекрасный вид на гавань. Его жена была музыкантом и в 1904 году пара переехала в Париж, где миссис Смит организовала женский оркестр, а ее супруг пользовался большой популярностью у соотечественников благодаря своему чувству юмора. Смит возвращался в Америку по крайней мере раз в год, а в 1906 году во время посещения музыкальной комедии в Мэдисон-Сквер Гарден он стал свидетелем убийства своего родственника, архитектора Стэнфорда Уайта. Убийцу звали Гарри То. Между супругами возникли натянутые отношения, и он вернулся в Смиттаун, а в январе 1912 года опять отправился в Париж, где пара помирилась. Они решили вместе вернуться в Америку и поселиться в Смиттауне. Он поехал раньше, чтобы подготовить дом к приезду супруги.

Моритц Хокан Бьёрнстром Стеффанссон, двадцативосьмилетний выпускник Стокгольмского технологического института, изучавший химические технологии, был сыном одного из лидеров шведской целлюлозной промышленности. Это был проницательный, решительный молодой человек, знающий, как добиваться своего. Он впервые пересек Атлантику в 1909 году, имея намерение стать богатым жителем Нью-Йорка. В этом он преуспел. В 1917 году молодой человек женился на Мари Ино Пинчот, нью-йоркской наследнице древесной и обойной промышленности, с которой, по слухам, его познакомила Хелен Кэнди. Этот брак обеспечил его политическими и деловыми связями, среди которых были Гиффорд Пинчот, консерватор, губернатор Пенсильвании и английский дипломат Лорд Колитон. Холодное стремление к деньгам, присущее Стеффансону, затмило собой милые черты его характера. В течение 20-х годов XX века он организовывал холдинги в сфере канадского производства бумаги и целлюлозы и покупал недвижимость около Парк-авеню в Нью-Йорке, а впоследствии выгодно реконструировал ее, превращая в апартаменты и отели.

Если Бьёрнстром Стеффансон походил на ястреба, то Хью Вулнер был похож на лиса. Сын выдающегося скульптора и двоюродной сестры Ивлин Во недавно отпраздновал свое сорокапятилетие. В 1888 году он закончил Тринити-колледж в Кембридже. а в 1892-м, в возрасте 26 лет, его избрали членом Лондонской фондовой биржи. В 1893 году, с помощью 7000 фунтов стерлингов, доставшихся ему в наследство от отца, он основал фирму «Вулнер энд Ко», в лондонском районе Сити, которая главным образом занималась акциями горнодобывающих компаний. В сферу его интересов входила компания «Калгурли Электрик Пауэр энд Лайтинг Корпорэйшн» (Kalgoorlie Electric Power & Lighting Corporation), которая обеспечивала электроэнергией золотые копи в Западной Австралии, и компания «Стеркфонтайн Голд Истейтс» (Sterkfontein Gold Estates), которая добывала больше извести, чем золота на своем Трансваальском руднике. В 1905 году вместе с Джорджем Бейкером Вулнер организовал «Грейт Кобар» (Great Cobar), горнодобывающую компанию, владеющую медными и угольными шахтами в Новом Южном Уэльсе с уставным капиталом в 1 500 000 фунтов стерлингов. В качестве прибыли фирма Вулнера получила акции и облигации на сумму 34 110 фунтов стерлингов, превратив свою былую несостоятельность в финансовое благополучие.

В марте 1907 года, по словам Вулнера, «один Монморанси, печально знаменитый в Сити, но абсолютно незнакомый мне, также известный как Нассиф, разместил у нас заказы на покупку акций компании «Грейт Кобар» на сумму 70 000 фунтов стерлингов, он выплатил всю сумму, чем завоевал мое расположение». Месяц спустя Монморанси позвонил из Парижа с просьбой разместить дальнейшие заказы, в результате чего Вулнер купил акции «Грейт Кобар» на сумму 122 473 фунтов стерлингов (если пересчитать эту сумму через сто лет в соответствии с индексом розничных цен, то она составит почти 10 миллионов фунтов стерлингов). Это, возможно, и стало тем самым «трамплином», с помощью которого повысилась стоимость акций Вулнера. Вулнер платил 11 фунтов стерлингов за акцию, но когда Монморанси обанкротился и не смог выплатить ни гроша, тот не сумел разобраться с долгами. Хотя Бейкер из «Грейт Кобар» обещал помочь Вулнеру, когда биржевой маклер выкладывал акции в маленькие пакеты, он присоединился к медвежьему рынку (ситуация, когда на рынке ценных бумаг больше продавцов, чем покупателей, рынок, на котором наблюдается устойчивая тенденция к понижению цен в течение долгого времени. — Прим. перев.) против акций «Грейт Кобар», цена которых упала. Вскоре Вулнер продал акции по средней цене около 41/2 фунта стерлинга за единицу, в результате чего его потери превысили 70 000 фунтов стерлингов. В ноябре 1907 года он и его партнер оказались в плачевном положении на Фондовой бирже, их долги составили около 5600 фунтов стерлингов, а активы — более 2000 фунтов стерлингов. Теперь, куда бы он ни повернулся, Вулнер видел перед собой либо ухмыляющиеся лица, либо сплошные неприятности. Бейкер подал в суд на его фирму и получил постановление на сумму в 11 702 фунтов стерлингов (в 2008 году эта сумма равнялась бы примерно 1 миллиону долларов). В 1908 году он стал председателем компании по производству резины «Нью Гуттаперча», однако ему приходилось занимать деньги у матери и незамужних сестер, деньги обеспечивались акциями компаний «Гуттаперча» (Gutta Percha) и «Богемия Майнинг Корпорэйшн» (Bohemia Mining Corporation) — это была еще одна из компаний Бейкера, созданная для разработки и добычи олова и вольфрама, чьи шахты были затоплены водой из-за неполадок с насосами.

В 1908–1909 годах Вулнер взял взаймы 9600 фунтов стерлингов у Элизабет Форстер, богатой незамужней женщины, живущей в Палас Грин в Кенсингтоне. Он посетил Шайенн, штат Вайоминг, и стал председателем компании «Каспер энд Паудер Ривер Оилфилдс» (Casper & Powder River Oilfields), которой принадлежали права на нефть в штате; но он погряз в куче долгов. В июле 1909 года при подстрекательстве его врага Бейкера, его признали банкротом, у которого активы равнялись 21 фунту стерлингов, а пассивы — 65 417 фунтам стерлингов (на сегодняшний день эта сумма равняется 5 миллионам фунтам стерлингов), и он был вынужден подать в отставку с поста председателя компании «Гуттаперча» (Gutta Percha) и «Каспер энд паудер» (Casper & Powder). С него сняли обвинение в банкротстве после того, как в 1910 году он выплатил 1000 фунтов стерлингов. И таким образом, он опять имел право занимать пост директора компании.

Вулнер был высоким обходительным человеком. Он, очевидно, уговорил старую мисс Форстер написать новое завещание в январе 1912 года. В соответствии с его положениями она завещала ему четверть своего имения, 400 фунтов стерлингов его отважному сыну и по 200 фунтов стерлингов каждой из его дочерей. После ее смерти в 1915 году оказалось, что стоимость имения составляет 369 566 фунтов стерлингов. Ее племянницы, являющиеся наследницами в соответствии с более ранним завещанием, утверждали, что вследствие старческого маразма их тетя была не в состоянии осознать содержание своего завещания, и переписала его под давлением Вулнера. Дело было урегулировано в 1917 году, а завещание, написанное в 1912 году, признано действительным. После того как он уговорил Элизабет Форстер написать свое завещание, в феврале 1912 года Вулнер отправился в Нью-Йорк на лайнере «Балтик» (Baltic). В Нью-Йорке для него могла представлять интерес Мари «Мэйси» Доусон, вдова американца, за которой он ухаживал и на которой собирался жениться в августе. Она была старшей дочерью Лукаса Ионидеса, лондонского биржевого маклера и знатока искусства: этот брак мог улучшить его кредитную историю, не говоря уже о репутации. Его мать умерла 9 марта, и он поспешил уехать из Нью-Йорка, чтобы успеть на ее похороны. Он возвращался в Соединенные Штаты в каюте первого класса, билет стоил 35 фунтов стерлингов 10 шиллингов. Когда Вулнер поднялся на борт «Титаника», то стал жертвой собственной смелости, бывший банкрот, научившийся в трудные времена не обращать внимание на оскорбления.

На каждого Уайденера или Хэйса, путешествовавшего на «Титанике», приходилось полдюжины притворщиков, чья уверенность в себе была не более чем сомнительным фасадом. У Вулнера был калифорнийский двойник. Вашингтон Додж, врач, который в 1890-е годы начал заниматься политикой в Сан-Франциско и проработал четыре срока в качестве городского налогового инспектора. Додж был президентом Континентального и строительного кредитного общества. «Когда в 1905 году беспокойство охватило политическую жизнь Калифорнии, появилась ловушка, в которую попались многие представители законодательной власти по обвинению во взяточничестве». Когда он садился на борт «Титаника», то уже находился на грани ухода из политики, в возрасте 52 лет, чтобы стать президентом Федеральной телеграфной компании и вице-президентом Англо-лондонского национального банка. В сфере телеграфного бизнеса, как и в политике существовало множество хитроумных переплетений. В 1919 году Додж был вынужден покинуть пост президента Телеграфной компании, потому что ему предъявили обвинения в манипуляциях на фондовой бирже и спустя несколько месяцев он застрелился. В 1912 году он путешествовал со своей молодой женой Руфь и их четырехлетним сыном «Бобо», Вашингтоном Доджем младшим.

Эмили Пост описала достаточно известный тип атлантического путешественника, заучивавшего наизусть список пассажиров лайнера с жадностью птицы, охотящейся на червяков. «Вы только что с трудом нашли свою каюту, вынесли рядом с ней на палубу специальный стул, как кто-то из них тут же налетает на вас: «Я не знаю, помните вы меня или нет? Мы встречались в 1902 году у графини делла Роббиа во Флоренции». Ваша память так некстати вас подводит, и вам не остается ничего другого, как сказать: «Как поживаете?» Если через несколько минут разговора, которых вполне бывает достаточно, вы понимаете, что перед вами леди, то вы начинаете периодически общаться с ней во время всего путешествия, и уже ближе к концу она даже начинает вам нравиться». Если же эти чересчур дружелюбные надоедливые типы превращаются в нежелательных попутчиков, то хорошо воспитанные американцы должны полностью погрузиться в чтение книги или же отвечать на их вопросы односложно. Дон Пауэлл также описала американцев со Среднего Запада, полных решимости завести корабельные знакомства с «самыми известными путешествующими вместе с ними людьми». В романе «Время рождаться» она описала мать и дочь, которые представляли из себя светских мазохистов: «Снобизм придавал им ощущение выполненного долга и успеха. И им казалось, что существует что-то секретное в людях, которые не используют данные им возможности проявлять высокомерие. Одна только Астор могла просто покрепче на них наступить, чтобы полностью задавить их».

Некоторые пассажиры не хотели заводить новые знакомства и не обращали внимания на окружающих. Особенно это казалось молодоженов, проводящих свой медовой месяц, и людей, только что потерявших близких. Возможно, самой спокойной группой пассажиров «Титаника» были Райерсоны. Аргур Райерсон из города Хейвенфорда, штат Пенсильвания, шестидесятилетний адвокат и производитель стали сел на борт лайнера в Шербуре вместе со своей женой Эмили. Они очень торопились в Куперстаун, Нью-Йорк, после того как их старший сын Артур Лернед Райерсон погиб во время автомобильной аварии в Брин-Море. (Молодые люди возвращались на автомобиле после занятий в колледже по Честер Роад. За рулем сидел его приятель, неожиданно переднее колесо их машины налетело на камень, и она резко вильнула в сторону: обоих юношей выбросило из машины, и они получили ранения, несовместимые с жизнью.) Вместе со старшими Райерсонами ехали их младшие дети, в возрасте от 13 до 20 лет — Сюзетт, Эмили и Джон, а также горничная Миссис Райерсон, Викторин Чодансон из Ле-Тайла, маленького порта на берегу реки Роны, специализирующегося на транзите каштанов из Ардеша. В 1876 году там открылась железнодорожная станция, через год после рождения Чодансон, и роскошные вагоны компании Compagnie des Wagons-Lits проезжали через Ле-Тайл на пути следования из Парижа в Ривьеру. А теперь гувернантка могла сама оценить роскошь каюты первого класса.

Три американские сестры с девичьими фамилиями Ламсон сели на корабль в Саутгемптоне. Они возвращались с похорон своей старшей сестры Элизабет, которые прошли 9 апреля в соседней деревеньке Fawley. Элизабет умерла за две недели до этого, у себя дома в Париже по адресу Авеню Виктора Гюго, 60. Она была вдовой Сэра Виктора Драммонда, дипломата, приписанного ко Двору королей Баварии и Вюртемберга в Мюнехе и Штутгарде. Сестрам — Кэролайн Браун, Мальвине Корнелл и Шарлотте Эпплтон было за 50, и они ехали в сопровождении тридцатилетней заботливой незамужней дамы Эдит Эванс. Во время путешествия полковник Грейси взял всех четверых женщин под свою опеку.

Воскресным вечером Леди Дафф Гордон ужинала в ресторане первого класса. «На столах стояли большие вазы с красивыми нарциссами, которые выглядели настолько свежими, как будто их только что срезали. Все пребывали в радостном расположении духа, за соседним столиком люди делали прогнозы о возможном времени прибытия в порт назначения, поскольку корабль продвигался вперед с рекордной скоростью». Трапеза воистину могла превратить в сангвиника любого вкушающего ее:

Различные закуски

Устрицы

Консоме Ольга

Ячменный крем-суп

Филе лосося с муслиновым соусом с огурцом

Филе миньон

Сотэ из цыпленка по-лионски

Фаршированный цукини

Баранина в мятном соусе

Жареная утка в яблочном соусе

Филе говядины с картофелем Шато

Зеленый горошек

Парментье и молодой картофель

Морковь в сливках

Вареный рис

Пунш «Ромейн»

Жареный голубь с кресс-салатом

Холодная спаржа в уксусном соусе

Паштет из фуа-гра с сельдереем

Вальдорфский пудинг

Персики в желе

Шоколадные и ванильные эклеры

Мороженое со вкусом французской ванили

Шартрез

Старые богатые американцы, относящиеся с едва скрываемым отвращением к неожиданно обогатившимся американцам, заполонившие собой обеденный зал, предпочитали ресторан a la carte. Последний ужин Джорджа и Элеаноры Уайденеров проходил как раз там. Им прислуживали вышколенные официанты, чье присутствие было практически незаметно. Ужин проходил в обществе их гостей — Капитана Эдварда Смита, Гарри Виденера, Арчи Батта, Уильяма и Люсиль Картер, и Джона и Марион Тайер.

Люди, подобные Уайденеру и Тайеру, узнавали друг друга по кодовым словам. Они говорили на одном и том же языке, имели одинаковое представление о бизнесе, политике и отдыхе, использовали одинаковые значения и мерила при оценке других людей и событий. Эго был самообновляющийся правящий класс Америки.

Также и в одежде, Уайденеры и Тайеры уважали строгие традиции. Они скорее думали о том, какими предстанут перед другими людьми, чем о своем собственном комфорте. «На роскошных пароходах, — писала Эмили Пост, — практически все одевались к ужину, некоторые даже в бальные платья, что является предельно дурным вкусом, который только может существовать, он подобно любому слишком вычурному наряду, появляющемуся в общественных местах, указывает на то, что их владельцам больше негде продемонстрировать свой роскошный вид. Люди, занимающие высокое положение, никогда не оденут официальный вечерний наряд на пароходе, даже когда пойдут в ресторан 4 la carte, неотъемлемую часть огромного роскошного парохода. В обеденных залах они носят домашнюю одежду и не надевают шляпы на ужин. В ресторан они надевают полувечерние наряды. Некоторые интеллигентные люди, путешествуя на обычных теплоходах, надевают на ужин темный костюм, после того как весь день проходили в повседневной одежде, а в рестораны de luxe отправляются в смокингах». Сейчас возможно легко поднять на смех этот кодекс одежды, но он был частью основ и традиций, которые социальные лидеры американского восточного побережья поддерживали как часть своей дисциплины, идентичности и самоуважения.

Молодому Тайеру исполнилось 17 лет, это был миловидный юноша, настроенный на спокойную, беззаботную жизнь. Часть воскресенья он провел на палубе вместе с родителями, наслаждаясь волнами Атлантики. Они остановились поговорить с Брюсом Исмеем и Чарльзом Хэйсом. А вечером, когда его родители ужинали с четой Уайденеров, он еще раз прошелся по палубе. «Я никогда не видел, чтобы так ярю» светили звезды, казалось, что они выделяются на фоне неба, сияя как ограненные бриллианты. Над водой висела легкая, едва различимая дымка. Я провел много времени в океане, однако я никогда не видел, чтобы вода выглядела так спокойно, как в ту ночь, океан был похож на запруду, он выглядел так невинно, когда корабль двигался по нему. Я отправился обратно на шлюпочную палубу — она казалась пустынной и одинокой. Свистел ветер, и из трех передних труб валил черный дым… Стояла такая ночь, когда понимаешь, как же хорошо, что ты родился на свет».


Глава десятая
Второй класс

«В ходе истории те, кому не отрубили головы, и те, из-за кого головы других людей не полетели с плеч, не оставили после себя никакого следа. У вас есть шанс стать жертвой, тираном или никем».

Поль Валери. Анапекта

Если первый класс «Титаника» напоминал плавучий отель «Ритц», созданный для удовлетворения прихотей миллионеров, то второй класс представлял из себя «Лайнс Конер Хаус» (Lyons Comer House), предназначенный для умиротворения английских джентльменов. Первый «Лайнс Конер Хаус» — детище Монтегю Глюкштайна — открылся в 1909 году на восточной стороне Площади Пикадилли, неподалеку от ее знаменитого ресторана «Трокадеро» (Trocadero). Глюкштайн задался целью открыть рестораны, предлагающие в приятной атмосфере широкий ассортимент вкусных блюд по низким ценам. Теодор Драйзер, посетивший первый «Лайнс Конер Хаус» в 1912 году, был «поражен размерами и престижностью заведения, несмотря на то, что среди посетителей в основном преобладали представители среднего класса. Ресторан представлял собой огромное помещение, украшенное в стиле дворцового бального зала, с потолка свешивались большие люстры, на балконе, раскрашенном в кремовый и золотой цвета, стояло несколько столиков, а также во время обеда и ужина там непрерывно играл большой струнный оркестр. Посетители являли собой толпу обыкновенных людей — здесь были клерки, мелкие служащие, священнослужители, владельцы небольших магазинчиков — меню включало в себя в основном блюда, которые обычно готовятся дома, такие как пирог из говядины и почек, пудинг на сале и тому подобное, они подавались вместе с другими кушаньями, имеющими звучные французские названия». Раньше всех официанток, одетых в накрахмаленную форму, называли Глэдис, они передвигались с таким величественным достоинством, что Драйзер посчитан обслуживание слишком медленным по американским стандартам. Только в 1920-е годы следующее поколение официанток «Конер Хаус» превратилось в настоящих официанток, прославившихся тем, что они быстро и резво бегали.

Драйзер наслаждался игрой оркестра, наблюдал за другими посетителями, ему показались любопытными английский священник в шляпе с широкими полями и клерк в одежде, застегнутой на все пуговицы. Он наблюдал, как их проводят к столикам, ему нравилось рассматривать представителей различных социальных слоев, встречающихся в «Конер Хаус».

Пассажиры второго класса лайнера «Титаник» походили на персонажей, за которыми наблюдал Драйзер во время ужина. Это были священнослужители, учителя, работники отелей, инженеры, хозяева небольших магазинов, продавцы, клерки. Во втором классе можно было встретить шоферов, чьи хозяева путешествовали первым классом, — один из них стал инициатором боя подушками, произошедшего на палубе F. Там были и рабочие, например, стеклодув из лондонского пригорода Форест Гейт, где в основном жили представители наименее обеспеченной части среднего класса, который направлялся в Нью-Йорк, а молодой каменщик из Кэтфорда ехал в Детройт. Девятнадцатилетний Гарри Роджерс, бывший официант в отелях «Бедфорд» (Bedford Hotel), «Тависток» (Tavistock) и «Энжел Хоутел» (Angel Hotel) в Хельстоне, «плыл в городок Уилкс-Барре, что в штате Пенсильвания, где у молодого человека жили дяди и тети, он собирался заниматься там любым делом, которое первым подвернется под руку. Это был умный и уравновешенный юноша. Изначально он планировал отправиться в путь на другом лайнере, но поездка сорвалась из-за забастовки угольщиков». Пассажиры второго класса океанского «Лайнс Конер Хаус» компании «Уайт Стар» редко были хвастунами. Некоторые из них находились на зыбкой грани аристократизма и благосостояния: например, группы мигрантов из Корнуолла могли с легкостью рухнуть в пучину бедности.

«Каюты второго класса, — писал Роберт Луис Стивенсон после пересечения Атлантики в 1879 году, — представляют из себя видоизмененный оазис в самом сердце трюмов третьего класса. Через тонкие перегородки слышно, как рвет кого-то из бедных пассажиров, раздается грохот оловянной посуды, когда люди усаживаются за еду, до нас доносятся разнообразные акценты, плач детей, напуганных новыми ощущениями, или же шлепок родительской ладони, отвешивающей им оплеуху». Улучшения условий трансатлантических путешествий в течение следующей четверти века произошли во многом благодаря компании «Уайт Стар», которая в отличие от «Кунард» и немецких компаний делала главный акцент на комфорт пассажиров, а не на скорость лайнера. Их пассажиры второго класса располагались над пассажирами третьего, а не среди них, а интерьеры были обставлены в соответствии со стандартами «Лайнс Конер Хаус».

Арнольд Беннет, пассажир первого класса, пересекающий Атлантику в 1911 году, обнаружил, что каюты второго класса впечатляюще просторны. Слышался шум винтов и моторов, в остальном второй класс напоминал уменьшенный первый класс, а в курительном салоне собралось «много явно обеспеченных людей». В справочнике по Атлантическим лайнерам, изданном в 1913 году, отмечалось, что разница между пассажирами первого и второго классов менее существенна, чем между пассажирами второго и третьего классов. Комфорт салонов второго класса привлекал путешественников, которые могли позволить себе первый класс, но выбирали второй, чтобы сэкономить на путешествии, а кроме того, во втором классе «не соблюдали некоторых установленных в первом правил, например, одеваться к ужину».

Посещение Беннетом палуб второго класса было чем-то исключительным. «Непрошеное посещение пассажирами помещений более низкого класса является грубым нарушением морского этикета, вопиющей демонстрацией плохих манер и любопытства», — констатировал справочник 1913 года. На «Титанике» были специальные таблички на дверях, соединяющих палубы второго и третьего классов, запрещающие людям перемещаться между помещениями разных классов. Снисходительное отношение пассажиров второго класса к беднякам было с негодованием воспринято Стивенсоном, когда он путешествовал в трюме третьего класса. «Появились три пассажира с верхних палуб, мужчина и две молодые девушки, они пробирались по нашему трюму, снисходительно хихикая с видом благодетелей, — писал он. — Мы на самом деле выглядели безобидными, доброжелательными и разумными. И не существует ни малейшего оправдания их напускному превосходству, с которым эти дамочки проходили мимо нас, или же жестким, осуждающим взглядам, которые бросал на пассажиров их спутник.

Никто не произнес ни слова, только когда они ушли… мы почувствовали себя кем-то вроде неполноценных животных».

Говоря словами Беннета, вторым классом «Титаника» путешествовало большое количество «хорошо обеспеченных людей», не нуждающихся в том, чтобы локтями пробивать себе дорогу в жизни. Среди них были Эрик Коллайдер, молодой технический директор бумажной фабрики в Хельсинки, и Халл Ботсфорд из города Оранж, Нью-Джерси, выпускник Корнельской архитектурной школы, проектировщик железнодорожных станций и железнодорожных мостов, который изучал в Европе стили и техники строительства. Дензил Джарвис, родом из Бреконшира, управляющий партнер в инженерной фирме «Вадкин оф Норд Эвингтон» (Wadkin of North Evington), в которой работало около сотни человек, отправлялся в шестинедельную рабочую поездку в Америку. Он вместе со своей женой и двумя сыновьями-подростками жил в Стонигейте, самом дорогом пригороде Лестера, на роскошной современной вилле «Крест», которая представляла из себя просторное трехэтажное здание из красного кирпича с большими эркерными окнами, балконами с башенками и высокими дымоходами. Это был амбициозный и энергичный человек. Он дал своему младшему сыну имя Уэлсли в честь своего любимого великого героя войны, Артура Уэлсли, герцога Веллингтона. Швед Эрнст Сьостед, ранее работавший на большом металлургическом заводе «Шнайдер-крезо» (Schneider-Creusot) во Франции и на производстве «Вифлеем стил» (Bethlehem Steel) в Пенсильвании, с 1904 года был старшим менеджером в «Лэйк Супериор Стил Компани» (Lake Superior Steel Company) в Су-Сент-Мари в Онтарио. Изобретатель специальной серной печи и электрической плавильной печи, названных его именем, он возвращался из Гетеборга, куда ездил по поручению горного департамента канадского правительства, чтобы представить доклад о методах добычи медной сульфидной руды. Дензил Джарвис и Эрнст Сьостед были как раз такими людьми, которые чувствовали себя некомфортно, если им приходилось одеваться к ужину, они не выносили присутствия излишне эмоциональных и слишком ярко одетых жен миллионеров, а также вида их раскрашенных лиц.

Ниже по социальной лестнице находились люди, с которыми повстречался Сомерсет Моэм, после того как пересек Атлантику на лайнере «Карония» компании «Кунард» в 1910 году. Перед тем как начать посещение других городов и весей Моэм всегда останавливался в пригородах в отелях Сент-Регис. «Я часто задавался вопросом, кто эти люди, с которыми я встречаюсь в салон-вагонах поездов или в гостиных отелей, где они сидят в креслах-качалках с плевательницей обок и глазеют в большие зеркальные окна на улицу… В дурно сидящих готовых костюмах, крикливых рубашках и броских галстуках, раздобревшие, бритые, но с проступающей щетиной, в сбитых на затылок шляпах, жующие сигары, они были для меня все равно что китайцы, только еще более непроницаемые». (Перевод Лорие М. — Прим. перев.)

Среди этой категории пассажиров второго класса «Титаника» — людей, решивших не останавливаться на достигнутом, — были Фрэнк Мэйбери, риэлтор из Мус-Джо, Саскачеван и Томас Майлс, занимающиеся подобным бизнесом в Кембридже, штат Массачусетс. После нескольких посещений Соединенных Штатов Моэм пришел к заключению, что общепринятое понятие о том, что великая республика свободна от классовых различий, является «чепухой». Однажды, будучи на Западе Америки, его пригласили отобедать с женщиной, чье состояние оценивалось в 20 миллионов долларов. «Ни перед одним герцогом в Европе так не лебезили, как перед этой дамой. Можно было подумать, что любое слово, которое роняют ее драгоценные уста, — стодолларовая купюра, и гостям будет позволено унести ее с собой». (Перевод Лорие М. — Прим. перев.) Моэм считал, что точка зрения американцев на то, что один человек так же хорош, как и другой, является «только видимостью». «Банкир в салон-вагоне будет говорить с коммивояжером как с равным, но я подозреваю, что ему и в голову не придет пригласить коммивояжера к себе домой. А в таких городах, как Чарльстон или Санта Баобара, жену коммивояжера, пусть и самую что ни на есть обаятельную и благовоспитанную, общество не примет. Социальные различия, в конечном счете, основываются на деньгах». (Перевод Лорие М. — Прим. перев.)

Видимость того, что все люди одинаковы, привела к тому, что американцы довольно вежливо общались с экипажем лайнера, что вызывало большое уважение у Виолет Джессоп, стюардессы, обслуживающей пассажиров второго класса на нью-йоркских рейсах лайнера «Маджестик», компании «Уайт Стар». Несмотря на то, что американские пассажиры отличались высокой требовательностью, они были еще и весьма благодарными. «Даже те из них, кто вызывал «священный ужас», при ближайшем рассмотрении оказывались благожелательными и человечными. Они видели в вас человека, неизменно называли вас по имени, даже брали на себя труд узнать тебя в первые минуты вашего знакомства». Американцы ожидали от нее, что она сделает их путешествие комфортным, и в то же время осознавали, что ее работа достаточно тяжелая. «Большинство американцев хочет реализовать любой свой каприз, как только он возникает, — вспоминает Джессоп. — В результате этого они часто находятся в состоянии беспокойства и волнения, которое естественно передается всему их окружению». Когда лайнеры прибывают в порты назначения, американцы звонят в колокольчик, чтобы попрощаться со своими стюардами или стюардессами, оставить им хорошие чаевые и от всего сердца пожать им руки. Пассажиры других национальностей, напротив, ожидают, что «стюарды будут болтаться неподалеку, подобно нищим на паперти, ожидающим милостыни», и обычно вознаграждают их жалкими чаевыми.

Во время первого рейса «Титаника» две чудаковатые американки, утверждающие, что они мать и дочь, постоянно упрекали и беспокоили стюардов. Возможно они были просто эксцентричными дамами, а не возмутительницами спокойствия, пытающимися получить компенсацию, но их протесты, высказываемые с самого первого дня путешествия, были противоречивыми и безжалостными. Старшая из женщин, Люсинда («Люти») Темпл родилась в 1852 году в Лексингтоне в «Лошадиной столице мира», в Блюграсс Кентуки. В 1870 году она вышла замуж за Самуила Пэрриша из Лексингтона. В течение многих лет они жили там и в близлежащем коневодческом центре Версаль. Когда ей перевалило за 50, она стала заядлой путешественницей по миру, Люсинда часто ездила в компании Иманиты Шелли, которой в 1912 году исполнилось 25 лет и которая представлялась ее дочерью, хотя ее девичья фамилия была Холл. Миссис Шелли родилась в Дир Лодж, в месте соединения железнодорожных систем Чикаго и Милуоки, а также железных дорог Сент Пол и Пасифик. В жизни местных жителей были две основные составляющие — проезжающие с грохотом мимо них длинные составы и переполненная, отвратительная государственная тюрьма штата Монтана. Дама в возрасте, живущая среди конюшен и ипподромов и путешествующая вместе с ней молодая женщина из мрачного поселения заключенных должны были вызывать недоверие. Окружающие замечали в Люти Пэрриш грубый голос и кожу, похожую на грязную овчину, а Иманита Шелли запомнилась людям своим пронырливым лицом эльфа и острым язычком. В их истории конечно же таились какие-то мелкие аферы. Люти Пэрриш, старшая из женщин, умерла на Гавайях в 1930 году, а Иманита Шелли продолжала путешествовать по стране, она поочередно жила в Монтане, Кентуки, Миссури, Орегоне, Калифорнии, Вашингтоне и на Гавайях.

Две женщины сели на борт «Титаника» в Саутгемптоне. Их билеты стоили по 26 фунтов стерлингов. В отличие от других пассажиров, они не считали, что все на «Титанике» в полном порядке. Напротив, они были сварливы и нелюбезны. Это видно из показания под присягой, которое Иманита Шелли дала комиссии Сената, созданной для расследования гибели «Титаника», в котором девушка рассказала о своем недовольстве компанией «Уайт Стар». Она и Люти Пэрриш сели на борт корабля 10 апреля, «купив билеты в лучшие каюты второго класса», но вместо того чтобы разместить женщин в просторных, комфортных каютах, их отправили «в маленькую каюту, находящуюся внизу корабля, настолько крошечную, что ее можно было назвать клеткой. В этой каюте не представлялось возможным открыть обычный пароходный чемодан. Туда невозможно было пригласить кого-то третьего, если перед этим обе ее обитательницы не забирались с ногами на свои кровати». Две женщины отправили свою стюардессу к старшему стюарду с просьбой перевести их в каюты, за которые они заплатили. Он ответил, что ничего нельзя сделать, пока корабль не выйдет из Квинстауна, полностью укомплектованный пассажирами. После Квинстауна Люти Пэрриш 11 раз подходила к старшему стюарду, требуя, чтобы их переселили в другую каюту. А он, возможно, в свою очередь был раздражен ее назойливым поведением. В тот же день в девять часов вечера никто не предоставил дамам лучшие условия проживания. Иманита Шелли послала записку старшему стюарду, в которой говорилось, что «она сильно заболела из-за того, что в каюте холодно», и если ей не помогут ни старший стюард, ни капитан, то «ей придется дождаться, пока лайнер не достигнет берегов Америки, и тогда она начать требовать компенсацию за причиненные ей неудобства и возмещения убытков, если, конечно, доживет до того момента, когда увидит свою Родину». После этого появились четыре стюарда, и, рассыпаясь в извинениях, они перевели ее в каюту уровнем повыше.

Доктор Джон Симпсон отвечал за пассажиров второго и третьего классов. Он стал корабельным доктором, потому что тяготы врачебной практики в Белфасте подорвали его здоровье. Доктор вероятно испугался, что тонзиллит Иманиты Шелли может перерасти в дифтерию, и распорядился, чтобы ее перевели в другую каюту. Новая каюта, хоть и была просторной, но все же, по утверждению девушки, намного уступала каютам лайнеров компании «Кунард». Она казалась только наполовину обставленной мебелью, и в ней было невыносимо холодно. Когда они с Люти Пэрриш пожаловались на стужу, стюард ответил, что во всех каютах второго класса, за исключением трех, сломалась отопительная система, а в этих трех жара была настолько невыносимой, что старший стюард распорядился отключить отопление — «Таким образом во время всего путешествия каюты напоминали ледяные дома, и если Миссис Л. Д. Пэрриш не ухаживала за своей заболевшей дочерью, то ей приходилось самой ложиться в постель под одеяло, чтобы согреться». Однако на этом многочисленные жалобы женщин не закончились. Они утверждали, что в женских туалетных комнатах еще было не разобрано все оборудование, и что-то все еще находилось в упакованных ящиках, что их стюарды не могли найти поднос, чтобы принести Миссис Шелли еду в каюту, и поэтому приносили тарелки и еду в руках в несколько заходов, тем самым сделав «обслуживание весьма медленным и раздражающим. Все впечатление от еды, которая была хорошего качества и в изобилии, испортило плохое обслуживание». Хотя стюарды и стюардессы постоянно пытались найти поднос, им это не удалось. По мнению Иманиты Шелли, «на лайнере полностью отсутствовала какая-либо организация».

Эти жалобы не были типичными. «Наше путешествие великолепно, и за исключением запаха краски, все очень комфортно, — писала Марион Райт (дочь фермера из города Йеавила, собирающаяся выйти замуж за фермера, выращивающего фрукты в Долине Вилламетт в Коттедж-Гроув, штате Орегон), во время поездки из Шербура в Квинстаун. — Еда просто великолепна. Судно абсолютно не кажется заполненным большим количеством народа. В обеденном салоне много пустых столиков». Большинству путешественников очень нравилось, что каюты второго класса спроектированы таким образом, что в них проникало большое количество дневного света. Такой эффект достигался благодаря стенам, покрытым белой эмалью. Мебель красного дерева была покрыта износостойкой и огнестойкой шерстяной обивкой, а на полу лежал линолеум.

Марион Райт увидела столько свободных столиков, потому что на борту «Титаника» находился всего 271 пассажир второго класса, что составляло 40 % всей пассажировместимости корабля. Это было еще одним признаком того, что конкуренция между компанией «Кунард», немецкими судоходными компаниями и трастом Пьерпорта Моргана создавала невыгодные дублирования. Среди этих 271 человека были пассажиры, привыкшие к большому количеству путешествий по миру. Тридцатилетний Ханс Гивард, сын датского мелкого фермера, работал в Соединенных Штатах и Аргентине, но каждый год возвращался в свой родной Kolsen. Двадцатипятилетний Ральф Жиль занимался оптовой продажей мануфактурных товаров в Эксетере, где его отец торговал книгами, а мать владела пансионатом, а затем стал младшим партнером в компании, импортирующей французские дамские шляпы в Нью-Йорк; он регулярно ездил в Париж и обратно. Пятидесятилетний еврей из России Сэмюэль Гринберг, уже три года живущий в Бронксе, постоянно путешествовал из Нью-Йорка в Южную Африку по поручению своего работодателя. Пассажиры второго класса были родом из всех уголков мира. Гражданский служащий средних лет Масабуми Хосоно был одиноким японцем. Артур МакКрэй, незаконнорожденный отпрыск шотландских герцогов, работал горным инженером в Австралии, его отправляли в командировки и в экваториальную Африку, и в холодные районы Сибири. Джеймс МакКрэй, инженер-нефтяник, торопился из Персии (где первые на Ближнем Востоке нефтяные скважины начали качать сырую нефть в 1908 году) в Сарнию, канадский порт, расположенный на озере Гурон, где у одного из его детей обнаружили скоротечную чахотку.

Джозеф Ларош был единственным чернокожим на борту «Титаника». Он родился на Гаити в 1886 году, юношей уехал во Францию в надежде получить профессию инженера, но из-за расовых предрассудков не смог найти приличную работу.

В 1908 году он женился на француженке Джульетте Лафарг, у них родились две дочери, и они ждали третьего ребенка. Оригинальная внешность его детей во Франции стала причиной различных нежелательных комментариев и предвзятого отношения. Ларош больше не мог выносить борьбу, притеснения и ограничения в своей жизни и поэтому возвращался с семьей на Гаити, где надеялся забыть о нетерпимости людей и найти хорошую, высокооплачиваемую работу. Нельзя сказать, что на «Титанике» к супругам относились хорошо. Бертрам Хейс вспоминает, как во время одного пересечения Атлантики на «Британике» среди пассажиров оказался чернокожий мужчина, боксер-профессионал, «это был достойный, уважающий себя человек, и если бы не его цвет кожи, он бы стал еще более популярен на борту».

Среди замужних дам не существовало проблемы выбора тем для бесед в обеденном зале во время еды или в салонах: их разговоры не ограничивались обменом рецептами и швейными выкройками или же рассказами о болезнях своих детей или о церковных мероприятиях, они могли обсудить радость, которую им доставляет пребывание в море на лайнере класса Олимпик или же планы и ожидания от новой жизни в Новом мире. Молодые женщины, путешествовавшие по морю, редко демонстрировали отчужденность или недоверие. Например, 20-летняя девушка Элис Филипс путешествовала со своим отцом. Они были родом из прибрежного курорта Ильфракомба, графства Девон. Ее отец Роберт Филипс сначала работал барменом в «Роял Кларенс Тэп» (Royal Clarence Тар), а затем торговал рыбой. После того как недавно умерла его жена, он решил начать все сначала вместе со своим братом в Нью-Йорке. В первый день морского путешествия отец и дочь обедали за одним столиком с семьей по фамилии Херман из Касл-Кэри, Сомерсета. Глава семьи был по профессии мясником и владел отелем «Британия», он эмигрировал в Бернардсвилл, Нью-Джерси, вместе с женой, дочерьми-близнецами в возрасте 24 лет и 14-летним сыном, который тоже жил с ними. Между тремя молодыми девушками сразу же завязалась корабельная дружба, наполненная дружескими разговорами и смехом.

Можно только представить те спокойные, доброжелательные отношения, возникшие между женщинами, соседками по каюте. Нора Кин, Сьюзен Уэббер и Эдвина Троутт жили в одной каюте на палубе Е. Нора Кин вместе со своим братом владела магазином в Харрисбурге, штате Пенсильвания, она провела четыре месяца в гостях у своей матери в графстве Лимерик. Сьюзен Уэббер, дочь фермера из графства Корнуолл, эмигрировала, чтобы помочь своему племяннику с ведением домашнего хозяйства в Хартфорде, штате Коннектикут. 27-летняя Эдвина «Винна» Троутт была родом из города Бат. Проработав в табачной лавке, принадлежащей одному из ее родственников, она уехала в Америку в 1907 году, где работала официанткой и прислугой. Девушка возвращалась в город Оберндейл, штат Массачусетс, после отпуска, который она провела в Бате, помогая своей беременной сестре. Изначально она должна была отправиться в путь на «Океанике». но из-за угольной забастовки ее отправили на «Титаник». Билет девушки стоил 10 гиней.

Мужья, кормильцы семей, являлись лидерами семейных групп на «Титанике». К женам относились скорее как к приложению мужей, а не как к отдельным путешественникам. В море, так же как и на суше, патриархат являлся моделью семейного уклада для семей, подобных семье Коллайер. Харви Коллайер, торговец бакалеей из Бишопстоука, графства Хэмпшир, эмигрировал вместе со своей женой и дочерью. Несколькими годами ранее некоторые из их друзей уехали в Пайетт, штат Айдахо, где сколотили состояние на купленных там фруктовых садах. В полных эигузиазма письмах, которые они присылали на свою родину, они убеждали Коллайеров присоединиться к ним. Когда у Шарлотты Коллайер появились первые симптомы туберкулеза, они с мужем решили купить ферму в той же плодородной равнине, где располагалась ферма их друзей. Городок Пайетт с населением около 2000 человек был также известен как Бумеранг, поскольку там находились поворотные пункты орегонских железнодорожных подъездных путей, это было удобно, так как здесь был конец пути. Отъезд из Бишопстоука оказался радостным для Харви Коллайера и тревожным для Шарлотты. Он выполнял функции сторожа, звонаря и иногда клерка в местной церкви, а она была в услужении у викария, вела домашнее хозяйство. Однажды днем перед отъездом в Саутгемптон их соседи по Бишопстоуку собрались, чтобы пожелать им счастливого пути. Некоторые из его друзей усадили Коллайера под старое дерево в церковном дворе, вскарабкались на колокольню и оттуда в течение часа с удовольствием звонили в колокола церкви Святой Мэри. Он был в восторге от такого поступка, а его жена остро ощутила трогательность момента.

Коллайер вез все сбережения семьи, включая доходы от магазина, в банкнотах, спрятанных во внутреннем кармане его куртки. Из Квинстауна он отправил письмо своим родителям, датированное 11 апреля, в котором ощущалось его волнение перед предстоящими приключениями. Если на лице его жены все еще отражались неуверенность и страдания, то в письме об этом ничего не было сказано.

«Мои дорогие мама и папа!

Кажется невозможным, но мы находимся в море и пишем вам письмо. Мои дорогие, наша поездка проходит восхитительно, стоит превосходная погода, и корабль великолепен. Невозможно описать наши трапезы, лайнер напоминает плывущий город. Я хочу сказать, что мы очень важничаем, нам будет не хватать всего этого, когда мы втроем сядем на поезд. Вы бы даже не поняли, что находитесь на корабле, на нем практически не ощущается никакой качки, и он такой огромный, никого из нас еще не стошнило. Ожидается, что мы прибудем в Квинстаун сегодня, и поэтому я подумал написать вам эти строчки и отправить их вместе с почтой. Нам устроили фантастические проводы, когда мы уезжали из Саутгемптона…

Любим вас, не беспокойтесь за нас.

Ваши любящие дети

Харви, Лот и Мэдж».

11 апреля, дописав письмо, Коллайер отправился на завтрак, приготовленный для пассажиров второго класса. В его ассортимент входил целый ряд вкусных блюд из меню «Лайнс Конер Хаус»:

Фрукты

Вареная кукуруза

Овсяные хлопья

Свежая рыба

Копченая селедка

Бычье мясо на гриле

Американское сухое блюдо из мяса и овощей в панировке

Запеканка из мяса и овощей

Почки и бекон

Сосиски на гриле

Картофельное пюре

Ветчина-гриль

Яичница

Жареный картофель

Венские рулетики из пшеничной муки

Ячменные лепешки

Кексы из гречневой муки

Кленовый сироп

Консервированныефрукты

Джем

Чай

Кофе

Кресс водяной

На палубах второго класса, в особенности после такого завтрака, никто не хандрил и не жаловался на тяготы жизни. Нижним эшелонам пассажиров второго класса у себя дома приходилось ездить на работу на общественном транспорте, где их могли весьма ощутимо толкнуть или пихнуть. А здесь на «Титанике» как будто и не существовало неприятных сторон жизни. На лайнере путешествовали люди в аккуратно заштопанной и чистой одежде. Каждый день, по дороге на работу и обратно, эти люди получали свою порцию оскорблений, а «Титаник» открыл перед ними мир широких возможностей. Вторым классом могли путешествовать люди даже ниже по совему социальному статусу, чем Халл Ботсфорд и Дензил Джарвис, видевшие много разочарований в жизни, а также люди, добившиеся хотя бы небольших успехов, незаметных для окружающих. Обстановка в салонах второго класса на атлантических лайнерах способствовала благодушному настроению пассажиров. Здесь не было места для негативно настроенных людей, живших в старых районах, поглядывающих через заборы завистливыми глазами на соседей, получающих удовольствие при виде их неудач, подобно божьей каре намеревающихся поставить зарвавшихся людей на место и решивших таким образом доказать свое превосходство.

После первого завтрака Сэмюэл «Джим» Хокинг, тридцатишестилетний кондитер из Девонпорта, решивший переехать к своему брату в Мидлтаун, штат Коннектикут, сел писать письмо жене Аиде, которая собиралась приехать к нему вместе с детьми, как только он обустроится. «Стоит прекрасное утро, дует сильный ветер, но море спокойное, фактически пока оно похоже на мельничный пруд, но я думаю, возможно, оно станет более неспокойным, когда мы войдем в Бискайский залив, если не стихнет ветер. Этот лайнер очень подойдет тебе, здесь почти не ощущаешь, что находишься на борту корабля, за исключением тряски из-за двигателей, и поэтому письмо написано таким почерком. Я уже с нетерпением жду, когда ты отправишься в путешествие. Жаль, что нам невозможно было отправиться всем вместе, это было бы здорово». Но он был абсолютно уверен в том, что «когда ты, наконец, поедешь, и я надеюсь, что это произойдет вскоре, то замечательно справишься с двумя детьми, если вы будете на «Титанике»». На борту у него завязалась дружба с семейной парой из Корнуолла. «Я очень рад, что познакомился с приятными людьми, фактически во втором классе невозможно встретить грубых пассажиров. В каюте я один, это достаточно одиноко, но с другой стороны лучше путешествовать одному, чем с иностранцем, с которым я не смогу беседовать».

Он скучал по своей Аде и детям. «Я полагаю, они спрашивают про меня? Ты должна больше выходить на люди, и время пролетит быстрее. Передай Пенн, что его сигареты очень пригодились, я уже несколько выкурил!» Особенно трогательна концовка его письма:

«Мы приближаемся к Квинстауну, и я боюсь не успеть отправить письмо, тысячи поцелуев тебе и детям и мои самые наилучшие пожелания Мейбл и всем домашним.

Навеки твой любящий муж,

Джим

Целую вас троих

Все говорят мне, что я не должен сожалеть о предпринятом мною шаге, поэтому не падай духом, мы скоро увидимся».

Пятидесятилетний Генри Ходжес, продавец музыкальных инструментов из Саутгемптона, купивший билет на лайнер стоимостью 13 фунтов стерлингов, отправил в Квинстауне открытку другу из местной Консервативной ассоциации: «На корабле не чувствуется никакого движения. Наверху на верхней палубе маршируют и поют двадцать мальчиков. Другие пассажиры играют в карты и домино, кто-то читает, а некоторые что-то пишут. Все очень отличается от того, что мы ожидали увидеть в море». Ходжес принадлежал к следующему типу пассажиров — это был богатый, любящий нюхать сигары мужчина, путешествующий в одиночестве, — которые любят проводить долгие вечера в душном курительном салоне за игрой в карты. Курительный салон второго класса на «Титанике» располагался на палубе В. Его дубовая мебель, отделка, а также темно-зеленая марокканская обивка мебели соответствовали стандартам обстановки первого класса, принятым на атлантических лайнерах предыдущего поколения. «Люди стремятся в салон, где играют в карты, потому что именно там менее всего представляешь, что находишься в открытом море, — писал Теодор Драйзер после пересечения Атлантики в 1912 году. — Там тяжелый воздух, наполненный дымом, ставки, выигрыши и вбрасывания игроков. Все это делается приглушенными голосами, а снаружи туманный горн мычит подобно «огромной морской корове» из Бробдингнега (сказочная земля, населенная великанами в романе Джонатана Свифта «Путешествия Гулливера». — Прим. перев.), пасущейся на необъятных водных пастбищах». Даже при свете электрических ламп, когда внимательные стюарды разносили напитки, пассажирам было сложно забыть «о громыхающих, рассекающих воздух звуках, доносящихся снаружи, свидетельствующих о необъятности моря, его темноте, глубине и ужасах».

Некоторые пассажиры не могли много есть из-за чувства тошноты. Сначала люди сидели снаружи, в пароходных креслах, завернутые в пледы, и страницы их книг и журналов листал западный и юго-западный ветер. Дети подобно братьям Навратил бегали по палубе. Но после того как по окончании воскресного ланча пассажиры снова вышли на палубы, по мере продвижения корабля в сторону Ньюфаундленда они почувствовали дуновение колючего ветра. Многие отправились в библиотеку второго класса, расположенную на палубе С, чтобы почитать или написать письмо. Женщины удобно устроились в креслах и погрузились в чтение романов с благочестивым нравственным содержанием, а мужчины потянулись к полкам, на которых стояли стандартные детективные истории или же книги, в которых были представлены достоверные факты.

Одним из посетителей библиотеки был Лоуренс Бисли, преподаватель прикладных дисциплин из колледжа Далуич, пытающийся найти для себя новые возможности в Америке (его маленький сын впоследствии женится на Доди Смит, авторе книги «Сто один далматинец»). «В тот полдень библиотека заполнилась людьми из-за холода на палубе, — вспоминал Бисли, — но в окнах мы видели ясное небо со сверкающим солнечным светом, что предвещало спокойную ночь и сулило перспективу успешного прибытия в порт назначения через два дня. Тихая погода стояла на всем протяжении путешествия до Нью-Йорка, и все это способствовало общему удовольствию пассажиров. Я могу оглянуться назад и увидеть каждую деталь библиотеки в тот день — красиво обставленная комната, в которой расставлены кресла, кушетки и маленькие столики для письма или для игры в карты, вдоль одной стены расположились изящные бюро, а с другой стороны — библиотечные полки, закрытые стеклом. Вся обстановка выполнена из красного дерева, а белые резные деревянные колонны поддерживают верхнюю палубу». Рядом с ним сидели две молодые американки, одетые в белое: одна возвращалась из Индии, а другая была школьной учительницей «в изящном, почти невесомом пенсне». Они беседовали с новыми корабельными знакомыми из Кембриджа, штат Массачусетс, «добродушными людьми, с уважением относящимися к этим двум дамам». Их разговор прервал ребенок, заключивший в объятия большую куклу.

В другом уголке библиотеки сидела шикарная молодая француженка Генриетта Йорис и под обожающими взглядами своего пожилого спутника раскладывала пасьянс.

Этим спутником был сорокавосьмилетний Уильям Харбек из Толедо, штат Огайо, ставший известным благодаря тому, что снял на пленку последствия землетрясения в Сан-Франциско в 1906 году. Недавно его наняло руководство железной дороги «Канадиан Пасифик» (Canadian Pacific Railway), чтобы сделать документальные фильмы об увеличении протяженности западной части дороги, которое должно было осуществиться в результате злополучного железнодорожно-строительного проекта Чарльза Хэйса. Это привело его в Париж, он собирался проконсультироваться с Леоном Гомоном, известным знатоком и любителем кино. о том, как снимать фильм непосредственно на натуре. Харбек вероятно снимал документальный фильм о первом рейсе «Титаника», поскольку он отснял отбытие лайнера из Саутгемптона, и среди его багажа были кинокамеры с 110 000 футами пленки. Генриетта Йорис, поднявшаяся вместе с ним на корабль, в графе домашний адрес указала улицу Рю де Пирамиде, 5, одну из самых элитных улиц Парижа, где располагались отгороженные аркадами тротуары и сияющие витрины магазинов — известные приманки для богатых американцев. Как бы сказал циник, эта пара слишком хорошо знала друг друга, чтобы быть супружеской четой. Никто из них не пережил катастрофы. Когда нашли его тело, то в руках он сжимал ее дамскую сумочку, в которой лежало его обручальное кольцо. Его настоящая жена отказалась даже заплатить за памятник на его могиле.

Шарлотта Коллайер, жена бакалейщика, направляющаяся в Айдахо, записала свои воспоминания о пересечении Атлантики, пока они еще были свежи. «Титаник — замечательный лайнер, намного более великолепный и большой, чем это можно себе представить. Другие суда в гавани рядом с ним походили на ракушки, а они, я смею вам напомнить, принадлежали американским и другим судоходным компаниям и несколько лет назад считались огромными. Я помню, как одна из подруг сказала мне: «Разве ты не боишься отправляться в море?» — но я была совершенно спокойна. — «Что ты, на этом корабле! — ответила я. — Даже самый сильный шторм не сможет причинить ему вреда». Перед тем как мы покинули гавань, я увидела, что произошло с лайнером «Нью-Йорк», когда он отшвартовался от причала и начал разворачиваться по направлению к нам в Ла-Манше. Это никого не испугало, а только еще раз доказало, насколько мощен «Титаник». Я не очень хорошо помню первые несколько дней путешествия. У меня началась морская болезнь, и большую часть времени я провела в своей каюте. Но в воскресенье 14 апреля мне стало лучше, и я вышла в люди. За ужином я сидела на своем месте в обеденном зале. Мне очень понравилась еда, хоть она и показалась мне немного тяжелой и обильной. В то воскресенье были потрачены огромные усилия, чтобы накормить даже пассажиров второго класса лучшим ужином, какой только можно купить за деньги. Поев, я немного послушала оркестр, а потом в девять часов или в полдесятого пошла в свою каюту».

Второй класс «Титаника» был заполнен аккуратными, энергичными, любящими читать нравоучения викариями, священниками, пасторами и миссионерами. В тот воскресный полдень в библиотеке Бисли последователь учения Мэри Бэйкер Эдди (1821–1910, американская писательница и религиозная деятельница, основательница «духовного врачевания». — Прим. перев.) «Наука и здоровье» наблюдала за двумя католическими священниками. Один спокойно сидел и читал. Это был отец Томас Билс, путешествующий в Нью-Йорк, чтобы совершить обряд бракосочетания его брата. Ему пришлось ехать на «Титанике» из-за угольной забастовки. Билс был родом из семьи брэдфордских радикалов и реформаторов. Одаренный математик, он учился в Баллиол в Оксфорде и готовился стать священником англиканской церкви, а затем принял католицизм. Он учился в Риме, в 1903 году возглавлял католическую миссию в деревеньке Кэлведон в графстве Эссекс. Он зарекомендовал себя как набожный и честный человек, и в 1905 году ему поручили приход Святой Елены в Онгаре. «Преподобный отец был очень популярен и высоко ценился среди членов общины своего района, — писала «Эппинг Газет», когда в течение одной мрачной недели поползли слухи о том. что Билс пропал. Но его тело так и не было найдено. — Он очень предан своей пастве, и с момента его приезда в Онгар намного большее количество людей стали посещать службы». Другим католическим священником, которого заметил Брисли, был сорокалетний Джозеф Перушитц. у которого из-под широкополой шляпы виднелись темные волосы и густая борода. Он был родом из Мюнхена, и, проведя Страстную неделю в Бенедиктском монастыре неподалеку от города Рамсгит, ехал в Миннесоту, чтобы занять должность директора Бинедектинской школы.

Самым беспокойным из священников был Преподобный Эрнест Картер. Он родился в 1858 году, закончил колледж Св. Иоанна в Оксфорде и преподавал в школе Годолфин, а затем принял духовный сан. В 1890 году он женился на Лилиан Хьюз, дочери Томаса Хьюза, автора романа «Школьные годы Тома Брауна». Эта женщина увековечила рвение своего отца к социальным реформам. Картер был викарием в церкви Святого Иуды, расположенной на Коммерсиал стрит, изобилующей преступлениями на пересечении улиц Спиталфилдс и Уайтчапел Хай Стрит. «В этом гетто улицы Уайтчапел англичанин ощущает себя преследуемым более сильными и удачливыми захватчиками», — заметил комментатор, незадолго до того как в 1898 году Картер принял приход. Улицы, располагающиеся по соседству с Уайтчапел, были такими же бедными, как и улицы в еврейском поселении, «самое бедное население Британских островов собралось вместе в большом количестве в состоянии нечеловеческой, сплошной и непробудной бедности».

Картера не страшил тот факт, что иногда количество участников его церковного хора превышало количество прихожан. «Не будучи особенно одаренным интеллектом, он получил здесь обычный диплом, — вспоминал о Картере один из преподавателей Оксфорда, — и его нельзя назвать исключительным проповедником. Тем не менее, он заявил о себе в лондонском Ист-Енде в качестве викария церкви Святого Иуды. Перед ним была поставлена самая трудная и тяжелая задача, поскольку его прихожане в основном принадлежали к еврейской колонии, которая населяет эту часть Лондона». Член епархии описал Картера как «человека умеренных качеств, из которых самым ярким была его искренняя скромность», но он также восхищался многообразием его добрых дел. «Он выполнял все дела с энтузиазмом, и это не позволяло никому омрачать его цели, которые нужно было достичь, какими бы безнадежными они ни казались». Он и его жена рассматривали христианство как инструмент социального прогресса, и каждую неделю в своем доме они собирали небольшую группу для серьезных дискуссий, посвященных реформам. После того как кто-нибудь зачитывал темы, выносимые на обсуждение, необходимые для первоочередного рассмотрения вопросы формулировала Лилиан Картер, «дама с лучезарной улыбкой и проницательными глазами, которая была душой класса и скрашивала всем существование».

Картеры вместе сели на борт «Титаника» с билетами, которые стоили 26 фунтов стерлингов. Воскресным вечером 14 апреля после ужина Картер провел церковное богослужение примерно для ста пассажиров второго класса в обеденном зале — комнате, украшенной дубовыми панелями, с мебелью из красного дерева с темно-красной кожаной обивкой, на полу лежал линолеум, а рядом с буфетом стояло удобное пианино. Картер спросил собравшихся, какие гимны они бы хотели услышать, и перед каждым гимном рассказывал о его истории. На пианино играл двадцативосьмилетний Дуглас Норман, инженер-электрик из Глазго, который хотел поселиться вместе со своим братом на фруктовой ферме в предгорье Скалистых гор. Марион Райт, направляющаяся к своему жениху фермеру в Орегон, спела соло «Веди нас, добрый свет» и «Вдали есть зеленый холм».

Среди прочего также были исполнены «Вечный Отец, сильный, чтобы спасти» (также известный как «For Those in Peril on the Sea») и в заключение собравшиеся услышали: «Заканчивается день». Около десяти часов вечера, когда стюард начал разносить кофе и бисквиты, Картер завершил богослужение, поблагодарив старшего стюарда за то, что тот разрешил воспользоваться обеденным залом, и добавил, что корабль очень устойчив, а также что все с нетерпением ждут прибытия в Нью-Йорк.

Еще одним интересным священнослужителем оказался Чарльз Киркланд. Он родился в 1841 году в Мирамичи, старом районе Нью-Брансуика, который примыкает к ледяному заливу Св. Лаврентия. Молодым человеком он работал плотником и столяром-краснодеревщиком в маленьком рыбачьем морском порту Ричибукто. Примерно в 1870 году он пересек канадско-американскую границу и поселился в поселке Баринг, штат Мэн. Мэн не очень отличался от Нью-Брансуика — болотистый штат, где за коротким летом наступало время холодных северо-восточных штормов. Почва была скудной в результате оледенения, и хотя картофель рос очень хорошо, и в штате было много амбаров, забитых продукцией, и комфортабельных фермерских домов, та часть штата, где жил Киркланд, была сплошь покрыта убогими полями, заросшим кустарником и разбросанными лесами, где росли белые сосны, черные ели, остроконечные пихты, серебристые клены и ольха. Каменистые нагорья с пасущимися на них овцами Сара Орн Джуит, современница Киркланда, живущая в штате Мэн, описала как «самые дикие, самые огромные пастбища страны».

Киркланд перешел в веру «Баптистов свободной воли», ему не пришлось обучаться в теологическом колледже, чтобы стать пастором. Он проводил собрания в общинах штата Мэн и служил баптистским пастором в округах Пенобскот и Хэнкок. Пенобскот, расположенный на зигзагообразной линии побережья штата Мэн, обладал хорошей защищенной природной гаванью. Выходцы из штата были великими навигаторами Соединенных Штатов XIX века, пересекающими земной шар в хрупких морских суденышках. «Они поднимали на смех тех, кто совершал легкие путешествия по Северной Атлантике или Средиземноморью, потому что сами могли обогнуть Мыс Доброй Надежды и смело покорить в маленьких деревянных кораблях бушующие моря Мыса Горн, — писала Джуит. — Морские капитаны и жены капитанов штата Мэн знали кое-что об этом большом мире и никогда ошибочно не рассматривали свои родные приходы как нечто целостное, а только как часть большого мира. Они были знакомы не только с Томастоном. Кастином и Портлендом, но также и с Лондоном, Бристолем. Бордо и странными гаванями Китайского моря».

Смерть неотступно следовала за Киркландом. Когда он был пастором в городе Маттавамкег, штат Мэн, то потерял троих детей во время эпидемии гриппа; когда служил пастором в Данфорте, на новой границе между штатом Мэн и Нью-Брансуиком, умерла его жена; он также пережил других своих детей. Одинокий и отчаявшийся, в 1898 году он женился на разведенной женщине из Данфорта, которая была на 25 лет его моложе. Вскоре брак разрушился, и он стал странствующим проповедником. В основном он жил у своей замужней дочери в городе Брэдфорде, штат Мэн, а оставшуюся часть времени путешествовал, проповедуя слово божие. В 1911 году он читал проповеди в Мус-Джо, в провинции Саскачеван, а затем в конце года отправился в Глазго. Это путешествие стало для него первым пересечением Атлантики, он предпринял его в возрасте 70 лет, одержимый верой в то, что имеет право на деньги, вырученные от недвижимости своего дяди. Даже для человека, привыкшего к жизни в штате Мэн, Шотландия показалась ему мрачной. В начале 1912 года он написал оттуда своей дочери подробное письмо с большим количеством пунктуационных ошибок: «Я бы не смог здесь жить. Это самая худшая страна, которую я когда-либо видел. Все привязано к угольной забастовке». Он покинул Глазго, пересек Ирландию и в Квинстауне сел на борт «Титаника» — на его голове окружающие явно различали парик.

Кроме Киркланда вторым классом путешествовали еще два англичанина — баптистских проповедника. Преподобный Роберт Бейтман, занимающийся миссионерской работой в Джексонвилле, сопровождал свою овдовевшую родственницу Аду Белл, которая ехала, чтобы помогать ему там; и преподобный Джон Харпер, направляющийся со своей маленькой дочкой в Западный Чикаго, чтобы произнести речь на собрании в церкви Муди. Пятидесятилетний Чарльз Лауч, шорник из Уэстон-Супер-Маре и одновременно известный уэстонский проповедник, собирался вместе с женой посетить в Калифорнии своего брата.

Среди неанглийского духовенства был тридцатилетний Уильям Лахтинен из городка Виитасаари в Финляндии. Он и его жена Анна воспитывались в США своими финскими родителями, а сейчас молодые люди ехали в Миннеаполис. На борту также путешествовал священник, направляющийся в вынужденное изгнание. Двадцатисемилетний Юозас Монтвила родом из Мариямполе в Литве посещал семинарию в большом, построенном из белых камней монастыре Сейны (Сейнай), в городе, лишенном былых привилегий из-за поддержки оппонентов имперского правительства России. Монтвилла был посвящен в духовный сан в 1908 году, но впоследствии российские власти запретили ему заниматься пасторской деятельностью из-за его противоречивых политических пристрастий. И поэтому он эмигрировал, чтобы возглавить литовский приход в Америке. Кажутся убедительными сообщения о том, что он был красноречивым писателем и тонко чувствующим художником — с сохранившейся до наших дней фотографии на нас смотрит аскет с проницательным лицом и страстным убедительным взглядом. Билс, Перушитц и Монтвилла каждое утро проводили на борту богослужение.

На корабле также путешествовали три группы американских миссионеров. Самую большую и наиболее нервную из них возглавляла Нелли Бекер, жена американского миссионера, работающего с сиротами в районе Гунтур Андхра-Прадеш на побережье Бенгальского залива. Жены американских миссионеров влачили несчастную и отчаянно одинокую жизнь. Их ссылали в районы с плохим климатом, неприятной местностью и людьми. Им приходилось выносить вонь сточных вод, плохую пищу и грязных рабочих, они постоянно боялись, что их дети умрут во время очередной эпидемии какой-нибудь болезни. «У меня больше нет детей, которых я могла бы отдать богу», — воскликнула жена одного из американских миссионеров в Китае, после того как четверо ее детей умерли от дифтерии или холеры. Нелли Бекер была охвачена страхом за своих детей. Ее маленький сын Лютер умер в Гунтуре несколькими годами ранее, у нее оставались годовалый сын Ричард, чье ухудшающееся здоровье вызывало опасения, и две дочери в возрасте 4 и 12 лет. Она поспешно возвращалась в свой родной город Бентон-Харбор, построенный на болотистой местности, отвоеванной у реки, протекающей неподалеку от города Каламазу, штат Мичиган.

Миссионер Альберт Колдуэлл был поразительно красив. Он родился в городе Сэнборн в Айове в 1885 году. Учился в колледже в Канзас-Сити, где студенты имели возможность не платить за обучение в обмен на то, что полдня они будут работать на ферме, в электрических мастерских или за печатным станком. Там же он И познакомился с Сильвией Мае Харбо. После окончания обучения в 1909 году они поженились в курортном городке Колорадо-Спрингс, чьи жители не употребляли спиртные напитки, а затем под эгидой Пресвитерианского совета иностранных миссий отправились в Сиам, чтобы преподавать в Христианском колледже для мальчиков Бангкока. В 1911 году в Бангкоке у них родился сын Олден Гейтс Колдуэлл. В начале 1912 года Колдуэллы уехали из Сиама вместе с маленьким ребенком, направившись в небольшой поселок под названием Розевилл в штате Иллинойс. Во время поездки по Европе, в Неаполе они увидели рекламу «Титаника» и решили купить билеты на этот лайнер по цене 29 фунтов стерлингов. Уже в старости Колдуэлл рассказывал, что салоны второго класса лайнера были заполнены беззаботными пассажирами. Он не мог вспомнить, чтобы среди пассажиров ощущались какие-то опасения или тревога. Спокойное море способствовало тому, чтобы все получали удовольствие от путешествия через Атлантику, а он после долгих лет, проведенных в Сиаме, оценил качество и количество еды на лайнере.

И, наконец, там была еще Энни Клеммер Фанк, менонитский миссионер, возвращающаяся в свой первый отпуск после пяти лет, проведенных в Джангир-Чампа, одном из районов центрального штата Индии Мадхьяпрадеш (который часто называют сердцем Индии). Мисс Фанк родилась в Пенсильвании в 1874 году. Ее отец служил дьяконом в местной менонитской церкви. Она училась в менонитской школе в Нортфилде, штат Массачусетс, а затем начала трудиться в трущобах, где жили иммигранты, — в Чаттануга, штат Теннесси и Парерсон, штат Нью-Джерси. В 1906 году ее отправили в Индию в первую женскую менонитскую миссионерскую поездку. Она оказалась в Джангир-Чампа, где выучилась разговаривать на хинди, и обучала девочек в маленькой школе, состоящей всего из одного помещения. Правила менонитской церкви требуют беспрекословного выполнения заповедей Нового Завета и строгого соблюдения христианской этики, в особенности в том, что касается самоотречения, самопожертвования и жертвенного мученичества. Они отвергали агрессию и насилие, активно участвовали в гуманитарной работе и избегали католицизма, мирских удовольствий и роскоши. Менонитские женщины носили строгие платья и скромные шляпки, шали и платки.

В 1912 году Мисс Фанк вызвали домой телеграммой, в которой говорилось о болезни ее матери. Она доехала на поезде до Бомбея, там села на пароход «Персия» (Persia), компании «Пи энд О» (Р&О), курсирующий между Англией и Австралией, который спустя три года неподалеку от Крита будет взорван немецкой подводной лодкой. «Персия» доставила ее в Марсель, а оттуда она поспешила сесть на поезд, идущий до Ливерпуля, где заказала билет на пароход «Хаверфорд» (Haverford) компании «Американ Лайн» (American Line), совершающий рейсы по маршруту Ливерпуль-Филадельфия. Отправление парохода было отложено из-за угольной забастовки, и она решили отправиться в путь на «Титанике», купив за 13 фунтов стерлингов билет в каюту второго класса. В пятницу во время путешествия Мисс Франк исполнилось 38 лет.

Энни Франк была вдохновляющей женщиной, с чувством личного участия и готовностью жертвовать собой. Она конечно же пребывала в абсолютном неведении, что среди пассажиров первого класса было несколько мужчин, нарушающих супружескую верность, похититель детей и симпатичный холостяк со своим Ганимедом (Ганимед — предположительно любовник Зевса. — Прим. перев.). Там также были аферисты, выискивающие себе жертвы. Они, кажется, не заметили тридцатитрехлетнего Леопольда Вайсца, покинувшего еврейский квартал Будапешта, чтобы научиться декоративной резьбе по камню в Англии, а затем в 1911 году отправившегося в Монреаль, где он устроился на работу и начал вырезать фризы на недавно построенных зданиях банка и музея. Вайсц вернулся в Европу, чтобы забрать с собой свою бельгийскую жену и вместе с ней начать новую жизнь в Монреале. С собой он вез все свои сбережения — целое состояние. Десятки тысяч долларов были зашиты за подкладку его костюма, а золотые слитки спрятаны в черном каракулевом пальто с меховым воротником.

Похититель детей Мишель Навратила родился в Середе, торговом городке, расположенном в южной Словакии. В Середе имелась железная дорога, по которой можно было попасть в Братиславу, главный город Словакии, в котором жили люди разных национальностей — австрийцы, чехи, немцы, евреи и словаки. Также через Середе проходило интенсивное движение барж и паромов, перевозящих древесину и соль по реке Вага, одному из притоков Дуная. Возможно, эта удобная транспортная ветка способствовала тому, что Навратила начал путешествовать. Сначала он отправился в Венгрию, а затем на Французскую Ривьеру. Там в Ницце он стал женским портным и оброс элегантными заказчицами. На этом его путешествия не закончились. 26 мая 1907 года в Вестминстере он женился на итальянке Марсель Каретто. В 1908 и 1910 годах в Ницце у них родились двое сыновей, Мишель и Эдмонд, известные как Лоло и Момон. Его жена посчитала, что у него плохой характер, а он обвинял ее в том, что она завела любовника. Пара разъехалась, когда они находились в процессе развода, мальчики жили с двоюродной сестрой их матери. В начале апреля 1912 года Навратил забрал мальчиков у этой дамы и скрылся с ними в неизвестном направлении. Он оставил жене жестокую записку: «Ты больше никогда не увидишь детей, поскольку они будут в хороших, заботливых руках». А дальше отправил ей письмо с австрийским штемпелем, чтобы сбить ее со следу. Но она знала, что он уехал в Лондон. Он часто говорил о своем желании перебраться в Америку, и купил билеты на «Титаник» стоимостью в 26 фунтов стерлингов в каюту второго класса под вымышленным именем Луис Хоффман. Это имя он позаимствовал у своего подельника, который помог ему бежать.

Этот портной, с детства привыкший к баржам, проходящим по Дунаю, сел на борт великого лайнера в Саутгемптоне с двумя похищенными им мальчиками. Старший ребенок навсегда запомнил свои острые ощущения, которые он получал, играя на палубе и оценивая гигантские размеры судна, — а еще оттого, что каждое утро на завтрак они с отцом ели яйца. Навратил рассказал своим попутчикам, что он вдовец, и редко оставлял своих сыновей одних без присмотра. Он был вооружен револьвером. Однажды, решив немножко развлечься и поиграть в карты, он оставил мальчиков на попечение Берты Леманн, швейцарской официантки, с которой они вместе сидели за столиком в обеденном салоне второго класса. Она направлялась к своему брату в захолустный поселок на окраине города Сидар-Рапидс, штат Айова, высокопарно именованный Сентрал Сити.

Что касается мужчин, нарушающих супружескую верность, то среди них был тридцатидевятилетний Генри Морли, гражданин Вустера, у которого было кондитерское производство с филиалами в Вустере, Бирмингеме и Бристоле, а также жена и ребенок в Вустере. Он сбежал на «Титаник» с девятнадцатилетней девушкой из Вустера, Кейт Филлипс. Они путешествовали под именами мистера и миссис Маршалл. Аналогичным образом сорокалетний Гарри Фонторп, продавец картофеля и моркови из Ланкашира, направлялся в Филадельфию с двадцатидевятилетней «Лиззи» Уилкинсон, его любовницей, а не женой. Они сказали своим попутчикам, что недавно поженились и теперь якобы едут отдыхать в свой медовый месяц, а также собираются начать новую жизнь в Калифорнии.

Джозеф Финни, директор фирмы «Джозеф Финни энд К°» (Joseph Fynney & Со), продавец резины из городка Браун Билдинг в Ливерпуле, в очередной раз направлялся навестить свою овдовевшую мать в Монреале. Это был симпатичный, темноволосый холостяк, чуть старше тридцати, с любопытным, живым выражением лица и проницательными глазами, он любил находиться в компании молодых людей и работал с подростками, совершившими правонарушение. «Широко известен, пользовался большим уважением. — написали впоследствии на страницах его некролога. — его веселый и яркий характер располагал к нему всех знакомых. Мистер Финни с удовольствием помогал церкви Сент-Джеймс в Токстете, и в особенности — Клубу молодых людей в вопросах, касающихся благосостояния мальчиков и молодых Мужчин». Каждый раз, отправляясь навестить свою мать, он брал с собой подростка: в 1912 году им оказался шестнадцатилетний ученик бондаря Альфред Гаскелл, с Декстрер стрит, 20. При других обстоятельствах Финни возможно поехал бы первым классом, но оказалось невозможным привести парня из рабочей среды на палубу, по которой ходили Асторы или Кардес. Несоответствие жизненного опыта, планов на будущее, физического изящества и легкости манер молодого Джека Тайера и Альфреда Гаскелла было бы слишком очевидным. Каждый билет второго класса, купленный Фени, стоил 26 фунтов стерлингов. На палубах второго класса можно было заметить группу путешествующих вместе пассажиров, это были выходцы из Гемпшира, Гернси и из Корнуолла.

Три брата по фамилии Хикман и четверо их друзей родились в деревушке Фритхэм, в графстве Хэмпшир. В деревеньке Фритхэм не было ничего за исключением густых лесов и порохового завода компании Шульц, расположенного далеко в лесу Нью-Форест, в целях избежания несчастных случаев, если на заводе произойдут взрывы. В 1908 году в возрасте 20 лет Леонард Хикман эмигрировал в город Нипава, где преуспел, работая на ферме под названием Эдем, выращивающей различные виды зерна. В 1911 году на Рождество он вернулся во Фритхэм, чтобы уговорить всех 11 членов семьи Хикман переехать в Эдем. Из-за угольной забастовки только троим братьям удалось сразу купить билеты на пароход. Это были Леонард, его старший брат Льюис (работавший на пороховом заводе), и двадцатилетний Стэнли. Они путешествовали вместе с четырьмя жителями деревни Фритхэм по одному билету, стоимостью 73 фунта стерлингов 10 шиллингов, купленному на всех. Все они поменяли билет третьего класса на другом корабле на билет второго класса на «Титанике». Все семеро жителей деревни Фритхэм погибли.

Более дюжины пассажиров из Гернси путешествовали вторым классом «Титаника». Одну группу возглавлял Уильям Даунтон. солидный рабочий из города Рочестера, штата Нью-Йорк. Даунтон сопровождал свою молодую подопечную Лилиан Бентам, направляющуюся в Холи — деревню, расположенную на берегу Канала Эри на северо-западе штата. Среди других членов его компании были еще один рабочий, плотник, который уже ранее в 1907 году ездил в США со своей женой и ее двумя младшими братьями, работающими извозчиками, молодой человек, занятый в хозяйстве своего отца, и юная дочь железнодорожника, направлявшаяся в Уилмингтон, штат Делавэр, где ее дядя работал бакалейщиком. Трое мужчин в возрасте около 25 лет покидали Гернси в надежде начать новую жизнь в Америке: водитель, молодой бухгалтер, работающий в магазине, и дрессировщик лошадей, ранее имеющий отношение к Олимпийским играм, а теперь отправляющийся в Миннесоту, чтобы разводить лошадей (там существовал большой спрос на английских конюхов, которые могли объезжать лошадей и обучать людей верховой езде на американских конных заводах). Двадцатишестилетний Лоуренс Гави возвращался в город Элизабет, штат Нью-Джерси, где он осел пятью годами ранее. Он был разъездным слесарем, работающим на компанию Рокфеллера и известным благодаря «своему неисчерпаемому дружелюбию и веселому расположению духа». Одним из старших пассажиров второго класса из Гернси был шестидесятивосьмилетний фермер, попечитель церкви Эбенизер Уэслиан, член Приходского совета города Санкт-Питер-Порт, направляющийся навестить свою дочь в Род-Айленде. Он путешествовал вместе с семидесятитрехлетним вдовцом, бывшим учителем рисования и владельцем обувного магазина, помимо этого он намеревался погостить у своей сестры в Толедо, штат Огайо. Оба они напоминали завсегдатаев «Лайнс Конер Хаус». Никто из жителей Гернси, пассажиров второго класса, не выжил.

Самой большой группой, путешествующей вторым классом «Титаника», были выходцы из Корнуолла. Они держались вместе, с неодобрением взирая на англичан и с невозмутимым выражением лиц добродушно подшучивая над ними. Путь следования из Корнуолла был проложен должным образом, и по пути людей ожидали хорошо подготовленные перевалочные пункты. В Саутгемптоне таким пунктом был отель «Берримане» (Berriman’s hotel) управляемый весьма дружелюбной бывшей жительницей Корнуолла, всегда готовой накормить своих странствующих соотечественников, а в Бруклине Джон и Сид Блейк держали отель «Стар», являющийся гостеприимным пристанищем для корнуэльцев, приезжающих и уезжающих из Америки. «Мы ожидали, что в нашем отеле не будет свободных мест, когда придет «Титаник», поскольку достаточно большое количество корнуэльцев прибудет сюда этим рейсом, — отметил Сид Блейк. — Мы получили письма от нескольких человек, которые просили нас встретить их по прибытии в порт и помочь с прохождением таможни. Я встречаю все пароходы, приходящие из Саутгемптона, и, когда это возможно, пытаюсь удостовериться, что с пассажирами из Корнуолла все в порядке, что на их багаж навешаны нужные ярлыки и т. д. и что людей вовремя посадили на нужный им поезд, следующий на Запад. Кроме того, я всегда встречаю старых друзей, отправившихся погостить домой на несколько месяцев. Мне очень приятно снова пожать им руки и услышать, как они скажут: «В мире нет места, похожего на Корнуолл»».

Две отдельные группы людей направлялись из города Пензанс в город Акрон — быстро развивающийся населенный пункт, который обрел свое благополучие с момента основания компании «Гудеар Тайр энд Раббер Компани» (Goodyear Tire & Rubber Company) в 1898 году, и через два года после этого компания «Файрстоун Тайр энд Риббер» (Firestone Tire & Rubber) открыла там свой завод. Распространяющийся повсюду запах краски был очень неприятен после свежего морского ветра, дующего в Пензансе, но резина сулила хорошие деньги. Часто корнуэльцы приезжали в США одни, а затем, когда накапливали достаточно денег на билеты, вызывали к себе жен и детей. Артур Веллс и его шурин Абеднего Треваскис эмигрировали в Акрон двумя годами ранее. А теперь Эдди Веллс, дочь кузнеца и упаковщика рыбы, жена Артура Веллса и сестра Треваскиса ехала к ним с двумя грудными детьми и столовым льняным бельем. Еще одну большую группу людей возглавлял Джордж Хокинг, который сначала работал в Пензансе пекарем, а впоследствии поступил на должность сторожа на резиновой фабрике в Акроне. Он возвращался домой, чтобы забрать свою мать Элизу Хокинг, сестру Нелли Хокинг и Эмили Ричардс вместе с маленькими племянниками Уильямом и Джорджем Ричардсами. Нелли Хокинг собиралась замуж за мужчину из Скенектади. Эмили Ричардс собиралась воссоединиться со своим мужем в Акроне. Джордж Хокинг ранее пел в церковном хоре в Пензансе, что позволило ему оттачивать свой талант, распевая радостные песни во время путешествия, а заодно приободрить своих спутников. Конечно же, предусмотрительные корнуэльские женщины взяли с собой в дорогу такое количество провизии, которого было достаточно, чтобы накормить корнуэльских путешественников, здесь были и пироги, и яркие, ароматные, оранжевые сдобные булочки, выпекаемые в Корнуолле.

Джордж Хокинг занимал каюту вместе со своим старым товарищем по пейзанской школе Гарри Коттериллом, жившим с овдовевшей матерью, после того как он только что завершил курс обучения в Пензансе и получил профессию строителя, он решил отправиться в Акрон на работу. Их третьим соседом был Перси Бейли, родившийся в 1893 году и выросший в Пензансе. Сын городского мясника, он направлялся в Акрон, где собирался остановиться у друга своего отца и получить работу помощника мясника. Бейли изначально забронировал место на лайнере «Океаник» компании «Уайт Стар», а затем взял билет на «Титаник», когда услышал, что его друзья Коттерилл и Хокинг поплывут на этом лайнере. Он приехал в Саутгемптон 9 апреля и на следующее утро сел на корабль. Он начал свое путешествие полный благих надежд, юношеской восторженности и благодарности к своим родителям, как видно из трогательного письма, отправленного им в Квинстауне.

«Дорогие папа и мама!

Сегодня утром мы сели на корабль, после того как провели одну ночь в Саутгемптоне. Мы остановились в гостинице, которая называется «Берримане». Дама, владеющая ею, — бывшая жительница Корнуолла. Мы сытно поужинали, а наутро нас ждал вкусный завтрак. Мы ели яичницу с ветчиной, все было очень вкусно. Я жил в одной комнате с юношей по имени Веллс, это брат того человека, который женился на дочери Миссис Треваскис. Он приехал в Саутгемптон, чтобы проводить свою родственницу. К нам присоединились еще несколько человек в Сент-Эрт, они направляются туда же, куда и мы. Поэтому оказалось, что мы теперь путешествуем одной большой семьей. Ну, дорогая мама, я думаю, что ты по мне уже скучаешь, но не переживай слишком сильно, старушка. Перси станет тебе вместо сына и будет относиться к тебе так, как сын должен относиться к своим отцу и матери. Этот отъезд из дома сделает из меня настоящего мужчину, и я постараюсь жить достойно. «Титаник» это чудо, могу тебе сказать, я никогда не видел такого за всю свою жизнь, он подобен плавающему дворцу, на нем все такое современное. Я надеюсь, что у вас все хорошо.

Отец, я никогда не забуду твою доброту, ты сделал для меня намного больше, чем большинство отцов делают для своих сыновей. Ну, дорогие родители, я не думаю, что у меня есть еще какие-то новости. Передайте бабушке, что я сожалею, что у меня были плохие мысли, которые я высказывал ей. Я больше никогда не буду ее обижать.

Передавайте привет всем, кто будет про меня спрашивать, и скажите, чтобы Этель навещала вас. Я заканчиваю свое письмо, и надеюсь, что у вас все хорошо.

Ваш любящий сын».

Кроме группы людей, путешествующих из города Пензанс в город Акрон, на борту «Титаника» вторым классом ехали также несколько десятков корнуэльских шахтеров. Они держали путь в графство Хоутон, Мичиган, на медные прииски. Пока Гуггенхаймы не начали разработку Каньона Бингем и Чукикаматы, графство Хоутон слыло бог атейшим районом по месторождениям меди в мире. Оно расположено на полуострове Кивинау, заросшем елками скалистом выступе шириной в 15 миль и 50 миль в длину, выступающем в Озеро Верхнее так же, как Корнуолл выступает в Атлантику. Когда на прииске требовались рабочие, всегда находился кто-то, у кого был знакомый в Корнуолле, подходящий для этого, — так называемый «кузен Джек». Жители Корнуолла формировали рабочие группы (часто это были выходцы из одной семьи или деревни), заключали контракт с управляющим прииском, чтобы по сдельной цене находить и взрывать горы, в которых имеются месторождения меди. Будучи абсолютно независимыми и легкоранимыми, они пришли к заключению, что работают не на кого-то, а только на самих себя. Никакой типичный выходец из Корнуолла не потрудится поднять инструмент с земли в присутствии своего горного мастера, чтобы кто-нибудь невзначай не подумал, что он работает на хозяина.

Несколько групп людей, направляющихся в Хоутон, были родом из района Санкт-Айвз. Двадцатипятилетний рабочий фермы Уильям Берриман и его родственник Уильям Карбайнс, восемнадцатилетний шахтер, держали путь на шахту Калюмет в Хоутон, где уже некоторое время жил и работал брат Карбайнса. Тридцатидвухлетний Стивен Дженкин, сын шахтера, добывающего олово, стал гражданином США, после того как в течение девяти лет работал на медном прииске «Чэмпион» (Champion) недалеко от города Пейнсдейла в округе Хоутон. Дженкин возвращался обратно на работу, погостив дома. Мод «Моди» Синкок надеялась 17 апреля отпраздновать свой двадцать первый день рождения в Нью-Йорке. Она ехала к отцу, водопроводчику по профессии, он родился в городке Халстаун неподалеку от Санкт-Айвза, и эмигрировал в Хоутон в прошлом сентябре, где устроился на работу на шахту «Куинси» (Quincy). Она сопровождала подругу своей матери Агнес Дэвис, овдовевшую портниху, чей первый муж работал каменщиком, а второй шахтером. Дама уехала из Санкт-Айвза со своим восьмилетним сыном Джоном Дэвисом и его девятнадцатилетним сводным братом Джозефон Николсом, они тоже направлялись в Хоутон, потому что там жил ее старший сын. Дома она продала все свое имущество и собиралась в Америке открыть гостиницу для шахтеров из Корнуолла.

Другие корнуэльские путешественники второго класса были родом из Хелстона, городка, где находился скотный рынок, а неподалеку располагался прииск, на котором добывали олово. В Хелстоне родился Генри Тренгроуз, который столетием ранее после кораблекрушения неподалеку от Корнуолла, унесшего жизни более сотни человек, спроектировал первые сигнальные ракеты для кораблей, терпящих бедствие в море. Фредерик Банфилд был шахтером, ему уже исполнилось 25 лет, он на время оставил свою работу в Неваде, чтобы провести три месяца с родителями в Хелстоне. Пунктом его назначения являлся Хоутон. Банфилд сел на корабль вместе с Сэмюэлем Соби, рабочим из Хоутона, возвращавшимся после посещения своей семьи в Портхалло, из деревеньки, располагающейся неподалеку от устья реки Хелфорд, чьи жители зарабатывали себе на жизнь ловлей сардин. С ними также ехал восемнадцатилетний художник-декоратор из Труро.

Кроме Банфилда и Соби в каюте второго класса путешествовал пожилой человек по имени Уильям Гилберт, родом из деревушки, расположенной неподалеку от Хелстона. Он выучился на столяра и мастера по ремонту колес и имел постоянную работу в столярной мастерской в городе Бьютт, штат Монтана. Три месяца он гостил у матери и брата, а теперь, купив билет стоимостью 10 гиней, возвращался обратно к своей жизни в Бьютте. Уильям Гилберт был спокойным, педантичным человеком, в свободное время он любил паять электрической лампой и что-нибудь чертить.

Неподалеку от Хелстона, в юго-восточной оконечности графства Корнуолл находились Константин и Портхлевен. Константин, деревенька на вершине, поросшей лесом, с маленькой речушкой, впадающей в реку Хелфорд, отсюда уехал в Америку Джеймс Вил, резчик по граниту, которому уже перевалило за сорок. Он вернулся из города Барре, штат Вермонт, чтобы навестить свою семью. Еще один обеспеченный американский эмигрант в возрасте сорока лет Джеймс Дрю также был выходцем из деревни Константин. В 1896 году Дрю эмигрировал в Гринпорт, портовый город на восточном побережье Лонг-Айленда и конечной остановки железной дороги Лонг-Айленда. Там он вместе со своим братом Уильямом владел мраморным бизнесом. Он и его жена были бездетными, и в 1911 году они вместе с семилетним племянником Маршаллом Дре, у которого умерла мать, отправились на «Олимпике» навестить родственников в деревне Константин. А теперь эти трое возвращались обратно в свой город, расположенный неподалеку от пролива Лонг-Айленд.

Портхлевен представлял из себя небольшой корнуэльский рыбачий порт, в котором деревенские домики расположились на скалистых склонах над гранитной гаванью, и чья пристань на 465 футов выступает в море. Два брата Эдгар и Фредерик Джайлсы, сыновья рабочего фермы, уехали из Портхлевена, чтобы воссоединиться со своим старшим братом, занимавшимся тем, что объезжал лошадей в городе Камден, Нью-Джерси. Они были вынуждены пересесть с «Океаника» на «Титаник». На диком побережье к юго-западу от Портхлевена, усыпанном обломками затонувших кораблей, к берегу подступают поля лютиков и клевера, за которыми виднеется мрачная болотистая земля Гунхилли-Даунс. Однако современность добралась и до этих мест: у отеля на Миллион Коум разбили площадку для гольфа, а рядом с ней в Полду расположился странного вида беспроводной телеграф Маркони. Это была одна из самых первых постоянных телеграфных станций в мире, четыре передвижные вышки, поднимающиеся на высоту свыше 400 футов, были окружены конструкциями из проводов и более мелких вышек.

Именно из Полду сообщения телеграфа Маркони поступали на атлантические корабли и позволяли первоклассным лайнерам издавать ежедневные бюллетени новостей в течение всей поездки — «замечательная вещь, когда мы вспоминаем, насколько полные мы получали новости во время путешествия». Вскоре Полду наполнился сообщениями о «Титанике».

Тридцатилетний Фрэнк Эндрю жил вместе с женой и маленьким ребенком в деревеньке неподалеку от Редрута. Он пользовался большим авторитетом в Веслианской церкви. На многовековом оловянном прииске, на котором он работал, истощились запасы, и Фрэнку также пришлось последовать в район добычи меди в Хоутон. Другие группы жителей Корнуолла приехали из более северных территорий. Седрах Гейл родился в 1878 году в Райзинг Сан, деревушке Хэрроубарроу, неподалеку от Каллингтона. Он обосновался в городе Айдахо-Спринге, штат Колорадо, и работал там шахтером. В Корнуолл он приехал, чтобы повидаться с семьей, а теперь возвращался обратно в Айдахо-Спринге в сопровождении еще одного эмигранта, своего старшего брата Генри. Братья Гейлы путешествовали в компании двух молодых людей из Ганнислейк, деревни, расположенной недалеко от Хэрроубарроу. которые направлялись в Бьютт.

В воскресенье вечером после ужина в обеденном салоне зазвучала музыка. Дуглас Норман сел за фортепиано. Альфред Пейн, молодой канадский врач, возвращающийся после учебной поездки в лондонский Кингс Колледж Хоспитал, играл на флейте. Матильда Вайсц из Бельгии, жена каменщика, в чьем пальто были спрятаны золотые слитки, напела мелодию Томаса Мура «Последняя летняя роза». Джеймс Виттер, стюард второго класса, отвечающий за курительный салон, вспоминал, что в тот вечер ему в голову лез один и тот же вопрос: «Кто же унаследует этот мрачный мир?» «Это был красивый, ясный, но очень холодный вечер, море походило на лист стекла, когда я, стюард, убирался в курительном салоне второго класса (11.40), за который нес ответственность, и готовился закрыть его на ночь. Все было очень тихо». В помещении находилось около сорока человек, большинство из них просто беседовали, но для первого рейса «Титаника» старший стюард отменил правило компании «Уайт Стар», гласившее, что по воскресеньям нельзя играть в карты, и поэтому за тремя столиками расположились мужчины, занятые игрой. Обычно воскресными вечерами курительный салон закрывался в одиннадцать, но во время первого рейса он был открыт до полуночи. «Неожиданно, — вспоминал Виттер, — мы с чем-то столкнулись, корабль тряхануло. А потом все стало нормально». Все только казалось нормальным, так как в течение четырех часов все жители графства Корнуолл погибли, в живых остались лишь 8 % пассажиров второго класса.


Глава одиннадцатая
Третий класс

«Однажды я услышал, как один знакомый необразованный плотник сказал: «Между людьми нет большой разницы, но даже то небольшое различие, которое существует между ними, имеет большое значение». Это различие, как мне кажется, отражает суть вопроса».

Уильям Джеймс. Значение личности

Пассажиры третьего класса на «Титанике» размещались на четырех палубах. Предпочтение, отдаваемое компанией «Уайт Стар» повышенному уровню комфорта, а не скорости, неизмеримо благоприятным образом повлияло на ее самых неимущих пассажиров. Каюты были в основном рассчитаны на двух или четырех человек — приятным нововведением стало появление двухместных кают в третьем классе — но в некоторых каютах все же вместе могли размещаться шесть, восемь или даже десять пассажиров. Каюты были маленькие, спартанские, но не убогие, в них было электрическое освещение и раковины для мытья. Одинокие женщины и семьи размещались на корме, это делалось для того, чтобы крики детей и шум не раздражали замужние пары и одиноких мужчин, которые располагались неподалеку от носовой части судна. Вдобавок на палубе G были спальные места в общем помещении для 164 человек. На предыдущих поколениях атлантических лайнеров существовало три класса пассажиров.

Пассажирам третьего класса запрещали мыться под палубами, а совершать гигиенические процедуры на палубе, обдуваемой всеми морскими ветрами, было невыносимо. Однако на «Титанике» никому не нужно было зарастать грязью, поскольку в большом количестве имелись ванные и душевые. Ранее условия помещений для бедных пассажиров полностью попирали их чувство достоинства. А теперь в помещениях третьего класса можно было достойно отдыхать. Одно и то же помещение больше не могло быть одновременно дамской комнатой, обеденным залом, местом, где играют дети, и курительным салоном. Общее помещение пассажиров третьего класса «Титаника» было отделано выбеленой сосной и обставлено тиковой мебелью, диваны крепились к полу, а стулья можно было передвигать. Там также имелись курительный салон и бар. Обеденный зал третьего класса располагался посередине корабля и состоял из двух соединяющихся помещений, простирающихся на всю ширину лайнера. Они выглядели просторными, вместительными и удобными. В них стояла крепкая мебель. Некоторые пассажиры третьего класса считали, что работа двигателей и вибрации корабля успокаивают, но другие — например, Ншан Крекорян из Армении — чувствовали себя лишенными свободы и ощущали беспокойство, находясь под палубами. Лилиан Асплунд вспоминает отвратительный запах свежей краски. Однако, в целом, на «Титанике» были представлены высочайшие стандарты комфорта, существовавшие до 1914 года для пассажиров третьего класса. На «Аквитании» на более маленьком пространстве перевозилось в два раза большее количество пассажиров.

В Саутгемптоне на борт поднялись 497 пассажиров третьего класса, в Шербуре — еще 102 пассажира третьего класса, а в Квинстауне — 113 пассажиров. Итого в общей сложности третьим классом путешествовали 712 пассажиров (что составляло 70 % от того, что судно могло вместить). Это было еще одним свидетельством того, что существовало слишком большое количество атлантических лайнеров с одинаковыми