Михаил Серафимович Мейер - История Турции в средние века и новое время

История Турции в средние века и новое время 3M, 269 с.   (скачать) - Михаил Серафимович Мейер - Дмитрий Евгеньевич Еремеев

Дмитрий Евгеньевич Еремеев, Михаил Серафимович Мейер
История Турции в средние века и новое время

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор М.Ф. Видясова,

старший научный сотрудник С.Ф. Орешкова.

Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета Московского университета.

ISBN 5-211-02201-7

{3} – конец страницы.

OCR OlIva.

Издательство

Московского университета

1992

Тираж 1600 экз.


ИСТОКИ ТУРЕЦКОЙ ИСТОРИИ (Д.Е. Еремеев)

В современной историографии начало истории Турции обычно относят либо к XIII в. н.э., когда образовалось османо-турецкое княжество, превратившееся впоследствии в огромную империю, либо к XI в. н.э., что связано с возникновением тюркского сельджукского государства на части территории современной Турции, либо к проникновению сюда первых тюркоязычных племен в VIII—X в. н.э.

Этно-культурные истоки турецкой истории уходят в глубокую древность. Земли Турции населяли древнейшие народы — хетты, фригийцы, лидийцы, греки, галаты, армяне, ассирийцы и др. Персы и римляне основывали здесь свои колонии, входившие в состав рабовладельческих держав. На ее территорию распространяли свою власть империи Кира, Александра Македонского, римских цезарей, грекоправославная Византия — "второй Рим”.

Если излагать всю дотюркскую историю Турции, начав хотя бы с Хеттского царства, т.е. со II тысячелетия до н.э., и кончая Византией, например, то потребуется несколько томов. Однако кратко познакомить читателя с основными вехами этой истории, прежде всего этнической, необходимо.

Собственно турецкая история началась не на пустом месте. Многие достижения дотюркских цивилизаций Анатолии и Балкан — тех областей, где сформировалась турецкая народность, — были освоены переселившимися сюда кочевниками-тюрками: оседлая земледельческая и городская культура, ремесленные, архитектурные и градостроительные навыки, ряд черт в искусстве. Да и сами турки сложились как народ из двух основных пластов — из тюрков, пришедших на новые земли из Центральной и Средней Азии, и местного населения, частично смешавшегося с ними.

Кроме того, в турецкой историографии в 1930—1940-е годы развивалась гипотеза о тюркском происхождении и тюркоязычности древнейших народов Западной Азии — хеттов, шумеров. Несмотря на явную ненаучность этой идеи, она все еще не отвергнута окончательно некоторыми турецкими историками.

Требует краткой исторической характеристики и этноязыковая общность древних тюрков: где и когда они появились, особенность их {3} этногенеза, как, какими путями часть их попала в Анатолию и на Балканы. В связи с этим приходится касаться и проблем развития кочевых обществ Евразии вообще, ибо только тогда будет выяснено место древних тюрков в процессах этнической истории этого континента и в генезисе номадизма. Это тем более необходимо, потому что многие турецкие историки до сих пор не отказались от своих ложных концепций о культуртрегерской роли тюрков в Старом Свете, о первичности тюркской цивилизации, о якобы тюркском происхождении скифов, саков, сарматов и других ираноязычных кочевников.


Глава 1
Анатолия: естественная среда и этно-культурные процессы до XI в. н.э.

Территория, которая стала ядром сначала тюркского государства Сельджукидов, а затем турецкой державы Османидов, расположена на стыке Азии и Европы. Это — Анатолия. От Балканского полуострова ее отделяют Черноморские проливы — Босфор и Дарданеллы, а также Мраморное море. Кроме Мраморного, ее берега омывают воды Черного моря (на севере), Эгейского (на западе) и Средиземного (на юге). Слово "Анатолия" происходит от греческого "анатоли" — "восход", "восток". Так называли греки в античное время обширную страну посреди Малой Азии. "Анадолу" — звучит оно по-турецки.

Анатолия — это 97% территории современного турецкого государства. Лишь около 3% площади Турции находится в Европе, занимая небольшой район окраины Балканского полуострова. Это — Европейская Турция, иначе — Восточная Фракия, или Восточная Румелия. В XV — начале XX века турецкое государство — Османская империя — занимало гораздо большую площадь в Азии и Европе, имело владения и в Африке. Так, например, в период своего наибольшего могущества (XVI—XVII вв.) Османская империя кроме Анатолии включала Грецию, Болгарию, Сербию, Далмацию, Боснию и Герцеговину, Венгрию, Трансильванию, Албанию, Македонию, Фракию, Молдавию и Валахию, Подолию, северное побережье Черного моря до Кубани и часть его восточного побережья, Азов, Крым, Южную Грузию, часть Армении и Курдистан, Сирию, Ливан, Палестину, Месопотамию, Аравию, Триполитанию и Киренаику, Алжир, Тунис, Египет, острова Крит и Кипр. Однако турецкая колонизация, за исключением некоторых районов Балкан, не носила характера массового переселения турок, ограничиваясь размещением турецких гарнизонов или войск вассалов османского {4} султана. Поэтому образование ядра турецкой народности, а в дальнейшем и формирование турецкой нации происходило в Анатолии.

Анатолия — естественный мост, соединяющий Балканы со странами Ближнего и Среднего Востока. Такое положение всегда благоприятствовало ее экономическому и культурному развитию: через нее шло большинство путей сообщения между Востоком и Западом, что способствовало, в числе прочих причин, расцвету таких держав древности и средневековья, как Хеттское царство, Византийская империя, государство Сельджукидов Малой Азии, Османская держава. Только с середины XVI в., когда после Великих географических открытий, в частности морской дороги в Индию, произошло перемещение основных торговых путей, ведущих из Европы в Азию, Анатолия стала терять свое былое значение для мировой торговли. Это явилось одним из важных факторов постепенного отставания Турции в социально-экономическом развитии от многих стран Запада.

Анатолия географически подразделяется на полуостров Малая Азия (иначе — Анатолийский полуостров), западную оконечность Сирийско-Месопотамского плато и Армяно-Курдское нагорье. (Последнее название употребляется в ряде работ отечественных географов; они исходят из того, что коренными жителями указанного горного края были преимущественно армяне и курды.) В Турции принято наименование "Восточно-Анатолийское нагорье". Наиболее древнее и традиционное название — "Армянское нагорье". Следует отметить также, что "Анатолия" и "Малая Азия" все чаще выступают как географические синонимы (и в нашей стране, и за рубежом), идентично им и словосочетание "Азиатская Турция".

Посреди Малоазийского, или Анатолийского, полуострова лежит Центральноанатолийское плоскогорье, окаймленное с юга горными хребтами Тавра, а с севера — Понтийскими горами. Цепи гор тянутся в широтном направлении, береговая линия Черного и Средиземного морей изрезана мало и не имеет больших и удобных гаваней. Зато Эгейское побережье, наоборот, исключительно благоприятно для навигации: здесь море образует бесконечные заливы, которые хорошо связаны с внутренними районами Западной и Центральной Анатолии. Изобилие прекрасных естественных портов на западе Малой Азии облегчило грекам еще в глубокой древности колонизацию Анатолии.

Расположенное на востоке Анатолии Армяно-Курдское нагорье представляет собой сочетание высоких плато, горных хребтов, отдельные вершины который достигают 4000-5000 метров над уровнем моря, с глубокими долинами, ущельями и впадинами. Южнее нагорья расположена турецкая часть Сирийско-Месопотамского плато — слегка приподнятая над уровнем моря (около 500 метров) равнина с небольшими возвышенностями. {5}

Азиатскую Турцию отличает разнообразие климатических условий. Это связано прежде всего с особенностями рельефа страны. Долины, имеющие теплый климат, чередуются с горными хребтами и плоскогорьями, где климат более суров — с прохладным летом и морозной зимой. Мягкий теплый климат Средиземноморья, характерный для западных районов Анатолии, сменяется в ее центре и на востоке резко континентальным, а на побережьях Черного, Мраморного, Эгейского и Средиземного морей во многих местах имеются оазисы субтропического климата.

Наряду с прекрасными условиями для пастбищного скотоводства, существующими в сухих степях Центральноанатолийского плоскогорья и на яйлах (альпийских лугах) Тавра и Армяно-Курдского нагорья, в Азиатской Турции есть и все возможности для развития различных видов земледелия: хорошо орошаемые долины с плодородными почвами, а также равнины, где, правда, часто необходимо искусственное орошение. Такое разнообразие природных условий позволило тюркским кочевникам, переселявшимся в Анатолию, длительное время сохранять скотоводство как основу хозяйства и постепенно осваивать земледелие, которым издавна занималось местное население. Гористые районы Анатолии богаты металлическими полезными ископаемыми, что давало возможность еще в глубокой древности осваивать здесь металлургию меди и железа.

Для путей сообщения и передвижения населения рельеф Анатолии во многих районах мало благоприятен. Особенно много труднодоступных областей на востоке страны. Так, северная причерноморская окраина Восточной Анатолии отгорожена высокими горами (свыше 3000 метров) от остальной Турции. Здешнее население, по преимуществу лазы, всегда жило в относительной изоляции: связи с другими областями страны поддерживались лишь по горным ущельям, перевалам и морским путем. На Армяно-Курдском нагорье также есть малодоступные районы, окруженные горными хребтами. Живущие здесь курды и сейчас с трудом поддерживают связи с остальной частью страны. Эта относительная изолированность Восточной Анатолии сыграла не последнюю роль в этнических процессах: именно здесь долго сохранялись компактные и многочисленные этнические общности Турции, с трудом поддававшиеся ассимиляции с турками, — армяне, ассирийцы, а курды, лазы и грузины сохранились до наших дней.

Земля Анатолии — неисчерпаемая сокровищница памятников древней культуры, это словно гигантский запасник всемирного музея древностей. Археологи вернули человечеству многие неповторимые творения минувших времен, но сколько их еще хранится под спудом. А сколько руин знаменитых городов античности разбросано по Анатолии! Ведь это здесь, на территории современной Турции, лежат развалины {6} Трои. Здесь же — и навсегда вошедшие в историю Пергам, Эфес, Милет, Сарды, Галикарнас, Антиохия, Хаттуса…

Но прошлое Анатолии уходит в глубь веков еще дальше, чем античность. И мерки столетий оказываются для нее малы, его можно измерить лишь тысячелетиями.

Человек стал заселять эти благодатные земли еще во времена палеолита — древнекаменного века. А примерно 10 тысяч лет назад здесь возникли постоянные поселения, где жили люди с довольно высокой культурой… В анатолийских степях часто встречаешь небольшие холмы особой формы — сглаженные, округлые. Они лежат посреди ровных пространств, как бы обозначая центр некоей площади. Это первые изменения в природной среде, сделанные человеком — человеком первобытной эпохи. Такие возвышенности называют в Анатолии "хёюк". Они есть и в других странах. В Иране и Средней Азии их называют "тепе”, или "тюбе", в Сирии, Палестине, Месопотамии — "телль", на Балканах — "жилой холм". Все это — наслоения многочисленных поселений, сменявших друг друга на одном и том же месте на протяжении веков. Глинобитные развалины прежних городищ служили фундаментом новым постройкам.

Один из таких холмов на юге Анатолии — Чатал-хёюк — раскопал английский археолог Джеймс Мелаарт. Оказалось, что в основании хёюка лежит поселение VII тысячелетия до н.э. До открытия Мелаарта таким возрастом мог похвастаться лишь Иерихон в Палестине. Поселение было обнесено мощной стеной, внутрь вели ворота. Глинобитные жилища тесно лепились друг к другу, как сакли в кавказских аулах. Они не имели дверей — в дом входили через отверстие в крыше, по деревянной лестнице. Возвышения из глины служили столами, лавками, нарами. Под ними же хоронили умерших: археологи обнаружили там человеческие черепа и скелеты. Жители Чатал-хёюка знали земледелие и скотоводство: сеяли ячмень, пшеницу, горох; разводили овец, коз, коров, свиней. Об этом поведали остатки зерна и кости животных, найденные в раскопе. В Чатал-хёюке нашли и произведения искусства. Их возраст — 90 веков. Фрески на стенах изображают животных. Глиняные, алебастровые и каменные изваяния женских фигур посвящены богине плодородия. Вот где истоки почитания в Малой Азии женских божеств — Кибелы, Иштар, Ma, Артемиды Эфесской. Поклонение покровительнице земледелия, матери-прародительнице широко бытовало во времена существования материнского рода, а нижний археологический слой Чатал-хёюка относится скорее всего к этому периоду.

На юге Анатолии вскрыли еще один холм — Хаджилар. Его возраст и культура аналогичны чатал-хёюкским. Оба открытия доказали, что Южная Анатолия входит в тот регион, где впервые на нашей планете {7} появились постоянные поселения человека, где возникло оседлое земледелие и скотоводство, т.е. произошла одна из первых в истоки человечества революций — неолитическая. Это был грандиозный переворот в экономике и культуре новокаменного века, когда люди перешли от присваивающего хозяйства к производящему, от собирания диких плодов и охоты на зверей к выращиванию культурных растений и разведению домашних животных… Малая Азия находится почти в центре региона, где началась эта революция, — между Балканским полуостровом и Иранским плоскогорьем. Быть может, именно в Южной Анатолии был первичный очаг неолитической революции. П.М. Жуковский, сподвижник великого биолога Н.И. Вавилова, считал Малую Азию прародиной многих культурных растений.

Археологические находки новокаменного века немы. Они красноречиво демонстрируют культурные и хозяйственные достижения той эпохи, но не могут нам поведать, на каком языке говорили люди неолита.

Молчат гробницы, мумии и кости, —
Лишь слову жизнь дана:
Из древней тьмы, на мировом погосте,
Звучат лишь Письмена, —

и нам остается лишь согласиться с Иваном Буниным.

В этнической истории существует понятие автохтонности. Автохтонами называют коренное население, аборигенов. Но передвижения — миграции народов начались в истории так рано, что вряд ли возможно назвать какой-либо определенный народ автохтоном той или иной страны. Точнее будет говорить о предшествовании одного народа другому, да и то лишь с того времени, о котором можно с определенностью судить по историческим сведениям в письменных источниках. Данные археологии, предания и легенды — все же менее надежные ориентиры.

Для Малой Азии, если исходить из всех известных пока исторической науке фактов, автохтонным населением можно считать племена, родственные по языку современным кавказским народам — абхазам, адыгам, возможно, грузинам. Это — хатты, урарты, хурриты, а также более поздние — каски и мосхи. Гипотеза о сходстве хаттского и хуррито-урартских языков с кавказскими, особенно с абхазо-адыгскими, находит в последнее время все большее фактическое подтверждение в исследованиях лингвистов. Кроме того, этнонимы "каски" и "мосхи" перекликаются с названиями "касоги” (племена Кавказа, известные в средние века) и "месхи" (группа грузин). Древнее название самой большой в Анатолии реки Кызыл-Ирмак — Галис — происходит от слова "река", "вода" (грузинское "цхали") в языках картвельской группы: {8} грузинском, лазском, мегрельском. Исходя из этого, можно, но с большой осторожностью, предположить, что неолитическое население Анатолии было по языку близко народам Кавказа, датируя его преобладание здесь VII—V тысячелетиями до н.э.

Картина несколько проясняется к IV тысячелетию до н.э. Первые образцы анатолийской письменности, найденные в центре малоазийского полуострова, в излучине реки Кызыл-Ирмак, донесли до нас речь хаттов. Это глиняные таблички с клинописью. Язык хаттов был явно не индоевропейским и, как отмечено выше, близок к некоторым языкам народов Кавказа.

В III тысячелетии до н.э. в Западной и Центральной Анатолии начинают преобладать индоевропейские языки — лувийский, палайский, хеттский. Это связано с тем, что Малую Азию, как и многие другие регионы Евразии, захлестнула мощнейшая волна миграции индоевропейских племен. Прежние народы Анатолии были либо ассимилированы ими, либо оттеснены в сторону Кавказа. В связи с этим возникает вопрос, откуда пришли индоевропейцы в Малую Азию, который, в свою очередь, связан с локализацией индоевропейской прародины.

Последняя проблема породила много гипотез. По наиболее распространенной из них, прародина индоевропейцев находилась в Северном Причерноморье и Прикаспии, в степях от Днепра до Волги. В таком случае индоевропейцы могли прийти в Анатолию и через Балканы, и через перевалы Кавказа, а также кружным путем через Иран. В последнее время советские ученые Т.В. Гамкрелидзе и В.В.Иванов выдвинули предположение, что прародина индоевропейцев находилась на стыке Анатолии и Ирана, в районе озер Ван и Урмия (Резайе).

Самые древние тексты, зафиксировавшие индоевропейскую речь, оставили после себя хетты. Принадлежность хеттов к индоевропейцам ясно видна даже не специалисту в лингвистике. Некоторые хеттские слова обнаруживают родство даже с русским языком. "Небо" по-хеттски — "непис" (небеса!), "отец" — "тати" (тятя!), "нога" — "пата" (пята!), "два" — "тва", "три” — "три", "ты" — "ти", "вино" — "виана", "серп" — "сарпа", "вода” — "вадар" и т.п. Один из богов, связанный с культом грозы, назывался Перуа (русск. Перун).

В отличие от хаттов, своих предшественников, хетты при письме пользовались и клинописью, и иероглификой. Сами себя они называли неситами (неси), но соседние народы сохранили за ними название прежних жителей Центральной Анатолии — хаттов. В исторической литературе принято хаттов именовать хаттами, а неситов, как бы отмечая преемственность между обоими народами, — хеттами. {9}

Передняя Азия во II-I тыс. до н.э. {10}


Во II тысячелетии до н.э. государство хеттов было третьей могущественной державой Древнего Востока — наряду с Египтом и Вавилонией. Общество Хеттского царства было многоукладным: существовали рабы, крестьяне-общинники, наметился и переход к феодальным отношениям. Как и в других обществах Древнего Востока земли делились на дворцовые (принадлежали семье монарха), храмовые и общинные. Дворцовые и храмовые поместья находились во владении государства. Часть их раздавалась во временные условные держания, которые назывались "саххан". Это было нечто вроде лена; владелец саххана обязан был нести государственную службу. Одна из статей хеттского закона гласила: "Если кто-нибудь имеет поле как дар царя, он должен нести службу, связанную с владением этим полем". На это следует обратить внимание потому, что ленная система, присущая раннему феодализму, циклически возобновлялась в Анатолии на протяжении тысячелетий. В Византии, например, эта система развилась довольно широко. Лен, по-гречески "прония", был типичным условным земельным держанием; у сельджуков он назывался "икта", у турок-османцев — "тимар" и "зеамет".

Столица Хеттского царства — Хаттуса — обнаружена в 150 километрах к востоку от Анкары, столицы Турецкой Республики. При ее раскопках было найдено много клинописных документов, которые расшифровал и перевел чешский ученый Бедржих Грозный в 1915 г. Эти документы показали, что в XIX—XVIII в. до н.э. хатты были полностью ассимилированы неситами и сложилась хеттская народность. В хеттских текстах этого времени уже нет никаких свидетельств о существовании в Западной и Центральной Анатолии неиндоевропейских групп населения. Отдельные тексты на хаттском языке сохранились лишь как жреческие заклинания. В Анатолии бытовали еще два индоевропейских языка — лувийский и палайский, близкородственные хеттскому. Языком дипломатической переписки служил аккадский (семитский язык Вавилона и Ассирии), для скорописи писцы употребляли также шумерские словесные знаки.

Вместе с тем вклад хаттов в хеттскую цивилизацию был весьма весомым. Неситы переняли у них ряд элементов социальной организации, титулы придворных и должностных лиц, священнослужителей. Лишь в некоторых случаях хаттская титулатура была заменена хеттскими эквивалентами. Слова "табарна" (царь), "таваннана" (царица), "тухканти" (царевич) были заимствованы из хаттского языка. Были переняты также некоторые атрибуты царской власти — особый вид копья, посох-кривулина; ритуальный трон царя назывался хаттским словом "халмасуитта" (дословно: "то, на чем сидят”). Даже царская обувь — мягкая, с загнутым вверх носком, нечто вроде чувяков — была {11} заимствована у хаттов. Унаследованы были также и многие хаттские религиозные обряды.

Опираясь на достижения своих предшественников, неситы создали развитую систему ирригации, остатки которой сохранились до наших дней. Им была знакома культура не только злаковых, но и граната, других плодовых деревьев, винограда. Они знали виноделие, которое вообще считается изобретением индоевропейцев. Слово "вино" происходит от названия виноградной лозы — "виния", родственного русскому глаголу "виться". В различных формах это слово попало в языки древних египтян (вине), семитов (вайн), грузин (гвини).

Очень большую роль в хозяйстве хеттов играло скотоводство, что характерно для всех ранних индоевропейцев. Они разводили крупный и мелкий рогатый скот, свиней. Коневодство служило главным образом военным целям. Лошадей запрягали в боевые колесницы, которые широко применялись в войнах хеттов с Египтом, Ассирией и другими странами.

Хеттское царство просуществовало до XIII в. до н.э., затем оно распалось на отдельные небольшие государства, которые сохранялись до VIII столетия до н.э. Однако на западе и юго-западе Малой Азии хеттский, а также лувийский и палайский языки оставались в употреблении вплоть до начала нашей эры. Византийские церковные писцы зафиксировали в языке исавров на юге Анатолии последние следы языка хеттов-неситов в VI в. н.э.

Сложение хеттской народности в Малой Азии из двух основных компонентов — хаттов и неситов — явилось как бы моделью для образования много веков спустя новых анатолийских этносов — сначала греков, затем византийцев и, наконец, турок. Все эти этносы возникли из двух преимущественных слагаемых — пришлых племен и ассимилированного ими местного населения.

История Анатолии хеттского периода пользуется в Турции большой популярностью. Ведь хаты, жившие несколько тысяч лет назад, смогли создать в Анатолии сильное независимое государство. Такой пример из древней истории вдохновлял многих кемалистов, турецких буржуазных революционеров, строивших на развалинах Османской империи новую Турцию.

В Анкаре можно посетить единственный в мире музей хеттской культуры. Здесь представлены образцы письменности, барельефы, орудия труда, оружие, предметы религиозного культа. Золотые и медные статуэтки львов, быков, оленей, различных божеств, служившие когда-то атрибутами торжественных церемоний, ныне скромно покоятся за стеклами музейных витрин…

Хеттская держава была тесно связана с эгейским миром, в частности, с Троей — городом, хорошо известным по древнегреческому эпосу {12} и археологическим раскопкам. Троя выступала союзницей хеттов в их войнах с Египтом.

В XIII в. до н.э. в областях, примыкающих к Эгейскому морю, образовался сильный союз греческих племен — ахейцев (в хеттских текстах они названы "ахиява"), или данайцев (второе название, возможно, связано с Дунаем). Эти племена пришли в Малую Азию с Балкан, разрушили Трою, затем разбили хеттов. В это же время с Балкан в глубь Анатолии стали продвигаться фригийцы — новая группа племен, родственных грекам. Они осели в Центральной Анатолии, в долине реки Сангарии (ныне Сакарья). Северо-запад Малой Азии заселили фракийцы, тоже близкие по языку грекам. Основная их масса осела на юго-востоке Балканского полуострова, и эта область получила наименование Фракия.

В начале I тысячелетия до н.э. в Западной Анатолии сложились рабовладельческие государства Фригия, Кария, Лидия, Ионийский союз городов-республик. Население их составляли отчасти греки, колонизировавшие эти области с IX века до н.э. и в дальнейшем ассимилировавшие коренных жителей, отчасти — эти коренные жители.

В VIII и VII в. до н.э. Малая Азия подверглась нашествиям кочевников со стороны Кавказа — киммерийцев, затем скифов. Войска номадов состояли сплошь из конницы и владели незнакомой дотоле народам Древнего Востока тактикой массового конно-стрелкового боя. Кочевники дошли до побережья Эгейского моря. Но пребывание их в Анатолии было недолгим и почти не оставило следов.

Лидия, устоявшая перед вторжением кочевников, при царе Крезе (560—546) распространила свою власть на всю Западную и Центральную Анатолию. Но в 546 г. до н.э. Лидийское государство было уничтожено царем персов Киром. Малая Азия вошла в состав Персидской державы Ахеменидов.

Персы недолго владычествовали над Анатолией. С Запада явились новые завоеватели, предводительствуемые легендарным полководцем Александром Македонским. Разбив в 333 г. до н.э. войска персидского царя Дария, македоняне включили Анатолию в свою необъятную империю. Волна переселенцев — греков и македонян хлынула в Малую Азию. Они несли с собой свои обычаи, свою культуру. Греческая колонизация усилилась. Широко распространился общегреческий язык — койне.

После распада империи Александра Македонского отдельные области Анатолии входили в состав эллинистических государств — державы Селевкидов и птолемеевского Египта. Образовались здесь и независимые царства: Вифиния, Пергам, Писидия, Каппадокия, Пафлагония… Во всех этих государствах господствовал греческий язык, преобладала греческая культура. Но сказывалось и сильное влияние {13} культуры Ирана: персидское господство не прошло бесследно. Многие правители и знать этих государств происходили из персов. Так, царем Каппадокии стал перс Арьярат.

Особняком в этом мире эллинизма стояла в центре Анатолии Галатия. В III в. до н.э. сюда переселились галаты — кельтское племя. После долгих странствований они бросили якорь в Анкаре, которая стала их столицей. Собственно, Анкара, или Анкира, как она тогда называлась, и значит "якорь". Кельты — один из древнейших индоевропейских народов, известный беспрерывными миграциями. Кельтские (галльские) племена оставили во многих странах как бы зарубки на память о себе — названия областей и городов: Галисия в Испании, Галлия во Франции, Галиция на Украине, Галатия в Анатолии, Галац в Румынии, Галич на Украине, квартал Галата в Константинополе (Стамбуле). Впоследствии почти все кельты слились с другими народами. До наших дней их потомки сохранились лишь в Бретани (Франция) , это — бретонцы, и на Британских островах — ирландцы, валлийцы и гелы. До IV в. н.э. галаты Анатолии говорили еще по-кельтски, но для письма употребляли уже греческие буквы. Позже они растворились в среде анатолийских греков.

На рубеже старой и новой эры Западная и Центральная Анатолия были поглощены Римской империей. В IV в. н.э. Римская империя то делилась на две половины — восточную и западную, каждая из которых имела своего императора, то снова воссоединялась под единой властью. Но в 395 г. восточная часть со столицей Константинополем окончательно отделилась от западной со столицей в Риме. Этот год и считают началом самостоятельного существования Восточной Римской империи, которую впоследствии историки нарекли Византийской, хотя сама она продолжала величать себя по традиции Римской. Название "Византийская империя", или "Византия", связано с ее столицей Константинополем, который в древности носил имя "Византий". Константинополь имел также официальное название "Новый Рим”.

Власть Рима почти не наложила отпечатка на этнический облик населения Анатолии. По языку и культуре оно осталось греческим. Латинский язык в Малой Азии при римлянах употреблялся лишь как государственный, но не как язык межэтнического общения. Уже в VII в. н.э. он был окончательно вытеснен греческим из всех сфер государственной деятельности. Его знали лишь юристы, толкователи римского права.

Римское влияние сказалось, правда, на самоназвании византийцев. Они называли себя ромеями ("римлянами"), а не эллинами, в отличие от греков Греции. Этот этноним сохранился за византийцами — греками Малой Азии вплоть до сельджукских завоеваний XI в. Больше того, турки до сих пор называют греков, живущих в Турции и на {14} Кипре, румами (рум — арабизированная форма слова "ромей"). Для обозначения же греков Греции есть другое турецкое слово — "юнан”, арабизированная форма названия одного из греческих племен — ионян.

Византия была христианским государством. Еще в IV в. христианство стало государственной религией Римской империи, и вскоре население Западной и Центральной Анатолии было почти полностью обращено в эту веру. Господствующей формой христианской религии здесь сделалось православие, которое отделилось от римско-католической церкви с центром в Риме и образовало свою церковь, так называемую греко-православную, во главе с патриархом в Константинополе. На востоке Анатолии распространились несторианский и яковитский толки христианства, армяне создали свою христианскую церковь — армяно-григорианскую.

Еще в III в. Анатолия стала ареной соперничества между Римом и сасанидским Ираном, новой усилившейся державой. В VI — начале VII в. идут почти беспрерывные войны между византийцами и персами. Многие города Анатолии переходят из рук в руки по несколько раз в течение одного десятилетия: в 609—619 гг. иранские войска трижды доходили до Босфора…

И тут появилась еще одна грозная сила на Ближнем Востоке. Легкие скакуны и быстрые верблюды, вездеходы пустыни, вынесли из Аравии кочевников-арабов, объединенных для завоевания мира "неверных" новой религией — исламом. В 651 г. арабы подчиняют Иран, ослабленный войнами с Византией. И опять Анатолия становится полем битв, на этот раз между христианской Византией и мусульманским Арабским халифатом. Арабы дважды осаждали Константинополь, но были отбиты. Затем граница между Византией и халифатом стабилизировалась: юго-восток Анатолии отошел к арабам.

Существовали в Малой Азии и многочисленные колонии славян. Об этом есть немало исторических свидетельств. В народном движении 821—825 гг. в Анатолии, вошедшем в историю под названием "восстание Фомы Славянина", участвовали вместе с представителями других малоазийских этносов и славяне. В византийских войсках служили наемники из славян: в VII—VIII вв. они составляли 30-тысячный корпус. Источники отмечают случаи перехода славянских отрядов в Малой Азии на сторону арабов. В X в. в Константинополе была торговая колония русов. Варяго-русская дружина помогла императору Василию II одержать победу над мятежными феодалами. В 1018 г. византийцы переселили часть восставших болгар в Армению. В Анатолии до сих пор сохранился топоним "Булгардагы" — "Болгарские горы".

Еще более сложна история, особенно этническая, восточных областей Анатолии. Здесь на севере, прилегающем к Черному морю, с древнейших времен жили племена кавказской языковой семьи. Во II тысячелетии {15} до н.э. тут обитали мосхи и каски — предки абхазов, адыгов, грузин. В I тысячелетии до н.э. мосхи доходят до Фригии, которую ассирийцы называют "страной мушков", то есть мосхов. В это время на Черноморском побережье появились и отдельные греческие колонии — Трапезунт (ныне Трабзон), Керасунт (Гиресун), Синопа (Синоп) и др. В IV в. до н.э. картвельские племена дчанов (джанов, чанов) и колхов входят в состав эллинистического государства Понт. Этноним "дчан" сохранился в названии горного хребта Джаник на севере Турции. В Понте, наряду с греческим, было сильно иранское влияние. Богатые понтийские землевладельцы происходили из ахеменидской знати. Царскую династию в Понте основал Митридат, потомок иранского аристократического рода.

Наибольшего могущества Понтийское царство достигло при Митридате VI Евпаторе (120—63). Этот царь бросил вызов всесильному тогда Риму. Опираясь на союз с Арменией, он захватил целиком Малую Азию, Грецию и все побережье Черного моря. По его приказу были перебиты почти все римляне, поселившиеся в малоазийских городах, — более 80 тысяч человек. Это подорвало начавшееся было влияние римской культуры и латинского языка в Анатолии. Но обессиленный неравной борьбой с Римом, Митридат покончил жизнь самоубийством в Пантикапее (современная Керчь), на горе, которая с тех пор носит его имя.

В III в. н.э. лазы (так называли дчанов и колхов греки, римляне и персы) сбросили римское господство, но вскоре попали в зависимость от Византии. В IV—VI вв. среди лазов распространяется христианство. В начале XIII в. на северо-востоке Анатолии при поддержке Грузии образовалось греко-лазское государство — Трапезундская империя. Она существовала до 1461 г., когда была завоевана турками.

На самом востоке Турции, в северной части Армяно-Курдского нагорья, южнее мосхов и касков, во II тысячелетии до н.э. обитало племя хайаса, известное по хеттским документам. Позже оно стало ядром армянской народности. Самоназвание армян "хай" связано, скорее всего, с этим этнонимом. На западе нагорья жили индоевропейские племена, близкие по языку хеттам. Слияние этих племен и хайаса заложило основу армянского языка, индоевропейского по своему грамматическому строю и лексике. Новую народность стали впоследствии называть армянами (армини) персы — по имени одного из племен, родственного фригийцам и влившегося в состав хайев.

В центре нагорья, вокруг озера Ван, в I тысячелетии до н.э. образовалось государство Урарту. Язык урартов был родствен кавказским. Высокая и самобытная культура этого народа была позже унаследована армянами и грузинами. {16}

В VII в. до н.э. нашествие скифов подорвало могущество урартов. С 625 года до н.э. власть на востоке Анатолии захватывают мидяне, ираноязычный народ; в 550 г. до н.э. их сменяют персы. Примерно в это время центр и юго-запад нагорья заселяют армяне, ассимилируя часть жителей Урарту. После падения державы Ахеменидов складываются армянские государства — Малая Армения (на месте хайасы), Софена, или Цопк (на юго-западе нагорья), Великая Армения (вокруг озера Ван). В начале I в. до н.э. при царе Тигране II (95—56), объединившем все армянские области, Армения стала могучим государством. По уровню развития сельского хозяйства она была передовой страной того времени. Армяне возделывали не только злаковые и плодовые растения, но знали и кормовые — клевер, люцерну, вику. Тигран II подчинил своей власти Сирию, Финикию и Киликию, переселив в Армению многих ремесленников из этих стран. В армянские города стекались и многие эллины, бежавшие от римских завоевателей. Кроме армян, городское население составляли греки, ассирийцы, персы, евреи.

В 66 г. до н.э. Армения попала в двойную зависимость — от Рима и Парфии, сильной среднеазиатской державы. В III—IV вв. н.э. Парфию сменил сасанидский Иран. Теперь борьба за Армению началась уже между Восточной Римской империей и Сасанидами; в 387 г. они ее поделили.

Армянская культура испытала благодатное воздействие великих цивилизаций — древнегреческой и древнеиранской. Иранское влияние, шедшее от мидян, персов, парфян, сказалось и на армянском языке: имена многих армянских царей — Арташес, Артавазд, Тигран — иранские по происхождению. В III в. в Армении распространилось христианство, ставшее в IV в. государственной религией. На рубеже IV и V вв. армяне создали на основе греческого свой алфавит, использовав при этом форму знаков арамейского письма.

В конце VII в. Армению завоевали арабы. Господство Арабского халифата над Арменией продолжалось до 885 г. При Багратидах, с 886 г. Армения переживала хозяйственный и культурный подъем. Изделия ремесла и произведения искусства, найденные при раскопках, показали, что культурная жизнь городов Армении — Ани, Ахлата, Карса и других была на более высоком уровне развития, чем в средневековых городах Западной Европы.

С середины X в. Армения попадает под влияние Византии, а в XI в., накануне сельджукских завоеваний, византийцы подчиняют себе все армянские земли. В конце XI в. многие армяне, спасаясь от набегов турков-сельджуков, переселились на юг Малой Азии и основали в 1080 г. Киликийское армянское государство. Население здесь было пестрых по национальному составу: армяне, арабы, греки, ассирийцы; в городах обосновалось много итальянцев и французов. В 1375 г. Киликия {17} была завоевана Египтом и оставалась под его властью до 1516 г., когда ее завоевали турки.

Крайний юг Армяно-Курдского нагорья и север Месопотамии еще с III тысячелетия до н.э. заселили хурриты, родственные урартам. Во II тысячелетии до н.э. они создали сильное государство — Митанни, в котором большую роль играли и какие-то неизвестные нам индоевропейские (возможно, ранние иранские) племена. Удары хеттов и ассирийцев в XV—VIII вв. до н.э. ослабили Митанни, позже здесь преобладает иранское влияние. Киммерийцы, скифы, мидяне, персы, парфяне, наконец, сасанидский Иран на разные сроки, но почти непрерывно следуя друг за другом, захватывают, подчиняют или заселяют эту область.

Длительное воздействие иранцев, их языка и культуры, фильтрация древних ираноязычных племен в горные области — таковы были, видимо, основные причины образования на юге нагорья и севере Месопотамии еще одного родственного иранцам этноса — курдов. В VII в. н.э. арабы столкнулись с курдами уже как с определенным народом, несмотря на его сильную племенную раздробленность.

Происхождение курдов имеет, скорее всего, два основных истока: кавказский и иранский. Самоназвание этого народа перекликается с названием восточных грузин — карты; возможно, с ним связаны и этнонимы хурритов и урартов. В 401 г. до н.э. античный историк Ксенофонт, участник военного похода греков через территорию нынешнего Турецкого Курдистана, встретил там племена, называвшие себя кардухами. Другие источники сообщают о куртиях в этих краях. Персидское название грузин — "гурдж" тоже похоже на этноним "курд". Вряд ли все эти совпадения случайны. Языком курдов в итоге их этногенеза стал иранский. После арабских завоеваний курды включили в себя немало арабских, армянских и ассирийских элементов. Религией большинства курдских племен стал ислам. Только некоторые племена сохранили древние верования, восходящие к зороастризму — доисламской религии Ирана.

Такова вкратце этническая история Анатолии до массового переселения сюда тюркских племен. Население Малой Азии к тому времени было исключительно пестрым этнически: греки, армяне, курды, лазы, грузины, арабы, ассирийцы — вот далеко не полный перечень живших здесь народов. Разнообразной была их хозяйственная деятельность. Одни из них, например, греки и армяне, обладали высокоразвитой земледельческой культурой, имели давние традиции городской жизни. Другие — курды, арабы — были превосходными скотоводами, практиковали отгонное или кочевое скотоводство. Греки и лазы приморских районов издавна занимались рыболовством, славились как искусные мореплаватели. Большинство земледельцев из числа греков, {18} армян, ассирийцев занимались также животноводством, оседлым и отгонным. Многие кочевники (курды, арабы) осваивали в свою очередь земледелие, переходили на оседлость. В населении городов были значительные прослойки ремесленников и торговцев, преимущественно греков, армян, ассирийцев.

Разнообразной была и лингвистическая картина Малой Азии. Здесь были представлены крупные языковые семьи мира: индоевропейская (греки, армяне, курды), семитская (арабы, ассирийцы, евреи), кавказская (лазы, грузины).

Приверженцы христианства делились здесь на православных, армяно-григориан, несториан, яковитов. Среди мусульман были представители двух основных направлений в исламе — сунниты (они преобладали) и шииты ( главным образом на востоке Анатолии).

На этот сложный этнический субстрат должен был, по воле истории, наложиться еще и тюркский пласт в лице сельджуков, т.е. огузов и туркмен, переселившихся сюда в XI—XIII вв. От смешения этих тюрков с местным населением и произошли турки.


Глава 2
Древние тюрки

Древние тюрки принадлежали к миру кочевых обществ, роль которых в этнической истории Старого Света чрезвычайно велика. Перемещаясь на огромные расстояния, смешиваясь с оседлыми народами, кочевники — номады — не раз перекраивали этническую карту целых континентов, создавали гигантские державы, изменяли ход общественного развития, передавали культурные достижения одних оседлых народов другим, наконец, и сами внесли немалый вклад в историю мировой культуры.

Почти через всю Евразию, от Карпат до Хуанхэ, протянулся широкий пояс сухих степей, переходящих на востоке в пустыни и полупустыни. Слабое развитие производительных сил человечества в эпоху древности и средневековья диктовало в этих природных условиях единственно возможный вид производящей хозяйственной деятельности — кочевое скотоводство. Стада находились на подножном корму, и скотоводы по мере истребления животными травы переходили на все новые и новые пастбища. Постоянное перемещение было жизненной необходимостью. Важнейшим животным для номада стала лошадь, впервые одомашненная в сухих степях Северного Причерноморья, т.е. в той области, которую считают одной из возможных прародин индоевропейцев. Дикие лошади водились здесь с древнейших времен, о чем свидетельствуют источники, восходящие к палеолиту. Реликтом этих {19} "черноморских мустангов" являются тарпаны, встречавшиеся в степной Украине еще в XIX в.

Кони служили кочевникам не только для передвижения. Они давали мясо и молоко для пищи, шкуры для одежды и кожаной утвари. Из кобыльего молока очень рано стали делать кумыс — превосходный напиток, питательный и долго не портящийся. Овцы и козы, кроме молока и мяса, обеспечивали номадов шкурами, кожей и шерстью — основными материалами не только для одежды и обуви, но и для переносных жилищ. Из козьей шерсти ткали покрытия для шатров, из овечьей — валяли войлок, который служил покрытием кибиток и юрт. Войлочными кошмами застилали пол внутри кочевых жилищ, украшали стены. Были у номадов и верблюды, и крупный рогатый скот, но эти животные в евразийских степях имели меньшее значение.

Первыми кочевниками Евразии были индоевропейские племена. Именно они оставили после себя в степях от Днепра до Алтая первые курганы — захоронения своих вождей. Т.В. Гамкрелидзе и В.В. Иванов, выдвинувшие гипотезу о более южной локализации индоевропейской прародины — между Кавказом и Месопотамией, считают, что Северное Причерноморье и приволжские степи были вторичным исходным ареалом, вторичной, промежуточной прародиной индоевропейцев. Они датируют образование этого ареала началом III тысячелетия до н.э. Археологически это соотносится с областью распространения древнеямной курганной культуры.

Но в любом случае распространение индоевропейцев на запад Европы и восток Азии не могло миновать евразийские степи, освоение которых было возможным лишь при развитии подвижного (пастушеского) скотоводства. Отсюда индоевропейцы расселялись, начиная с III тысячелетия до н.э., несколькими волнами на запад и восток, север и юг. Часть их ушла в Западную Европу, другая часть — в Иран, Афганистан, Индию (так называемые арийские племена). Средняя Азия, Казахстан, Южная Сибирь тоже были заселены индоевропейскими племенами, некоторые из них дошли вплоть до Центральной Азии. Их потомки — тохары, асы и другие — жили еще в I тысячелетии н.э. в северо-западных областях Монголии и Китая.

Из тех индоевропейцев, что остались в причерноморских степях, позже сложились новые кочевые союзы — ираноязычные племена киммерийцев, скифов, саков, савроматов. Об этих номадах, повторивших в I тысячелетии до н.э. маршруты своих предшественников, много сведений содержат письменные источники древних греков, персов, ассирийцев.

Восточнее индоевропейцев, в Центральной Азии, возникла другая крупная языковая общность — алтайская. Большинство племен здесь составили тюрки, монголы и тунгусо-маньчжуры. {20}

Возникновение номадизма — новая веха в экономической истории древности. Это было первое крупное общественное разделение труда — отделение пастушеских племен от оседлых земледельцев. Быстрее стал развиваться обмен продуктами сельского хозяйства и изделиями ремесла. Земледельцы выменивали у скотоводов мясо, шерсть, кожи, молочные продукты, скот — мясной, а также рабочий для пахоты и транспорта; скотоводы получали от них продукцию земледелия — зерно, муку, овощи, фрукты. Разделение труда предполагало с самого начала тесный симбиоз кочевых и оседлых жителей. Ведь даже любимое блюдо азиатского кочевника — бараний плов — нельзя приготовить без "земледельческого вклада" — риса или другой крупы.

Развитие обмена порождало новые традиции, прежде всего — обычай гостеприимства, гарантировавший чужакам защиту жизни и имущества. Появились первые купцы, обмен превратился в торговлю, продукты стали товаром, возникли первые мерила стоимости, а в конце концов — универсальное средство обмена — деньги. На первых порах роль денег играл скот, как наиболее легко отчуждаемое имущество. Во многих языках происхождение слова "деньги” связано со скотоводством: древнерусское "скот" значило "деньги"; очевидна связь и латинских слов "пекус” (скот) и "пекуния" (деньги). Русское слово "товар" происходит от тюркского "тавар" (скот, овца).

Взаимоотношения номадов и оседлых жителей не всегда были мирными. Кочевое скотоводство очень производительно на единицу затраченного труда, но мало производительно на единицу используемой площади, при расширенном воспроизводстве оно требует освоения все новых и новых территорий. Покрывая в поисках пастбищ огромные расстояния, кочевники часто заходили и на земли оседлых жителей, вступая с ними в конфликт. Эти недоразумения обычно быстро улаживались.

Но кочевники совершали и набеги, вели завоевательные войны против оседлых народов. У племен номадов, в силу внутренней социальной динамики, появлялась своя элита — разбогатевшие вожди, родовая аристократия. Эта родоплеменная верхушка, возглавляя крупные союзы племен, превращалась в кочевую знать, еще больше богатела и укрепляла свою власть над рядовыми кочевниками. Она-то и направляла племена на захват и грабеж земледельческих территорий. Вторгаясь в страны с оседлым населением, кочевники облагали его данью в пользу своей знати, подчиняли целые государства власти своих вождей. При этих завоеваниях возникали гигантские державы кочевников — скифов, гуннов, тюрков, татаро-монголов и другие. Правда, все они были не слишком долговечны. Как подметил еще советник Чингисхана Елюй Чуцай, можно завоевать вселенную, сидя на коне, но управлять ею, оставаясь в седле, невозможно. {21}

Ударной силой ранних кочевников Евразии, например, арийских племен, были боевые колесницы. Индоевропейцам принадлежит приоритет не только доместикации коня, но и создания быстрой и маневренной боевой колесницы, основной особенностью которой были легкие колеса, имевшие втулку со спицами. (Прежде, например в Шумере IV тысячелетия до н.э., боевые повозки имели тяжелые колеса — сплошные деревянные диски, вращавшиеся вместе с осью, на которую были насажены, а запрягали в них ослов или волов.) Легкая конная колесница начала свое триумфальное шествие с III тысячелетия до н.э. Во II тысячелетии она получила широкое распространение у хеттов, индоариев, греков, в Египет ее занесли гиксосы. На колеснице обычно помещались возница и стрелок из лука, но были и совсем небольшие повозки, на которых возница являлся одновременно и лучником.

С I тысячелетия до н.э. основным и, пожалуй, даже единственным родом войск кочевников стала конница, применявшая в сражениях конно-стрелковую тактику массированного удара; на врага неслась конная лава, извергавшая тучи стрел и дротиков. Впервые ее широко применили киммерийцы и скифы, они же создали и первую кавалерию.

Хорошая боевая подготовка воинов-номадов была связана с особенностями кочевого скотоводческого хозяйства. Труд животновода был гораздо производительней труда земледельца: несколько пастухов могли получать от большого стада в избытке мясо, молоко, кожу, шерсть. Крупные стада быстро превратились в настоящее богатство, а их владельцы, — как правило, это была родоплеменная верхушка — получили возможность присваивать прибавочный продукт, не работая. Но это драгоценное движимое имущество паслось в степи, открытой не только всем ветрам, но и набегам чужих племен. Его нельзя было упрятать (как, например, зерно в хранилища и амбары) за крепостной стеной или хотя бы за частоколом. Его приходилось охранять денно и нощно, быть всегда начеку, чтобы отразить налетчиков. Кочевник с самого момента возникновения пастбищного животноводства был не только пастухом, но и воином.

С детства номады были отличными наездниками, натренированными для долгих переходов, хорошо владели оружием и приемами кавалерийского боя. Более слабое развитие у кочевых племен по сравнению с оседлым населением классовых отношений — и в эпоху рабовладения, и в эпоху феодализма — вело к долгому сохранению патриархальных и родоплеменных связей. Эти связи маскировали социальные противоречия, тем более, что наиболее жесткие формы эксплуатации — грабеж, набеги, сбор дани — были направлены вовне кочевого общества, на оседлое население. Все эти факторы сплачивали племя крепкой военной дисциплиной, что еще больше повышало боевые качества племенного войска. {22}

Наконец, обеспечение своих насущных материальных потребностей занимало у номадов гораздо меньше времени, чем у оседлых земледельцев. И большую часть его они отдавали упражнениям в военном деле (различные конно-спортивные игры, облавная и загонная охота).

Конница — вот "сверхоружие" номадов, клавшее к их ногам целые страны. История знает немало сравнительно легких побед племенных союзов кочевников над древними государствами, что вело к распространению пастушеских этносов на землях, давно освоенных оседлыми народами. Правда, наибольшего успеха номады достигали лишь тогда, когда перед ними были ослабленные противники: либо цивилизации, переживавшие время упадка, либо государства, пребывавшие в состоянии феодальной раздробленности и усобиц. В этом главный секрет успехов кочевников-завоевателей — от индоариев и скифов до арабов, тюрков и монголов. Действительно, доарийская цивилизация Индии (культуры Хараппы и Мохенджо-Даро) пришла в упадок как раз накануне прихода индоариев. В затянувшемся кризисе рабовладельческих обществ поздней Римской империи и сасанидского Ирана арабы лишь поставили точку. Тюрки, оказавшиеся в XI в. н.э. в Малой Азии, легко взяли верх над Византией, ослабленной восстаниями низов, феодальными междоусобицами и религиозными распрями. Раздробленная на удельные княжества Киевская Русь XIII в. не смогла противостоять монголам, хотя раньше, будучи единой, успешно отразила нашествие тюркских кочевников — печенегов. Для защиты от набегов кочевников многие государства сооружали различные оборонительные линии. Еще в III тысячелетии до н.э. цари Ура построили стену, прикрывавшую Нижнюю Месопотамию с севера от натиска пастушеских племен. С аналогичными целями были построены Великая Китайская стена, Траянов вал (охранявший северные границы Римской империи), созданы древнерусские засеки на южных подступах к киевским землям.

С передвижениями кочевников в Азии связано распространение многих языков — индоевропейских (главным образом иранских), арабского, тюркских и монгольских. При оседании на землю и смешении с местным населением номады, как правило, ассимилировали его по языку, но заимствовали основные черты хозяйства и материальной культуры. Эта историческая закономерность наблюдалась не только в Азии, но и в Африке (арабизация Северной Африки — Магриба), и в Европе (мадьяризация области Среднего Дуная — Паннонии). Причины языковой ассимиляции лежали прежде всего в военно-политическом господстве номадов-завоевателей, а также в их относительной многочисленности по сравнению с местным населением. Сходный процесс — произошел и в Анатолии, а также частично на Балканах, после переселения сюда тюркских племен в эпоху господства Сельджукидов и Османидов {23} в областях, составивших впоследствии территорию современного турецкого государства — Турецкой Республики.

Что представляли собой как этнос тюрки до того, как часть их оказалась в Малой Азии? О чем говорит их самоназвание, их этноним "тюрк"? И как они попали на территорию современной Турции?

Тюрк — довольно древнее имя. Впервые оно упоминается в китайских летописях в отношении определенной группы племен с VI в. н.э. Это — два иероглифа, которые тогда читались, как ту-гю или ту-кюэ (современное чтение — ту-цзюэ). Так, согласно правилам китайской письменности и фонетики, передавали хронисты династии Северных Вэй звучание слова "тюрк". Территория кочевания этих племен распространялась на Синьцзян, Монголию и Алтай.

Однако тюркские племена, тюркские языки существовали задолго до того, как их этноним был зарегистрирован в анналах истории. Сама династия Северных Вэй была не китайского, а, по словам летописцев средневекового Китая, "варварского" происхождения — вышла из среды кочевников, обосновавшихся в Северном Китае. А в числе этих кочевых племен были и тюрки. С этнонимом "тюрк” можно связать и более раннее сообщение китайских источников. В "Истории династии Цзинь", в разделе о хуннах (гуннах) от 284 г. н.э., перечислен ряд племен, среди которых названо племя ту-гэ, которое было "наиболее сильным и уважаемым". Созвучие "ту-гэ" и "ту-гю” вряд ли случайно. Если это так, то тюрки входили в состав хуннского союза. Многие исследователи вообще считают, что он был тюркоязычен в своей основной массе. Правда, есть мнение, что хунны были монголоязычны. Само слово "хунн" по-монгольски значит "человек". А из истории известно, что в самоназваниях многих народов лежит именно этот корень. Некоторые исследователи находят сходство отдельных хуннских слов с кетскими. (Кеты, или енисейские остяки, — народ в Красноярском крае; их язык относится к очень древним языкам Сибири, палеоазиатским.)

Но скорее всего племенной союз хуннов был смешанным, этнически неоднородным: в него входили тюрки, монголы, угры (т.е. предки мадьяров), ханты и манси, а также палеоазиаты. В языках всех этих народов лингвисты находят сходные черты, тюркские, монгольские, а также тунгусо-маньчжурские языки гипотетически объединяют в алтайскую языковую семью; угорские же, вместе с финскими и самодийскими, — в уральскую, а обе эти семьи — в большую урало-алтайскую семью. Сходство языков отражает в какой-то степени и схожесть древних исторических судеб народов-языкотворцев.

От речи тюркских племен ведет свое происхождение турецкий язык, от их общего имени — название турецкой нации (по-турецки "тюрк", по-русски "турок"). Ученые различают значения слов "тюрк" и "турок". При этом тюрками называют все народы, говорящие на {24} тюркских языках: это азербайджанцы, алтайцы (алтай-кижи), афшары, балкарцы, башкиры, гагаузы, долганы, каджары, казахи, карагасы, каракалпаки, карапапахи, карачаевцы, кашкайцы, киргизы, кумыки, ногайцы, татары, тофы, тувинцы, турки, туркмены, узбеки, уйгуры, хакасы, чуваши, чулымцы, шорцы, якуты. Из этих языков наиболее близки друг другу турецкий, гагаузский, южнокрымско-татарский, азербайджанский, туркменский, составляющие огузскую подгруппу тюркской группы алтайской языковой семьи.

Если в III—II тысячелетиях до н.э. степи Евразии стали свидетелями массового переселения кочевников-индоевропейцев, преимущественно иранцев, на восток, то накануне нашей эры началось Великое переселение народов в обратном направлении — на запад. И активное участие в нем приняли древние тюрки.

Первое крупное кочевое объединение, в которое, по всей вероятности, входили тюркские племена, образовалось в III в. до н.э. Это был союз вышеупомянутых хуннов (гуннов), или, в древнекитайской передаче, хун-ну (современное китайское чтение — сюнну). В итоге завоеваний держава хуннов заняла территорию от Забайкалья до Тибета, от Средней Азии до Хуанхэ.

В середине I в. до н.э. она распалась на западную и восточную. Западные хунны (в советской историографии принято их называть гуннами в отличие от восточных, или собственно хуннов) двинулись в Среднюю Азию. Здесь к ним присоединились многие иранские кочевники — саки, сарматы, массагеты, аланы. А в III в. н.э. гунны появляются в Восточной Европе. В IV—V вв. летописцы Рима и Константинополя повествуют о нашествии неизвестных ранее "варваров" — гуннов. Но уже во второй половине V в. Западногуннская Империя прекратила свое существование.

Тот факт, что после гибели этой империи многие тюркские народности выходят на арену истории под своими самоназваниями, говорит о том, что прежде, находясь в гуннском союзе, они были "скрыты" под общим именем, не выявляя своей индивидуальности в массе огромного объединения племен. Теперь это — народы, играющие свою собственную роль в историческом действе. В VI—VIII вв. летописцы сообщают об аварах, булгарах, суварах (сувазах) и хазарах. Одни из этих народов впоследствии исчезают, поглощенные более многочисленными соседями, а их этнонимы становятся достоянием истории. Так произошло, например, с аварами. (В Древней Руси даже сложилась поговорка: "Погибоша, аки обре" — "обрами" славяне называли авар, по их тюркскому самоназванию "абар”.) История других народов (и их имен) более сложна. Этноним "сувар", "суваз" живет до сих пор в названии чувашей — тюркского народа на Волге. Слово "хазар" (его русские за варианты опять-таки окающие — "хозар", "козар”) долго сохранялось у {25} прикаспийских тюрков в форме "каджар"; в Иране народность каджары существует и ныне, династия Каджаров одно время правила Ираном. Каспийское море в азербайджанском, турецком и персидском языках до сих пор называется Хазарским. Имя "булгар" сохранили в слегка измененном виде тюркоязычные балкарцы на Кавказе, а болгары — славянский народ Балкан — переняли его от тех булгар, что переселились сюда в VII в. и ославянились. Так сложилась историческая судьба первых тюрков на востоке Европы.

А в Азии в VI—VII вв. тюрки создали державу, которой дали свое имя — Тюркский каганат. Каган, хакан, или хан — так назывался у тюрков (а затем и у монголов) верховный правитель, "царь". Как и держава азиатских хуннов, каганат раскинулся на громадной территории — от Хуанхэ до Каспия, от Тибета до Приуралья…

Тюрки внесли важное усовершенствование в технику верховой езды: изобрели жесткое седло и стремена. Экипировка коня "под верх", какой мы знаем ее и теперь, была закончена. Это был новый этап в развитии транспорта и военного дела. Повысились боевые качества конницы: сидя в жестком седле и опираясь на стремена, всадник уверенней чувствовал себя при стрельбе из лука и рубке шашкой. Модернизировалось и оружие: тюрки широко применяли сложно-составной лук, изобретенный еще в хунское время, кривая сабля-шашка заменила прямой тяжелый меч. Прежде всадники Европы, Азии и Африки, вооруженные мечами и копьями, не знали ни стремян, ни жесткого седла, обходились только попоной-чепраком и мягким треугольным седлом-подстилкой. Античная, классическая традиция изображения конника — без седла и стремян. В такой манере изваян, например, памятник Петру I — знаменитый "Медный всадник"…

Другое важное достижение древних тюрков способствовало повышению мобильности номадов: в середине I тысячелетия н.э. они создали разборную (решетчатую) юрту. У дотюркских кочевников евразийских степей — скифов, саков, сарматов — были иные кочевые жилища: чум, конический шатер с каркасом из прямых жердей, крытым войлоком, и кибитка, крупное неразборное жилище на колесах. У скифов встречался и полусферический войлочный шатер с каркасом из гнутых жердей. У хуннов преобладал другой тип кочевого жилища — куполообразный шатер, остов которого сплетался из ивовых прутьев и покрывался войлоком. Это жилище перевозилось на повозке целиком, последние образцы его застал у монголов в XIII в. европейский путешественник Гильом де Рубрук. Такие жилища достигали огромных размеров, пишет он, их тащили десятки быков. Конечно, они были неудобны для быстрых передвижений, а горные дороги являлись для них непреодолимым препятствием. Тюркам удалось совместить большие размеры жилища с хорошей его транспортабельностью. Слегка {26} изогнутая деревянная решетка стала основным элементом нового сборного жилья — тери́мной юрты (терим — так назывались решетки, из которых она собиралась). Теримы составляли цилиндрический остов стен, кровля собиралась из гнутых жердей, сходившихся к центру. А затем все укутывалось снаружи войлоком. Китайский поэт Бо Цзюйи так описал решетчатую юрту:

Круглый остов из прибрежных ив
Прочен, свеж, удобен и красив.
Юрту вихрь не может покачнуть.
От дождя ее твердеет грудь.
Нет в ней ни застенков, ни углов,
Но внутри уютно и тепло…
Войлок против инея — стена.
Не страшна и снега пелена.
(Перевод Л.Н. Гумилева).

Преимущества нового жилища были очевидны: отпала нужда в тяжелых повозках — легкие решетки, жерди и войлок перевозились вьюком, а размеры юрты могли быть очень большими: стоило лишь увеличить число решеток-звеньев. Однако и чум, или, как его называли тюрки, алачуг, сохранился в некоторых племенах, преимущественно среди бедняков. Юрта, особенно большая, стала привилегией богатых скотовладельцев и знати. Видимо, одно из таких жилищ, принадлежавшее хану, поразило своими размерами и изысканным убранством византийского посла Менандра, константинопольского придворного, знавшего роскошь и великолепие дворцов "второго Рима".

Начиная с VI в. о тюрках — именно о тюрках — заговорили уже не только китайские, но и армянские, византийские и иранские хроники. "Торки" — называют их армяне и иранцы, "туркой" — записывают их самоназвание византийцы. Наконец, и сами тюрки дают о себе знать будущим историкам: в Северной Монголии, на реке Орхон, в Южной Сибири, по берегам Енисея и его притоков, они высекают на скалах рунические письмена в память о важнейших событиях, происходивших здесь в VII—VIII столетиях. Руны, слагающие слово "тюрк", выбиты на каменной поверхности теми, кто сам себя так называл.

Строго говоря, это было не руническое письмо северных германцев и скандинавов, а буквенное, взятое тюрками у согдийцев — ираноязычного народа Средней Азии, которые занесли далеко на восток сильно измененный арамейский алфавит, употреблявшийся в Иране еще в VI—IV вв. до н.э. Заимствование алфавита у согдийцев — яркий пример влияния иранских и вообще индоевропейских народов, которое испытали тюрки еще на своей прародине.

Анализ лексики тюркских языков, причем древнейшего ее пласта — в текстах орхоно-енисейских памятников и в словаре Махмуда {27} Кашгари XI в., — показывает, что огромное число скотоводческих терминов заимствовано древними тюрками из индоевропейских, главным образом иранских, языков. Это названия домашних животных: окюз (вол), бука (бык), дана (телка), ешек (осел), кечи (коза), коч (баран), кой, кон, коюн (овца). Все это понятно, ибо первичный ареал доместикации животных находился в Месопотамии, Малой Азии и Иране еще во времена неолита. А эти страны были обжиты индоевропейцами задолго до появления там первых тюрков.

Еще более показательна в отношении хозяйственно-культурного влияния индоевропейцев связь тюркской лексики с индоевропейскими корнями в сфере скотоводческой деятельности. Тюркское "сют" (молоко) находит параллели в древнеиндийском слове "сута" (выжатый), древнеирландском "сутх" (молоко, сок). К этой же сфере относятся и другие заимствования: юк (поклажа, груз, вьюк), чобан (пастух), чигры (колесо).

Особое место занимает заимствованное тюрками индоиранское слово со значением "волк": тюркское "бёри" по звучанию сходно с осетинским "бирэг", сакским "бирге", согдийским "вырк"; более древняя тюркская форма могла звучать и как "бёрюк", и русское слово "бирюк" скорее всего происходит от этой формы, правда, с переносным значением (нелюдимый человек). Появление этого слова в языке тюрков связано, по всей вероятности, с заимствованием ими индоевропейской этногонической легенды. В переложении китайской летописи VII в. мифический сюжет о происхождении тюрков выглядит так. Однажды враги истребили целое племя, в живых остался только десятилетний мальчик, его спасла от голодной смерти волчица, приносившая ему мясо; когда он подрос, волчица родила от него в горах Алтая десять сыновей, которые взяли себе жен из Турфана (в древности в этом районе Северо-Западного Китая обитали тохары, индоевропейский народ).

Данный сюжет явно перекликается с римским преданием о Капитолийской волчице, вскормившей Ромула и Рема, с древнеиранской легендой о волчице, воспитавшей Кира… Вообще, сюжет, в котором родоначальником, героем или вождем является волк, распространен преимущественно в мифологии индоевропейских народов — хеттов, иранцев, греков, германцев, а также грузин, испытавших значительное индоевропейское влияние. Предание о волке-прародителе попало через тюрков и в монгольскую мифологию. В Тюркском каганате VI—VII вв. слово "бёри" входило в личные имена-титулы многих правителей-тюрков: Бёри-хан, Бёри-шад, Иль-Бёри-шад.

Индоевропейское влияние сказалось и на других областях тюркской лексики. Так, многие названия культурных растений взяты из индоевропейских языков: алма (яблоко), арпа (ячмень), чавдар {28} (рожь), бугдай (пшеница), кендир, кеневир (конопля). Культурно-хозяйственное воздействие индоевропейцев проявилось в следующих заимствованиях: дам, там (дом, крыша), ул (фундамент), улуш (селение), канд, кент (город, деревня), аш (пища), дон, тон (одежда), бор (вино), бекни (пиво). Были заимствованы и некоторые числительные: пять (беш), десять тысяч (тюмен), первый (биринджи).

Наконец, наиболее, пожалуй, значительны в отношении социально-культурного влияния такие индоевропеизмы-титулы, как витязь (бага), князь (ябгу), воевода (шад), наместник (ышбара). Они зафиксированы в орхоно-енисейских текстах 712—759 гг. А титулатура Тюркского каганата буквально пестрит этими заимствованиями: бага-шад, бага-ышбара-хан, багатур-шад, багатур-ябгу, тегин-шад, ышба-ра-хан, ышбара-ябгу, ябгу-хан и т.п. Эти титулы записаны и китайскими хронистами, но сильно искажены из-за особенностей китайской фонетики и письменности (бага —мо-хэ, ябгу — шэ-ху, багатур — мо-хэ-ду). Но индоевропейские и сходные с ними легко сопоставимы: индоиранское "бага" (бог, божественный, господин; ср. также славянское "бог", богатый"), сакское "явуга" (титул и имя собственное), согдийское "хшад", древнеиндийское "кшатра” (воин), санскритское "ишвара”, иранское "аспбара" (всадник, рыцарь). Впоследствии от титула "бага" в тюркских языках произошли новые слова: бэг, бек, бей, бай, означающие "вождь”, "господин", "князь". С корнем "бага" связан и другой титул — багатур ("божественный тур"; ср. славянское "буйтур", "богатырь").

Заимствования основополагающих терминов хозяйства, материальной культуры, военно-политических титулов, а также числительных обычно свидетельствуют не только о сильнейшем культурном и языковом влиянии этноса-донора, но и о его широком участии в генезисе этноса-рецепиента. В свете всех этих данных возможно предположить, что этноним "тюрк" является по происхождению индоевропейским, точнее — иранским. В этнической истории известны многие случаи, когда этнос, сменив язык в итоге ассимиляционных процессов, сохраняет прежнее самоназвание. Так, монголоязычные татары, оказавшись в тюркоязычной массе кыпчаков (половцев) и булгар, были ими тюркизированы, но передали им свой этноним; тюрки-булгары на Дунае ославянились, однако новообразовавшийся этнос — болгары — сохранили их имя; аналогичное явление произошло с германоязычными франками в романоязычной Галлии — они стали французами.

Какие же факты свидетельствуют в пользу иранского происхождения этнонима "тюрк”? "Авеста", священная книга древних иранцев, называет часть кочевников-скотоводов, ушедшую далеко на восток, "турами с быстрыми конями", повествует об их набегах и войнах с оседлыми иранцами, рассказывает об их предводителе — "могучем Туре {29} Франграсйане", владыке Турана. Историки давно установили, что авестийские туры в персидских источниках именуются саками, а в древнегреческих — скифами.

Важно также то, что Авеста подчеркивает родство между тремя частями ираноязычного этноса, происхождение которого возводится к общему родоначальнику Траэтаоне. У него было три сына — Тура (прародитель туранцев), Сайрима (прародитель савроматов), Арья (прародитель ариев). Эта легенда повторяется в "Шахнаме" Фирдоуси: Фаридун (авестийский Траэтаона) делит мир между тремя сыновьями — Туром, Салмом, Араджем. Туру, говорится в "Шахнаме", он дал туранскую землю (туран земин), сделав его главой торков (торкан) и Китая.

Об ираноязычности туров говорят и их личные имена — антропонимы, зафиксированные в "Шахнаме". Это прежде всего царь Турана Афрасиаб (авестийский Франгасйан), его дядя Виса (авест. Ваэсака), братья Гарсиваз (авест. Карасавазда), Агрирас (Агхраратха), туранские витязи Арджасп (Арджадаспа), Лаххак (Лавахак), Фаршидвард (Фрашхамварата) и многие другие.

Если судить по сведениям "Авесты" и ранних сюжетов "Шахнаме", а ее "богатырская часть" охватывает период 782—50 гг. до н.э., борьба между Ираном и Тураном была борьбой между кочевыми племенами скотоводов, с одной стороны, и оседлыми земледельцами, с другой. Земледельцы в "Авесте” представлены как положительные герои, кочевники — как отрицательные. Но и те и другие ираноязычны.

Эти сведения подтверждаются археологическими и палеоантропологическими данными. Согласно им, ареал, в котором впоследствии сложились древнетюркские племена, то есть Алтай, Тува, Западная Монголия, был вначале заселен племенами индоевропейской культуры, европеоидными в антропологическом отношении. Так, предметы быта, оружие, найденные в "афанасьевских" курганах Алтая и Минусинской котловины, имеют большое сходство с инвентарем курганных погребений южнорусских степей, особенно катакомбных захоронений, определенно индоевропейских по культуре. Раскопки в Монголии также показали, что индоевропейцы проникли сюда еще на рубеже III—II тысячелетий до н.э.: западные области Монголии были заселены в это время европеоидными скотоводами, сходными культурой с "афанасьевцами" Енисея; восток же страны населяли монголоидные охотничьи племена.

Следующая волна индоевропейцев захлестнула будущий тюркский ареал в начале I тысячелетия до н.э. Это скорее всего и были те ираноязычные кочевники — саки, о которых говорит "Авеста", называя их "турами с быстрыми конями". С ними связывают могильные курганы опять-таки западных областей Монголии, датируемые первой половиной I тысячелетия до н.э. — III в. н.э. Они аналогичны скифским захоронениям {30} Пазырыка (Алтай) и Северной Тувы. Расовый состав погребенных — европеоидный, тогда как восточнее лежит область культуры "плиточных могил", принадлежащих монголоидному населению, занимавшемуся охотой.

Затем, с III в. до н.э., будущий ареал древних тюрков постепенно входит в область распространения хуннов, а с VI в. н.э. источники связывают его уже с тюрками.

Исходя из всех этих данных, можно приблизительно определить время формирования древнетюркской народности. Судя по "Авесте", которая сложилась в VI—IV вв. до н.э., туры, туранцы — ираноязычны. Но в послехуннскую эпоху их место занимают тюрки, народность уже тюркоязычная. Следовательно, завершение этногенеза древних тюрков падает на III—V вв. н.э. Оказавшись в гуще тюркоязычных хуннов, ираноязычные туры из-за своей относительной малочисленности ассимилировались с ними — переняли их язык, но сохранили прежний этноним "тур", который стал звучать как "тюрк". Переход иранского "тур" в тюркское "тюр" закономерен фонетически: иранские широкие губные гласные трансформировались в тюркском языке в узкие, например туман — тюмен (десять тысяч), окус — окюз (вол), Рустам — Рюстем. Что же касается окончания "-к" в слове "тюрк”, то оно характерно для этнических наименований и у иранцев, и у тюрков: таджик, согдак (согдиец), сукак (перс), кыпчак, казак (казах), бедженек (печенег), кумук (кумык) и т.п. Наконец, фонетическое изменение этнонима при ассимиляционных процессах — явление вполне закономерное.

Вначале этноним "тюрк" имел довольно узкое значение, прилагался, скорее всего, к одному определенному племени. Об этом свидетельствуют тексты памятников тюркским вождям Кюльтегину и Тоньюкуку (712—732 гг.), находящихся в Монголии. Из них явствует, что не все племена, язык которых впоследствии получил название тюркского, были охвачены этнонимом "тюрк". Это название не распространялось, например, на огузов, кыргызов, курыкан, хотя огузы, кыргызы — тюркоязычные этносы, а курыканы — одни из предков якутов, также тюркоязычных. Памятники характеризуют все эти племена как враждебные тюркам: токуз-огузы воевали с тюрками; кыргызы, курыканы, отуз-татары, кидани, татабы — все были врагами тюрков. Впоследствии племенной этноним "тюрк" распространился и на другие, родственные по языку племена, вошедшие в период существования Тюркского каганата в союз племен, который возглавили тюрки — отюречившиеся иранцы.

По хозяйственно-культурному типу древние тюрки были преимущественно кочевыми скотоводами. К этому виду хозяйства они перешли от бродячей охоты под влиянием индоевропейских, главным образом иранских, номадов, о чем свидетельствует заимствованная {31} ими животноводческая лексика. Основным животным была лошадь, которая давала мясо, молоко, кожу и служила средством передвижения. Разводили также овец, коз, коров, верблюдов, яков. Скот находился в частной собственности семей. Важное значение в хозяйстве продолжала иметь охота. Транспорт был вьючным и тележным.

О кочевничестве тюрков сообщают китайские хроники: ту-гю не имеют постоянного местопребывания, живут в юртах, перекочевывают в поисках хороших пастбищ и источников воды, занимаясь скотоводством и охотой, едят мясо, пьют кумыс, носят одежду из меха, кожи и шерсти, постоянно упражняются в военком деле, оружием им служат роговые луки, копья, сабли, латы. О номадизме древних тюрков свидетельствуют и их погребения — с конем, оружием и бытовыми предметами, характерными для кочевников.

Тюркские племена вели обширную меновую торговлю с Китаем, о чем также есть сведения в китайских летописях.

Тексты орхоно-енисейских памятников мало что говорят о хозяйстве тюрков, но все, что в них сообщается, связано исключительно с кочевым военно-скотоводческим бытом, свидетельствует о крупных табунах, бесчисленных стадах и отарах. Никаких указаний о наличии земледелия и оседлой жизни в них нет. Однако археологические исследования на Алтае показали, что часть тюрков, живших здесь в VI—VII вв. и занимавшихся выплавкой железа и земледелием, уже тогда перешла на оседлый образ жизни.

Китайские хронисты пишут о некоторых обычаях племенной демократии у ту-гю, а также об их всемогущих ханах. Слово "хан" передано по-китайски, как "кэ-хань”, видимо, от тюркского "каган". Социальное расслоение в среде тюрков было значительным. Богатые скотовладельцы иногда платили калым за невесту, достигавший 100 голов лошадей и 1000 голов овец. О богатстве племенной тюркской знати сообщают и орхоно-енисейские памятники. Например, надпись на одном из них гласит: "Я был богат. Моих загонов для скота было десять. Скота у меня было без числа". На другом памятнике написано, что покойный "отделяется" от своих "шести тысяч коней". Богатые скотоводы, как и родоплеменные предводители, именуются в орхоно-енисейских текстах "бегами", "баями"; им противопоставляется простой народ — "будун", или "кара будун" ("черный народ").

Несмотря на сильную имущественную и социальную дифференциацию, общество древних тюрков имело родоплеменную структуру, характерную для номадов: семьи объединялись в роды и племена (ок, огуш), а те — в племенной союз (эль). Во главе эля стоял хан (каган).

Историческая судьба Тюркского каганата сходна с державой хуннов: в начале VII в. он разделился на западный, или среднеазиатский, и восточный, центральноазиатский. Первый просуществовал до {32} 740 г., второй — до 745 г. После этого имя "тюрк" оттесняется на задний план; вместо него появляется множество наименований тюркских племен, выступающих самостоятельно: карлуки, кангары, кыргызы, кыпчаки, тюргеши, уйгуры, хакасы, огузы, туркмены. Одни из них — кардуки, кангары, кыпчаки, огузы — позже исчезли, слившись с соседними народами, другие — кыргызы, уйгуры, хакасы, туркмены — дали название самостоятельным тюркским народам, существующим и ныне.

Вообще в раннее средневековье, после Великого переселения народов, многие прежние племенные объединения распадаются, а из их бывших составных элементов образуются зародыши будущих народностей. К примеру, германские племена разделились на франков, англов, саксов, готов, вандалов и др., из недр славянского союза вышли чехи, поляки, сербы, хорваты, восточные славяне и др. В это время происходят не только большие этнические перемены, но и революционные социальные сдвиги. Феодализм, новая социально-экономическая формация, оттесняет прежние родоплеменные отношения у "варварских" народов и наносит сокрушительный удар по рабовладельческому обществу в государствах древней цивилизации. Рим, оплот рабовладения, падает под двойным натиском — "варваров" и восставших рабов. На Западе лишь Византия, а на Востоке — Китай смогли устоять перед наплывом новых народов. Но и они становятся феодальными империями.

В VII в. основным ареалом азиатских тюрков стала обширная область в Средней Азии, получившая в иранских языках название "Туркестан" (Тюркский стан, Страна тюрков). Однако уже в VIII в. большую часть Туркестана завоевали арабы, создавшие новую гигантскую державу средневековья — Арабский халифат. Среднеазиатские тюрки признали власть халифа, стали его союзниками, среди них начала распространяться религия завоевателей — ислам.

Арабские летописцы часто называют все тюркские племена (хотя им известны и их отдельные племенные этнонимы) общим словом "турк", или, в форме множественного числа, образованного по законам арабской грамматики, — "атрак". В этом сказалась не только письменная традиция тех авторов, через которых историографы-арабы познакомились с тюрками (вспомним: "торки" у иранцев и армян, "туркои" у византийцев). Имя "тюрк" отражало и общее этническое самосознание всех тюркских племен Средней Азии, помнивших свое прошлое.

Среднеазиатские тюрки недолго терпели господство арабов. Уже в IX в. они создают свою державу во главе с ханом Огузом, вождем огузских племен. Огузы вытесняют из Средней Азии своих соперников — печенегов, другое тюркское племя. Печенеги уходят в русские степи, но там встречают отпор Киевской Руси, перекочевывают на Балканы и {33} попадают под власть Византии. Приняв христианство, они оседают на землю, служат в войсках византийцев.

Границы огузского государства доходят до приволжских степей. Тут оно сталкивается с соперничеством Хазарского каганата и Волжской Булгарин. В борьбе с ними огузы находят мощного союзника — Киевскую Русь, находящуюся в расцвете своих сил. Русские летописи называют огузов торками, то есть тюрками. И это примечательно: значит, огузы ощущали себя частью тюркской этнической общности… В 965 г. князь Святослав заключает с огузами-торками военный договор. Под ударами русов и торков падает каганат "неразумных хазар". В 985 г. князь Владимир в союзе с торками двинулся в поход по Волге против булгар. Княжеская дружина плыла в ладьях, а торки-всадники ехали берегом. Волжская Булгария потерпела поражение.

Но уже начинается кризис огузской державы. На юге ее владений усиливается род Сельджуков, многочисленный клан огузского племени. Он собирает вокруг себя племена, недовольные властью хана. А в середине XI в. в Туркестан врываются новые тюркские пришельцы из Центральной Азии — кыпчаки. Часть огузов под их натиском уходит к границам Киевской Руси и дальше, на Балканы, в Византию. Русские князья селят своих бывших союзников в пограничных укреплениях. Огузы-торки основывают здесь на берегу Стугны свой город — Торческ и постепенно сливаются с русами. Вместе с русскими князьями они сдерживают набеги кыпчаков, или, по-русски, половцев, участвуют в походах против них. Один из таких походов описан в "Слове о полку Игореве". Византийцы также расселяют в своих владениях бежавших огузов. "Узы" — так записали их имя византийские хронисты — принимают христианство, оседают на землю, служат в византийских войсках, иными словами — повторяют судьбу печенегов. Отголосок этнонима "огуз", или "уз” дожил до наших дней в названии гагаузов — тюркского народа, живущего в Болгарии, Молдове и на Украине. (По другой версии, это название произошло от имени Кейкавуса — одного из сельджукских султанов, который переселился в Византию, спасаясь от своих противников, в XII в.)

Другая часть огузов спаслась от кыпчаков, уйдя на самый юг Средней Азии и дальше в Хорасан, северо-восточную область Ирана. Здесь они приняли покровительство усилившегося клана Сельджуков. И вскоре на арену истории выходит новое этническое образование — туркмены, или, точнее, тюркмены. А юг Средней Азии получает название ”Тюркменистан" — Туркмения.

О туркменах нужно рассказать подробнее. Ведь многие туркменские племена (и часть еще не слившихся с ними огузов) переселились {34} позже в Закавказье и Малую Азию, положив начало формированию азербайджанского и турецкого народов. Туркмены XI в. отличались от других тюрков Средней Азии тем, что больше смешались с местным ираноязычным населением — кочевым и оседлым. Они поглотили остатки саков и аланов, вобрали часть согдийцев и хорезмийцев. Этот дотюркский пласт, или, по этнографической терминологии, субстрат (подслой) оказал сильнейшее воздействие на туркмен. В их внешнем облике почти исчезли монголоидные черты, присущие древним тюркам. Иначе говоря, туркмены антропологически, то есть по расе, стали европеоидами. Культура туркмен обогатилась достижениями местных оседлых народов: земледелие, строительство постоянных жилищ были новым делом для кочевников-скотоводов. Ряд туркменских племен перешел к полной или частичной оседлости (полуоседлости). В туркменский язык вошло много иранских слов, главным образом из лексики, связанной с оседлой земледельческой культурой. Оказали свое влияние и соседние ираноязычные народы — персы и таджики.

Можно привести несколько характерных заимствований, взятых туркменами из широкого круга иранских языков. Все эти слова — а их перечень легко расширить — оказались потом в языке турок. Поэтому лучше привести их в современном турецком звучании. Среди строительных терминов это — дувар (стена), тахта (доска), баджа (печная труба), пенджере (окно), мердивен (лестница), кёшк (летний дворец), сарай (зимний дворец). В земледельческой терминологии это — ренчпер (пахарь), харман (молотьба), бостан (огород), бахче (сад), а также названия многих культурных растений: от риса и хлопка до персиков и гранатов. С земледелием связаны и такие заимствования, как эриште (лапша), речель (варенье), хошаф (компот).

Сильнее, чем у других тюрков Средней Азии, распространился у туркмен и ислам, который уже сравнительно давно — со времени арабского завоевания — исповедовали местные оседлые жители. Под влиянием ислама в туркменский язык проникли и арабские слова.

В этнониме "тюркмен" явно проглядывает старое слово "тюрк". Однако происхождение названия туркменского народа вызывает у историков много споров. Его пытались объяснить еще средневековые ученые — Бируни, Махмуд Кашгари, Рашид ад-Дин. Они выдвинули несколько остроумных, но сомнительных версий. По одной из них, название "тюркмен" образовано из прежнего этнонима "тюрк” и местоимения "мен" (я), т.е. означает "тюрк я". Но почему вдруг понадобилось туркменам отстаивать свое тюркское происхождение? В этом ни они сами, ни их соседи никогда не сомневались. Согласно другой точке зрения, в имени "тюркмен" соединились слова "тюрк" и ”иман" (по-арабски {35} "вера", "религия”), вместе это означало "верующий тюрк", "тюрк-мусульманин". Согласно третьей гипотезе, оно произошло от сложения слов "тюрк" и "маненд" (иранское прилагательное, значащее "похожий", "подобный"). Наконец, еще одна версия выводит происхождение названия "тюркмен” из арабского слова "тарджуман” — драгоман, переводчик, толкователь. По ней, туркмен — толкователь ислама, т.е. тюрк, обращенный в ислам и распространяющий его дальше, среди остальных тюрков. Все эти построения явно надуманы. И лишь одно в них не вызывает сомнения — отправная точка. Действительно, все версии исходят от имени "тюрк", и, вероятно, именно здесь кроется истина.

Окончание "-мен" или "-ман" характерно для некоторых тюркских имен существительных, например, в турецком: ойретмен (учитель) , данышман (советник). Причем иногда это окончание придает слову несколько иной оттенок значения по сравнению с корнем: ата (отец) — атаман (предводитель), гёк (голубой) — гёкмен (голубоглазый), гёль (озеро) — гёльмен (водоем). То же произошло и с корнем "тюрк" — он принял окончание "мен". Такое чисто морфологическое развитие этнонимов обычно отражает существенные этнические перемены: выделение нового народа. Новообразующийся этнос как бы стремится, с одной стороны, иметь обновленное название, а с другой — подчеркнуть связь со своими предками.

Этноним "тюркмен" существовал и до массового распространения ислама в Средней Азии: он встречается в согдийских и китайских источниках еще в начале VIII в. Видимо, обособление туркмен от других тюрков шло давно. Откочевавшие на юг огузы лишь ускорили этногенез туркмен.

К концу XI в. туркменские и огузские племена вплотную приблизились к Малой Азии. Они словно заняли исходные позиции, чтобы под предводительством вождей из рода Сельджуков пуститься в дальнейший путь на запад, в ту страну, которая позже получит название Турция. Но это были уже кочевники (вернее, полукочевники: часть их освоила оседлое земледелие), очень сильно отличавшиеся от древних тюрков и расовым типом, и языком, и культурой. В своем долгом и длинном пути от Алтая до границ Анатолии они вобрали так много нетюркских элементов, что в этническом отношении изменились неузнаваемо. А дальнейшая история тех из них, что переселились на территорию современной Турции, связана уже не со Средней Азией, тем более не с Центральной Азией, где располагался ареал зарождения их тюркских предков, а с Анатолией и Балканами. {36}


Глава 3
Первоначальное проникновение тюрков в Малую Азию и на Балканы

Фильтрация тюркских элементов на территорию современной Турции происходила задолго до XI в. Об этом свидетельствуют письменные источники — римские, византийские, сирийские, арабские, армянские и другие хроники. Тюрки попадали в Малую Азию многими путями: не только с востока, через Иран и Кавказ, но и с запада, через Балканы, а также с севера, через Черное море.

Уже в III—IV вв. н.э. тюркские племена, будучи многочисленными и постоянными соседями народов Малой Азии, Кавказа и северо-восточных областей Балканского полуострова, просачивались на эти территории все более активно. Дербентская стена была построена именно для защиты от набегов этих первых тюркских переселенцев из Центральной Азии. В IV—V вв., во время Великого переселения народов, толчком для которого послужили перемещения из Азии в Европу огромных масс кочевых племен гуннского союза, первые тюрки появились в Анатолии и Фракии. Византийские хронисты Филосторгий, Созомен, Олимпиодор пишут о вторжениях гуннов во Фракию и Анатолию в 395, 404, 415 гг. Когда император Феодосий Великий нанес гуннам поражение, много их попало в рабство, а часть была расселена в разных местах Восточной Римской империи.

После кратковременного упадка гунны снова усилились и в первой половине V в. обосновались на Среднедунайской равнине. Во главе гуннов стал Аттила (434—453), при нем гуннская племенная федерация достигла наивысшего могущества. Гунны неоднократно вторгались в Восточную Римскую империю — в 443, 447—448 гг. После смерти Аттилы в 453 г. федерация распалась (некоторые историки предполагают, что он был убит в Византии). Основная масса гуннов откочевала в Северное Причерноморье, однако некоторая часть перешла в пределы Византии и разделилась на отдельные племена. Византийский историк Феофан пишет об участии гуннов в войнах на стороне Византии против Ирана, о гуннах, живших во Фракии и на Босфоре. Логично предположить, что в это время какое-то число гуннов осело во Фракии и Малой Азии, смешалось с местным населением. Вероятно, с тех пор этноним гуннов — хун — сохранился в балканской и византийской антропонимии (венгерская фамилия Хуньяди, имя византийского летописца Никита Хониат и др.).

С конца V в. место гуннов занимают тюркские племена булгар, сувар, аваров и хазар, входившие в прежнюю гуннскую федерацию. Так, в Приазовье сложился союз племен вo главе с булгарами, распространивший свою власть и на Северное Причерноморье. Начиная с {37} 482 г. византийские хроники часто упоминают о булгарах. В V—VI вв. булгарские племена находились в активной связи с Византией: выступали ее союзниками, воевали в рядах ее войск, селились во Фракии. В 530 г. часть булгар была поселена Византией в Анатолии (районы рек Чорох и Верхний Евфрат). В 680 г. хан Аспарух, возглавивший переселение части булгар на Балканы, объявил себя главой первого Болгарского царства и заставил Византию признать его независимость (681 г.).

В VI в. многие события в Малой Азии и на Кавказе связаны с именем сувар (другие варианты этого имени — субар, сибир, савир). Махмуд Кашгари отмечал, что сувары, как и булгары, говорили по-тюркски и были расселены до "стран Рус и Рум", то есть до Руси и Византии. Хотя эти сведения и более поздние, в них важен факт принадлежности сувар к тюркской языковой общности. Византийский историк Феофилакт Симокатта причисляет сувар к гуннским племенам, жившим на Северном Кавказе.

После разгрома сувар аварами их основная масса переселилась в Кавказскую Албанию (современный Азербайджан). По сообщению Менандра, царь Ирана Хосров I Ануширван перебил большую часть этих переселенцев, а оставшихся 10 000 человек поселил между Араксом и Курой.

В 50–60-х годах VI в. на Среднедунайской равнине образовался Аварский каганат. Хронисты Византии упоминают об аварах с 552 г. Иоанн Малала сообщает об их появлении в Константинополе в 557—558 гг. В период правления хана Баяна авары совершают частые нападения на Византию (которая откупается от них выплатой дани), осаждают Константинополь в 619—620 гг. и, вместе со славянами, в 626 г.

Византия привлекала авар и на свою сторону в качестве союзников. В 565 г. в Константинополь прибыло аварское посольство. В 577 г. император Юстин II поселил в Восточной Анатолии аварских воинов для защиты границы от персов… К концу VIII в. Аварский каганат распался. Имя аваров (абар) сохранилось лишь в истории да в балканской антропонимии (например, сербская княжеская фамилия Обреновичи).

О существовании в Константинополе большой колонии тюрков, видимо, авар, булгар и сувар, говорит такой факт: когда между Византией и Тюркским каганатом происходили обмены посольствами (вторая половина VI в.), посол "второго Рима" взял с собой 106 тюрков, жителей этого города.

В VII в. в Малую Азию проникали и хазары. В 626 г. византийцы заключили с хазарами союз против арабов. В VIII в. византийско-хазарские связи расширились. Восточно-римские императоры вступали в браки с хазарскими принцессами: Юстин II был женат на дочери кагана, получившей при крещении имя Феодора; женой Константина V {38} (/41 745) также была дочь кагана, в христианстве Ирина. Принцесс сопровождали большие свиты и охрана из хазар. Сын Ирины, император Лев IV, был прозван Хазаром. Многие хазары в Константинополе приняли христианство, но потом "ударились в ересь” и были сосланы в анатолийские провинции. В IX в. императоры завели при дворе хазарскую гвардию (об этом пишет Константин VII Порфирогенет (Багрянородный) . Некоторые хазары занимали в империи высокие должности, как, например, Варданиос Туркос, хазар из Крыма, произведенный в чин стратега Анатолии.

О проникновении тюрков в Заказказье и Малую Азию есть сведения в "Истории Армении" Мовсеса Хоренаци, автора V в. Он пишет не только о гуннах, но и о булгарах, хазарах и басилах. Булгары, по его словам, расселились в Басиане (древняя Фасиана), который стал называться Ванандом по имени их вождя. В армянской "Географии" VII в. говорится, что в Вананде главный город — Карс. Ее автор Анания Ширакаци также сообщает о хазарах и басилах (басилы, или берсилы — родственное хазарам тюркское племя). Другой армянский автор — Асохик Степаннос Таронеци сообщает о контактах византийцев с хазарами на рубеже VII—VIII вв., о том, как с помощью хазарского войска Юстин II вернулся в "царственный град Константинополь”, как в его правление хазары покорили Армению, Грузию и Кавказскую Албанию. С этим перекликается свидетельство грузинского летописца XI в. Леонтия Мровели о том, что после хазарского нашествия "в Картлии говорили на шести языках: армянском, грузинском, хазарском, ассирийском, еврейском и греческом".

В "Истории Армении" говорится не только о набегах тюркских племен и войнах с ними, но и о мирных связях между армянами и тюрками, о браках между ними. Так, Арцехианы, знатный армянский клан, вступил в свойство с "одним из мужественных басилов, переселившихся в Армению". Армянская "География" подробно рассказывает о поселениях булгар и других тюрков. Там сообщается о таком примечательном факте: правителем западных областей Армении был назначен "муж с грубыми чертами лица, плосконосый Торк". Эпитет "плосконосый" напоминает описание армянскими авторами наружности первых татар, вторгшихся в Армению, т.е. Торк имел монголоидные черты.

Таковы исторические факты, свидетельствующие о проникновении тюркских этнических элементов в Малую Азию и на Балканы в IV—VII в. Однако это первоначальное перемещение тюрков на указанные территории носило скорее эпизодический характер и не оставило заметных следов в этнической истории. Оно было и количественно весьма незначительным. Тюркские переселенцы поглощались местными этносами, ассимилировались ими. {39}

VIII—X века характеризуются уже более массированным переселением тюрков в Анатолию, причем преимущественно из Средней Азии, Ирана, Афганистана. Халифы из династии Аббасидов, пришедшие к власти в 750 г., стали привлекать для защиты границ Арабского халифата, а также для расширения его территории и набегов на "неверных", исламизированные среднеазиатские тюркские племена. В Юго-Восточную Анатолию было переселено много тюрков из Ферганы, Балха, Хорезма, Самарканда и Герата. Они составили в Малой Азии основную массу отрядов "гази" — "борцов за распространение ислама". Их поселения были сосредоточены в районах Тарсуса, Аданы, Мараша, Малатьи, Ахлата, Манцнкерта, Эрзурума. При халифе Мутасиме (833—841), который, как сообщает арабский автор X в. Масуди, первым взял к себе на службу тюркских наемников даже в Багдад, армия тюрков сделалась основной военной силой в анатолийских пограничных провинциях халифата. Эмиры здесь выбирались из вождей тюркских племен. Афшин, Итак, Менподжур, Буга — имена наиболее известных эмиров-тюрков. О многих тюркских военачальниках и их отрядах в Анатолии при Мутасиме и позже, в IX—X вв., рассказывается в турецком эпосе о Сейиде Баттал-гази. Византийские хронисты Иосиф Генесий, Иоанн Скилица также упоминают о тюркских наемниках халифата, расселенных вдоль восточных границ Византии.

При халифе Мутаваккиле (847—861) пограничные провинции Анатолии фактически перешли во власть тюркских племенных вождей. Вожди выбирали военачальников и сообщали о своем выборе халифу. Имена военачальников явно тюркского происхождения: ат-Тюрки, Амачур, Билькачур, Язмаз, Язман, ибн-Тоган, ибн-Бурду, Хакан, ибн-Кайы. Иногда эти военачальники становились независимыми местными князьками. Так, в 883 г. эмир Египта Ахмад ибн-Тулун, сам сын невольника-тюрка, потерпел неудачу при осаде Тарсуса, где засел его военачальник Язман.

В X в. в Анатолию переселялись и тюркские племена, искавшие там убежища от своих противников. Арабский историк Масуди сообщает, что четыре тюркских племени — печенеги, баджгарды, нукарда и баджна — после ожесточенных сражений с огузами, кимаками и карлуками ушли из Приаралья и оказались в Малой Азии. В 932—933 гг. они вторглись в пределы Византии.

Видимо, на основании всех этих исторических данных академик В.А. Гордлевский датировал первоначальное проникновение среднеазиатских тюрков в Малую Азию VIII—X вв. Он считал, что в это время там появились племена халадж, карлук, канглы, кыпчак. Он пишет, что переброшенные из Хорасана тюрки были поселены на большом пространстве к востоку от Тарсуса и Эрзурума, в юго-восточной части {40} Анатолии. Так подготовлено было, заключает он, завоевание Малой Азии Сельджукидами.

Накануне сельджукского вторжения в Анатолию и одновременно с ним тюрки проникали сюда и с северо-запада, с Балкан. Сначала это были печенеги. Махмуд Кашгари неоднократно подчеркивает: "Беченег — самое близкое к Руму племя". Он пишет также, что печенеги живут и в Византии. За печенегами появились узы, т.е. огузы, или торки русских летописей; арабы называли их гузами. Они переселились на Балканы после поражения, нанесенного кыпчаками. Основная масса узов переправилась через Дунай и оказалась в пределах Византии. За узами последовали куманы, т.е. кыпчаки-половцы. Эти волны тюркских переселенцев следовали одна за другой почти без перерыва: печенеги — во второй половине IX—XI в., узы — в XI в., куманы — в XI — второй половине XII в.

Часть этих племен, принявших христианство или еще исповедовавших шаманизм, Византия селила в своих анатолийских пограничных провинциях. Такое их расселение стало наиболее интенсивным в XI в., когда с востока нависла угроза сельджукского нашествия. Выполняя обязанности акритов (воинов-пограничников), византийские тюрки защищали страну от набегов тюрков-сельджуков. Много тюркских наемников было и в византийском войске. Об этом сообщают хронисты Никифор Вриенний, Иоанн Зонара.

Балканские тюрки широко внедрились в византийское общество, почти во всех его сферах можно найти тюркские элементы. Особенно много сведений об этом содержится в сочинении Анны Комниной "Алексиада", в которой описаны события середины XI — начала XII вв. Анна Комнина, дочь византийского императора Алексея I Комнина (1081—1118) писала не на разговорном, а на древнем греческом языке, часто придавая старым словам новые значения. Так, скифами она называет, на античный манер, кочевников-тюрков — печенегов, узов, куманов. Но иногда употребляет и их племенные этнонимы.

По ее сообщениям, в Византии оседали целые племена номадов. Например, об одном печенежском племени она пишет: "Переправившись через Дунай, они стали грабить соседние земли и захватили несколько городов; в дальнейшем, немного утихомирившись, они стали возделывать землю, сеять просо и пшеницу". Здесь интересен зафиксированный факт перехода целого племени на оседлый образ жизни.

Страницы "Алексиады" буквально пестрят упоминаниями о тюрках. Узы служили лучниками в византийском войске. Многие из них стали выдающимися военачальниками: полководец Алексея Комнина носил имя "Уза", так как его имя происходило от названия племени; другой полководец, Аргир Караца (Караджа), тоже был уз; третий — Монастра был "полуварвар и знал тюркский язык", т.е. имел смешанное {41} греко-тюркское происхождение. Из печенегов император составил особый отряд своего войска. Упомянут "скиф" Татран, который перешел к византийцам (в "Слове о полку Игореве" фигурируют татраны — тюрки), "раб-скиф" по имени Димитрий, "крылатый скиф-скороход для сообщения важных вестей" и т.д. и т.п. Во время сражения византийцев с крестоносцами в их войске было много "скифов"; во время другого сражения, — пишет Анна Комнина, — "скифы, а их было много в ромейском войске, ринулись, как это принято у варваров, за добычей".

Данные антропологии и лингвистики свидетельствуют, что тюркский этнический субстрат проник на Балканы с северо-востока, из-за Дуная, до появления в Малой Азии тюрков-сельджуков, тем более — турок-османцев. Видимо, этот элемент включили в себя позже болгарские турки: они отличаются антропологическим типом от турок Турции (у них прослеживается больший налет монголоидности), а также языком (близок гагаузскому). Кроме того, данные диалектологии турецкого языка дают основание рассматривать северо-западную часть Малой Азии как область, где в формировании турецкого народа большую роль сыграли тюркские племена с Балкан. Северо-западные турецкие говоры отличаются от центрально- и восточноанатолийских общими особенностями, сближающими их с гагаузским языком.

Анализ огузского языкового пласта и сопоставление его частей в туркменском, азербайджанском, гагаузском и турецком языках более полно выявляет участие огузского этнического компонента в этногенезе туркмен, азербайджанцев, гагаузов, турок. Прежде всего выясняется, что огузский языковый пласт больше сохранился у двух последних народов, а у первых двух он подвергся сильным изменениям под воздействием кыпчакских языков. Иными словами, среди тюрков, принявших участие в тюркизации Анатолии, превалировал огузский компонент, который проникал сюда не только с востока, со стороны Кавказа и Ирана, но и с запада, с Балкан.

Подводя итоги, можно констатировать, что проникновение тюркских элементов на территорию современной Турции началось задолго до сельджукского завоевания. Эти тюрки (иногда целые племена), расселившись среди коренных обитателей страны, в определенной степени подготовили начало тюркизации Анатолии и Восточной Фракии.

В свете такого вывода интересен следующий исторический факт. В конце XI в. в византийских хрониках впервые упоминаются туркмены, появившиеся в Малой Азии (Анна Комнина называет их туркоманами). После завоевания Малой Азии Сельджукидами основную массу тюркских переселенцев составили туркмены, а также восточные огузы, еще не слившиеся с ними. С этого времени этноним "тюркмен" надолго становится обозначением тюркских племен Анатолии во многих исторических источниках. Так, в хронике сельджукидского летописца {42} Ибн-Биби, охватывающей период с 1188 по 1282 г., в отношении этих племен употребляется слово "туркмены"; Гильом де Рубрук (середина XIII в.) также упоминает о туркменах; Марко Поло (конец XIII в.) не только пишет о туркменах, но и Турцию называет Туркменией; Ибн-Баттута (30-е годы XIV в.) описывает Анатолию как страну туркмен; Тимур в письмах к османскому султану Баязиду I Йылдырыму (конец XIV — начало XV в.) называет османских турок, видимо, по старой традиции, туркменами; европейские путешественники первой половины XV в. де ля Брокьер и Тафур именуют Киликию (юго-запад Анатолии) Туркменией. В позднейшее же время народ, возникший в итоге тюркизации коренного населения Малой Азии, стал называться турками (тюрк), а не туркменами, т.е. получил общее самоназвание всех переселившихся сюда тюрков. Самоназвание "тюрк" охватывало, в частности, и узов (огузов, гузов), ведь русские летописи называли их торками. Стало быть, это опять-таки свидетельствует о том, что в тюркизации Анатолии и Восточной Фракии участвовали не только туркмены и огузы, но и другие тюрки, проникшие сюда с востока еще до туркмен и огузов (частично и вместе с ними), а также с Балкан. {43}


ТУРЦИЯ В СРЕДНИЕ ВЕКА


Сельджукский период (конец XI — конец XIII в.)


Глава 4
Начальный этап тюркской колонизации Анатолии


Первые вторжения огузо-туркменских племен.

Слово "Турция" впервые было употреблено автором одной хроники крестоносцев в 1190 г. в применении к землям, захваченным тюркскими племенами в Малой Азии. Еще раньше, в некоторых армянских, грузинских и византийских исторических сочинениях начала XII в., появляются упоминания о "турках" — новых противниках Византии, утверждавших свою власть в малоазийских владениях империи. И хотя по традиции их чаще именовали "персами”, или "варварами", несомненно, что и на Кавказе и в Константинополе уже достаточно хорошо представляли себе тех, кто олицетворял грозную опасность, надвигавшуюся с востока.

В XI в. часть мощной племенной конфедераций огузов во главе с предводителями из рода Сельджуков двинулась из Средней Азии на юг. За короткий срок в Передней Азии было создано огромное государство "Великих Сельджукидов", включавшее весь Иран, Месопотамию и часть Закавказья.

Согласно армянским источникам, впервые тюркские отряды появились на армяно-византийской границе в 1016 г. Автор одной из хроник XII в., оправдывая отступление армянского ополчения, писал: "До этого [армяне ] никогда не видели тюркской конницы. Когда же встретились, поразились их облику. То были лучники с распущенными, как у женщин, волосами, армянское же войско не умело защищаться {44} от стрел [конных лучников ]". В последующие годы зафиксированы еще некоторые такие же набеги, но сведений об их участниках мало. Лишь с 30-х годов XI в. можно более уверенно говорить о нападениях, руководимых сельджукскими военачальниками. Угроза новых нашествий вынудила армянских правителей принять вассальную зависимость от Византии, но расчеты на помощь константинопольских императоров не оправдались. Ослабленная внутренними распрями, испытывавшая растущее давление своих противников в Европе, Византия не могла ослабить напора тюркских кочевников.

С середины XI в. началось широкое наступление огузо-туркменских племен на Малую Азию. Непрерывные нападения на армянские земли имели крайне тяжелые последствия. Очевидец событий, армянский хронист Аристакэс Ластивертц горько оплакивал судьбу своей родины: "Обезлюдевшая страна в руинах, города разрушены, поля заросли терновником и являют проходящим страшное зрелище… Ныне же селения в развалинах, они опустели и обезлюдели, и жителям некуда приткнуться". Вслед за богатыми армянскими городами набегам стали подвергаться и собственно византийские владения. Нападающие все чаще проникали в Малую Азию не только с северо-востока, но и с юга — вдоль речных долин Тигра и Евфрата и через горные перевалы Северной Сирии. Сфера их действий постепенно расширялась, захватывая районы Центральной и даже Западной Анатолии.

Из рассказов византийских и армянских современников явствует, что поначалу организаторы и участники набегов стремились захватить как можно больше добычи и не делали попыток закрепиться на византийских землях. Поэтому правители империи полагали, что существовавшая на восточных рубежах пограничная система, основу которой составляли поселения воинов-акритов и крепости с гарнизонами наемников, сможет, как и раньше, достаточно эффективно противостоять подобным нашествиям. Однако обычная тактика акритов, позволявшая останавливать нападавших на обратном пути и отбивать у них награбленную добычу, не могла сдержать усиливавшегося наплыва кочевников. К тому же среди акритов было немало тюрков, перешедших на византийскую службу. С 60-х годов нападающие уже не ограничивались набегами, но стали захватывать отдельные районы Восточной Анатолии, превращая их в опорные пункты для дальнейших атак. В этих условиях византийский император Роман IV Диоген попытался обеспечить безопасность и целостность своих владений с помощью крупной военной экспедиции против сельджукского султана.

Тщательно спланированная операция позволила Роману выйти на поле боя у стен крепости Манцикерт (севернее озера Ван) с огромным войском, включавшим разноплеменных наемников (франков, армян, алан, русов, печенегов). Армия сельджукского султана Алп Арслана {45} оказалась не столь многочисленной, да и сам султан, как будто, не был готов бросить решительный вызов византийцам: к Роману отправилось посольство с предложением о мире, но император не принял его.

Сражение произошло 19 августа 1071 г. Оно окончилось катастрофой для византийцев, в панике бежавших с поля боя. Одна из причин поражения — измена тюркских наемников, находившихся на левом и правом флангах войска василевса. Увидев против себя огузо-туркменских воинов и, видимо, услышав их тюркские боевые кличи (ураны), они поняли, что противник близкородствен по языку, и перешли на сторону сельджуков вместе со своими военачальниками. А еще одна часть византийской армии под командой протостратора (конюшего) Михаила Тарханиота (Тархан — имя тюркского происхождения) вообще отказалась сражаться на стороне византийцев. Сам Роман попал в плен и вынужден был подписать договор, по которому уступал победителям несколько крепостей, в том числе Манцикерт, Эдессу (Урфу), Антиохию (Антакью) и обещал уплачивать дань. Со своей стороны Алп Арслан гарантировал неприкосновенность восточных границ империи. Мирный трактат не был признан в Константинополе. К тому же в развязавшейся гражданской войне Роман Диоген вскоре погиб. Отныне ничего не сдерживало тюркских кочевников, которые широким потоком устремились вглубь Анатолии.


Малая Азия в конце XI в. (От Манцикерта до первого крестового похода).

За короткий срок, примерно в четверть века, огузо-туркменские племена утвердились на значительной части Анатолии, дойдя до побережья Мраморного и Эгейского морей и стен Скутари (Ускюдара, азиатской части соврем. Стамбула). Столь быстрое продвижение на запад можно объяснить рядом причин, из которых особо следует остановиться на двух. Во-первых, многочисленные набеги сначала арабов, а затем тюркских отрядов привели к тому, что обширные территории Восточной и Центральной Анатолии заметно обезлюдели. Многие города и селенья были разорены или вовсе снесены с лица земли, их жители либо уведены в плен, либо вынуждены были бежать в другие районы империи. Поэтому завоеватели не испытали серьезного сопротивления со стороны местного населения. Анонимный грузинский автор XII в. прямо отмечает, что после битвы при Манцикерте "покинули греки страны свои и города, коими владели на Востоке, и ушли. Их [города] захватили турки и поселились в них". Не следует забывать также, что среди оставшихся довольно велик был удельный вес христиан-еретиков — павликиан, богомилов, близких к ним тондракитов, которые связывали с приходом тюркских завоевателей надежды на прекращение религиозных гонений. {46}

Успеху захватчиков, во-вторых, способствовала и сама византийская знать, пытавшаяся использовать их военную мощь в ходе междоусобной борьбы за власть. Так, в 1073 г. мятеж вождя франкских наемников вынудил императора Михаила VII Палеолога вступить в переговоры с тюркскими предводителями. Один из них — Артук-бей разгромил мятежников недалеко от ворот Никомедии (Измида). Спустя несколько лет на константинопольском престоле оказался вождь восточной провинциальной знати Никифор III Вотаниат (1078—1081). Нуждаясь в союзниках для борьбы со своими противниками в Азии, он использовал тюркские племена, действовавшие под водительством Сулеймана Кутлумуша, передав им земли вдоль черноморских проливов и открыв для них некоторые города, в частности Никею (Изник). В 1081 г. на смену Вотаниату пришел Алексей Комнин, который сначала безуспешно пытался освободить район проливов из-под контроля Сулеймана, ставшего эмиром Никеи, а затем пошел на заключение с ним мирного договора.

Тот факт, что Сулейман Кутлумуш был из рода Сельджуков и принадлежал к одной из боковых ветвей султанской династии, утвердившейся в 1055 г. в Багдаде, дал основание историкам предполагать, что тюркское наступление на Малую Азию было частью завоевательной политики сельджукских правителей и направлялось ими, в частности Мелик-шахом (1072—1092). Имеющиеся фактические сведения не позволяют принять эту версию. Отец правителя Никеи Кутлумуш был известен своей неудачной борьбой против Алп Арслана за султанский престол, стоившей ему жизни. Его сыновья, пытавшиеся установить связи с правящей верхушкой Египта, были объявлены "мятежниками"; им пришлось искать спасения на дальних окраинах державы Великих Сельджукидов. Из четырех наследников Кутлумуша лишь Сулейману удалось избежать расправы. Неслучайно и то, что, оказавшись в Малой Азии, он встал во главе племен, ранее взбунтовавшихся против Алп Арслана и ушедших в византийские земли. Хотя после заключения договора с Комнином Сулейман именуется в византийских источниках султаном, это еще не означает, что высокий титул был ему присвоен Мелик-шахом или халифом. Более точным показателем отношений между никейским эмиром и багдадским султаном могут служить события 1086 г., связанные с попыткой Сулеймана захватить крепость Халеб в Северной Сирии. Узнав о начавшейся осаде города, Мелик-шах направил к нему на выручку войска под командованием своего брата. Осаждавшие потерпели поражение, а сам Сулейман был убит.

Конфликт Мелик-шаха и Сулеймана показывает, что наиболее активное участие в военных действиях в Малой Азии приняли те огузо-туркменские племена, которые не подчинились власти Великих {47} Сельджукидов и предпочли уйти из-под их контроля. Более того, ясно, что "завоеватель Анатолии", как именовали Сулеймана более поздние арабские хроники, был не единственным военным предводителем этих кочевников. Наряду с ним и вполне независимо от него действовали и другие племенные вожди и военачальники. Известны имена некоторых из них, сумевших стать самостоятельными правителями: Гюмюштегин, Менгучек, Чака, Салтук. Даже если считать, что признавшие власть Сулеймана племена контролировали южный путь через Малую Азию, соединявший Северную Сирию и Верхнюю Месопотамию с Никеей, то вдоль северного пути, соединявшего Заказказье с Западной Анатолией, действовали другие группы завоевателей, имевших своих предводителей. Турецкие исследователи установили, что первоначально при расселении племен в Малой Азии сохранялось традиционное деление на правое и левое крыло (соответственно: "бозок" и "учок”). Те из них, которые шли через Анатолию южным путем, принадлежали к объединению "учок" ("три стрелы"), двигавшиеся по северным областям составляли другое объединение — "бозок" ("сломанная стрела").

Особо следует отметить, что политическая анархия, воцарившаяся в Малой Азии после 1071 г., способствовала появлению и некоторых независимых христианских государств. Одно из них было создано в 1080 г. в Киликии, куда после разгрома Анийского царства в 1065 г. ушли многие армянские семьи. Первым его правителем был местный византийский наместник Филарет Вахамия, отказавшийся подчиняться приказам императора. Под властью Филарета оказались такие крупные центры, как Мелитена (Малатья), Одесса и Антиохия. Заключая мирный договор с Сулейманом, Алексей Комнин рассчитывал руками своего союзника разгромить новое государство в Киликии, но гибель эмира сорвала реализацию этого замысла. Практически одновременно с Филаретом другой представитель местной греческой знати Феодор Гавра создал независимое княжество на черноморском побережье Анатолии с центром в Трапезунде, которое просуществовало до середины XII в.

Возникновение подобных политических образований в конце XI в. свидетельствовало о том, что тюркские завоеватели не смогли утвердиться на всей территории Малой Азии. Они были степняками и для своих поселений выбирали более равнинные участки, а не горные массивы или приморское побережье. Неслучайно огузская топонимика — названия племен или их частей в наименованиях деревень, небольших городков (касаба), городских кварталов (махалле) — лучше всего представлена в степных районах Центральноанатолийского плато, тогда как в горах Восточной Анатолии и на морском побережье лучше сохранились дотюркские топонимы. {48}

Сами завоеватели переживали период разложения родового строя и образования раннеклассового общества. Из среды номадов уже выделилась племенная знать, сосредоточившая в своих руках основную часть поголовья скота и права на распоряжение пастбищами. Для укрепления своих экономических позиций и власти над соплеменниками феодализировавшаяся верхушка видела один путь, состоявший в завоевании новых территорий и ограблении других народов. Новая религия —ислам, принятая среднеазиатскими тюрками в IX—X вв., как нельзя лучше отвечала интересам кочевой знати, объявляя богоугодным делом войну с "неверными”, прославляя как героя каждого павшего в "священной войне" — джихаде (тюркский синоним этого арабского слова — газават). Вместе с тем тюркским завоевателям не был свойствен религиозный фанатизм. По отношению к христианам они проводили ту же политику терпимости, которая практиковалась на Ближнем Востоке со времен арабских завоеваний. Тем не менее утверждение власти мусульманских правителей в Малой Азии стало одной из причин, вызвавших ответ христианской Европы — крестовые походы.


Первые тюркские государства в Малой Азии.

Ситуация в восточных владениях Византии стала объектом особого внимания в Западной Европе задолго до первого похода крестоносцев в 1096—1099 гг. Особенно ею интересовались в Риме, где трудности, переживаемые Византией, породили надежды на подчинение империи и греко-православной церкви папскому престолу. Верхушка римско-католической церкви начала пропагандировать идею военного похода рыцарства на Восток для защиты христианской веры и оказания помощи православным грекам против мусульманской угрозы. Для этого использовались легенды о гонениях, которым подвергали тюркские завоеватели христиан в восточных странах, о поругании ими христианских святынь, о преследованиях паломников, посещавших Святую землю — Палестину… Брошенный на Клермонском соборе 1095 г. папой Урбаном II призыв взяться за оружие для борьбы против "персидского племени турок… которые добрались до Средиземного моря… поубивали и позабирали в полон многих христиан, разрушили церкви, опустошили царство Богово [т.е. Византию]", нашёл широкий отклик. Весной 1096 г. толпы бедняков, а за ними отряды рыцарей поднялись на "священное паломничество". Спустя год крестоносное воинство уже переправлялось на малоазийское побережье.

Ситуация в Анатолии благоприятствовала реализации планов крестоносцев. Тюркские завоеватели не успели еще создать единого государства. На захваченных ими землях образовалось несколько самостоятельных эмиратов (княжеств), правители которых постоянно враждовали между собой. История возникновения этих довольно аморфных политических общностей еще не изучена в полной мере, и среди {49} историков существуют разногласия как по вопросу времени их появления, так и характера отношений между собой и с государством Великих Сельджукидов. Более других известна история двух объединений: государства, созданного Сулейманом Кутлумушем и получившего в дальнейшем названия Сельджукского, и эмирата Данышмендидов.

Некоторые историки начинают отсчет существования первого с 1075 г., когда Сулейман объединил под своей властью ряд огузских и туркменских племен "левого крыла", но более правомерным представляется мнение тех, кто определяет его начало 1078 годом, когда в распоряжении Сулеймана оказались Никея и окрестные земли, составившие основу Никейского (Изникского) эмирата. Точные пределы этого государства установить вряд ли возможно, но известно, что Сулейман успешно отразил все попытки византийцев вернуть себе Никею и, более того, сумел установить свои таможенные заставы на азиатском берегу Босфора. В 1083—1084 гг. он распространил свою власть далеко на восток, захватив города Адана, Тарсус, Антиохию, вынудив правителя Киликии Филарета бежать ко двору Мелик-шаха, чтобы принять там ислам. В течение нескольких лет после гибели Сулеймана Никейский эмират переживал трудные дни, поскольку войска, посланные багдадским правителем, дважды осаждали столицу княжества. Со смертью Мелик-шаха в 1092 г. в империи Великих Сельджукидов началась ожесточенная борьба за власть, что позволило сыну Сулеймана Кылыч-Арслану I (1092—1107) бежать из плена и встать во главе созданного отцом государства.

Еще более значительны расхождения историков относительно даты появления эмирата Данышмендидов. По мнению одних, он возник в 1067—1068 гг., после захвата тюрками города Себастии (Сиваса), ставшего в дальнейшем столицей княжества. Другие считают, что первоначально основатель династии Гюмюштегин Ахмед Гази был вассалом Сулеймана и лишь в 1085 г. стал независимым правителем. Его владения располагались главным образом в Каппадокии (Центральная Анатолия) и включали помимо Сиваса такие центры, как Анкира (Анкара) , Кесария (Кайсери) и Малатья.

Наряду с этими государствами существовали и другие. Одним из первых тюркских княжеств в Малой Азии считается эмират, созданный Менгучеком Гази и включавший территорию между современными городами Эрзинджан, Кемах и Дивриги. Правители этого княжества совместно с Данышмендидами вели борьбу против греков на черноморском побережье. В 1080 г. эмир Салтук устанавливает свою власть над районом Феодосиополя (армянское название Карин, турецкое — Эрзурум). Вплоть до смерти Мелик-шаха он считает себя его вассалом, но затем становится вполне самостоятельным правителем. Эмират Салтукидов в Восточной Анатолии просуществовал до 1201 г. В 90-х годах XI в. {50} здесь же появляются еще два княжества. Одним из них был эмират Артукидов ( 1098—1234), включавший такие центры, как Амид (Диярбакыр), Мардин, Харпут, другим — эмират Секмели около озера Ван.

В 1081 г. тюркский бей Чака захватывает порт Смирну (Измир) на побережье Эгейского моря, который становится центром Измирского эмирата. За короткое время Чака, используя греческих моряков, создал собственный флот, с помощью которого попытался установить свой контроль над островами Эгейского архипелага. Затем он вступил и переговоры с печенегами о совместной осаде византийской столицы. Этот план не удалось осуществить, но напуганный активностью Чаки Алексей Комнин приложил все старания, чтобы натравить на него Кылыч-Арслана I. Последнему удалось умертвить "пиратского" эмира во время пира, но окончательно угроза Константинополю с моря была устранена лишь во время Первого крестового похода.

По совету Алексея Комнина крестоносцы начали свои военные действия в Малой Азии с осады Никеи. Их наступление застало врасплох Кылыч-Арслана, который в это время находился в Восточной Анатолии под стенами Малатьи и не успел вернуться в свою столицу. Отбив несколько атак крестоносцев, защитники города сдали его византийцам, чем спасли свои жизни и обманули надежды осаждавших на большую добычу. На своем дальнейшем пути через Малую Азию крестоносцы еще дважды вступали в сражения с войсками "сарацин”[1]. Первый раз это произошло 1 июля 1097 г. в битве на р. Порсук, недалеко от Дорилеи (Эскишехира), где объединенные силы Кылыч-Арслана и данышмендидских эмиров Гюмюштегина и Хасана потерпели сокрушительное поражение. "И мы взяли большую добычу, — вспоминал позже хронист крестоносцев, — золото и серебро, коней, ослов, верблюдов, овец, быков и многое другое". Второе сражение произошло спустя полтора месяца около города Иконий (Конья) и также закончилось победой крестоносцев. В основном же тюркские военачальники избегали крупных битв, предпочитая нападать на небольшие отряды крестоносцев, разрушать мосты, приводить в негодность колодцы, угонять население близлежащих сел и городов. Эта тактика существенно замедляла движение рыцарского войска, обрекая "воинов Христовых" на большие потери от голода, жары и недостатка питьевой воды.

В целом же, ценой огромных потерь крестоносцы надолго обеспечили безопасность Константинополя, остановив первую волну тюркских завоеваний и отбросив ее участников из приморских долин Западной Анатолии в степные просторы Центральноанатолийского плоскогорья. Основной удар крестоносцев пришелся на Никейский эмират, который понес тяжелые потери и на время утратил свою ведущую роль среди тюркских политических образований в Малой Азии. Кылыч-Арслану I и его преемникам пришлось заново создавать свое государство, сделав его столицей Конью. {51}


Малая Азия в XII в.

Более 100 лет после первого крестового похода положение в Малой Азии оставалось неустойчивым. Соотношение сил на политической арене часто менялось из-за многочисленных военных столкновений, междоусобной вражды, все новых и новых коалиций между представителями различных правящих династий, закреплявшихся династийными браками. Тем не менее в калейдоскопе событий того времени можно выделить две тенденции, отражавшие две возможных перспективы дальнейшего развития истории Малой Азии. Одна была связана с попытками изгнания тюркских завоевателей, вторая — с усилиями последних по упрочению своих позиций и объединению захваченных земель под единой властью.

При Комнинах Византия оправилась от потрясений предшествующего времени, вновь стала одним из сильнейших государств Средиземноморья и возобновила наступательную политику как на западе, так и на востоке. Используя религиозное рвение участников новых крестовых походов, играя на противоречиях мусульманских правителей, Комнины пытались восстановить свое влияние в Малой Азии, Сирии и Палестине. К концу XII в. авторитет византийских василевсов на Ближнем Востоке заметно вырос, но в главном — в борьбе за возвращение малоазийских владений — они не добились успеха.

Неудачей окончился Второй крестовый поход в 1147—1148 гг. Армия немецкого короля Конрада III дошла лишь до Коньи, но, потерпев здесь поражение, вынуждена была повернуть обратно. В Никею вернулась лишь десятая часть этого воинства. Армия французского короля Людовика VII, к которой примкнули остатки немецкого ополчения, избрала другой маршрут — по западным и южным областям Малой Азии к порту Атталия (Анталья), чтобы затем морем добраться до Антиохии. Хотя этот путь сводил до минимума возможность столкновений с тюркскими отрядами, тем не менее лишь половина французских рыцарей сумела достичь намеченной цели. Другая половина погибла в результате атак тюрков-сельджуков, от голода и лишений.

Столь же неудачным оказался и поход византийского войска во главе с Мануилом Комниным на Конью в 1176 г. Сражение с сельджуками в узкой горной долине близ крепости Мириокефал (севернее оз. Эгридир) закончилось страшным разгромом нападавших. Византийский историк Никита Хониат писал о случившемся: "Беда превосходила то, что можно оплакать. Из-за множества трупов ущелья сделались равнинами, долины превратились в холмы, рощи едва были видны". Как и после сражения при Манцикерте, победитель предпочел не преследовать разбитых византийцев, но заключить с ними мирный договор, утверждавший его позиции в Центральной Анатолии. {52}

Государство Сельджукидов Малой Азии (Иконийский султанат) в XII—XIII вв. {53}


Третий крестовый поход 1189—1192 гг. первоначально складывался более успешно для его участников. Под водительством германского императора Фридриха Барбароссы они сумели захватить Конью и взять богатую добычу. Но вскоре при переправе через горную реку в Киликии Барбаросса утонул, его войско оказалось дезорганизованным. "Так все были охвачены сильным горем, — оправдывал их хронист, — что некоторые, мечась между ужасом и надеждой, кончали с собой; другие же, отчаявшись и видя, что Бог словно не заботится о них, отрекались от христианской веры и вместе со своими людьми переходили в язычество”. Ясно, что и эта военная экспедиция не смогла серьезно поколебать тюркское присутствие в Малой Азии.

Дальнейшей консолидации власти тюркских эмиров на захваченных землях мешало их взаимное соперничество, а также династийные распри внутри каждого княжества. На протяжении большей части столетия продолжалась борьба за верховенство в Анатолии между конийскими Сельджукидами и Данышмендидами, в которой активно участвовали и другие мусульманские правители. Первоначально Ахмед Гюмюштегин, используя ослабление Сельджукидов, принявших на себя удар крестоносцев, сумел значительно расширить границы своих владений, установив контроль над важным центром Восточной Анатолии Малатьей. Большую популярность и титул "гази", т.е. борца за веру, принесли ему успешные действия против крестоносцев. Однако после его смерти Кылыч-Арслан I вернул утраченное влияние, заставив наследников Ахмеда Гази признать свое верховенство. Вслед за своим отцом он снова бросил вызов багдадскому султану и должен был также заплатить за это жизнью (1107 г.). Сын Гюмюштегина Эмир Гази (1105—1134) не упустил выгодной ситуации. Разжигая рознь среди наследников Кылыч-Арслана, он добился не только ослабления конийских Сельджукидов, но и своей протекции над ними. К концу жизни он утвердил свою власть над обширной территорией от р. Сакарья на западе до Евфрата на востоке. В отличие от конийских правителей Эмир Гази сумел наладить отношения с Багдадом и получил от султана Санджара титул "малика" (суверенного правителя) и соответствующие атрибуты власти. После его смерти на некоторое время наступило равновесие сил, поддерживаемое с обеих сторон союзами с другими малоазиатскими княжествами и Византией.

В дальнейшем государство Данышмендидов распалось на несколько отдельных владений; внимание восточноанатолийских эмиров переключилось на Ближний Восток, где рядом с быстро слабевшей державой Великих Сельджукидов возникли государства крестоносцев, что резко обострило конфликтную ситуацию в этом районе. Указанные перемены способствовали победе конийских Сельджукидов, которых также стали именовать султанами. Наиболее известный из них — {54} Кылыч-Арслан II (1155—1192) — сумел подчинить своей власти последних Данышмендидов и других анатолийских беев. Попытка Мануила Комнина в 1176 г. остановить процесс его возвышения не принесла успеха. С того времени правителей Коньи стали именовать "султанами Рума", т.е. властителями византийских земель. Однако окончательного объединения всех тюркских владений в Малой Азии под эгидой конийских султанов в XII в. не произошло.

В 1186 г. Кылыч-Арслан II, опасаясь вспышки династийной вражды, разделил все свои владения между 9 сыновьями и 2 племянниками, оставив себе лишь Конью. Его последующая судьба напоминает участь шекспировского короля Лира. Став самостоятельными владельцами уделов, наследники тут же вступили в борьбу за султанский престол и забыли о родственных чувствах и обязательствах перед Кылыч-Арсланом. Последний был вынужден покинуть Конью и последние свои годы провел в странствиях от одного сына к другому в тщетных надеждах вернуть утраченное. Ожесточенные распри продолжались около 10 лет. За это время погибло большинство претендентов на конийский трон. Реальная власть Сельджукидов в Малой Азии заметно ослабела, чем и пытались воспользоваться предводители Третьего крестового похода. Лишь к началу XIII в. одному из сыновей Кылыч-Арслана II Рукнеддину Сулейман-шаху (1196—1204) удалось положить конец внутреннему кризису и утвердить единую власть в Румском султанате.

Складывание единого государства и прекращение междоусобных войн обеспечивало благоприятные условия для ускорения процесса оседания тюркских кочевников на землю, их сближения с местным греческим и армянским населением, восстановления нормальной хозяйственной жизни как в сельских районах, так и городах.


Глава 5
Государство Сельджукидов Малой Азии в первой половине XIII в.


Апогей могущества Румского султаната.

На протяжении первых 40 лет XIII в. наследникам Кылыч-Арслана II удалось достичь ряда крупных военных и политических побед, которые высоко подняли авторитет и влияние малоазийских Сельджукидов. Отчасти это стало возможным благодаря прекращению междоусобиц, что позволило объединить под единой властью все материальные и человеческие ресурсы, но в еще большей степени — в силу благоприятной внешнеполитической обстановки как на восточных, так и на западных границах султаната. {55}

На востоке в это время завершился распад державы Великих Сельджукидов. Правители отдельных областей стали фактически независимыми государями и вели ожесточенную борьбу между собой. На западе захват Константинополя участниками Четвертого крестового похода (1204 г.) привел к краху Византийской империи и появлению на ее месте нескольких государств: Латинской империи, созданной крестоносцами на Балканах, Никейской империи в западных районах Малой Азии и Трапезундской империи на южном побережье Черного моря. Почти сразу все они включились в борьбу за византийское наследство. В сложившейся ситуации и воцарившемуся в Никее Феодору Ласкарису, и утвердившемуся с помощью грузинской царицы Тамар (1184—1213) в Трапезунде Алексею Комнину необходимы были мирные отношения с тюрками-сельджуками, которых можно было бы использовать в качестве союзников. Фактически у правителей Коньи были развязаны руки для осуществления собственных планов по укреплению и расширению их власти в Малой Азии.

Султан Рукнеддин уделял основное внимание восточным и северным рубежам Румского султаната, пытаясь — без особого успеха — оспаривать инициативу действий у своего основного соперника — грузинской царицы Тамар. Однако его брат и преемник Гияседдин Кейхюсрев I (1192—1196, 1205—1211) считал более важными акции на южных и западных границах своего государства. Вначале, использовав в качестве предлога жалобы мусульманских купцов из Александрии на притеснения, чинимые им в Анталье хозяйничавшими там европейцами ("франками") во главе с известным авантюристом Алдобрандини, сельджукский султан захватил этот порт и крупнейший торговый центр на средиземноморском побережье Анатолии. Тем самым Румский султанат получил выход для своих торговых операций с Египтом и Венецией. Вскоре новый владелец Антальи заключил торговый договор с венецианцами, предоставив им ряд важных преимуществ.

Воодушевленный успехом Кейхюсрев попытался использовать противоборство латинян, никейцев и трапезундцев для того, чтобы подчинить себе западные районы Малой Азии. Однако осада крепости, прикрывавшей южные границы Никейской империи, не принесла успеха, а в сражении с отрядом Ласкариса султан был убит. Мирный договор, заключенный вскоре Сельджукидами с «императором ромеев», означал окончательное урегулирование взаимоотношений между Никеей и Коньей. Прочность договора была проверена в ходе начавшейся со смертью Кейхюсрева борьбы за султанский престол между тремя его сыновьями. Ласкарис не стал вмешиваться в этот конфликт и тем самым помог старшему из сыновей Иззеддину Кейкавусу (1211—1220) утвердиться на отцовском престоле. В свою очередь, новый султан в своих военных экспедициях ни разу не преступил западных рубежей {56} своей державы. Вряд ли такое постоянство можно объяснять лишь чувством благодарности к Ласкарису. На самом деле Никейская империя выступала своеобразным барьером, отделявшим Румский султанат от крестоносцев, обосновавшихся в Константинополе и постоянно претендовавших на бывшие владения Византии в Малой Азии. Спокойствие на западных границах позволяло султану бросить все свои силы на противоборство с другими соседями, в частности с Трапезундом и Киликийской Арменией.

Наиболее крупным успехом Кейкавуса был захват Синопа (1214) — черноморского порта, принадлежавшего Трапезундской империи. В результате Сельджукиды обеспечили себе выход к Черному морю и вместе с тем сумели затруднить контакты между двумя греческими государствами в Малой Азии. Отчасти взятию Синопа способствовало то обстоятельство, что сельджукам удалось захватить в плен Комнина. После того как город был сдан его защитниками, трапезундский император был освобожден в обмен на признание вассальной зависимости и уплату ежегодной дани в 10 тыс. золотых монет.

Удачными оказались и военные действия Кейкавуса против царя Киликийской Армении Левона II. Воспользовавшись многолетним конфликтом между Левоном и антиохийским правителем Боэмундом IV, султан сумел захватить несколько крепостей на севере Киликии. Вслед за тем он ввязался в междоусобную борьбу мусульманских эмиров в Северной Сирии, но окончательно закрепиться там не смог. Незадолго до смерти 35-летний Кейкавус попытался установить тесные связи с аббасидским халифом ан-Насиром, утвердившим свое влияние в Ираке, однако посол халифа появился лишь на коронации его преемника Алаеддина Кейкубада (1220—1237).

Правление Кейкубада обычно оценивается историками как апогей могущества малоазийских Сельджукидов. Начало подобной традиции положил еще турецкий хронист XV в. Языджиоглу Али, который, воспевая деяния второго сына Кейхюсрева I, писал, что после него "не явился еще султан, который так бы возвеличил знамя ислама". Оснований для высокой оценки деятельности Кейкубада действительно немало. Был он личностью незаурядной, обладал большими познаниями в мусульманской теологии, а также истории и химии, увлекался шахматами и различными видами художественного ремесла, показал себя дальновидным политиком, опытным дипломатом и умелым военачальником. Все это помогло ему успешно продолжить внешнеполитический курс, начатый его предшественниками.

При нем существенно укрепились позиции сельджуков на Средиземном и Черном морях. На юге он в 1221 г. отвоевал у одного из вассалов Киликийского царства крепость, господствовавшую в восточной части Анаталийского залива. Она была названа в его честь Алайей {57} (Аланья) и стала затем зимней резиденцией правителей султаната. Следом были захвачены и другие приморские центры на пути от Алайи до Антальи. На севере новый конфликт с Трапезундом стал толчком к проведению морской экспедиции в Крым, где трапезундцы располагали решающим политическим влиянием и прочными торговыми позициями.

Предлогом для похода, дата которого еще не установлена точно, стали жалобы купцов из сельджукских земель на притеснения, чинимые им в Сугдее (русское название Сурож, ныне Судак). Пока трудно установить, были ли эти притеснения следствием захвата и разграбления города монголами в 1223 г. или они были связаны с действиями русских князей, чье влияние усилилось в Сугдее после ухода монголов из Восточной Европы в 1223—1224 гг. Возможно также, что купцы мусульманского Синопа не хотели подчиняться порядкам, установленным трапезундскими наместниками в приморских городах Крыма. Как бы то ни было, но, следуя приказу Кейкубада, его давний соратник и управитель области Кастамону эмир Хюсамеддин Чобан сумел высадить на крымском побережье значительный отряд своих воинов, преодолеть сопротивление воинов крепости, их союзников половцев и русского отряда из Тмутаракани и утвердить султанскую власть в Сугдее. В городе был поставлен гарнизон, православная церковь переделана в мечеть и начал действовать мусульманский судья-кадий. Тем самым по интересам Трапезунда в Крыму был нанесен сильный удар. Впрочем, и сельджукская власть продержалась в Сугдее лишь до окончательного завоевания Крыма монголами в 1239 г.

После крымской экспедиции основное внимание Кейкубада было сосредоточено на восточных областях Малой Азии, где политическая ситуация стала быстро меняться. Два важнейших обстоятельства определяли происходившие сдвиги: складывание на территории бывших владений Великих Сельджукидов новой обширной державы хорезмшахов и начавшееся монгольское нашествие на страны Центральной и Передней Азии. Два столь разных процесса были тем не менее тесно связаны друг с другом, поскольку монгольские завоевания вызвали, или по крайней мере значительно ускорили, вторую волну тюркской миграции, устремившуюся в западном направлении и в 20–30-е годы XIII в. докатившуюся до Восточной Анатолии. Благодаря наплыву множества людей, спасавшихся от набегов Чингисхана, небольшое государство, созданное в Мавераннахре правителями Хорезма — хорезмшахами, быстро выросло и к началу 20-х годов XIII в. включало в свой состав почти весь Иран, земли Азербайджана и нынешнего Афганистана. Пришедший в это время к власти Джалаледдин Мангуберти (1220—1231) был человеком авантюрного склада и всерьез рассчитывал стать новым завоевателем мира. После того, как ему удалось захватить Тебриз {58} и совершить ряд разорительных походов в Закавказье, соседние мусульманские правители стали искать либо сближения с ним, либо поддержки со стороны более сильных династий — Айюбидов, утвердившихся в Египте и Сирии, или Сельджукидов.

Происшедшие перемены не прошли мимо внимания Кейкубада, который решил, что пришла пора решительных действий. Вначале, захватив Эрзинджан, он подчинил себе княжество Менгучекидов. Последние представители местной династии, придерживавшейся курса на тесное содружество с Сельджукидами, получили от султана в порядке компенсации земельные держания в центре Анатолии. Следом наступила очередь Арзурума, являвшегося уделом одного из сыновей Кылыч-Арслана II. Его преемник поспешил договориться с Джалаледдином о совместной борьбе против Кейкубада. В свою очередь, Кейкубад заключил союз с Эйюбидами и киликийским царем Хетумом I. В июле 1231 г. соединенные сельджукско-айюбидские силы в ожесточенном трехдневном сражении недалеко от Эрзинджана нанесли поражение войскам Джалаледдина Мангуберти и его союзника. Победителям достались огромная добыча и множество пленных, сам хорезмшах бежал и вскоре погиб. Исход сражения решил и судьбу Эрзурума, доставшегося Кейкубаду.

Дальнейшие действия сельджукского султана, направленные на подчинение эмирата Артукидов, привели к разрыву с Айюбидами, которые также претендовали на Амид и другие владения Артукидов. В результате замысел Кейкубада смог реализовать лишь его сын Гияседдин Кейхюсрев II (1237—1245).

Со взятием в 1240 г. Амида под властью Сельджукидов оказались все владения тюркских правителей в Анатолии. В это время Румский султанат выступал наряду с державой Айюбидов как самое сильное государство на Ближнем Востоке. Этот факт признавали его христианские и мусульманские соседи. Так, по сообщению побывавшего тогда в странах Передней Азии доминиканца Симона де Сент-Квентина, царь Киликийской Армении Хетум I обязался ежегодно поставлять на службу султана 1400 лучников сроком на 4 месяца, никейский император Иоанн Ватац — еще 400 без ограничения во времени, правитель Трапезунда — 200, эмир Халеба — 1000. Грузинская царица Русудан должна была отдать свою дочь в жены Кейхюсреву II. Сам Кейхюсрев гордо именовал себя "истребителем неверных и многобожников", "султаном Рума, Армении, Диярбакыра и Сирии", "повелителем побережья".

Социально-экономическое развитие сельджукского общества. Свидетельства европейских и восточных путешественников, побывавших в Конийском султанате в первой половине XIII в., позволяют говорить о заметном оживлении хозяйственной деятельности на большей части Анатолии. Прекращение междоусобиц и утверждение сильной {59} центральной власти стало важнейшим условием подъема экономики страны. Современники отмечали обширные площади обрабатываемых земель, где выращивались пшеница, ячмень и другие злаки, различные бахчевые и огородные культуры, многочисленные посадки абрикосов, слив, груш, персиков, инжира и миндаля, большое поголовье овец и коз, а также лошадей и мулов. Они писали также о железнорудных, медных, серебряных рудниках, соляных разработках и особенно о добыче квасцов, которые широко применялись в средневековом текстильном производстве и при выделке кож и потому пользовались повышенным спросом у итальянских и иных торговцев Средиземноморья.

В рассказах о жизни городов Малой Азии часто упоминаются ремесленники, занятые изготовлением шелковых и хлопчатобумажных тканей, выделкой ковров, обработкой металлов, дерева и камня, производством керамики. Сохранившиеся от сельджукской эпохи ковры, парадные одежды, изделия из меди и серебра, облицовочная плитка из монохромного фаянса, инкрустированное оружие подтверждают мнение путешественников о высоком качестве работ анатолийских мастеров. Появление целой сети каравансараев на основных караванных путях, пролегавших через Конийский султанат, и многочисленных торговых помещений — ханов в городах можно рассматривать как свидетельство достаточно интенсивных торговых связей и между отдельными районами страны, и с различными государствами Азии и Европы. В труде иранского автора XIV в. Хамдуллаха Казвини доход правителей Коньи был определен в 15 млн. динаров. Для сравнения отметим, что поступления в казну правителей Египта, по тем же сведениям, составляли 4 млн. динаров.

Одним из показателей уровня развития средневекового общества историки считают состояние аграрных отношений. Сложившаяся в сельджукском обществе система землевладения была основана на сочетании трех разновидностей земельной собственности — государственной, общинной и частной. Для огузо-туркменских общинников, только переходивших к оседлому образу жизни и сохранявших приверженность к племенным обычаям, вряд ли был приемлем принцип индивидуального владения землей. Поэтому в начальный период тюркской колонизации Малой Азии все обрабатываемые земли включались в государственный фонд, а те, кто ими пользовался, воспринимались как зависимые от государства держатели. Прочие земли — выгоны, пастбища, пустоши признавались владениями отдельных общин, предназначенными для совместного пользования.

Вместе с тем на сельджукскую систему землевладения оказали большое влияние аграрные порядки, существовавшие как в Византии, так и в мусульманских странах Ближнего Востока. Как бы они не различались между собой, всем им в XI—XII вв. была присуща общая {60} тенденция к усилению частновладельческих начал за счет государственного и общинного. Ее влияние во владениях конийских султанов прослеживается в появлении частных земельных угодий — мульков — и земель, использовавшихся для содержания мусульманских религиозно-благотворительных институтов — вакфов. В работах средневековых юристов мульки и вакфы рассматривались как различные категории землевладения, но на практике они были близки между собой, поскольку, согласно мусульманской традиции, в вакф могло передаваться лишь частное недвижимое или движимое имущество. Судя по сохранившимся вакуфным грамотам, практика подобных пожертвований в государстве малоазийских Сельджукидов сложилась в конце XII в. Примерно в то же время утвердились и мульки как особая категория земельных владений. Их появление, вероятно, связано с практикой дарения земель конийскими султанами своим приближенным за верную службу, ратные подвиги и иные заслуги. Однако упоминаний о раздаче мульков и документов об учреждении вакфов все же немного, что позволяет предполагать их невысокий удельный вес относительно общего количества обрабатываемых земель.

Гораздо чаще встречаются сведения о раздаче служебных пожалований — икта. Этот вид земельных держаний известен на мусульманском Востоке с VII в., причем к IX в. он превратился в наиболее распространенный вариант условного землевладения, предоставляемого правителем страны тому или иному лицу на условии выполнения определенной, чаще всего военной, службы. Первоначально икта напоминала собой западноевропейский бенефиций, поскольку она давалась лишь на время службы. В Х—ХII вв. степень условности подобных держаний заметно уменьшилась, а их размеры увеличились. Владельцы икта — иктадары (другое название — мукта) добились целого ряда иммунитетов, которые сужали до минимума возможности вмешательства государства в вопросы использования земельных угодий и взаимоотношений иктадара и крестьян, обрабатывающих землю в пределах данного владения. Подобные икта более напоминают западноевропейские феоды, или фьефы, хотя социальный статус держателей фьефов был отличен от статуса иктадара.

Трудно сказать, какой тип икта преобладал в Конийском султанате, поскольку известны случаи предоставления небольших пожалований (в две деревни) и случаи передачи в держание целых административных округов. Однако последние жаловались тем анатолийским эмирам, которые признали верховенство Сельджукидов, и потому их раздача выступает скорее как исключение. К тому же конийские султаны стремились довольно жестко регламентировать отношения крестьян — райи с иктадарами, не разрешая последним произвольно увеличивать степень эксплуатации земледельцев. Об этом, в частности, {61} свидетельствует практика переписей податного населения, введенная малоазиайскими Сельджукидами по примеру других ближневосточных правителей.

Жившие во владениях мукта крестьяне в источниках именуются "музари", т.е. держателями пахотного надела. Их отношения с землевладельцами предполагали уплату последним ренты в виде поземельного налога — хараджа. Кроме того, музари-немусульмане были обязаны выплачивать государству подушный налог — джизья. Впрочем, точное употребление этих терминов редко соблюдалось сельджукскими властями, нередко словом "джизья" выражалась вся совокупность повинностей немусульман, а "харадж" использовался для обозначения подушного сбора. Если поземельная рента имела, как правило, натуральное выражение и взималась в виде доли (чаще всего 20%) выращенного урожая, то подушный налог представлял собой денежный сбор, величина которого варьировалась в зависимости от размеров состояния немусульман. В условиях, когда общий объем повинностей и формы их реализации устанавливались государством, степень личной поземельной зависимости крестьян от иктадара была невелика. Вероятно, что в период утверждения власти Сельджукидов над Анатолией материальное положение земледельцев было не столь тяжелым, как при прежних византийских правителях, когда объем налогового гнета и степень произвола землевладельцев были явно выше. Это обстоятельство помогает лучше понять факт оживления хозяйственной жизни в Малой Азии.

Среди сельского населения Анатолии местный хронист XIII в. Ибн Биби выделял также категорию "дикхан". Этим словом в средневековом Иране первоначально обозначали землевладельца вообще, как крупного, так и мелкого, в том числе и крестьянина, выделившегося из общины или ставшего ее главой. Однако с XIII в. термин получил значение всякого крестьянина, как собственника, так и издольщика. Вероятно, Ибн Биби хотел обозначить им тех, кто, в отличие от музари, обрабатывали собственно государственные земли и имели дело непосредственно с агентами центральной власти. Последние выступали и как управляющие, и как сборщики налогов. В такой ситуации эксплуатация крестьян осуществлялась в централизованной форме, что было типичным явлением и для Византии IX—XI вв. и для многих мусульманских государств Ближнего и Среднего Востока в XI—XIII вв. Столь же общим был и принцип исчисления поземельного налога с дикхан, он определялся исходя из величины земельного надела — чифта — и мог выплачиваться либо деньгами, либо натурой в соответствии с ценами, установленными властями или существовавшими на рынке.

Третьим компонентом сельского населения Малой Азии были кочевники-скотоводы, чей удельный вес к XIII в. несколько снизился в {62} результате перехода части из них к полукочевому и оседлому образу жизни. Хотя в имеющихся источниках очень мало сведений о процессах, происходивших в среде номадов, но их влияние на сельджукское общество нельзя преуменьшать. Всем складом своей жизни они резко отличались от обитателей анатолийских деревень. Основным богатством для кочевников был скот, а земля, и прежде всего выпасы и пастбища, рассматривались ими как общеплеменное достояние. Поэтому они не признавали каких-либо форм личной и поземельной зависимости. Их отношения с представителями центральной власти всегда были напряженными, и государству вряд ли приходилось рассчитывать на регулярные поступления налогов от туркмен-скотоводов в Малой Азии.

Возможность — при благоприятных климатических условиях — быстрого увеличения поголовья скота создавала почти постоянную потребность в расширении площади пастбищ и усиливала напряженность во взаимоотношениях земледельцев и скотоводов. В столь неустойчивой ситуации появлялись дополнительные стимулы к упрочению деревенской общины, подчинению действий отдельных ее членов интересам коллектива. С другой стороны, характерные для кочевой среды эгалитаристские потенции тормозили процесс расслоения и дифференциации сельского населения, помогали сохранять низкий уровень социальной мобильности, присущий раннесредневековым обществам. Ясно, что постоянное присутствие значительной массы туркменских номадов способствовало воспроизводству родоплеменных традиций и сдерживало развитие частнособственнических тенденций в аграрной сфере сельджукского государства.

Иной была ситуация в анатолийских городах. Сельджуки унаследовали от византийцев высокий, по средневековым меркам, уровень урбанизации. По сообщению Симона де Сент Квентина в Конийском султанате насчитывалось свыше 100 городов, а арабский географ Абу Саид писал о 24 провинциальных центрах, в каждом из которых были свои губернатор и судья-кадий, мечеть и бани, свои торговцы тканями. Наиболее крупным населенным пунктом была столица — Конья, обустроенная и процветавшая благодаря заботам сельджукских султанов. Ее население насчитывало до 100 тыс. жителей. Арабский путешественник Ибн Баттута, побывавший в городе в 30-х годах XIV в., отмечал: "Это большой город, хорошо застроенный, изобилующий водой и ручьями, садами и фруктами. Улицы Коньи очень широкие, базары расположены удивительно [хорошо] и каждый цех занимает отдельное место". Вторым по величине и значимости был Сивас, разбогатевший на транзитной торговле. Немногим уступали ему Кайсери, Анталья, Синоп, Эрзинджан и Малатья. В основном сельджукские {63} города были продолжением византийских, хотя многие из них обрели новые наименования.

Если в анатолийских селах сохранялась этническая и религиозная однородность, то города отличались сложным составом населения: с "людьми низкими и ремесленниками" соседствовали эмиры, султанские сановники и их челядь, рядом с мусульманами жили немусульмане. Внешний вид городской застройки довольно точно отражал неоднородность городского населения. Вот как описывал Конью великий поэт и мыслитель XIII в. Джалаледдин Руми в послании своему сыну: "Взгляни, сколько тысяч домов, дворцов, принадлежащих эмирам, вельможам и икдишам. Дома купцов и икдишей выше, чем дома ремесленников, а дворцы эмиров возвышаются над домами купцов; точно так же купола храмов и дворцы султанов возвышаются над всеми остальными…"

Наиболее многочисленной и вместе с тем приниженной в правовом отношении частью населения анатолийских городов были немусульмане, прежде всего греки и армяне. Они составляли большинство мастерового и торгового люда, объединенного в профессиональные корпорации. В отличие от западноевропейских цехов эти торгово-ремесленные организации были лишены едва ли не всех прав самоуправления и находились под контролем особого государственного чиновника — мухтасиба. Последний наблюдал за состоянием городских рынков и через посредство назначаемых глав корпораций руководил хозяйственной жизнью юрода.

Особое место среди горожан занимали упомянутые в послании Руми икдиши. Этим персидским термином обозначались в Малой Азии представители тюрко-мусульманского населения, которые родились в смешанных браках. Чаще всего они использовались для выполнения функций полицейского надзора под командованием особого икдишбаши, иногда — для сбора налогов. В целом же султаны рассматривали их как некую срединную группу между немусульманами и мусульманами.

Тюрки-сельджуки, а также иранцы, арабы и другие выходцы с мусульманского Востока играли решающую роль в общественно-политической жизни городов, но оставались в явном меньшинстве и не могли определять состояние городской экономики. Их вклад в процесс урбанизации связан с деятельностью социально-религиозных братств — футувва. Подобные организации возникли на Ближнем Востоке в XII в. в связи с распространением суфизма (мистических течений) в исламе. Им покровительствовал багдадский халиф ан-Насир, который видел в них инструмент социального единения, способный приостановить распад халифата. Под влиянием его советника Шихабеддина Умара Сухраварди, посланного в Конью к султану Иззеддину Кейкавусу I {64} (1211—1220), футувва появились и в Малой Азии. Здесь их члены — фитьяны — создали новую разновидность социально-религиозного братства — организацию ахи.

Подобно объединениям такого рода в других странах, братства ахи не являлись профессиональной корпорацией, хотя состояли в основном из представителей ремесленников. Среди них было немало бывших скотоводов и земледельцев, переселившихся в города и стремившихся здесь закрепиться. Фитьяны и руководители ахи видели свою цель в использовании возможностей всей мусульманской общины данного города для оказания новым ее членам необходимой моральной и материальной помощи, в том числе в обеспечении жильем, питанием, в приобщении к какому-либо виду городских занятий, а также в защите от произвола местных властей. Подобная деятельность вполне устраивала сельджукскую правящую верхушку, ибо способствовала расширению этнорелигиозной опоры ее власти в городах. Поэтому многие ее представители поддерживали как религиозную, так и социальную активность ахи, демонстрировали свой интерес и уважение к труду ремесленников. Так, по сообщению хрониста, султан Алаеддин Кейкубад I (1220—1237) в часы досуга не только сочинял стихи, но и плотничал, шорничал, делал луки, изготовлял ножи. При поддержке сельджукских правителей влияние ахи распространилось по всей стране, а само братство стало представлять реальную политическую силу.

Отношение правящих кругов к ахи вытекало из общей направленности политики Сельджукидов, которые видели в городах главную опору своей власти и потому стремились создать благоприятные условия для их развития. Такое покровительство городам было на Ближнем Востоке традиционным, оно и обеспечивало высокий уровень урбанизации в регионе. Вместе с тем существование широкой сети городов предполагает и достаточно высокий уровень развития товаро-денежных отношений. Денежная форма части налоговых повинностей анатолийских крестьян в первой половине XIII в. свидетельствует о том, что эти отношения проникали и в деревню. Однако значение рынка и денег не следует преувеличивать. Большая часть сельскохозяйственной продукции, попадавшей в города, получалась за счет принудительных изъятий и насильственных конфискаций по низким государственным расценкам, а то и в результате прямого ограбления сельских жителей. Усилия Сельджукидов по созданию системы централизованного управления и эксплуатации означали в конечном итоге преимущественное развитие институтов распределения, а не обмена. По существу, ими воспроизводились порядки, известные с первых веков средневековья и типологически сопоставимые с раннефеодальными отношениями в Западной и Юго-Восточной Европе. {65}

Утвердившиеся в сельджукском обществе нормы аграрных отношений и городской жизни отражали несомненный социальный прогресс бывших кочевых завоевателей, перешедших к оседлости, но процесс адаптации самих тюрков-сельджуков к новым условиям бытия был непростым. С другой стороны, для немусульманского населения Малой Азии акции сельджукских правителей сулили бо́льшую упорядоченность и умеренность налоговых повинностей, избавление от наиболее тяжелых личностных форм несвободы и угнетения. Поэтому они могли способствовать не только оживлению хозяйственной активности, но и известному спокойствию в стране.


Особенности государственной организации.

Имеющиеся очень неполные и довольно фрагментарные сведения позволяют все же увидеть некоторые характерные черты режима политической власти в первой половине XIII в. Внешне местная система государственного управления очень похожа на ту, что сложилась в империи Великих Сельджукидов и была описана ее главным министром (везиром) Низам аль-Мульком в конце XI в. в трактате "Сиясетнаме” ("Книга об управлении") . Это сходство вполне объяснимо: правители Коньи стремились воспроизвести у себя те же порядки, которые были заведены почти два века назад в Багдаде. Однако условия в Анатолии были иными, чем в центре мусульманского мира, и потому местные политические институты заметно отличались от своих первоначальных моделей. Близкое соседство Византии и других христианских государств несомненно оказало воздействие как на структуру, так и на формы деятельности сельджукских органов управления.

Султаны Коньи располагали фактически неограниченной полнотой власти. Объявленные "тенью Бога на земле", они выступали одновременно и светскими и духовными владыками. Существование последних аббасидских халифов, формально признававшихся духовными вождями мусульман, не могло сдерживать их действия. Малоазийские Сельджукиды всячески подчеркивали свое уважение к халифам, но были совершенно самостоятельны. Как правило, за халифами оставалось лишь право придания законности султанской власти, выражавшееся в присылке почетного халата. Кроме того, черный цвет — цвет аббасидских халифов — был избран правителями Коньи для своего знамени, он стал символом радости. Вместе с тем красные сафьяновые сапожки, что носили султаны Рума по примеру константинопольских василевсов, выдавали стремление заимствовать атрибуты придворной жизни Византии.

Даже в период наивысшего расцвета сельджукской державы в Малой Азии она не знала четкого размежевания двух частей административного механизма — султанского двора и государственных служб. Двор сохранил многие черты военной ставки — основного центра управления {66} в степных империях. С этим обстоятельством связана высокая роль многих придворных сановников, в частности атабека и перване. Первый (как это следует из самого титула) занимал должность воспитателя молодых султанов, которая давала возможность вмешиваться в дела государственного управления. Персидский титул второго (в переводе означает — мотылек) никак не разъясняет его подлинную роль при дворе. Первоначально перване, видимо, выступал в качестве личного эмиссара правителя, но в конечном итоге превратился в некое подобие министра двора, фигуру наиболее близкую к султану и потому чрезвычайно влиятельную.

Другую часть центральной администрации составлял султанский совет — Диван, где заседали высшие чины бюрократического аппарата. Часть из них оставалась в Конье даже тогда, когда султан и его окружение покидали столицу. Главной фигурой в Диване был везир, отвечавший за деятельность гражданской администрации и прежде всего за сбор государственных поступлений. Его влияние в Конье было не столь велико, как в соседних мусульманских странах, поскольку этот пост могли занимать и обращенные в ислам представители византийской знати. Кроме него в султанском совете заседали главы четырех основных ведомств: государственного казначейства — мустоуфи, канцелярской службы — туграи, военного ведомства — ариз и управления султанских владений — мушриф. Наибольшим влиянием среди них пользовался мустоуфи, в ведомстве которого 12 секретарей вели учет доходов от государственного имущества, а 12 других ведали расходами на армию и административный аппарат. В ведении ариза находилась канцелярия, которая составляла реестры земельных пожалований — икта. В распоряжении туграи была султанская печать в виде особого знака — тугры. Этим знаком удостоверялись султанские указы — ферманы, жалованные грамоты — бераты и прочие документы, выходившие из правительственных канцелярий.

Помимо названных служб значительную роль в управлении страны играло судебное ведомство, представленное большим количеством мусульманских судей — кадиев. Их статус был иным, нежели у других представителей администрации, поскольку они выступали в качестве хранителей и истолкователей мусульманского права — шариата, а их существование обеспечивалось главным образом за счет доходов от вакфов. Наряду с кадиями, ведавшими гражданскими делами, действовали и особые военные судьи — кадиаскеры. Правосудием от имени султана занимались также особые чиновники, в чьи функции входило пресечение попыток произвола и беззакония со стороны административного аппарата.

В отличие от судебной системы, типичной для исламского мира, организация сельджукской армии в XIII в. была отмечена большим {67} своеобразием. Часть войска султанов Рума, как и других средневековых мусульманских правителей, составляли освобожденные рабы — гулямы. Как правило, это были малоазийские христиане, захваченные в плен в ходе набегов на пограничные византийские владения, или рабы, купленные в "стране Кыпчак”, т.е. в Северном Причерноморье, и обращенные позже в ислам. Использование гулямов было выгодно по двум причинам. Во-первых, лишенные родственных и социальных связей, они верно служили своему патрону — султану; во-вторых, с их помощью сельджуками усваивались особенности военного знания, и военной технологии, которые не были известны на Востоке. По тем же причинам в армии малоазийских Сельджукидов использовались отряды икдишей, а также христианских наемников. Появление последних в мусульманском войске было явлением крайне необычным, ибо противоречило традициям исламского мира, согласно которым лишь "правоверные" могли принимать участие в военных действиях. Привлечение для участия в походах отрядов славян, норманов, итальянцев и других "франков", а также частей христианских союзников выступает как самое очевидное свидетельство использования Сельджукидами в своих государственных делах опыта "гяуров", прежде всего византийцев.

Система провинциального управления Конийского султаната складывалась под воздействием, с одной стороны — стремления правителей к утверждению сильной центральной власти на всей территории страны, а с другой — отсутствия в их распоряжении достаточно развитого государственного аппарата. В результате положение отдельных областей значительно отличалось, что отразилось и в титулатуре провинциальных наместников. Так, управитель западной пограничной области Кастамону носил титул бейлербея (бей над беями), который свидетельствовал, что в его подчинении находятся местные туркменские беи. Во главе других провинций находились субаши — предводители племен, поселившихся в этих землях, позже они превратились в хакимов и вали, т.е. губернаторов, совмещавших административные и военные функции. Некоторые территории рассматривались как полузависимые уделы, во главе которых ставились эмиры из ближайшего султанского окружения или из прежних владельцев данной области. Вместе с тем пестрый состав населения и отсутствие прочных связей между различными этнорелигиозными группами вынуждали правящую верхушку полагаться преимущественно на военную силу. Поэтому все провинциальные наместники были прежде всего военачальниками, в чьем распоряжении находились военные гарнизоны, размещенные в крупных городах, и конное ополчение, состоявшее из местных иктадаров. {68}


Культурная и религиозная жизнь.

Нормализация условий для хозяйственной и общественной деятельности и особенно оживление городов создали необходимые предпосылки для активизации и расширения культурной среды в Румском султанате. Этому во многом способствовала и правящая верхушка страны. Со времени Кылыч-Арслана II она стала претендовать на то, чтобы выступать в качестве воспреемников Великих Сельджукидов и потому была готова расходовать любые средства на широкое городское строительство, на попечительство религиозно-культурным центрам, складывавшимся вокруг мечетей, на привлечение ко двору людей науки и искусства. К тому же напряженная обстановка в Азии накануне и в начальный период завоевательных походов Чингисхана вынуждала многих ученых, поэтов, художников, врачей из Средней Азии, Ирана, Закавказья искать покровительства на земле Анатолии, вдали от бесконечных междоусобиц и ужасов монгольского нашествия. В итоге за несколько десятилетий в городах Малой Азии сложился широкий круг лиц духовной культуры, чья деятельность оказывала несомненное влияние на жизнь сельджукского общества. Об этом свидетельствуют многочисленные рукописи того времени, сохранившиеся в библиотеках и частных коллекциях Турции. Среди них — энциклопедии по медицине, ботанике, астрологии, механике, труды богословов, юридические трактаты и исторические сочинения, стихотворные и прозаические переложения сюжетов из арабской и персоязычной литературы.

Среди тех, чей талант и умение привлекли внимание щедрых покровителей в Конье, Эрзинджане, Диярбакыре, было немало и местных христианских мастеров. Поэтому во многих сельджукских памятниках культуры соединились элементы исламского искусства Средней Азии и Ирана с византийскими и армяно-грузинскими заимствованиями. Это слияние разных культурных традиций особенно заметно в архитектуре. Еще в начале XIX в. в Конье сохранялись городские стены, воздвигнутые по приказу Кейкубада I в 1221 г. Некоторое представление о фортификационном искусстве сельджуков можно составить по уцелевшим городским стенам Диярбакыра: их высота 10-12 метров, ширина 3-5 метров, а общая протяженность около 6 тыс. метров. Раскопки, проведенные в Конье, позволяют увидеть, что городские стены были построены в виде круга со 144 башнями через каждые 40 шагов. В центре города на холме возвышалась цитадель, где находились главная мечеть и дворец султана. Вероятно, Кейкубад хотел отстроить Конью как своеобразное повторение Багдада, воспринимавшегося им как идеал исламского города. Реализация же этого замысла отчетливо демонстрирует мотивы явно неисламского характера: все башни были сооружены из прекрасно обработанного камня и украшены античными колоннами и рельефами, на которых видны изображения слонов, львов и драконов. Над главными воротами красовались два барельефа крылатых гениев.

Сохранился целый ряд культовых и гражданских сооружений той эпохи, в частности Голубая мечеть в Сивасе (1196—1197), мечети в {69} Нигде (1233) и Амасье (1237—1246), мавзолей (тюрбе) Кылыч-Арслана в Конье, медресе, построенное сельджукским сановником Эртокушем близ Испарты (1224), каравансарай в Эвдире (в 18 км от Антальи), возведенный Кейкавусом, и султанский хан на дороге из Коньи в Аксарай (1228—1229). Их отличает использование обработанного камня вместо кирпича, применявшегося в Иране и Средней Азии. Первоначально внешний облик сооружений был прост и непритязателен: гладкая, ровная поверхность стен, за исключением богато орнаментированных порталов. Со второй четверти XIII в. и внешнее, и внутреннее убранство заметно меняется благодаря все более широкому использованию для украшения стен, фасадов и куполов резного камня и дерева, мозаики из фаянса и облицовочной керамики.

Судя по сохранившимся образцам оружия, домашней утвари из меди, бронзы и латуни, ювелирных украшений, ковров и тканей, работы сельджукских мастеров отличались изобретательностью, вкусом и тонким расчетом, они умело владели искусством чеканки, инкрустации, филиграни. Вместе с тем они не соблюдали строго ограничений, накладываемых исламом на изобразительное искусство, поэтому в декорировке своих произведений наряду с арабесками и геометрическим рисунком, растительным узором и каллиграфическим письмом ими использовались фигурные изображения, особенно животных. В этой же связи можно отметить и первые опыты миниатюрной живописи, столь характерной для средневековой рукописной книги. Среди них особо выделяется сохранившийся в музее Топкапы манускрипт, содержащий персидскую версию арабской сказки под названием "Варка и Гюльшах". Рукопись насчитывает 71 миниатюру, которые дают богатое представление о стиле тогдашней жизни, поведении и одежде людей, конской утвари, оружии.

В сфере духовной жизни воздействие собственно исламской традиции ощущалось более определенно. Оно характеризовалось не только широким притоком лиц умственного труда из старых центров мусульманской культуры, но и активной деятельностью религиозных учебных учреждений — медресе, которые начали создавать в Малой Азии с середины XII в. Впрочем, восприятие ислама в сельджукском обществе не было однозначным. Сами Сельджукиды были ортодоксами — суннитами и старательно соблюдали предписания веры. Особым ореолом уважения в исторических хрониках окружено имя Кейкубада I, который строго исполнял все обряды и даже собственноручно переписал Коран. Однако среди подданных султана далеко не все были столь ревностными суннитами. В сельских районах, особенно среди туркменских кочевников, получили распространение различные течения шиизма, от "умеренных" имамитов до "крайних" (алидов и исмаилитов).

Если основными носителями идей суннизма выступали улемы — ученая верхушка мусульманского духовенства, то пропагандистами шиизма чаще всего были странствующие дервиши, устремившиеся в Малую Азию из Хорасана, Сирии, Ирака, Средней Азии, прикаспийских областей Закавказья. Многие из них сохраняли элементы старого, {70} языческого мировоззрения, и потому их проповеди и радения встречали сочувственный отклик номадов, сравнительно недавно приобщившихся к исламу.

Не менее широко распространились в Малой Азии различные мистические братства — тарикаты. Установление тесных контактов Сельджукидов с халифом ан-Насиром, покровителем суфиев, привело к тому, что шейхи суфийских тарикатов стали желанными гостями у правителей Коньи и их приближенных. Трижды в Анатолию приезжал из Египта "великий шейх" суфиев философ Ибн Араби (1165—1240). При этом в 1215 г. он посетил Румский султанат по приглашению Кейкавуса I, который принимал его как духовного наставника и советовался по многим вопросам, в том числе и о политике в отношении христиан. В Конье Ибн Араби жил в доме своего последователя, чей сын Садреддин Коневи (ум. 1274/75) в дальнейшем стал виднейшим малоазийским мистиком. В 1225 г. в Малой Азии обосновался и другой суфийский проповедник Бехаеддин Велед (ум. 1231) по прозвищу "Султан улемов", отец знаменитого поэта и ученого-мистика Джалаледдина Руми (ум. 1273). Вспомним также о приезде в 1221 г. в Малую Азию еще одного известного суфийского шейха Шихабеддина Сухраварди, пропагандировавшего здесь идеи футувва и способствовавшего появлению организаций ахи.

Среди народа идеи суфиев распространяли странствующие тюркоязычные проповедники — баба, которые были связаны со знаменитым тарикатом, основанным в Средней Азии Ахмедом Ясеви (ум. 1166) и сыгравшим важную роль в распространении ислама у тюркских кочевников. Наряду с баба пропагандистами суфизма в Румском султанате выступали дервиши, принадлежавшие чаще всего к орденам рифаи и календеров. Эти братства были близки друг другу, оба относились к числу бродячих и нищенствующих, но между ними были и некоторые различия. Рифаи (другое название ахмеди) прославились своими радениями, приводившими их участников в экстатическое состояние, что позволяло им ходить по огню, протыкать раскаленным железом щеки и язык и т.п. Календеры (точнее каландары, другое название абдалы) выделились в отдельный тарикат лишь в начале XIII в. Упомянутый уже Сухраварди, отмечал, что члены братства одержимы идеей "душевного покоя” и потому "не уважают ни обычаев, ни обрядов и отвергают общепринятые нормы общественной жизни и взаимоотношений… не пекутся о ритуальных молитвах и посте, выполняя только самое обязательное,… их не заботят земные радости, дозволенные снисходительностью божественного закона". Вполне естественно, что поведение календеров и рифаи воспринималось как явный вызов существовавшим общественным порядкам, но именно благодаря им суфизм, выступавший изначально как оппозиционное течение горожан, получил распространение в среде сельского населения, что обеспечило ему массовую поддержку низов наряду с популярностью у верхов сельджукского общества. {71}


Глава 6
Малая Азия накануне и после монгольского нашествия


Вторая волна тюркской колонизации Малой Азии.

Упрочение власти султанов Рума составляло важную, но не единственную особенность жизни сельджукского общества в первой половине XIII в. Не менее значимые последствия имело и переселение в Анатолию большой массы жителей Средней Азии, Ирана, Закавказья, Северного Причерноморья, вызванное угрозой завоевательных походов Чингисхана. Основу этого миграционного потока составляли кочевники, которым вообще свойственны большая подвижность и готовность к освоению новых территорий. Однако наряду с ними, спасаясь от монгольского нашествия, бежали и многие оседлые жители, земледельцы и горожане. Поскольку волна беженцев захватила преимущественно районы тюркоязычного расселения в Юго-Западной Азии, именно тюрки оказались вовлечены в процесс миграции в наибольшей степени, хотя вместе с ними в движение пришли и другие этнические общности (иранцы, курды, арабы и др.).

Наиболее компактной группой переселенцев можно считать племена, объединившиеся вокруг хорезмшаха Джалаледдина Мангуберти. После поражения от войск Кейкубада и гибели их предводителя они перешли на службу малоазийских Сельджукидов, получив икта в районах Эрзинджана, Амасьи и Ларенды (Карамана). Среди ушедших на территорию Анатолии было и племя кайы, вожди которого, как утверждает историческая традиция, встали затем во главе зарождавшегося Османского государства. К этому же времени можно отнести и переселение из Ирана в Южную Анатолию кочевников-караманов, относившихся к огузскому племени салор. Их предводители во второй половине XIII в. создали Караманский бейлик.

Темп миграционного движения, естественно, был весьма медленным. Поэтому монгольские завоеватели довольно быстро опередили волну переселенцев, продолжавших приходить в Малую Азию и после появления здесь войск Байджи-нойона. Фактически миграция тюркского и нетюркского населения в значительных масштабах длилась до конца XIII в. Уже в эпоху монгольского владычества в районах верхнего течения Тигра и Евфрата появилось сильное туркменское племя каракоюнлу. Новой чертой миграционного движения во второй половине века можно считать переселение в Анатолию ряда монгольских племен, например карататар.

Вплоть до решающего столкновения с монголами в 1243 г. правители Румского султаната пытались держать под своим контролем движение массы переселенцев, выделяя им районы размещения и устанавливая {72} обязанности вновь прибывших по отношению к представителям султанской власти. Основная часть появившихся номадов была направлена на границы государства, где в центре их жизненных интересов оказались отношения с христианскими соседями — жителями Никейской империи, Киликийской Армении, Трапезундского государства. Но влияние второй миграционной волны выходило далеко за пределы отношений переселенцев с государственной властью. Оно прослеживается в самых разных сферах жизни сельджукского общества.

Прежде всего следует отметить заметное увеличение удельного веса номадов среди подданных конийских Сельджукидов, в результате чего существенно осложнилось развитие процесса перехода первых тюркских завоевателей Малой Азии к оседлости, возросла роль родоплеменных связей и институтов военной демократии, свойственных кочевому обществу. С другой стороны, значительно увеличились масштабы перемен в среде самих кочевников, что проявилось в дроблении племен, их смешении, складывании новых объединений, имевших более политический, нежели племенной характер.

Если в начале XIII в. тюрки-сельджуки составляли, по утверждениям некоторых современников, примерно десятую часть населения завоеванной ими страны, то в дальнейшем их удельный вес заметно вырос. В результате сильный импульс получил процесс складывания новой этнической общности — турок — путем взаимной ассимиляции разных этнических коллективов в Румском султанате. Быстрее шел процесс слияния членов местных мусульманских общин — тюрок, иранцев, курдов, арабов. Одним из первых результатов этого процесса можно считать упоминаемое в источниках с середины XIII в. племя гермиян, состоявшее из подвергшихся сильной тюркизации курдов. Медленнее осуществлялась ассимиляция тюрок-мусульман с местными христианами, поскольку ислам, разрешая мусульманам брать в жены немусульманок, запрещал брачные союзы между "неверными" мужчинами и мусульманками. Известно, что матери и жены многих сельджукских султанов были христианками. Возможно, что подобная традиция идет еще от Кылыч-Арслана I, женой которого была Изабелла, сестра Раймонда Тулузского, одного из предводителей крестоносцев. В XIII в. обычай жениться на чужеземках стал еще более распространенным: на дочери византийского вельможи был женат Гияседдин Кейхюсрев I, грузинская царица Русудан отдала свою дочь Тамар в гарем Гияседдина Кейхюсрева II. О нем доминиканский миссионер фламандец Гильом де Рубрук писал, что у султана жена из Иберии (Грузии), от нее один сын, другой сын от наложницы-гречанки, третий от тюрчанки.

Впрочем, этническое самосознание у тюрок-сельджуков еще не пробудилось, поэтому при султанском дворе в Конье явно преобладало иранское влияние. На персидском языке составлялись документы султанской {73} канцелярии. Наследники сельджукского престола в XIII в. получали имена мифологических иранских героев. Неслучайно византийские авторы того времени обычно называют тюрок-сельджуков "персами", отличая их от "скифов" — монголов. Несомненно, что в первой половине XIII в. конфессиональное самосознание у Сельджукидов еще явно преобладает над этническим.


Обострение социально-политических конфликтов в Румском султанате.

Появление большой массы тюркских переселенцев ускорило развитие противоречий, присущих сельджукскому обществу, и обнажило внутренние слабости власти конийских султанов. Одно из важнейших противоречий определялось разрывом в уровне развития "верхов" и "низов". В то время как правящая элита быстро усваивала достижения как мусульманской, так и христианской политической культуры средневековья, среди простого люда сохранялась тяга к эгалитарным традициям кочевого, родоплеменного общества. Он медленно и неохотно втягивался в новые социальные отношения, с их явным правовым и материальным неравенством, эксплуатацией, произволом власть имущих. Переселившиеся в Анатолию кочевники-скотоводы не желали превращаться в обычное податное население и подчиняться распоряжениям султанских наместников. Стремление номадов к сохранению своей свободы самым тесным образом переплеталось с недовольством тех тюрок, которые уже стали земледельцами и попали под гнет феодализирующейся сельджукской верхушки.

Не меньшей остротой отличались противоречия внутри господствующего класса. В борьбе за власть столкнулись интересы старой кочевой знати и чиновной верхушки. Первые отстаивали свои прерогативы, связанные с участием в курултаях — советах представителей огузских племен, на которых происходило провозглашение нового султана. Вторые, стремясь подорвать влияние племенных вождей, выступали за усиление султанского единовластия. Противоборство двух группировок осложнялось личностными мотивами, несовместимостью интересов различных родственных кланов, взаимными подозрениями и частыми изменами. С приходом к власти бесталанного и неуравновешенного Гияседдина Кейхюсрева II соперничество в рядах правящей верхушки резко усилилось. Вначале пользовавшийся доверием султана везир Саадеддин Кёпек сумел путем оговоров и интриг устранить одного за другим наиболее влиятельных лиц из окружения правителя, став настоящим диктатором во дворце. Однако спустя два года султан при поддержке ряда эмиров расправился и с Кёпеком.

Свидетельством растущей напряженности может служить все более активная пропаганда шиитских догматов и идей суфизма, находившая широкий отклик в сельджукском обществе. Стремясь сгладить остроту религиозных несогласий, Сельджукиды старательно {74} подчеркивали свою веротерпимость. Существуют свидетельства, что Кейкавус I завязал тесные контакты не только с Ибн Араби и халифом ан-Насиром. Он поддерживал также связь, посылая время от времени подарки, с руководителями ассасинов (одного из ответвлений "крайних" шиитов — исмаилитов), которые обосновались в Иране в неприступной крепости Аламут и пытались бороться с суннитскими правителями с помощью террористических актов. Впрочем, щедрые дары не спасли жизнь султана, который был отравлен при неясных обстоятельствах. Так же трагически оборвалась жизнь благочестивого Кейкубада, причем к его смерти прямое отношение имели его старший сын и везир Кёпек.

В конечном итоге долго сдерживаемый конфликт вылился в массовое антиправительственное выступление, начавшееся в 1239 г. Оно известно в истории как восстание Баба Исхака. Сам предводитель восстания был родом из Самосаты (Самсат), старинного города на берегу Евфрата, расположенного севернее Эдессы, и известного тем, что здесь в III в. н.э. жил основоположник павликианской ереси Павел Самосатский. Впрочем, еретики были и в роду Исхака: его дед вначале придерживался несторианства, а затем перешел в ислам. Сам Исхак отличался подвижническим образом жизни, некоторые современники называли его шаманом и чародеем, а другие считали прорицателем. После того, как в самом начале правления Кейхюсрева II Самосата была присоединена к владениям Сельджукидов, Баба Исхак перебрался ближе к Амасье. Здесь обосновался его духовный наставник Баба Ильяс Хорасани, который был последователем Ахмеда Есеви и вместе с тем разделял идеи шиитского мессианства (махдизма). Амасья в то время, видимо, стала центром религиозной оппозиции, и Баба Ильяс, открыто объявив себя "посланцем Аллаха", бросил тем самым вызов правителям Коньи, придерживавшимся суннитских норм ислама.

Действуя от имени своего учителя, Баба Исхак сумел объединить вокруг себя множество последователей (мюридов), которые затем стали распространять его мятежные проповеди по значительной территории — от Амасьи и Токата до Марата и Малатьи. На призывы Баба Исхака откликнулись многие крестьяне и кочевники-скотоводы. Восстание началось выступлениями туркменских племен в районах Марата и Эльбистана. Затем приверженцы Баба Исхака двинулись на Сивас и далее к Амасье. Против бунтовщиков султан бросил свои войска, которые никак не могли с ними справиться: вначале был дважды разбит у Малатьи предводитель гермиян Музаффареддин, затем потерпел поражение икдишбаши Сиваса. Тогда султан обратился к помощи наемников — "франков", которые под предводительством коменданта Амасьи наконец смогли окружить отряд Баба Исхака и захватить его в плен. Баба Исхак был казнен, но восстание не прекратилось. Его участники {75} двинулись на запад и захватили Кыршехир. Охваченные религиозным рвением, они отказывались верить в смерть своего вождя и продолжали расправляться с султанскими ставленниками и "именитыми людьми". Понадобилось еще два года, чтобы войска, снятые с восточных границ, сумели окончательно погасить огонь мятежа. Восстание было жестоко подавлено. Султан приказал казнить всех его участников. Как утверждает сельджукский хронист Ибн Биби, пощажены были лишь дети в возрасте двух-трех лет.

В выступлении приверженцев Баба Исхака проявилось широкое недовольство тюркского населения своим приниженным и угнетенным состоянием, упорное сопротивление кочевых племен процессу феодализации. Вместе с тем это восстание можно рассматривать и как свидетельство внутреннего ослабления сельджукского государства накануне монгольского нашествия.


Битва при Кёсе-даге (1243) и ее последствия.

Угрозу, надвигавшуюся с востока (из страны "Чина и Мачина", как писали хронисты того времени), в Малой Азии ощутили еще в 20-е — начале 30-х годов. В 1220 г. 30-тысячный корпус под водительством Джэбэ и Сугэдэя, совершив нападение на земли хорезмшаха, вышел к Западному Ирану и Кавказу. Этот разведывательный поход не затронул владений султанов Рума, поскольку монголы по горным перевалам прошли через Кавказские горы и вышли в степи Северного Причерноморья, где состоялось первое сражение с русскими войсками на р. Калке (1223).

В ходе завоевания Азербайджана в 1231—1232 гг. отдельные отряды монголов совершили ряд грабительских набегов на владения Кейкубада I, доходя до Сиваса и Малатьи. Эти действия заставили сельджукского султана пойти на улучшение своих отношений с Грузией и эйюбидскими правителями в Сирии. В 1236 г., после захвата Грузии и Армении и окончательного подчинения Кавказа, монгольские завоеватели направили свое посольство в Конью, чтобы потребовать от Сельджукидов присылки регулярных посольств с данью. Правда, в последующие несколько лет монголы не возобновляли своих претензий на верховенство в Малой Азии из-за внутренних династийных споров, особенно обострившихся со смертью преемника Чингисхана Угэдэя (1241). Однако сельджукская верхушка не сумела воспользоваться этой паузой, чтобы подготовиться к отпору захватчикам.

Монгольское наступление на Малую Азию началось в конце 1242 г. В то время как часть войск совершила нападение на Верхнюю Месопотамию, полководец Байджу осадил Эрзурум и после двухмесячной осады захватил его. Армянский хронист тех лет Киракос Гандзакеци, описывая это событие, отмечал, что "татары [т.е. монголы ] разделили городские стены на участки между разными отрядами… воздвигли множество катапульт и разрушили стены. После этого они ворвались в {76} город, без всякой пощады предали мечу жителей, ограбили их имущество и богатство, а город сожгли огнем". С захватом Эрзурума Байджу обрел необходимый плацдарм для дальнейших военных действий в Анатолии, которые он возобновил весной 1243 г.

Получив известие о падении Эрзурума, Кейхюсрев стал предпринимать экстренные меры для сбора своих войск. К ним затем присоединились отряды наемников и части, присланные его союзниками и вассалами из Халеба, Трабзона, Никеи; лишь Хетум I предпочел направить своих послов в ставку Байджу. В итоге, как сообщает Киракос Гандзакеци, султану удалось выставить "бесчисленное количество людей". Гильом де Рубрук говорит об армии в 200 тыс., но сельджукский хронист Ибн Биби приводит значительно более скромную цифру — 70 тыс. Тем не менее все современники сходятся на том, что войско Байджу явно уступало по численности армии Кейхюсрева II.

Сельджуки встретили своих противников, заняв выгодные позиции в горном ущелье Кёсе-даг, западнее Эрзинджана. Однако Байджу сумел перехитрить султанских военачальников, использовав традиционную тактику кочевников с ложным отступлением и внезапной контратакой, в которой участвовали отборные части монголов, а также отряды грузинских и армянских князей. В результате находившиеся в засаде воины, по словам того же Гандзакеци, "встретив султанские войска, разбили и обратили их в бегство. Султан едва спасся и бежал. Татары преследовали бегущих и беспощадно истребляли их”. К вечеру 26 июня 1243 г. сельджукской армии уже не существовало.

Разделив богатую добычу, монголы двинулись дальше на запад и, не встречая серьезного сопротивления, захватили Сивас и Кайсери. Затем они остановили свое наступление, вступив в переговоры с султанским везиром. Последний сумел убедить монгольских полководцев в том, что полное завоевание Малой Азии будет трудной задачей в силу ее удаленности от основных баз монгольского войска в Муганской степи. Ему удалось заключить мир на условии признания Сельджукидами вассальной зависимости и выплаты ежегодной дани; за султанами Коньи сохранялась власть на той части государства, которая не была завоевана монголами. Этот договор был подтвержден затем ханом Батыем, командовавшим монгольскими войсками в западных областях империи Чингизидов. Он прислал Кейхюсреву ярлык, объявлявший того представителем Батыя в землях Рума.

Битва при Кёсе-даге стала переломным моментом в истории государства малоазийских Сельджукидов, когда рост могущества этой державы сменился ее прогрессирующим упадком. Новая ситуация характеризовалась падением авторитета центральной власти, снижением эффективности работы государственного механизма, ростом центробежных тенденций. {77}

Ослабление престижа султанской династии стало особенно заметно после смерти Кейхюсрева в конце 1245 г. Старшему из его трех сыновей было в то время 11 лет, младшему — всего 7. Пользуясь малолетством наследников престола (шахзаде), придворные вельможи и государственные сановники захватили власть в свои руки. Вначале все три шахзаде были объявлены соправителями. Затем за спиной каждого из них образовалась своя партия, стремившаяся оттереть от престола соперников. Взаимная неприязнь умножала интриги, заговоры, тайные убийства и конфискации имущества. Начавшуюся междоусобную борьбу охотно поддерживали монголы, к которым за поддержкой обращались представители враждующих группировок.

Взявшие верх при дворе временщики стремились в первую очередь поживиться за счет государства, грабя казну, присваивая и раздавая своим сторонникам все более крупные земельные пожалования. В условиях ослабления контроля центрального правительства за положением на местах икта стали терять свой условный характер, превращаясь в наследственные держания, где их хозяева располагали по существу всей полнотой правовой и административной власти. В своих деревнях сельджукские вельможи чувствовали себя в полной безопасности, поэтому при различных осложнениях они предпочитали покидать Конью, чтобы переждать тревожное время в собственных владениях. Нередко они считали возможным передать полученные от султана земли и доходы от них в вакфы. Так, за счет вакфа, основанного одним из наиболее видных царедворцев Каратаем, были выстроены мечети в Анталье, медресе и ряд других общественных зданий в Конье.

Слабость султанского правительства определялась не только усилением соперничества и интриг среди сельджукской знати, но и резким сокращением государственных доходов. По подсчетам некоторых историков, примерно треть поступлений казны уходило в качестве дани монголам (без учета вымогательств и грабежей монгольских войск, время от времени вторгавшихся на земли султаната), еще треть оседала у частных лиц, главным образом крупных землевладельцев, и лишь последняя треть оказывалась в распоряжении властей. Этого было явно мало для поддержания порядка и усмирения туркменских кочевников.

Единственной возможностью увеличить доходы было повышение ставок налогов и введение новых сборов, взимаемых с податного населения, и прежде всего с сельских жителей. Однако подобный курс еще больше подрывал авторитет султанов Рума, поэтому в крестьянской среде находили поддержку как всевозможные самозванцы, так и местные правители, отказывавшиеся подчиняться приказам из Коньи.

Вышли из повиновения и перестали выполнять султанские указы и многие племенные объединения кочевников. Вторая половина XIII {78} в. стала временем интенсивных перемещений значительных масс номадов по территории Малой Азии, во все больших масштабах скапливавшихся в пограничных районах — уджах.

Чем сильнее проявлялись центробежные тенденции и чем меньшим оказывался султанский контроль над провинциями, тем значительнее становилась роль икдишей и особенно ахи в городах Анатолии. Ослабление центральной власти ставило под угрозу и нормальную деятельность и само существование торгово-ремесленного населения, поскольку нарушались установившиеся поставки сельскохозяйственной продукции в города, усиливался разбой на торговых путях, да и в самих городах произвол местных властей подрывал сложившийся порядок жизни. В подобных условиях организации икдишей и ахи зачастую брали на себя функции охраны городов, обеспечения порядка и условий жизнедеятельности горожан. Ибн Биби отмечал: "Там, где нет султана [т.е. правителя], его обязанности исполняет ахи … порядок, которому они следуют в управлении, верховые выезды те же, что и у эмиров". Созданные ахи народные ополчения часто использовались враждовавшими между собой эмирами.


Сельджукиды — вассалы Хулагуидов.

Упадок государства вынуждал султанов Коньи все чаще обращаться за поддержкой к монгольским ханам, теряя последние остатки своей самостоятельности. Тем временем и в самой Монгольской империи произошли серьезные изменения. Брат великого хана Мункэ-каана Хулагу, направленный им для окончательного завоевания Юго-Западной Азии, покончил с существованием Аббасидского халифата, захватив Багдад ( 1258), и создал для себя и своих потомков особый улус. В него наряду с Ираном, землями Закавказья и Месопотамии вошла и Восточная Анатолия. Румский султанат, так же как и Грузинское царство, Трапезундская империя, Киликийская Армения и островное королевство Кипр стал вассалом нового улуса, правитель которого принял титул "ильхана". Складывание государства Хулагуидов означало установление более регулярного и жесткого контроля монголов над ситуацией в Малой Азии.

Первоначально сельджукская правящая верхушка рассчитывала сохранить самостоятельность во внутренних делах государства, поскольку внимание ильханов было отвлечено затянувшейся борьбой с Айюбидами за Сирию. Именно таковы были намерения Муинеддина Сулеймана Перване, бывшего фактическим правителем страны в 1261—1277 гг. Его утверждение в качестве первого министра связано с окончанием династийного спора между сыновьями Кейхюсрева II. Еще в 1254 г. младший из них — Алаеддин Кейкубад II (сын грузинской царевны) был отравлен во время поездки ко двору монгольского хана, а в 1257 г. спор между оставшимися братьями пытался решить Мункэ, разделив земли султаната между ними. В дальнейшем младший из {79} соправителей Рукнеддин Кылыч-Арслан IV сумел заручиться поддержкой Хулагу, обвинив своего брата Иззеддина Кейкавуса II в антимонгольском заговоре, заключенном с туркменскими беями и египетским султаном Бейбарсом. Узнав о появлении в Малой Азии монгольского войска, Кейкавус II, чьей матерью была гречанка, бежал в Константинополь, а оттуда в Крым. Вместе с ним ушла часть его сторонников, расселившихся затем в Добрудже (и получивших название гагаузов).

Сам Муинеддин Перване, названный в одной из эпиграфических надписей "королем эмиров и везиров", а в грузинских летописях — "султаном", стремился возродить авторитет центральной власти и сохранить целостность государства. С этой целью он вел борьбу с непокорными туркменами и одновременно — путем широкой раздачи икта — пытался привлечь на свою сторону влиятельных эмиров и сановников. Последствия его политики отмечает Ибн Биби: Кылыч-Арслан, следуя советам своего министра, "сделал большую часть своего государства владениями знати и простолюдинов и повелел выдать каждому законные свидетельства, грамоты султана и дивана". Этот же курс продолжал Перване после убийства Кылыч-Арслана IV в ставке нового ильхана Абаги (1265) и объявления султаном малолетнего Гияседдина Кейхюсрева III (1265—1284). Несмотря на все усилия первого министра сохранить хорошие отношения с монголами, ему не удалось избежать конфликта с Хулагуидами. Причиной тому стало все более увеличившееся присутствие представителей ильхана в Малой Азии, которые более не ограничивались получением дани, а требовали новых земельных угодий, денежных подарков и все более активно вмешивались в дела государственного управления. В конечном итоге один из близких к Перване сановников установил связи с главным противником Хулагуидов — Бейбарсом, пригласив его занять престол Румского султаната. Экспедиция Бейбарса в Малую Азию успеха не имела. Войска Абаги жестоко расправились со всеми, кто подозревался в антимонгольских настроениях. Казнен был и Муинеддин Перване. С его гибелью окончился период относительного спокойствия в жизни султаната.

Нашествие Абаги привело к значительному уменьшению владений правителей Коньи: за ними были сохранены лишь земли к западу от р. Кызыл-Ирмак. Кроме того, под влиянием чиновников ильхана был осуществлен ряд административных реформ, включавших утверждение некоторых собственно монгольских институтов. С этого времени Хулагуиды сами стали назначать везира в Румском султанате. В 1284 г. по приказу ильхана был убит Кейхюсрев III, а на его место возведен один из сыновей Иззеддина Кейкавуса II — Гияседдин Масуд (1284—1293, 1294—1300, 1302—1304). Сами даты его правления свидетельствуют о том, что ему пришлось вести упорную борьбу за престол в Конье против других претендентов, в том числе против своего племянника {80} Алаеддина Кейкубада III (ум. 1302). Основной силой, удерживавшей Масуда на султанском троне, были монгольские войска, вновь и вновь приходившие в Малую Азию, сея смерть и разрушения.

Стремясь справиться с нараставшей силой сопротивления, ильхан Кейхату осуществил давно уже вынашиваемое разделение султанских владений, а вместе с ними и всех государственных учреждений, на две части. Эта акция вызвала рост соперничества, споров и беспорядков. Самостоятельность сельджукских султанов стала простой фикцией, а процесс распада государства на множество самостоятельных княжеств — бейликов и эмиратов еще более ускорился. Со смертью Масуда сельджукская династия фактически перестала существовать, власть в Конье окончательно перешла в руки монгольских наместников.


* * *

Сельджукский период составляет начальный этап турецкой истории. Отсюда берет начало процесс этногенеза турок. Тогда же впервые проявились и многие отличительные черты социально-экономической, политической и духовной жизни турецкого народа.

Важнейший результат этого периода заключается в складывании нового социума. Сельджукское общество во многом типично для Средневековья — времени гигантского расширения поля исторического действия, столкновений и объединений в единых политических рамках общественных коллективов, различавшихся не только по языку, вере и обычаям, но и по принципам экономического и социального бытия.

В данном случае волны тюркской колонизации Малой Азии привели к соединению в пределах державы малоазийских Сельджукидов кочевников-скотоводов и оседлых земледельцев, членов цивилизованного (средиземноморского) общества и варваров-степняков, едва вышедших из стадии военной демократии, христиан, мусульман и язычников, представителей различных тюркоязычных этносов, греков, армян, курдов, персов и арабов. Если взять за основу показатели социально-экономической и политической жизни, то можно констатировать, что столь гетерогенное общество оказалось весьма динамичным, по крайней мере с точки зрения усвоения пришлыми номадами достижений как византийского мира, так и ближневосточного (арабо-иранского). По-видимому, столкновение различных традиций общественного и культурного бытия привело к их взаимному ослаблению и определенной открытости сельджукского общества.

С феноменом социальной и культурной открытости связано и то обстоятельство, что сельджукское общество оказалось в состоянии воспроизвести не только черты традиционной восточной деспотии, но и феодальные порядки в их средиземноморской специфике. Характер {81} общественных отношений в Румском султанате до сих пор является предметом научных споров. Часть исследователей, в том числе многие турецкие историки, рассматривают их как выражение формационных порядков, связанных с азиатским способом производства. Другие, в том числе и авторы данной работы, склонны видеть в них одну из модификаций восточного феодализма, отличительной чертой которого является гипертрофированная роль государства.

Для сельджукского общества было характерно сосуществование двух систем земельной собственности, отражавших различное отношение к земле в кочевой и оседлой среде. Одной из них было присуще господство государственных форм собственности на землю как на территорию с подвластным населением; ее историки считают типичной для азиатского способа производства. В основе другой лежала собственность отдельных лиц на землю как условие производства; эта система могла воспроизвести феодальные порядки. Таким образом, поземельные отношения развивались в виде двух параллельных процессов: на основе складывания системы условных пожалований с правом сбора налога и путем экспроприации владельческих прав крестьян на землю и превращения их в арендаторов-издольщиков. Соотношение этих систем на отдельных этапах сельджукской истории менялось.

Начало XIII в. было отмечено усилением значения государственной собственности. В общественно-политической жизни эта тенденция связана с созданием централизованного государства с деспотической властью правителя. В середине XIII в. стала возрастать роль уклада, базировавшегося на крупной частной собственности, когда условные пожалования постепенно превращались в безусловные, а землевладельца-налогосборщика вытеснял феодал, более заинтересованный в хозяйственной эксплуатации земли. В политической жизни общества усилились центробежные тенденции, власть центрального правительства заметно ослабела. Дальнейшее развитие отмеченной тенденции было прервано новым вторжением тюркских кочевников и монгольским нашествием.

Сельджукскому обществу было присуще преобладание государственных форм феодализма, при приоритете цивилизационных функций государства. Это объясняется устойчивым сосуществованием центров земледельческой цивилизации с обширной варварской периферией в лице кочевников-скотоводов.

В общественно-политической и культурной жизни нового социума утвердилось преобладающее влияние ислама. Его распространению правящие круги султаната уделяли особое внимание, видя в мусульманском населении важнейшую опору своей власти. Через мусульманское духовенство и религиозно-культурные институты ислама обеспечивалось широкое восприятие традиций и достижений {82} ближневосточного (арабо-иранского) общества. В каком-то смысле приоритет, отдаваемый властями кораническим нормам, ограничивал возможности контактов с немусульманским миром, в частности со средневековой Европой. Однако нельзя не заметить, что пропаганда и утверждение ислама как в низах, так и верхах сельджукского общества осуществлялись при посредстве неортодоксальных, иногда просто "еретических" сект и братств. Поэтому сохранялись весьма широкие возможности для самых разных интерпретаций основ взаимоотношений мусульман и христиан. {83}


Период бейликов (конец XIII — первая половина XV в.)


Глава 7
Распад Сельджукского государства и появление первых бейликов


Малая Азия в период монгольского владычества.

В Румском султанате вторжение монголов в 1243 г. оставило те же следы, что и в других странах, подвергшихся их нашествию: разграбленные города, сожженные нивы, опустевшие селения. Все же масштабы разорения Анатолии были не столь велики, поскольку Байджу не пошел дальше Кайсери и весь поход занял не более трех месяцев. В дальнейшем Хулагуиды не раз еще приводили свои войска во владения Сельджукидов, сея смерть и разрушения, но эти карательные экспедиции имели относительно кратковременный характер. Они не могли существенно повлиять на состояние хозяйственной жизни.

Более значимым оказалось воздействие экономической политики монгольской администрации. Масштабы этого влияния увеличивались по мере того, как расширялась сфера прямого управления ильханов в Малой Азии. Довольно быстро после завершения завоевательных походов монголы перешли от хищного грабежа к извлечению регулярных доходов с покоренных ими стран. С этой целью они ввели практику переписей податного населения. Это нововведение было впервые осуществлено в 1247 г., а спустя 8 лет повторено. С созданием государства Хулагуидов экономическая эксплуатация земель Рума обрела более четкие формы.

Дань, поступавшая монголам из Малой Азии, распадалась на две части: первая (инджу) шла в казну государства, другая (далай) направлялась в распоряжение самого ильхана. Сбором этих поступлений ведали два различных ведомства. Поскольку государственный механизм сельджукской державы быстро пришел в упадок, а численность монгольских агентов — баскаков — была явно недостаточна, взимание дани обеспечивалось широким применением практики мукатаа, т.е. откупа всех сборов с данной территории или определенного вида занятий. В {84} качестве откупщиков выступали обычно сельджукские вельможи. В их числе был и один из последних везиров Румского султаната Фахреддин Казвини, назначенный самими монголами и крайне непопулярный в народе из-за жестоких методов, к которым тот прибегал при сборе податей.

Сама налоговая система вряд ли претерпела сколь-нибудь значительные изменения. Во всяком случае известно, что монгольские правители еще до своего обращения в мусульманскую веру (в начале XIV в.) сохраняли сбор джизьи — подушной подати с немусульман. Правда, после утверждения прямого управления Малой Азией здесь вводится ряд налогов, которые были известны в других странах Ближнего Востока, но не существовали при Сельджукидах. Среди них: тамга — сбор с продуктов ремесла и других товаров, выносимых на рынок, авариз — налог, вводимый при чрезвычайных обстоятельствах, и некоторые другие.

Наследники Чингисхана известны своей заботой о развитии торговли. Эта же особенность экономической политики хорошо прослеживается и у Хулагуидов. Во всяком случае в Малой Азии продолжается широкое строительство мостов, каравансараев и укрепленных постов вдоль основных караванных путей, заметно оживляются внешние связи, в том числе и с христианской Европой. В 1255 г. Гильом де Рубрук отмечал, что монопольное право на торговлю квасцами находится в руках двух итальянцев — генуэзца и венецианца. Согласно другим сообщениям, в Малой Азии сбывались различные товары из Флоренции, Генуи и Венеции, ткани из Фландрии, торговцы из Прованса посещали Анталью. По всей стране были распространены итальянские монеты (флорины). Ясно, что ильханы видели в торговле один из основных источников пополнения своей казны, об этом же свидетельствует и взимание тамги.

Если верить свидетельствам Рашид ад-Дина, первого министра хулагуидского правителя Газанхана (1295—1304), то к концу XIII в. вся держава ильханов, в том числе и Малая Азия, оказалась в состоянии полного экономического упадка. Из-за неумеренных притязаний монгольской правящей верхушки и ее пренебрежения к проблемам хозяйственной жизни "одна десятая часть [владений] обработана, а все остальные в запустении". Это утверждение подкрепляют и расчеты доходов с земель Рума, приведенные Хамдуллахом Казвини. В начале XIV в. они составляли лишь 3,3 млн. динаров, что почти в 5 раз меньше суммы поступлений правителей Коньи в домонгольское время. Однако нельзя забывать, что Рашид ад-Дин был заинтересован в том, чтобы подчеркнуть значимость реформ, осуществленных во времена Газанхана, когда правящая верхушка Хулагуидов приняла ислам. Неясно также, указал ли Хамдуллах Казвини всю сумму сборов с податного {85} населения или только величину поступлений в казну ильхана, имел ли он в виду общую территорию Румского султаната или только земли, находившиеся под властью баскаков. Во всяком случае свидетельства об интенсивной хозяйственной жизни анатолийских городов и активизации торговли не подтверждают заключения о плачевных результатах экономической политики ильханов. Видимо, правильнее говорить о негативных последствиях политического курса монгольской администрации в землях Рума.

Значимость Малой Азии для наследников Чингисхана определялась не только возможностью получения оттуда большой дани, но и стратегическим ее положением в Восточном Средиземноморье. Опираясь на здешние базы, ильханам было легче продолжать борьбу с Айюбидами за контроль над Сирией. Кроме того, удерживая власть над Конийским султанатом, Хулагуиды препятствовали реализации планов совместных действий двух своих основных соперников — правителей Золотой Орды и айюбидских султанов Египта.

Несомненно, что основной заботой монгольских наместников было всемерное упрочение господства завоевателей в землях Рума и ослабление тех сил, которые могли бы угрожать их власти. С этой точки зрения вполне понятны и радушный прием в ставке ильханов соперничающих претендентов на султанский престол, и разжигание вражды между различными группировками внутри сельджукской правящей верхушки, и активная поддержка султанских министров, пытавшихся помешать росту антимонгольских настроений, и жестокая расправа с теми, кто стремился наладить связи с мамлюкскими правителями Египта. Понятен и успех посольств Хетума I, в результате которых армяне сумели не только предотвратить монгольское нашествие на Киликийское царство, добиться независимости от правителей Коньи, но и вернуть ряд крепостей, ранее захваченных Кейкубадом I. Нетрудно себе представить и последствия курса монгольских наместников: быстрый распад султаната Сельджукидов Рума, междоусобная борьба, своеволие кочевников — все это должно было сказаться на экономическом состоянии Малой Азии, привести к сокращению посевных площадей, уменьшению численности крестьянства, а в конечном итоге и сокращению поступлений от податного населения.


Антимонгольские выступления и крах господства Хулагуидов.

Политика завоевателей чем дальше, тем больше вызывала недовольство разных слоев сельджукского общества. Противниками монгольского владычества активно выступали три социальные силы: часть близких к султанскому двору эмиров, желавших восстановить сельджукскую государственность; туркменские и иные кочевники, чье стремление к самостоятельности вступало в противоречие с претензиями иноземных правителей на полновластное хозяйничание в Малой Азии; горожане, {86} экономическая деятельность которых страдала от произвола монгольских наместников и введенных ими новых поборов. Групповые интересы мешали объединению этих сил, зачастую они вступали во взаимную борьбу, что существенно снижало общие результаты антимонгольских выступлений.

Первоначально движение возглавлялось представителями султанской династии. Наиболее известным из них был Иззеддин Кейкавус II (ум. 1280). Старший сын Кейхюсрева II не был последовательным борцом за сохранение сильного Румского султаната, его поведение определялось в первую очередь обстоятельствами династийного соперничества. Но в ситуации, когда его брат и соправитель Кылыч-Арслан IV выступал за безусловное подчинение приказам монгольских предводителей, попытки Кейкавуса II отстоять свое право на отцовский престол воспринимались в Малой Азии как открытый вызов завоевателям.

Такие акции предпринимались им по крайней мере трижды: в 1254, 1256—1257, 1260 гг. Состав его сторонников был разнороден и переменчив. В поддержку Кейкавуса выступали то христиане-наемники из Никеи, то мусульманские фанатики, требовавшие объявить джихад (священную войну) монголам за их покровительство христианам и буддистам, то туркмены из пограничных уджей. В 1260 г. египетский султан послал ему в помощь отряд мамлюков в 300 человек. Однако всякий раз Иззеддин Кейкавус терпел поражение от монгольских войск.

После того, как в 1265 г. попытка Кылыч-Арслана IV занять более независимую позицию по отношению к своим покровителям завершилась его гибелью, сельджукская верхушка фактически отходит от активной борьбы. Ее представители предпочитают вступать в ряды последователей знаменитого поэта и философа Джалаледдина Руми, получившего в народе прозвище "Мевляна" (наш учитель). Мевляна проповедовал равенство всех людей перед Богом и веру в бессмертие человечества:

Мы, как вода, течем и протекаем,
Но, как вино, в крови мы у народа.
Пускай протянем ноги, в землю ляжем недвижимо,
Мы все равно в движении пребудем вечно,
Как те, которые лежат на корабле.
Что устремился вдаль под парусами.

Первоначально среди ближайшего окружения Руми были простые горожане — мастеровые, вольноотпущенники, художники, музыканты, затем круг его последователей стал расширяться за счет вельмож и эмиров, стремившихся авторитетом поэта-философа повысить свой престиж в обществе, очистить свое имя, запятнанное служением {87} монголам. После смерти Мевляны его ученики объединились в религиозное братство "мевлеви", которое канонизировало привычки поэта, его пляски и манеру одеваться, а его стихотворная эпопея "Месневи" ("Двустишия") стала частью религиозного обряда.

С начала 60-х годов наиболее активной оппозиционной силой становятся туркменские племена, обосновавшиеся в северных, западных и южных уджах и отказывавшиеся повиноваться приказам монгольских агентов. В 1256—1257 гг. и 1261 г. они поддержали выступления Иззеддина Кейкавуса. Несмотря на жестокие репрессии монголов, они еще долго продолжали нападать на противников Иззеддина в областях Денизли, Чанкыры, Анкара, Кастамону, Токат. Особой воинственностью отличались туркмены, разместившиеся в предгорьях Тавра в районе Эрменека. Их предводителем был Караман (ум. 1262), начинавший как горный разбойник и превратившийся затем в предводителя большого племенного ополчения. Его возвышению, вероятно, способствовал и духовный авторитет отца: судя по сообщениям некоторых хронистов, им был некий Нури Суфи, который прибыл из Азербайджана, чтобы встретиться с Баба Ильясом Хорасани. Одновременно с выступлениями против правителей Коньи, отряды Карамана совершали набеги на земли Киликийской Армении; в отражении этих атак принимал участие даже Хетум I.

Следующий всплеск туркменских мятежей связан с ожиданием прихода мамлюков во главе с Бейбарсом в Малую Азию. С ним уже вели переговоры не только некоторые лица из окружения Перване, но и вожди племенных ополчений во главе с сыном Карамана и его наследником Караманоглу Мехмед-беем. Видимо, предполагалось, что появление мамлюкского войска, только что нанесшего очередное поражение ильхану, станет толчком к широкому антимонгольскому выступлению. Однако эти ожидания не сбылись. Пока Бейбарс готовился к походу, монголы успели провести ряд карательных экспедиций против туркмен, а также перебросить в западный удж из-под Малатьи племя гермиян, дабы разжечь огонь взаимной вражды среди кочевников пограничной области. Весной 1276 г. египетский султан действительно появился в Малой Азии, в Кайсери он был торжественно возведен на сельджукский престол. Однако общего восстания не произошло, лишь туркмены Тавра поддержали Бейбарса. Узнав о приближении новой армии монголов во главе с ильханом, он вынужден был вернуться в Египет.

Тем временем Мехмед Караманоглу сумел заключить союз с другими предводителями тюркских племен, в том числе с Эшреф-беем и Ментеше. Их 20-тысячная армия взяла Конью. На престол был возведен самозванец, выдававший себя за Сиявуша, сына Иззеддина Кейкавуса, более известный под прозвищем "Джимри" (прокаженный). {88} Его везиром стал Караманоглу Мехмед-бей, поспешивший установить связи с самим Иззеддином. Однако осенью подошла армия Абаги и туркменским вождям пришлось отступить от столицы Румского султаната. Впрочем, зимой они еще дважды приступали к стенам города, и лишь благодаря усилиям местных ахи Конья не была взята. В условиях, когда султан и его окружение бежали из Коньи, именно лидеры ахи и их вооруженное ополчение — рунуд — возглавили оборону города. Весной 1277 г. монголам удалось окружить в горах предводителя караманцев. Мехмед-бей и его два брата погибли. Тем временем сельджукский везир с помощью гермиян сумел подавить восстание в западном удже, захватив Карахисар, куда бежал Джимри. Сам Джимри был вскоре пойман и казнен, жестокие репрессии обрушились на его сторонников.

Через несколько лет преемникам Абаги вновь пришлось иметь дело с мятежными туркменами, которые открыто демонстрировали свое неподчинение ставленникам ильхана на престоле в Конье. Такими выступлениями они смогли упрочить свое влияние в общественной жизни Малой Азии. Политическая дезинтеграция в Румском султанате способствовала также усилению роли организаций ахи. Особенно это заметно в событиях, связанных с восстанием Джимри. Но занимая явно враждебную позицию по отношению к караманцам, столичные ахи выражали столь же сильные антимонгольские настроения. Так, во время нового выступления туркмен в 1290—1291 гг., вызванного вымогательствами монгольского ставленника Фахреддина Казвини, они призывали очередного претендента на сельджукский престол расправиться с местным монгольским баскаком и поддерживали связи с мятежным Эшреф-беем. После прихода карательной экспедиции ильхана, когда многие районы Малой Азии подверглись разорению, пользовавшийся большим авторитетом лидер ахи спас Конью от разграбления, но затем он был убит одним из приближенных Алаеддина Кейкубада III. Султан, страшась взрыва возмущения жителей столицы, вынужден был казнить убийцу.

Начавшийся в 90-х годах политический кризис в державе Хулагуидов не позволил ильханам в дальнейшем уделять достаточное внимание событиям, происходившим в Малой Азии. В какой-то мере обращение монгольской правящей верхушки в ислам в период правления Газан-хана ослабило остроту антимонгольского движения. Правление хулагуидского наместника Чобана не было отмечено сколько-нибудь значительными выступлениями, хотя именно при нем окончательно пресеклась династия Сельджукидов (1307 г.). Чобану и его сыну Тимурташу еще удавалось удерживать власть над землями Рума, однако обострившаяся династическая борьба между наследниками Газан-хана существенно ослабила их позиции в Анатолии. В 1327 г., спасаясь от немилости Абу-Саид-хана, занявшего престол Хулагуидов, Тимурташ {89} вынужден был бежать в мамлюкский Египет. С его уходом фактически прекратилось монгольское владычество в Малой Азии.


Образование первых бейликов.

Развал государства малоазийских Сельджукидов во второй половине XIII в. и изменившаяся ситуация в державе Хулагуидов на рубеже XIII—XIV вв. создали благоприятные возможности для появления на территории Анатолии ряда небольших эмиратов — бейликов. Формально они сохраняли зависимость от монгольских наместников и правителей Коньи, выплачивая им ежегодно определенную сумму податей, но фактически довольно скоро превратились в самостоятельные государственные образования. Этот процесс обозначился прежде всего в уджах, где сосредоточилась большая часть кочевых и полукочевых племен, незадолго до этого переселившихся в Малую Азию. Побывавший в этих районах в конце XIII в. известный путешественник Марко Поло так описывал население уджей: "Туркмены чтут Мухаммеда и следуют его закону; люди простые и язык у них грубый. Живут они в горах и на равнинах, повсюду, где знают, что есть привольные пастбища, так как занимаются скотоводством". По свидетельству наблюдательного итальянца, туркмены составляли основную массу сельского населения, тогда как в городах преобладали греки и армяне, занимавшиеся торговлей и ремеслами.

У племен, живших на границах Конийского султаната, сложился определенный военно-кочевой быт: часть соплеменников несла военную службу, другие пасли скот, занимались домашними промыслами. Практически все жители уджей были вооружены — постоянные стычки с соседями из-за пастбищ и угона скота, набеги с целью грабежа или захвата новых земель составляли неотъемлемую часть их каждодневной жизни. Внутреннее управление в уджах отличалось патриархальной демократичностью. Как правило, местные правители — беи — избирались на советах племенной знати и выступали преимущественно в роли военных предводителей. В качестве ближайших сподвижников бея подвизались его родственники — сыновья и братья, которых он назначал управителями захваченных городов и крепостей. Постоянное участие в военных экспедициях сплачивало население уджей и превращало в послушное орудие в руках их вождей. Общему единению способствовала деятельность странствующих мусульманских вероучителей — "баба", выступавших активными проповедниками войны с "неверными". В целом ситуация в пограничных уджах напоминала те порядки, что сложились в Малой Азии в ходе первого вторжения тюркских племен.

Большинство первых бейликов начало свое самостоятельное существование на землях, отвоеванных у "неверных"; это Караман, {90} Ментеше, Чобан. Другие княжества сложились на землях, отведенных их вождям сельджукскими или монгольскими властями; позже, воспользовавшись политической обстановкой, местные эмиры порвали связи со своими сюзеренами и стали независимыми правителями. Так возникли бейлики Эшреф, Гермиян и Хамид. История княжеств Караман, Ментеше, Гермиян известна лучше, ибо они оказали наиболее существенное влияние на дальнейший ход турецкой истории.

Бейлик Караман сложился в предгорьях Тавра к северу и западу от Киликийской Армении. Интересное свидетельство о ранней истории этого княжества оставил армянский летописец XIII в. Смбат Спарапет. Рассказывая о событиях 1263 г., он записал, что "появился некий Хараман из рода кочующих племен исмаильтян (т.е. мусульман), и присоединились многие из его племени, и потребовал он, чтобы величали его султаном. Он сделался настолько сильным, что румский султан Рукн-ед-дин [Кылыч-Арслан IV] не осмеливался возражать ему. Хараман захватил в свои руки большинство областей с крепостями и стал сильно притеснять Исаврию и Селевкию [области к северу и западу от Киликии], пленив жителей. Он дважды разгромил войска царя Гетума, охранявшие границы". Наибольшую известность приобрел его сын Мехмед, завязавший тесные связи с Бейбарсом. Поддержав восстание Джимри, он стал при нем фактическим правителем Коньи. С именем Мехмеда Караманоглу связывается и первая попытка перевода канцелярского делопроизводства с персидского языка на язык "тюрки". Монгольские наместники неоднократно предпринимали походы в земли Карамана, но несмотря на тяжелые поражения княжество продолжало существовать. При преемниках Мехмед-бея оно значительно расширилось. В 1308 г., вновь завладев Коньей, караманские эмиры открыто заявили о своих претензиях стать преемниками сельджукских султанов.

Сын сельджукского наместника в Сивасе Ментеше Челеби начал действовать как вассал Карамана, но затем основал собственное княжество в юго-западной части Малой Азии на территории византийской провинции Кария. Само расположение бейлика — на значительном удалении от монгольских властей и по соседству с владениями византийцев, генуэзцев, венецианцев на побережье Эгейского моря — определило и характер действий эмира и его преемников. Они были направлены на расширение зоны влияния Ментеше в Западной Анатолии и одновременно на получение доходов от левантийской торговли. Свои замыслы наследники основателя бейлика сумели реализовать лишь отчасти. Им удалось установить контроль над землями южнее р. Меандр (Большой Мендерес). С помощью местных греческих моряков был {91} создан собственный флот. Его назначением были не столько торговые перевозки, сколько пиратские операции в Эгейском море. Однако активность пиратов Ментеше оказалась вскоре скована противодействием рыцарей Ордена госпитальеров (иоаннитов), обосновавшихся в 1306—1309 гг. на о. Родос и посвятивших себя борьбе с мусульманским присутствием в Средиземноморье.

Как и Ментеше, бейлик Гермиян сложился на базе западного пограничного уджа, соседствовавшего с владениями Никейской империи. Еще в начале 40-х годов гермиянцы были использованы для подавления восстания Баба Исхака. Спустя два десятилетия их переместили на запад, к Кютахье, чтобы противодействовать местным туркменским вождям из бейлика Денизли, который был уничтожен монголами после восстания Джимри. В начале 80-х годов гермиянские эмиры сами выступили против правителей Коньи. Укреплению нового бейлика в немалой степени способствовали внешние обстоятельства, в частности крах Латинской империи и воссоздание Византийской империи в 1261 г. Вновь утвердившиеся в Константинополе Палеологи сосредоточили все свое внимание на сохранении балканских владений. Оборонительная система, существовавшая до этого времени в западных районах Малой Азии, пришла в упадок и не могла более сдерживать напор тюркских кочевников — "отчаянных воинов", по определению арабского автора XIV в. Успешные походы гермиянских военачальников на византийские земли подняли престиж княжества и позволили существенно расширить его территорию. В начале XIV в. бейлик располагался на землях, простиравшихся от Филадельфии (Алашехира) на юге до Анкары на севере и Кыршехира на востоке.

В отличие от первых трех княжеств эмират, управляемый наследниками Хюсамеддина Чобана, предводителя экспедиции в Крым, просуществовал недолго. Он сложился на базе северо-западного уджа, занимавшего важную в стратегическом отношении территорию между Никейской империей и Трапезундом. Его вожди часто выступали в качестве предводителей местных "гази". Они также активно участвовали в сложной политической борьбе между различными претендентами на султанский престол в Конье, помогая то одному, то другому представителю династии Сельджукидов поддерживать связи с Константинополем и Трапезундом. Эта деятельность не прошла мимо внимания монгольских властей в Анатолии. В 1291 г. монголы помогли предводителю небольшого отряда Шемседдину Яману Джандару разделаться с последним эмиром из рода Чобанидов и создать собственное княжество на захваченных землях. {92}


Глава 8
Анатолийские бейлики в XIV — первой половине XV в.


Борьба за сельджукское наследство.

Успех караманцев, захвативших в 1308 г. Конью, оказался кратковременным. Вскоре очередная экспедиция монгольских войск под предводительством ильхана Олджайту вынудила караманского бея ретироваться к горам Тавра. Однако само появление туркменских вождей в Конье имело важные последствия: с падением столицы наступил окончательный крах государства малоазийских Сельджукидов. Пресеклась не только династия, правившая в землях Рума, но и перестала существовать в какой бы то ни было форме зависимость правителей бейликов от конийских султанов. Соперничество отдельных эмиров обрело отныне ясно выраженную цель: достижение верховенства над всеми тюркскими владениями в Малой Азии.

На первых порах борьба за сельджукское наследие сдерживалась монгольским присутствием. Однако ситуация в корне изменилась после того, как вместо Тимурташа анатолийским наместником был назначен Шейх Хасан Бозорг. Он мало интересовался происходившим в Малой Азии, передав все дела по управлению своему ставленнику уйгуру Алаеддину Эретна (ум. 1352). А после гибели в междоусобной войне в Иране Шейха Хасана Бозорга (1356) малоазийские бейлики окончательно освободились от всякой внешней зависимости. Эретна еще в 1333 г. объявил себя правителем Румского эялета, превратившегося затем в крупный самостоятельный бейлик. Наряду с ним в 20–30-х годах XIV в. в Центральной и Восточной Анатолии появилось еще несколько независимых княжеств — Джандар, Джаник, Эрзинджан. Несколько позже в районах, прилегающих к северной Сирии, утвердились туркменские династии Зулькадирие и Рамазаногуллары, тесно связанные с мамлюкским Египтом. Именно правители этих бейликов, заручившись поддержкой беев Карамана и египетского султана, добились падения Киликийского Армянского царства в 1375 г.

Какова бы ни была ориентация тех или иных эмиров, все они — в силу союзнических отношений, династийных браков неродственных связей — оказались втянуты в борьбу за право считаться преемниками Сельджукидов. Достижение этой цели могло стать первым шагом на пути к бывшей столице Великих Сельджукидов — Багдаду, а иными словами — к утверждению своей власти на мусульманском Ближнем Востоке. Поскольку в соперничество вступали все новые и новые претенденты, оно растянулось вплоть до конца XIV в. {93}

Анатолийские бейлики в первой половине XIV в. {94}



Эгейские эмираты и их роль в жизни Западной Анатолии.

В стороне от борьбы за сельджукское наследство остались лишь княжества, созданные на рубеже XIII—XIV вв. на малоазийском побережье Эгейского моря военачальниками из Ментеше и Гермияна. Их имел в виду византийский автор второй половины XIV в. Никифор Григора, рассказывая об упадке Сельджукского государства. Он отмечал, что "не только сатрапы и люди, отличавшиеся родом и заслугами, разбили между собой царство на множество участков, но и многие из людей незнатных и неизвестных, окружив себя всяким сбродом, взялись за разбой, не имея при себе ничего, кроме лука и колчана".

В византийских источниках начала XIV в. часто упоминается Сасан (Саса-бей), зять Ментеше, действовавший первоначально от его имени. Затем он создал собственный бейлик, захватив в 1304 г. Эфес (Сельчук), Тир (Тире), Бирги и Магнезию (Манису). Примерно в это же время объявил о своей независимости военачальник из Гермияна Айдын, подчинивший себе земли к северу от р. Меандр. Сначала Саса-бей и Айдын действовали совместно, как союзники. Затем их интересы разошлись и начались раздоры, в ходе которых Саса-бей погиб, а победитель присоединил владения бывшего союзника к своему бейлику.

Севернее земель Айдына обосновался еще один выходец из Гермияна Сарухан. На территории Мизии стали хозяйничать наследники Мелика Данышмендида — Калем и его сын Кара-Иса. По имени последнего получил название созданный ими бейлик Кареси. По соседству с ним, в Вифинии, начал свое существование и Османский бейлик, из которого позже выросло Османское государство.

Отрезав владения гермиянских эмиров от территорий, населенных "неверными", новые бейлики взяли на себя важнейшую функцию пограничных уджей, заключавшуюся в ведении "священной войны" за захват владений византийцев и итальянских государств в бассейне Эгейского моря. Именно этим княжествам с 20–30-х годов XIV в. стала поступать и большая часть награбленных богатств "гяуров", сюда же устремился и основной поток пришельцев из внутренних районов Анатолии, желавших влиться в ряды "борцов за веру". К середине 30-х годов практически вся Западная Анатолия оказалась в руках правителей Эгейских эмиратов. Никифор Григора с горечью констатировал, что "варвары заняли земли до самого Лесбоса и поделили их между собой".

Важнейшую роль в жизни приморских бейликов стали играть пиратство и работорговля. Создав, по примеру эмиров Ментеше, собственный флот, беи Айдына, Сарухана, Кареси стали причинять большой вред левантийской торговле и населению островов Эгейского моря. Уже в первые десятилетия XIV в. отряды из Эгейских эмиратов стали появляться и на территории Балкан, действуя в качестве союзников отдельных {95} балканских правителей и подвергая местное население жестокому грабежу и насилиям. Ущерб, который несли балканские государства и европейские страны в результате действий тюркских пиратов и наемников, заставил их правителей предпринять совместные ответные действия.

Они нашли свое наиболее полное выражение в организации крестового похода в 1343—1344 гг. с целью отвоевания Смирны (Измира). Этот крупнейший порт на Эгейском побережье Малой Азии был захвачен в 1329 г. айдынским эмиром Гази Умур-беем, который использовал его как базу для совместных с соседними беями пиратских экспедиций. Никифор Григора назвал его "самым могущественным из сатрапов", отмечая, что он заполонил море своими судами, за короткое время стал хозяином моря и страшной угрозой для эгейских островов, а также для Эвбеи и Пелопоннеса, жителей Крита и Родоса, всего побережья от Фессалии до Византии. По сообщению ал-Умари, правитель Айдынского бейлика мог выставить войско в 70 тыс. конных и пеших воинов.

Крестовый поход против Умур-бея увенчался успехом. Соединенные силы участников Священной лиги — папа Римский, Венеция, Орден госпитальеров — захватили Смирну, была уничтожена большая часть турецкой флотилии. В 1348 г. при попытке вернуть себе Смирну Умур-бей погиб. К середине XIV в. в результате активных действий членов Лиги военный и экономический потенциал Эгейских эмиратов был существенно подорван, заметно снизилась их внешнеполитическая активность.


Факторы возвышения Османского бейлика.

Условия развития бейлика, известного по имени первого независимого правителя этого княжества — бея Османа (1258—1324), оказались более благоприятными, чем другие.

Османский бейлик образовался на базе располагавшегося вдоль течения р. Сакарья пограничного уджа, где главную роль первоначально играли представители династии Хюсамеддина Чобана. Владения отца Османа, Эртогрула, утвердившегося здесь же в первой половине XIII в., находились западнее Сакарьи в византийской области Вифиния. После монгольского нашествия зависимость правителей бейлика от сельджукских султанов стала чисто номинальной, а с распадом княжества Чобанидов османцы стали играть ведущую роль в удже, возглавив походы на земли "неверных". Принято считать, что около 1300 г. Осман окончательно освободился от подчинения Сельджукидам и стал проводить самостоятельную политику, нацеленную на расширение своих владений. В труде византийского историка начала XIV в. Пахимера имя Османа впервые упомянуто в связи с битвой у Бафеуса, близ Измида, состоявшейся 27 июля 1302 г. Обеспокоенные возросшей активностью османцев, действовавших по соседству с {96} Константинополем, византийские правители направили против них отряд в 2 тыс. воинов под командованием Музалона. Навстречу им выступило войско Османа, насчитывавшее около 5 тыс. человек. В разыгравшемся сражении византийцы были полностью разгромлены.

Османский бейлик уступал другим княжествам и по территории, и по ряду социально-экономических показателей. Однако географическое положение, а также политическая ситуация, сложившаяся к началу XIV в., благоприятствовали его быстрому расширению. Район вокруг городка Сёгют, ставший первоначальным ядром будущего государства, был весьма далек от тех областей, где господствовали монголы. Выплачивая им дань, правители княжества могли быть фактически самостоятельны в своих действиях. Бейлик не имел общей границы с Караманом, и предводители последнего не могли помешать начальным успехам османцев. Сильное соседнее княжество Гермиян вело в то время войны с Византией, к тому же соперничество с Караманидами отвлекало внимание гермиянских эмиров от событий в Вифинии. Эгейские эмираты были слишком заняты своими пиратскими набегами, чтобы следить за действиями Османа и его окружения.

Важным фактором, способствовавшим росту княжества, было его соседство с Византией. Наступление османцев на владения империи в Малой Азии позволило им существенно расширить границы своих земель и вместе с тем обеспечило постоянный приток новых сил в виде добровольцев из других малоазийских бейликов для участия в "священной войне" против "неверных". В результате походов, осуществленных еще при жизни Осман-бея, была захвачена территория вокруг хорошо укрепленной крепости Бруса (Бурса), которая сдалась после длительной осады уже сыну Османа — Орхан-бею (1324—1362) и стала новой столицей бейлика. В 30-х годах пали и последние византийские города Никея и Никомедия. Посетивший в это время Малую Азию арабский путешественник Ибн Баттута гак рассказывал об Орхане: "Этот султан — самый могущественный из туркменских правителей, самый богатый сокровищами, городами и воинами. У него около ста укрепленных замков, которые он беспрестанно объезжает. Он проводит по нескольку дней в каждом из замков для наблюдения за их состоянием и ремонтом". При всей преувеличенности оценок Ибн Баттуты его рассказ интересен как свидетельство быстро растущей силы княжества. Неслучайно, что в 40-е годы османцы легко смогли аннексировать соседнее княжество Кареси и выйти к черноморским проливам.

В последующие годы под контролем Орхан-бея оказался важный экономический район Малой Азии от Бурсы до Анкары, через который проходили основные торговые пути из внутренних районов Азии к портам Эгейского моря. Торговые сборы стали обеспечивать османской {97} казне большие доходы. Вместе с тем военный потенциал княжества был еще недостаточен, чтобы османцы могли преодолеть Босфор и захватить Константинополь, считавшийся крупнейшей крепостью своего времени. Не были уверены османские беи и в благополучном исходе соперничества с Караманом, Гермияном и другими малоазийскими бейликами за сельджукское наследство. В таких условиях основным объектом новых захватнических планов стали земли, лежавшие за Дарданеллами. Решение, принятое Орханом и его окружением, было достаточно рискованным: ведь переброска основных сил на Балканы лишала османские владения в Анатолии надежного прикрытия. Однако продолжавшееся противоборство малоазийских эмиров оказалось достаточной гарантией сохранности границ княжества.


Эретна и другие бейлики Центральной и Восточной Анатолии.

К середине XIV в. эпицентр политической напряженности в Малой Азии переместился в центральные и восточные районы, где после окончательного краха монгольского владычества вновь проявился ряд самостоятельных эмиратов. Среди них особо выделялся бейлик Эретна (или Эртена). Свое название он получил по имени основателя правившей в нем династии, бывшего первоначально наибом (помощником) монгольского наместника в Анатолии. Эретна стал фактическим хозяином большей части Центральной и Восточной Анатолии, включая Сивас, Кайсери, Аксарай, Анкару, Нигде, Амасью, Токат, Эрзинджан, Самсун и Мерзифон. Через несколько лет его имя стало упоминаться в пятничных молитвах (хутбе) и чеканиться на монетах с титулом "султан", что свидетельствовало об утверждении Эретны в качестве независимого правителя. Вплоть до самой смерти в 1352 г. он признавался одним из наиболее влиятельных малоазийских властителей, поскольку ему удавалось не только сохранить целостность своих владений, но и расширять их за счет соседей. Однако осуществление этого курса давалось ему нелегко. Не раз он был вынужден обращаться за помощью к мамлюкским султанам Египта и объявлять себя их наибом. Его наследники не были столь же удачливыми политиками и не смогли предотвратить отпадение ряда земель (Амасья, Джаник, Эрзинджан и др.), управители которых объявили себя независимыми беями.

Попытку восстановить бейлик в его прежних границах предпринял Кади Бурханеддин Ахмед (1345—1398), известный в то время правовед, государственный деятель и поэт. Он вырос в семье кадия Кайсери и еще в молодые годы сменил отца на его посту. Благодаря своим способностям и высокой образованности Бурханеддин сумел быстро выдвинуться при дворе внука Эретны Алаеддина Али в Сивасе. В 1378 г. последний назначил его своим везиром. После смерти Алаеддина Али-бея (1380) Бурханеддин Ахмед стал фактическим правителем княжества, а в 1390 г., устранив последнего отпрыска династии Эретна, {98} провозгласил себя султаном. Опираясь на союз с туркменскими и монгольскими кочевыми племенами, умело играя на противоречиях и амбициях владетелей небольших соседних бейликов, он сумел в значительной мере осуществить задуманные планы. Ему удалось добиться покорности мятежных наместников и вернуть под свой контроль многие города и крепости Центральной Анатолии. Однако попытка утвердиться в Малатье вызвала острый конфликт с мамлюкским Египтом. Египетские войска совместно с отрядами некоторых анатолийских беев в 1388 г. в течение 30 дней осаждали Сивас. Не добившись успеха, египетский султан Баркук пошел на заключение мира с Кади Бурханеддином.

На следующий год султан Сиваса выступил одним из инициаторов антиосманской коалиции, в которую вошли эмиры Карамана, Айдына, Сарухана, Ментеше, Гермияна и Хамида. Союзники, поняв наконец всю опасность дальнейшего роста могущества османов, попытались использовать сербский поход сына Орхана Мурада I (1362—1389), чтобы нанести сокрушительный удар по его владениям в Малой Азии. Эта цель не была достигнута. Более того, новый османский правитель Баязид I (1389—1403) быстро нанес ответный удар, в результате которого им были оккупированы земли княжеств Западной Анатолии. Новый союз, объединивший Бурханеддина с беями Карамана и Кастамону, вынудил Баязида остановить дальнейшее наступление и принять посредничество Каира для временного замирения со своими противниками.

В отличие от других малоазийских беев сивасский султан не испугался угроз среднеазиатского эмира Тимура, который в 1394 г. вторгся на территорию Анатолии. По инициативе Кади Бурханеддина начала создаваться коалиция противников Тимура, в которую вошли Баязид I, Баркук и хан Золотой Орды Тохтамыш. Известия о переговорах союзников вынудили грозного завоевателя на этот раз отказаться от дальнейшего продвижения вглубь Анатолии и отправиться в поход на Тохтамыша.

Арабский историк тех лет Айни, высоко оценивая политику правителя Сиваса, писал, что "Кади Бурхамеддин не склонил головы ни перед османским государем, ни перед египетским султаном, ни перед Тимуром". Тем не менее последние годы деятельности этого политика и ученого были наполнены трудной борьбой против соперников, наступавших с разных сторон. В их числе оказались не только османцы и караманцы, но и менее именитые противники — Мутаххартен, правитель известного с 30-х годов XIV в. княжества Эрзинджан, беи Зулькадирие и Рамазаногуллары, а также вожди сложившихся в Восточной Анатолии после распада державы Хулагуидев туркменских конфедераций Аккоюнлу (Белобаранные, по изображению тотема на знамени) {99} и Каракоюнлу (Чернобаранные). В столкновении с войсками "белобаранных" Кади Бурханеддин потерпел поражение и был убит (1398). Его гибель привела к быстрому распаду государства, большинство подданных которого предпочли принять власть Баязида.

Не надолго пережил своего соперника Мутаххартен, умерший в 1403 г., а вскоре перестало существовать и его княжество со столицей в Эрзинджане. Все эти события создали благоприятные возможности для укрепления и территориального расширения конфедераций Аккоюнлу (в верховьях Тигра с центром в Диярбакыре) и Каракоюнлу (основные владения в районе оз. Ван с центром в Эрзуруме). На протяжении первой половины XV в. оба объединения превратились в две большие соперничающие державы, владения которых охватывали не только Восточную Анатолию, но и Азербайджан, Армению, Курдистан, западные области Ирана и Месопотамию (Ирак Арабский).


Конец существования анатолийских бейликов.

Если в первой половине XIV в. в Малой Азии насчитывалось до 20 больших и малых княжеств, то к концу столетия их количество заметно уменьшилось за счет поглощения одних другими. К этому времени выделились три основных центра притяжения: Караман, правители которого в 1335 г., еще раз завладев Коньей, объявили себя преемниками Сельджукидов, Сивасский султанат Кади Бурханеддина и быстро набиравшее силу Османское государство. Закрепившись на Балканах, османская верхушка решила, что настало время для утверждения своего верховенства и в Анатолии. Курс на поглощение соседних бейликов начал осуществлять еще Мурад I, но наиболее активно его проводил Баязид.

В пылу междоусобной борьбы за сельджукское наследие малоазийские эмиры не смогли своевременно оценить возросшие возможности османцев и оказались не в состоянии соперничать с ними. К тому же Мурад предпочитал не прибегать к силе в отношении мусульманских княжеств, а использовать различные дипломатические средства, династийные браки, фиктивные покупки тех или иных земель. Первая крупная военная операция была проведена в 1387 г. во время конфликта с беями Карамана из-за раздела территории бейлика Хамид (Центральная Анатолия). В данном случае применение оружия османская сторона оправдывала тем, что Караманиды вступили в сговор с "неверными" — правителями Венеции, Сербии, папой Римским.

Сама готовность мусульманских беев заключить союз с христианскими противниками Мурада показывала, что собственных сил Карамана было недостаточно для противостояния османцам. Однако ни попытки договориться с европейскими государями, ни усилия Кади Бурханеддина по созданию антиосманской коалиции в самой Малой Азии не принесли ожидаемых результатов, поскольку замыслы участников были узко эгоистичны. Каждый из них рассчитывал обойтись {100} малыми жертвами, полагая, что сможет, не вступая в прямое противоборство с сильным соперником, ослабить его борьбой с другими своими союзниками. Османская верхушка искусно использовала взаимную подозрительность и нерешительность, царившие в стане противников. В 1389—1390 гг. Баязиду удалось подчинить себе княжества Западной Анатолии — Ментеше, Айдын, Сарухан и Гермиян. В 1390—1392 гг. им были разгромлены основные силы Карамана и уцелевшим членам династии пришлось признать его главенство. Несколько позже вынужден был подчиниться Баязиду и правитель Кастамону из династии Джандарогуллары.

В последующие годы ситуация в Анатолии осложнилась, поскольку у Баязида появился новый и очень грозный противник в лице Тимура. За 35 лет своего правления (1370—1405), проведенных в непрестанных военных походах, Тимур создал огромную империю, простиравшуюся от Северной Индии до Восточной Анатолии. Желая стать единовластным правителем мусульманского мира, он последовательно убирал всех возможных своих соперников.

Угроза нашествия Тимура, ставшая реальной после первых его вторжений в 1394 и 1396 гг., вынудила малоазийских эмиров определить свою позицию к этому удачливому и жестокому завоевателю. В то время как Кади Бурханеддин выступил за совместные с Баязидом действия против Тимура, другие беи поспешили установить с ним дружественные связи. С его помощью они рассчитывали подорвать могущество как Баязида, так и Кади Бурханеддина и тем самым изменить соотношение сил в Анатолии в свою пользу. Такова была реакция Мутаххартена и спасшихся Караманидов. На приход Тимура надеялись и бывшие правители Эгейских эмиратов, тайком перебравшиеся в его ставку.

Гибель Кади Бурханеддина, внутренние неурядицы в Египте позволили Баязиду существенно расширить свои владения в Анатолии: он присоединил к ним земли Сивасского султаната, бейликов Джаник и Амасья, а также города Малатья, Эльбистан, Дивриги, ранее находившиеся под контролем мамлюков. Вместе с тем неизбежным оказалось и его столкновение с Тимуром. В решающем сражении в 1402 г. под Анкарой на сторону Тимура перешли войска, набранные в Кареси, Сарухане и Айдыне. Их примеру последовали отряды из Ментеше, Хамида и Гермияна. В результате Баязид потерпел сокрушительное поражение.

Чтобы не допустить возрождения османского могущества Тимур восстановил самостоятельность бейликов, но большинство из них, оказавшись в состоянии династийной и междоусобной борьбы, просуществовало лишь 15-20 лет. Все они были вновь поглощены Османским государством. К началу 20-х годов XV в. окончательно перестал {101} существовать бейлик Сарухан, спустя несколько лет — Ментеше, Айдын и Теке (часть Хамида, сохранившая свою самостоятельность после раздела княжества в конце XIV в.). В 1428 г. отказался от своих владельческих прав последний эмир Гермияна Якуб Челеби. Определенную самостоятельность сохранили до середины XV в. лишь несколько бейликов: в Западной Анатолии — Джандар (другое название Исфендиярогуллары), вобравший в себя соседние бейлики Синоп и Борлу, в Центральной Анатолии — Караман, заметно сократившийся со времен Тимура, в Юго-Восточной Анатолии — Зулькадирие и Рамазан, продолжавшие существовать благодаря покровительству мамлюкского Египта. Вне османских владений оставалась Восточная Анатолия, где шла упорная борьба между Каракоюнлу и Аккоюнлу.

В начале 60-х годов османский султан Мехмед II Фатих, осуществляя завоевание черноморского побережья Малой Азии, аннексировал владения Исфендиярогуллары. Затем в 1465 г. он направил свои войска против Карамана. Правители этого княжества пытались противостоять ему, вступив в союз с главой правящего клана Аккоюнлу Узун Хасаном и заручившись обещаниями о помощи со стороны Венеции, Венгрии и некоторых других европейских государств. Однако, как и прежде, попытки наладить совместные действия успеха не имели. В течение двух лет Мехмед Фатих сумел сломить сопротивление караманцев, но окончательно включить княжество в состав своего государства он смог лишь после победы в войне с Аккоюнлу. В сражении при Башкенте (1473) османская армия разгромила войско Узун Хасана и его союзника караманского бея. Благодаря этому успеху Фатиху удалось в основном завершить объединение Малой Азии под властью османской династии.


Глава 9
Социально-экономические и этно-культурные процессы в малоазийских бейликах


Преемственность и перемены в сельской жизни.

Образование независимых бейликов заметно сказалось на жизни основной массы населения Анатолии. Само по себе исчезновение единого центра политической власти не могло вызвать каких-то сдвигов в характере деятельности земледельцев и кочевников-скотоводов, но условия их жизни и труда изменились. Постоянные конфликты между бейликами, борьба за верховенство, стремление беев к расширению своих владений серьезно осложняли жизнь деревенских общин, зато позволили номадам {102} получить большую свободу действий и добиться увеличения площади пастбищ за счет пахотных земель. Одновременно с умножением массы кочевых и полукочевых элементов произошло сокращение численности земледельцев из-за разорения, ухода части крестьян в отряды беев и эмиров, а также из-за оттока сельской молодежи в города.

Другим следствием политической раздробленности можно считать перемены в аграрных отношениях. В то время как существование пограничных уджей в государстве Сельджукидов было связано с узурпацией прав государства как собственника земли и с повышением удельного веса мулька, т.е. безусловного, наследственного землевладения, последующее превращение уджей в самостоятельные политические образования дало толчок для обратной эволюции — обращения собственных владений правителя уджа (уджбея) в казенные земли (мири). По мере упрочения власти правителя княжества и удачного осуществления им курса на аннексию владений соседних династов государственный земельный фонд увеличивался. Этому способствовало также возросшее в результате монгольского нашествия воздействие тюрко-монгольской традиции в жизни Анатолии. Выступавшие носителями патриархально-общинных устоев и представлений скотоводческие племена были той социальной силой, на поддержку которых опирались анатолийские беи в своей политике, направленной на максимальное расширение государственных земель.

Дальнейшая история бейликов отмечена складыванием системы условного землевладения за счет раздачи служебных пожалований. Этот процесс не означал наступления нового этапа в развитии аграрных отношений в средневековой Турции, но выражал определенный возврат к тем порядкам, которые уже существовали в сельджукском обществе. Разумеется, речь идет не о возрождении институтов, существовавших при Сельджукидах, но о появлении в XIV—XV вв. категорий землевладения, типологически схожих с теми, что были широко распространены в ХII—ХIII вв. В разных бейликах это сходство было неодинаковым. В таких княжествах, как Караман, что сложились на территории Конийского султаната, аграрные порядки были ближе к сельджукидскому образцу, чем в Эгейских эмиратах, образовавшихся на землях, которые еще недавно принадлежали византийцам.

Общим моментом для большинства бейликов можно считать появление еще в XIV в. такой категории служебного землевладения, как тимар. Его характерной чертой было пожалование права на сбор налогов, как правило с сельского населения, за выполнение определенной, чаще всего военной, службы. В этом он был схож с классическим для мусульманского средневековья институтом икта. Однако использование нового, заимствованного из персидского языка термина (означающего "попечение, милость, вознаграждение") для обозначения условного пожалования свидетельствует о том, что тимар имел и определенные отличия от сельджукского икта, отражая специфические условия, существовавшие в Анатолии XIV — первой половины XV в. {103}

В Караманском бейлике тимар оказался тесно связан с системой "маликяне-дивани". Поскольку правители княжества утверждали преемственность своей власти от Сельджукидов, они не могли насильственно упразднить прежние аграрные порядки, для которых было характерно широкое распространение мулькового и вакуфного землевладения. Не имея возможности увеличить фонд казенных земель, Караманиды пошли по другому пути. За владельцами мульков и управителями вакфов было сохранено право на получение "текялиф-и шерие", т.е. шариатских налогов (ушр, джизья и некоторые другие). Эти сборы назывались "маликяне”. Право на взимание других групп налогов, в частности "текялиф-и орфие” (сборы на основе традиции) и "авариз-и дивание" (чрезвычайные налоги), правители княжества оставили за собой. Эта часть доходов составляла категорию "дивани". Именно они и передавались в качестве условного пожалования. Тимар в Карамане был очень схож с "классическим" видом икта IX в. Оба эти аграрных института представляли собой не столько земельное держание, сколько право на получение дохода от труда земледельцев. Поскольку государство определяло и размер территории, и количество крестьянских наделов, с которых следовало собирать налоги, и саму величину поступлений, то можно считать, что основу икта IX в. и караманского тимара составляло отчисление от взимаемой государством централизованной ренты. Однако второе владение отличалось от первого более сложным порядком получения дохода.

В Эгейских эмиратах тимар воспроизводил византийскую пронию — земельное пожалование за службу, получившее широкое распространение в Византии с XIII в. Кстати, и само слово "тимар" эквивалентно по значению термину "прония", который, в свою очередь, эквивалентен латинскому "бенефицию". Судя по сохранившимся свидетельствам, тимары в Западной Анатолии делились на "свободные" (сербест) и "несвободные" (сербестсиз), в зависимости от того, как присваивались поступления с податного населения. Свободные держания, передаваемые представителям власти на местах, отличались тем, что основные подати (кроме джизьи) принадлежали их владельцам. Держатели несвободных тимаров должны были делить отдельные виды сборов, в частности штрафы за проступки и налог на скот, с местными управителями.

Чаще всего тимары предоставлялись на условии несения военной службы. Их владельцы назывались сипахи, а у греческих авторов тех лет они именовались тимариотами. Вместе с тем право на получение земельных держаний имели и другие лица, в частности кадии. Крупные тимары, носившие название хасс, давались родственникам и лицам из ближайшего окружения бея.

Сами условные держания делились на две части. Большая часть земли, отведенной тимариоту, составляли наделы (чифты) крестьян. Сам же тимариот имел право на отдельный участок, называвшийся хасса чифтлик. Как правило, местные крестьяне должны были обрабатывать этот чифтлик, получая взамен часть урожая с него. {104}

Сами крестьяне представляли собой весьма разнородную массу деревенского населения. Среди них были обычные райяты, располагавшие правом наследственного держания своих наделов и обязанные за это платить соответствующие подати, и земледельцы-издольщики, вынужденные обрабатывать землю частных владельцев за право на часть урожая. Наряду с ними существовали отдельные группы сельских жителей, обязанных выполнять определенные повинности перед государством. К ним относились, в частности, ремесленники, дровосеки, рудокопы, которые за свой труд освобождались от уплаты "текялиф-и орфие" и "авариз-и дивание".

Особую категорию сельского населения составляли общинники, относившиеся к категории "аскери" (военному сословию). Первоначально они входили в состав племенного ополчения, затем, по мере складывания сипахийского войска, на них было возложено выполнение различных военно-вспомогательных операций, в том числе разведывание действий неприятеля, охрана обозов, обеспечение безопасности дорог и горных перевалов, курьерская служба. К их числу относились и те, кто был занят выпасом эмирских лошадей, дрессировкой охотничьих соколов и т.д. Как правило, такие общинники освобождались от уплаты податей, но их средств не хватало для приобретения соответствующего снаряжения и покрытия других расходов, связанных с участием в походах. Поэтому они обычно объединялись в оджаки (общины). Члены оджака участвовали в подобных экспедициях в порядке очередности, причем те, кто в данный момент были освобождены, оплачивали расходы того, кто должен был отправиться на войну. В ряде случаев такие общины получали тимары в совместное пользование. Конечно, их членов нельзя отнести к числу сипахи, но вместе с тем их статус был явно выше, нежели обычных райятов.


Торговля, ремесло и строительство в городах.

Трудности, переживаемые сельским населением, ощущали и горожане. Города Анатолии в XIV — первой половине XV в. невелики по площади и численности жителей. В списках товаров, выносимых на городские базары и подлежащих обложению рыночными сборами, преобладали продукты земледелия и ремесла, хотя наряду с ними значились и изделия ремесленников — кожевенников, гончаров, медников, кузнецов, свечников, шорников и других мастеровых.

Арабский путешественник Ибн Баттута был поражен дешевизной жизни в Анатолии: половина жирной бараньей туши стоила всего 10 дирхемов (т.е. 10 акче), а за 2 дирхема можно было купить хлеба на целый день для 10 человек; хотя стояли сильные холода, вязанка дров стоила 1 дирхем. Ясно, что помимо всех других обстоятельств низкие цены на рынке определялись невысоким спросом.

Постоянные конфликты в Центральной и Восточной Анатолии во второй половине XIV — начале XV в. существенно сузили возможности торговых связей со странами Востока. В этих условиях в более выгодном положении оказались города, связанные с левантийской торговлей. Судя по сведениям о ней, список товаров, закупаемых в {105} Анатолии европейцами, был достаточно велик. На первом месте находились зерно, хлопок, шелк, лен, квасцы. В большом количестве вывозились различные растительные красители, необходимые для крашения кож, шелка, шерсти и хлопка, и дубильные вещества (корень марены, валонея, чернильный орешек, шафран), а также благовонные смолы и воск. Хороший спрос существовал на лес, скот и рабов. Вместе с тем иностранные торговцы охотно закупали и некоторые изделия анатолийских ремесленников: различные виды шелковых изделий, производимых в Бурсе, в том числе бархат и парчу; туркменские ковры, по свидетельству Ибн Баттуты, украшали дворцы мамлюков в Египте; доброй известностью пользовались хлопчатобумажные ткани, кожевенные и гончарные изделия.

Выгоды от левантийской торговли довольно быстро перевесили доходы от морского пиратства и грабежей купеческих караванов. Уже с 30-х годов XIV в. заключаются торговые соглашения между западноанатолийскими эмирами и управителями европейских владений в Эгейском и Средиземном морях. Первым дошедшим до нас подобным актом было соглашение 1331 г. между Орхан-беем из эмирата Ментеше и дукой венецианского острова Крит. Эмир представлял венецианцам церковь св. Николая, землю для строительства необходимых зданий, соглашался на присутствие в княжестве консула, чьими обязанностями были забота об имуществе умерших торговцев, разрешение споров между венецианцами и участие в рассмотрении тяжб между венецианцами и турками. Устанавливалась двухпроцентная пошлина на ввозимые и вывозимые товары.

Аналогичный договор был заключен дукой Крита с правителями княжества Айдын в 1337 г. Неоднократно обновляемые и уточняемые, эти соглашения определяли отношения венецианцев с Эгейскими эмиратами вплоть до конца XIV в. Они сыграли важную роль в развитии левантийской торговли, позволив преодолеть острый конфликт между христианскими и мусульманскими государствами Средиземноморья. В немалой степени благодаря им Венеция смогла выдвинуться на ведущие позиции среди европейских партнеров по торговым операциям.

Важно отметить, что на тех же основаниях в последующие годы были построены торговые связи эмиратов с малыми торговыми государствами Европы — Дубровником, Анконой, герцогствами и королевствами Италии. Эти же договоры послужили образцом для соглашений, заключенных в конце XIV — начале XV в. османскими правителями с Генуей, Венецией, Византией и другими участниками левантийской торговли.

Соглашения интересны и с точки зрения торговой политики анатолийских эмиров. Обращает на себя внимание низкий процент сборов на экспортируемые и импортируемые товары. Для сравнения отметим, что в тот же период в мамлюкском Египте они составляли 10% на ввозимые грузы и 5-10% на вывозимые. Другое обстоятельство, характерное для этих же операций: эмир оговаривал для себя право преимущественной покупки заморских товаров. В течение первых трех дней {106} после привоза товара купцы были обязаны вести с ним переговоры о цене понравившейся ему вещи. Лишь по истечении этого срока, если товар не был куплен эмиром, купец мог предложить его другим покупателям. Из текстов соглашений следует также, что торговля определенными товарами была объектом государственной монополии; их сбыт обычно передавался на откуп. Поэтому заботой венецианцев было добиться уменьшения сферы деятельности откупщиков.

В соглашении 1331 г. оговаривалось также, что приехавшие купцы должны покупать кожи "во владениях и на базарах эмира, но не в лавках мясников". Это положение свидетельствует о том, что правитель эмирата поддерживал строгую регламентацию ремесленного производства. В данном случае шкуры у мясников имели право закупать только дубильщики. Выделанную ими кожу разрешалось покупать кожевникам (сапожникам, седельщикам, шорникам), и лишь после того, как будет удовлетворен их спрос, дубильщики могли предложить кожи другим покупателям. Столь четкая регламентация отношений ремесленных мастеров и торговцев свидетельствует о существовании каких-то форм профессиональных объединений среди горожан, которые должны были прийти на смену столь влиятельным в условиях политической анархий организациям ахи.

Те же торговые соглашения позволяют говорить об укреплении государственного контроля над жизнью городов. В них, в частности, отмечается деятельность некоторых чиновников эмира, прямо связанных с надзором за горожанами. Среди них можно отметить мухтасиба, чьей обязанностью было следить за стандартизацией продукции и рыночными ценами, сборщика рыночных пошлин (бадджи), откупщика (амаля).

В существовавших в то время условиях усиление государственного надзора воспринималось горожанами как необходимое условие устойчивости и безопасности их жизни и труда. Не случайно поэтому многие сельские жители стремились переселиться в города. Со своей стороны, правители усматривали в процветании городов не только источник пополнения доходов казны, но и свидетельство прочности собственной власти. Поэтому они уделяли много внимания как регулированию и стимулированию активности городского населения, так и городскому строительству, стремясь поднять свой авторитет сооружением дворцов, мечетей, усыпальниц (тюрбе), торговых ханов. Если в эпоху сельджукидов основное внимание султанов было обращено на благоустройство Коньи, Кайсери и Сиваса, то образование большого числа независимых бейликов привело к активизации строительства в Кютахье, Бурсе, Изнике, Манисе, Миласе, Адане, Афьоне, Малатье и других городах, сохранивших и поныне памятники архитектуры XIV — первой половины XV в. Особенно широко строительство шло в городах, отвоеванных у византийцев, поскольку быстро увеличивавшееся мусульманское население нуждалось в больших и малых мечетях, медресе, обителях для приверженцев различных религиозных орденов. {107}


Состояние духовной жизни.

Эпоха бейликов ознаменовалась не только политическим соперничеством и острыми социальными конфликтами, но и глубокими идейными исканиями, яростными столкновениями различных мировоззрений, в которых рождалась общность самосознания нового этноса — турецкого народа.

Одной из наиболее примечательных черт религиозно-культурной жизни анатолийского общества стало заметное увеличение удельного веса мусульман за счет исламизации местного греческого населения. Об этом свидетельствуют как расширение сети мусульманских религиозных и благотворительных учреждений, так и сокращение числа православных метрополий, уменьшение численности прихожан в них, оскудение и закрытие церквей и монастырей. "В той Турции, которая называется Малой Азией, — отмечал ученый монах Журден де Северак после путешествия на Восток, — живут турки и в малом числе греки — схизматики и армяне".

Процессу исламизации содействовала настойчивая пропагандистская деятельность различных суфийских братств (тарикатов). Успеху проповедей их членов в немалой степени способствовало то, что сами проповедники восприняли некоторые элементы христианской обрядности и зачастую признавали равенство христиан и мусульман. В этом отношении особенно показателен тарикат бекташей, созданный во второй половине XIII в. одним из последователей Баба Ильяса Хаджи Бекташем. Бекташи проявляли терпимость ко всем религиям; придавая основное значение внутреннему состоянию верующего, а не внешним признакам веры, они не настаивали на соблюдении мусульманской обрядности (ритуальные молитвы, пост), допускали употребление вина и появление на улице женщин с открытым лицом, но ратовали за безбрачие. Концепция христианской Троицы трансформировалась у них в убеждение в единстве бога, Мухаммеда и Али. Члены братства, подобно христианам, должны были исповедываться в своих грехах перед шейхом.

Показательно и то, что бекташи, отправившиеся вместе с османскими гази на Балканы, провозгласили своим святым покровителем еще одного последователя Баба Ильяса Сары Салтука, который в 1261 г. переселился в Добруджу. Позже он стал героем эпических сказаний, в которых выступал в качестве ревностного проповедника и борца за веру. Судя по этим преданиям, Сары Салтук, переодевшись в монашескую рясу и вооружившись деревянным мечом, проповедовал ислам в церквах. Несомненно, что используя подобные приемы, бекташи могли достаточно успешно вести свою пропаганду среди простого народа, но столь же ясно, что их эклектические верования были весьма далеки от ортодоксального ислама. {108}

Впрочем, бекташи были не одиноки. Эпоха бейликов стала временем наибольшего расцвета неортодоксальных религиозных движений, а также шиитской активности. В какой-то мере тому способствовала сама политическая ситуация, в неменьшей степени это было связано с увеличением численности туркменских племен с их примитивными представлениями об исламе.

Религиозные братства, действовавшие в то время в Анатолии, можно разделить на две группы. К первой из них относились накшбенди, мевлеви, хальвети. Это были уже сложившиеся ордена, с утвердившейся символикой и ритуалом, действовавшие в основном в городах и вербовавшие себе сторонников из представителей правящей элиты. Вторая группа состояла из целого ряда новых, но уже популярных в народе братств. К ним принадлежали и странствующие дервишиабдалы, календеры, бабаи и другие, позже вошедшие в ряды бекташей. Новые тарикаты стали базой деятельности тех социальных сил, которые выступали против существующего политического строя и защищали идею равенства людей. Наиболее полно их представления отражены в трудах выдающегося ученого-философа и суфийского шейха Бедреддина Симави (1358—1416), а также в проповедях его последователей, таких как Бёрклюдже Мустафа (ум. 1416). Заметное влияние на членов новых братств оказывали носители шиитских идей с их полным неприятием политики анатолийских эмиров в силу приверженности последних к ортодоксальному суннизму.

Помимо бекташей и последователей Бедреддина Симави можно отметить и другие ордена, появившиеся на рубеже XIV—XV вв. и активно содействовавшие развитию социально-религиозных движений. Таким, в частности, был орден байрамие, созданный крестьянином из-под Анкары Хаджи Байрамом (ум. 1430). Он призывал своих сторонников, среди которых было много крестьян и ремесленников, объединяться в общины с тем, чтобы пользоваться только плодами своего труда, полученными в результате совместной обработки земли или занятия ремеслом. На вырученные от продажи продуктов средства он помогал бедным и обездоленным. Поскольку число подобных общин стало расти, деятельность Хаджи Байрама вызвала подозрение властей. Он был схвачен, обвинен в пропаганде ереси и доставлен на суд к османскому султану Мураду II, который, однако, был известен своими симпатиями к дервишам. Он не только помиловал Хаджи Байрама, но и освободил его общины от некоторых повинностей, чем явно поднял свой авторитет в народе.

Более трагичной оказалась судьба членов братства хуруфи, основанного ремесленником из иранского города Астрабада Фазлуллахом (ум. 1394). Фазлуллах объявил себя Махди, который пришел, чтобы соединить мусульман, христиан и иудеев в единой вере. Его интерпретация {109} Корана базировалась на кабалистическом восприятии букв этого сочинения. С Бедреддином Симави его объединяло убеждение, что мир вечен и находится в состоянии постоянного обновления. Как и Хаджи Байрам, он призывал трудиться сообща и пользоваться только плодами своего труда. Учеными улемами проповеди хуруфитов воспринимались либо как выражение полного неверия, либо как пропаганда христианства. Против членов ордена были развязаны жестокие преследования. Принадлежавший к числу анатолийских хуруфи азербайджанский поэт Несими был казнен в Халебе "за богохульство": с него была заживо содрана кожа (1409).

Из рядов суфийских проповедников и философов вышли выдающиеся поэты, чьи сочинения положили начало развитию турецкой литературы. Среди них первое место безусловно занимает Джалаледдин Руми. Его произведения оказали огромное влияние на многие поколения мыслителей и поэтов. Не менее заметной фигурой той эпохи был поэт Юнус Эмре (1250—1320). Всю свою жизнь он провел в странствиях в качестве мюрида одного суфийского шейха. В его лирике тема странствий, чужбины, тоски по родине стала одной из главных, она сливается с другой — темой страждущего суфия, ждущего божественного откровения. По своим религиозно-философским взглядам Юнус Эмре был сторонником пантеизма, считая, что божественное начало присутствует повсюду. Воспевая природу, поэт тем самым славил Бога, растворенного в ней. Само творчество Юнуса Эмре носит традиционно-песенный характер, в его стихах широко использована народная поэтическая символика. Он стал основоположником поэзии народных певцов-ашугов. Наряду с лирическими произведениями Юнусу Эмре принадлежит и философское сочинение в стихах и прозе "Назидательное послание", где изображена борьба пороков и добродетелей во внутреннем мире человека, который уподоблен большому городу, где правит падишах Разум. Каждый из шести дестанов "Послания" построен по определенной схеме: попавший в сети порока взывает к Разуму и тот неизменно посылает для его освобождения добродетельные силы — Умеренность, Скромность, Щедрость, Правдивость.

К той же плеяде суфийских авторов принадлежит и младший современник Юнуса Эмре Ашик-паша (1271—1332). Дед поэта был одним из активных участников восстания бабаи в 1239—1240 гг., его отец стал главой этого братства и вместе с тем важным сановником. От них к Ашик-паше перешла репутация высокой образованности и святости. Основу творческого наследия поэта составили дидактические поэмы, в которых толковались основные положения суфизма. В своем понимании суфизма сам автор отошел от тех крайних взглядов, которые были характерны для Джалаледдина Руми и Юнуса Эмре. Он попытался соединить суфийские этические нормы с представлениями {110} ортодоксального ислама. В своем наиболее известном произведении "Поэме скитальца" он утверждает, что истинный суфий, озаренный внутренним прозрением, не должен избегать людей и чураться вопросов быта. Для Ашик-паши главная добродетель — человеческий разум, он проповедует необходимость и пользу знаний, с помощью которых человек может облагородить себя и благоустроить окружающий мир.

Особо подчеркивал поэт, что создает свои поэмы для турков, стремясь преодолеть пренебрежительное отношение к турецкому (точнее, к старому анатолийско-тюркскому) языку, на котором прежде никто не писал. Эта тенденция к использованию родного языка для создания литературных произведений берет свое начало еще от сына Джалаледдина Руми Султана Веледа (1226—1312), ставшего главой "мевлеви" (отсюда и титул "султан”, свидетельствующий о высоком положении Веледа в среде суфиев). Из 25 тысяч двустиший, составивших его поэтическую трилогию "Велед-наме", 235 написаны на старотурецком языке, еще несколько — на греческом. По-видимому, автор стремился полнее донести суфийские идеалы своего отца до простого люда.

В этот же период начинают складываться и другие жанры турецкой литературы, в частности воинская повесть, представленная сказаниями о легендарном богатыре Баттале, о не менее легендарном борце за веру Сары Салтуке, об основателе тюркского государства Данышмендидов — Мелике Данышменде. Популярны и житийные сочинения о мусульманских святых и о создателях религиозных орденов Джалаледдине Руми, Хаджи Бекташе, основателе объединений ахи Ахи Эврене (Насиреддине Туси). Создаются и любовно-романтические поэмы о рыцарских подвигах и возвышенной любви, примером которых может служить сочинение Шейада Хамзы "Юсуф и Зулейха".

Особо следует отметить появление поэмы "Искандер-наме". Ее автор — поэт Ахмеди (1329—1413) начинал свою придворную карьеру в качестве воспитателя наследника престола при дворе айдынского эмира, затем нашел себе другого покровителя в лице правителя княжества Гермиян; в конце XIV в. он оказался при дворе османских султанов, а в начале XV в. — в свите Тимура, после смерти которого поэт окончательно вернулся в Анатолию. Посвященная деяниям Александра Македонского, его поискам живой воды, под которой автор подразумевал науку, приносящую бессмертие тому, кто ее постигнет, поэма Ахмеди представляет собой и стихотворную историческую хронику, доведенную до событий в Малой Азии начала XV в. В этом отношении она служит еще одним примером растущего самосознания турецкого народа, пытающегося осмыслить свое место в жизни человечества.

Поскольку анатолийские эмиры и их приближенные, как правило, знали лишь родной язык, они поощряли переводческую {111} деятельность. В итоге появилась большая переводная литература, причем не только религиозного или художественного содержания, но и научная. Можно отметить выполненные для Умур-бея Айдыноглу переводы арабских назидательных историй "Калила и Димна", сокращенное изложение поэмы Саади "Бустан”, сочинение арабского ветеринара XIII в., в котором систематизированы данные о травах и способах лечения ими лошадей. Среди сохранившихся в библиотеках Турции рукописных книг того времени особенно много медицинских трактатов, трудов по философии и теологии, юридических сочинений и дидактических наставлений для правителей, что свидетельствует о широте интересов представителей правящей элиты и их стремлении приобщиться к достижениям культуры античной эпохи и современного им мусульманского мира.


* * *

Значение периода бейликов в турецкой истории еще не оценено в должной мере. Часто эта эпоха воспринимается как некий переходный этап между двумя другими эпохами — сельджукской и османской, отмеченными существованием сильных централизованных государств и высоким уровнем культурных достижений. Основой для подобного взгляда служит тот факт, что со второй половины XIII в. заметно увеличился удельный вес тюркских номадов, которые воспринимались как варвары не только византийцами и другими христианскими соседями, но и приобщившимися к ближневосточной цивилизации тюрками-сельджуками. Именно с этим "варварским" началом связывается нарастание центробежных тенденций, приведших к распаду политического единства в Анатолии и к появлению большого числа автономных центров власти. Им же объясняется возрождение роли доисламских тюрко-монгольских традиций и падение влияния иранской политической и духовной культуры. Возросшее присутствие номадов выступает и как основная причина повторного усиления государственного начала в поземельных отношениях и явного возврата к аграрным порядкам XII — начала XIII в.

Между тем вторая волна тюркской миграции в Анатолию имела своим результатом не только возрождение влияния кочевых племен. Гораздо более важно, что она ускорила развитие этногенеза турок. Заметно активизировались процессы языковой ассимиляции, исламизации и туркизации греческого и иного немусульманского населения Малой Азии. Литературные, исторические и научные сочинения на старом анатолийско-тюркском языке свидетельствуют о росте самосознания турецкого этноса. Его складывание в основном завершилось к концу периода бейликов, т.е. к середине XV в. {112}

Возврат к раннесредневековым формам поземельных отношений также не означал простого повторения прошлого. Сложившаяся в малоазийских эмиратах тимарная система заметно отличалась от своего сельджукского прототипа. В частности, она испытала большое влияние византийских аграрных институтов, что позволяет увереннее говорить о феодальной основе общественных отношений в бейликах.

Сохранив социальную и культурную открытость, присущую сельджукскому обществу, бейлики оказались более расположенными к контактам с христианским миром. В это время фактически началось изменение ориентации во внешней политике тюркских правителей с Востока на Запад. Если в сельджукскую эпоху их внимание было обращено главным образом к Багдаду, как центру мусульманского мира, то после монгольского нашествия, вызвавшего экономический и политический упадок ближневосточного региона, а также в связи с утверждением тюркских эмиратов на Эгейском побережье сложились условия для регулярных связей со странами Южной и Юго-Восточной Европы. О том, что эти возможности были, по крайней мере частично, реализованы, можно судить по торговым и политическим договорам малоазийских беев с византийскими императорами, итальянскими и балканскими государями, по усилиям создать собственный флот в Эгейских эмиратах, по использованию христиан-ренегатов на службе тюркских правителей.

Широкое распространение на землях бейликов получили неортодоксальрые религиозные движения, деятельность суфийских тарикатов и дервишских братств. В проповедях их духовных наставников, в обрядах и радениях явно прослеживается влияние не только умеренных и крайних течений шиизма, но и христианства и доисламских верований. Активность религиозных орденов существенно ослабила позиции официального суннизма, что в какой-то мере также способствовало развитию отношений с христианской Европой.

Сфера подобных контактов была много шире в бейликах Западной Анатолии, которые по уровню и темпам своего развития несколько опережали другие княжества. Поэтому здесь сложились наиболее благоприятные условия для начала политической консолидации турецкого народа. В полную силу данный процесс развернулся уже в османскую эпоху. {113}


Первые века османской эпохи (XV—XVII вв.)


Глава 10
От бейлика до султаната


Пути и методы османской экспансии.

Османские порядки стали определять жизнь Анатолии лишь к середине XV в., до этого времени их влияние было не столь ощутимо. Более того, вплоть до 60–70-х годов XIV в. оно с трудом прослеживается. Тем не менее знакомство с ранней османской историей позволяет лучше понять, почему правителям небольшого бейлика в Вифинии суждена была роль собирателей тюркских владений в Малой Азии.

Сведения о деятельности основателей османской династии — Османе и Орхане крайне скудны и противоречивы. Они основаны на устных преданиях и легендах, сложившихся позже вокруг их имен. Почти все документы, по которым ученые могли судить о замыслах и поступках этих исторических личностей, при внимательной проверке оказались позднейшими подделками. Для восстановления ситуации, существовавшей в бейлике, обычно используются рассказы первых османских летописцев — Ашикпашазаде, Оруджа, Нешри, но нельзя забывать, что их хроники создавались в конце XV — начале XVI в. и притом по воле продолжателей османской династии. Поэтому с достаточной достоверностью можно говорить лишь о наиболее значительных военных экспедициях османцев.

Направлялись они преимущественно на запад, против христианских правителей в Малой Азии и на Балканах. Для самих участников эти походы были выражением "газавата”, но объективно частые набеги и захваты земель "неверных" приносили их организаторам не только славу "гази" — борцов за веру, но и необходимые средства для укрепления власти и расширения своих владений. Как и ранее, в эпоху наступления тюрок-сельджуков в Анатолии, так и почти три столетия спустя современники явно недооценили замыслы и возможности завоевателей. Балканские политики —византийцы, болгары, сербы — считали, что {114} малоазиатские "варвары" (агаряне, сарацины, персы, мусульмане — так их называли в византийской литературе тех лет) способны лишь на кратковременные набеги, поэтому они рассчитывали использовать "агарян” как своих временных союзников либо в соперничестве с соседними государями, либо в борьбе за реализацию собственных династийных планов.

На Балканах ко времени начала османской экспансии существовало несколько самостоятельных государств и княжеств. Наиболее крупными из них были: Византия, Сербия, Болгария, Босния. Феодальные правители Юго-Восточной Европы постоянно враждовали между собой, отнимали друг у друга земли и города. Взаимное соперничество и внутренние распри ослабляли силу балканских государств, а тяжелый налоговый гнет вызывал широкое недовольство крестьян и городских низов. В обстановке обострения межгосударственной и классовой борьбы сопротивление завоевательным экспедициям турок-османов не могло иметь всенародного характера. Боязнь народных выступлений заставляла балканских властителей опираться на наемников, количество которых было невелико. С 30-х годов XIV в. они приглашали и отряды из анатолийских бейликов, заключая союзные договоры с их правителями.

Османские акынджи (от слова "акын" — набег) появились на Балканах в 1345—1346 гг. в качестве союзников претендента на византийский престол Иоанна Кантакузена. Эта совместная акция была закреплена и династийным браком: одолевший своих соперников новый василевс отдал свою дочь Феодору в жены Орхану. В 1348 г. сын Орхана Сулейман появился во Фракии с большим войском для участия в задуманном его новым родственником походе на Сербию. Спустя год акынджи совершили жестокое нападение на болгарские земли. По свидетельству Никифора Григора, на оплату этих походов османских наемников Иоанн Кантакузен израсходовал средства, пожертвованные на ремонт храма св. Софии в Константинополе наследником Ивана Калиты, московским великим князем Симеоном Гордым. Так впервые сопряглась история двух княжеств, ставших основой соседних могущественных держав — Российской и Османской империй.

Кантакузен вскоре стал тяготиться союзом с Орханом, поскольку масштабы набегов "агарян" все время увеличивались. Однако его предложение о союзе против "варваров" не было поддержано ни болгарским царем, ни сербским деспотом. Поэтому в 1352 г., когда другой претендент на византийский престол выступил против Кантакузена вместе с болгарскими и сербскими отрядами, тому вновь пришлось призвать на помощь воинов Сулеймана. На обратном пути в Вифинию они завладели небольшой крепостью Цимпе на Галлиполийском полуострове. Кантакузен попытался вступить в переговоры с Орханом, предлагая {115} крупную сумму денег в качестве компенсации за крепость. Но в марте 1354 г. произошло землетрясение, разрушившее многие галлиполийские укрепления. Путь через Дарданеллы для османцев оказался открытым. Сулейману не составило большого труда оккупировать весь полуостров, ставший базой последующего наступления на Балканы.

Начавшиеся завоевательные операции уже ничто не могло остановить: ни гибель инициатора османского проникновения в Юго-Восточную Европу Сулеймана (1357), ни междоусобная борьба, начавшаяся в бейлике после смерти Орхана и завершившаяся приходом к власти его третьего сына Мурада (1362—1389), ни захват византийцами в 1366 г. османских владений в Галлиполи, что более чем на 10 лет крайне затруднило связи между войском, действовавшим на Балканах, и правителями бейлика в Малой Азии.

Под предводительством своих военачальников Хаджи Ильбея, Эвренос-бея, Михал-бея, Туракхана османцы развернули широкое наступление, действуя по трем основным направлениям: на запад, вдоль побережья Эгейского моря; на северо-запад, вдоль известной с римских времен "царской дороги", что соединяла Адрианополь с Софией и Белградом, и на север, вдоль черноморского побережья.

Смысл османских военных экспедиций меняется: они перестают носить характер грабительских набегов, все большее значение приобретает захват земель с целью взимания дани и других повинностей с покоренных народов. Однако эти перемены еще не были оценены в полной мере балканскими правителями, как и важность совместной борьбы против чужеземных завоевателей. В битве при Черномене (на р. Марице) в 1371 г. были разгромлены силы первой антиосманской коалиции во главе с сербским деспотом И. Углешем. После этого сражения сила сопротивления туркам-османцам ослабела, но и сами завоеватели изменили свою тактику, стремясь добиться добровольного подчинения балканских феодалов Мураду в качестве его вассалов.

К началу 80-х годов почти вся Фракия и Македония оказались под османской властью. Оставив Константинополь в тылу, Мурад сосредоточил все свои усилия на подчинении Сербии. Решающая битва произошла на Косовом поле 28 июня 1389 г. В день сражения погибли предводители обеих сторон — и Мурад I и король Лазарь. Собранное Лазарем ополчение из сербов и босняков не смогло одержать верх над войсками Мурада. Это неудача решила судьбу сербского государства, потерявшего свою независимость.

Османская экспансия нанесла огромный ущерб хозяйственной жизни балканских стран. Десятки тысяч людей погибли, многие были угнаны в рабство, другие бежали из родных мест. Общая численность населения значительно уменьшилась. Завоеватели подвергли ограблению многие города, разрушили местные очаги культуры. По существу, {116} установление османского господства представляло собой явный шаг назад в историческом развитии балканских народов.

В результате балканских завоеваний небольшой пограничный бейлик в короткий срок превратился в обширное государство с сильной центральной властью. Все захваченные земли были сведены в единую административную единицу — Румелийское бейлербейство (иначе — Румелия, от турецкого Рум эли, т.е. страна Рум). В Адрианополь (Эдирне), ставший центром новых владений, Мурад перенес свою столицу. Возросшее военное могущество позволило ему начать расширение своей власти и в Малой Азии. В военном столкновении с караманским беем из-за княжества Хамид он широко использовал силы своих балканских вассалов. В этом конфликте османцы впервые применили огнестрельное оружие — пушки и пищали.

Преемник и сын Мурада Баязид I (1389—1403) в полной мере развил отцовскую тактику: с помощью своих христианских вассалов он сумел в короткое время подчинить себе западноанатолийские бейлики, а затем использовал войска малоазийских беев для продолжения военных действий на Балканах. В 1393 г. турки-османцы уже овладели столицей Болгарии г.Тырново, а в 1396 г. они столкнулись под стенами Никополя, что к югу от Дуная, с объединенными силами венгров, валахов, болгар и европейских рыцарей-крестоносцев, насчитывавшими до 20 тыс. человек, и в кровопролитном сражении разгромили их. После этого Баязид I, уже прозванный за свои быстрые военные успехи на Балканах и в Малой Азии "Йылдырым" (Молниеносный), задумал завоевание Константинополя и приступил к строительству большого флота для осады этой первоклассной крепости. Однако успешному завершению осады помешали войска Тимура, вторгшиеся в Малую Азию.


Султанская власть и имперские амбиции.

Внутреннее управление османского бейлика на первых порах было крайне примитивным. Осман и Орхан утверждались в звании бея на совете племенной знати. Бей выступал прежде всего как военачальник, а основной его функцией являлась организация военного дела для осуществления грабительских походов против соседей. В качестве ближайших сподвижников бея выступали его родственники — сыновья, братья, которых он назначал правителями захваченных городов и крепостей.

В ходе предпринятых в первой половине XIV в. завоеваний процесс социальной дифференциации в османском обществе усилился. Племенная знать, сосредоточившая в своих руках большие богатства в виде земель, скота и золота, все дальше отрывалась от основной массы населения, постепенно оформляясь в правящий класс.

Большое значение для ускорения эволюции общественных отношений имело постепенное слияние тюркских племен с местным оседлым {117} населением, являвшимся носителем иных (византийских) цивилизационных порядков. Важную роль в социально-экономической жизни княжества играли и города, особенно Бурса, Изник и Анкара, которые были не только административными, но и торговыми, культурными и ремесленными центрами.

По мере расширения территории бейлика усложнялось его управление. При Орхане появились первые везиры, начала чеканиться собственная монета — акче, весом 1,15 г, содержавшая первоначально до 90% серебра. Изменилась и организация армии. Были созданы отдельные отряды пехоты (яя, или пияде) и конницы (мюселлем). Во время походов воины, входившие в эти отряды, получали жалованье в размере 1 акче ежедневно. В мирной обстановке они обрабатывали земли, выделенные им для личного пользования центральной властью и освобожденные от налогов. Так был сделан первый шаг на пути перехода от племенного ополчения к феодальной армии. Хотя созданное в первой половине XIV в. войско состояло в основном из пеших и конных общинников-ополченцев (азапов и акынджи), военные преобразования в бейлике, свидетельствовали о далеко идущих планах его правителей. Новое войско должно было обеспечить не только завоевания на Балканах, но и объединение Малой Азии под их властью. Успешная реализация этих планов позволила Мураду незадолго до смерти принять титул султана.

Важнейшую роль в укреплении централизованной монархии сыграло обращение османской правящей верхушки к практике раздачи условных земельных пожалований — тимаров. Как правило, первые османские тимары представляли собой ненаследственные пожалования части завоеванных земель, дававшиеся их владельцам — сипахи при условии обязательного выполнения определенной, чаще всего военной, службы. С XV в. условные держания (их общее название дирлики) различались прежде всего по размерам их доходов. Собственно тимарами считались владения, приносившие от 3 тыс. до 20 тыс. акче. Получавшие их сипахи обычно называются тимариотами. Более крупные земельные пожалования — зеаметы — давали их держателям (заимам) доход от 20 тыс. до 100 тыс. акче. Наконец, существовали и крупные наделы — хассы — с доходами свыше 100 тыс. акче. Основной обязанностью тимариотов и займов было участие в военных походах вместе с определенным количеством снаряженных ими людей. Хассы предоставлялись лицам, занимавшим высокие государственные посты, на время их службы.

Тимарная система должна была обеспечить воспроизводство основной массы сипахи — наиболее многочисленной прослойки складывающегося феодального класса. Авторы XV—XVI вв. относили их к категории "людей меча", поскольку сипахи были обязаны нести военную {118} службу в рядах конного ополчения и одновременно отвечать за поддержание порядка на местах и исправное выполнение зависимым крестьянством повинностей перед государством. Само возникновение этой системы стало возможным в результате расширения османских владений за счет Византии и балканских государств. В свою очередь увеличение численности владельцев тимаров означало значительное повышение военного потенциала Османского государства, а следовательно, и возможности продолжения и расширения масштабов агрессивной внешней политики.

В немалой степени усилению османского могущества способствовало создание первых частей постоянного войска, состоявшего на казенном содержании. Они получили название янычар (от турецкого "ени чери" — "новое войско"). Первый такой отряд пехоты был сформирован еще при Орхане и насчитывал всего тысячу человек. Специфика нового янычарского корпуса определялась тем, что формировали его из лиц рабского статуса — военнопленных, купленных невольников. Вырванные из своей культурно-религиозной среды, лишенные родственных связей, отданные в обучение представителям дервишского ордена бекташей и обязанные соблюдать их устав, в том числе обет безбрачия, янычары превратились в замкнутую военную корпорацию средневекового войска — гвардию османских султанов. Они предназначались главным образом для ведения захватнических войн, но при их помощи султаны могли ограничивать своеволие сипахи и держать в повиновении население завоеванных стран.

Османская экспансия на Балканах привела к включению в состав государства народов, которые резко отличались от самих завоевателей как по уровню социально-экономического и культурного развития, так и по этно-конфессиональной принадлежности. Отсутствие прочных экономических и социальных связей между подданными султана заставляло правящую верхушку уделять особое внимание не только военной силе, но и исламу как важнейшему фактору духовного единения. Поэтому первостепенное значение придавалось распространению мусульманской религии на вновь завоеванных территориях в Юго-Восточной Европе за счет насильственной исламизации населения, а также создания многочисленных религиозно-культурных центров на базе вакуфной собственности.

На раннем этапе османской истории носители светской и духовной власти — военный предводитель (бей) и шейх дервишского ордена — выступали как равные по возможностям и влиянию руководители турок-османцев на территории, захваченной у "неверных". Во второй половине XIV в. военные предводители превратились в султанов, место еретических дервишских шейхов заняли улемы — ученые богословы. Благодаря усилиям последних суннитский толк ислама приобрел господствующее {119} влияние в османском обществе. С помощью улемов создавался аппарат государственной власти, из их среды вышли первые османские везиры. Привлечение основной массы улемов к административному управлению существенно укрепило авторитет султанов и централизованный характер политического режима.

Большими новшествами отмечено время правления Баязида I. Он придавал особое значение укреплению государственной казны, введению новых налогов, основанных не на шариатских нормах, но на принципе урф (на основе традиции). При нем были проведены первые переписи податного населения, учреждены соответствующие писцовые книги — тахрир дефтерлери. Тогда же в широких масштабах начала развиваться система капыкулу ("государевых рабов") — использования лиц рабского статуса не только в войсках, но и на государственной службе. Более четкие формы обрело административное устройство страны. В 1393 г. было создано второе бейлербейство в Анатолии. Как и румелийское, оно делилось на менее крупные образования — санджаки. Само слово "санджак" (как и его арабский эквивалент “лива”) означало "знамя”, иными словами — определенный воинский контингент из числа сипахи, который может быть выставлен с данной территории. Соответственно управитель санджака — санджакбей, или мирлива, считался и командиром этого военного отряда. Со времен Баязида Йылдырыма именно санджаки стали основной административной единицей в Османском султанате.

Рвение, с которым Баязид занимался организацией государственного механизма и утверждением центральной власти, определялось широкими амбициозными планами султана. Достигнутые им военные успехи породили у него идею создания могущественной империи в Европе и Азии, от Средиземного до Красного морей. С этой целью он начал даже осаду Константинополя, но поражение в 1402 г. от Тимура под Анкарой перечеркнуло эти замыслы. Армия Баязида была разгромлена, а сам султан и два его сына попали в плен.


Социально-политический кризис в Османском государстве в начале XV в.

Нашествие Тимура опустошило Малую Азию. Под угрозой оказалось будущее Османского государства, поскольку были восстановлены Караман и другие бейлики, а резко сократившиеся владения Османов в Анатолии Тимур разделил между сыновьями умершего в марте 1403 г. Баязида. В 1404 г. грозный завоеватель вернулся в Среднюю Азию, где в следующем году умер. После ухода его войск началась ожесточенная борьба между сыновьями Баязида, каждый из которых пытался занять престол умершего в плену отца. Через несколько лет из четырех братьев в живых осталось лишь двое — Муса и Мехмед. В 1413 г. в решающем бою Муса потерпел поражение, а затем {120} был схвачен и обезглавлен. Мехмед (1413—1421) стал единовластным хозяином османских владений в Европе и Малой Азии.

В междоусобной войне сыновей Баязида отчетливо проявилось столкновение различных социальных сил в османском обществе. По сообщению турецкого хрониста Ашикпашазаде, Муса в своей борьбе за власть опирался на племенное ополчение, Мехмеда же поддержали сипахи, составлявшие ядро его армии. Победа Мехмеда означала торжество феодального ополчения над войском свободных общинников. С этого момента сипахийская конница становится первостепенной боевой силой османской армии, а отряды яя и мюселлемов теряют свое значение и превращаются в военно-вспомогательные корпуса.

Захватнические войны на Балканах и в Малой Азии создали условия для ускорения социальной дифференциации среди завоевателей. Быстро накапливал материальное богатство и политические привилегии господствующий класс, куда наряду с верхушкой бейлика вошли те представители династий, правивших в анатолийских эмиратах и балканских государствах, которые перешли на службу к османским султанам. У простого люда соответственно росло количество обязанностей перед правителями и государством, а его права все более урезывались. Соответственно менялись устои хозяйственного быта, основы политической, идейной и культурной жизни. Все эти перемены не могли пройти безболезненно. Они стали причиной острого социально-классового конфликта в стране.

Его основу составил протест земледельцев и скотоводов, превращавшихся в феодально-зависимое население — райю. Особенно остро ощущалось недовольство в массе туркмен-кочевников, которая составляла ударную силу на начальном этапе османских завоеваний на Балканах и одновременно являлась средой распространения шиитских — еретических, с точки зрения правителей страны, — религиозных идей. С течением времени эти кочевники стали переходить к оседлости и сочетать скотоводство с земледелием, а военные промыслы с мирной жизнью. Поскольку их роль в военных экспедициях постепенно уменьшалась, султанские власти все более настойчиво стремились ограничить их свободу и низвести до уровня обычного податного населения. Недовольство этих "бездельников и бродяг" (как называли их османские придворные хронисты) несомненно передавалось и другим группам сельских жителей, чье экономическое положение резко ухудшилось в начале XV в. из-за разрушений, произведенных нашествием Тимура и длительной борьбой сыновей Баязида за власть.

Обострение классовых противоречий дополнялось и осложнялось конфликтом в самом господствующем классе. Представители племенной верхушки, располагавшие значительной властью в османских пограничных владениях на Балканам, открыто демонстрировали свои {121} оппозиционные настроения, поскольку их самостоятельность и влияние при султанском дворе быстро уменьшались из-за осуществления курса на создание сильного централизованного государства. Соединение протеста крестьянства с борьбой внутри высших слоев османского общества создало обстановку острого социально-политического кризиса. Отчасти он нашел свое выражение в междоусобной войне за османский престол, но высшей точки достиг в ходе восстания 1415—1416 гг.

Идейным руководителем народного выступления стал выдающийся мыслитель и общественно-политический деятель средневекового мусульманского Востока шейх Бедреддин Симави (1358—1416). Сложный путь идейных споров, нравственного совершенствования и религиозно-философских исканий привел этого ученого-теолога к еретическим идеям пантеизма (отождествления бога с окружающим миром) , к проповеди братства людей вне зависимости от их религиозного вероисповедания, порицанию социального и имущественного неравенства. Сообщения современников о том, что Бедреддин все свое имущество роздал бедным, а сам одел грубый шерстяной плащ — власяницу, бывшую символом добровольной нищеты, позволяют вспомнить замечание Ф.Энгельса об аскетизме, "который мы обнаруживаем во всех средневековых восстаниях, носивших религиозную окраску".

Проповеди шейха и его образ жизни принесли ему большую популярность задолго до восстания. Еще в 1404—1405 гг., когда Бедреддин возвращался из Каира в Эдирне, народ устроил ему восторженный прием. В Конье, Кютахье, Айдыне, Тире, Измире, Бурсе, Эдирне и в окрестных селах он приобрел много приверженцев. Один из претендентов на султанский престол — Муса, зная, что народ почитает Бедреддина за святого человека, назначил его своим кадиаскером (военным судьей). После поражения Мусы шейх был отправлен в ссылку в Изник. В ссылке Бедреддин Симави приходит к выводу о необходимости осуществления идей социального и имущественного равенства наиболее радикальным, революционным путем — через народное восстание. В начале 1415 г., зная о накалившейся обстановке в стране, он решил действовать и направил ряд своих учеников — мюридов в районы Западной Анатолии, где недовольство было особенно сильным. Весной того же года два его ученика — Мустафа Берклюдже и Торлак Кемаль подняли восстание в районах Измира и Манисы.

Социальная программа восставших выражалась лозунгом всеобщего равенства. Мустафа Берклюдже проповедовал среди крестьян идеи общего пользования и владения продуктами труда (съестными припасами, одеждой и пр.), а также землей и рабочим скотом. Ему приписывают изречение: "Я такой же хозяин в твоем доме, как ты в своем, а ты в моем, как в своем, за исключением женской половины". Программа Берклюдже носила явно популистский характер и привела {122} к нему немало сторонников — крестьян, начавших вооруженную борьбу против султана. Проповедуемые учениками Бедреддина идеи равенства религий также имели большой успех, особенно среди немусульманского населения.

Отряды, возглавляемые Берклюдже Мустафой и Торлак Кемалем, насчитывали около 10 тыс. человек, они сумели нанести ряд поражений султанским войскам. Однако вместо того, чтобы расширить район восстания и привлечь на свою сторону новые массы крестьян, руководители выступления остались на месте и придерживались оборонительной тактики. Тем временем султан Мехмед I собрал крупные силы и последовательно разгромил вначале отряды Берклюдже Мустафы, а затем Торлак Кемаля. Оба руководителя и все их сторонники, попавшие в плен, были казнены.

Узнав о начавшемся восстании в районе Измира, шейх Бедреддин бежал из своего заточения к правителю княжества Джандар Исфендияру. Тот помог шейху добраться до Валахии. Оттуда с помощью другого противника Мехмеда, господаря Мирче Старого, Бедреддин переправился через Дунай и обосновался в лесах Дели Ормана. Несколько позже во главе собравшихся вокруг него приверженцев шейх двинулся к городу Стара Загора с тем, чтобы начать наступление на Эдирне. Бедреддин принял имя Махди (мессия), который по догматам шиитского ислама должен явиться на землю, чтобы избавить людей от страданий и притеснений. Политика шейха была несколько отлична от действий его учеников: если последние обращались за поддержкой лишь к простому народу, то Бедреддин искал сторонников и среди представителей правящего класса, обещая им земли и высокие должности. Среди участников его похода было немало лиц, ранее выступавших в поддержку Мусы и потерявших впоследствии свои тимары и звания.

Начиная в июле 1416 г. поход, шейх рассчитывал, что войска султана будут заняты борьбой с восставшими в Малой Азии и осадой Салоник, где обосновался еще один претендент на султанский престол, объявивший себя сыном Баязида Мустафой и известный в османских исторических хрониках как Дюзме (Самозванец) Мустафа. Однако к тому времени восстание в Малой Азии было подавлено, а Дюзме Мустафа бежал из Салоник под опеку византийского императора. Султан смог перебросить верные ему части против сторонников Бедреддина и разбить их в ходе сражения. Сам шейх вернулся в леса Дели Ормана, чтобы начать подготовку к новому выступлению, но был выдан предателями султану и казнен в декабре 1416 г.

Движение, возглавленное шейхом Бедреддином Симави, стало наиболее ярким выражением кризиса в османском обществе. В него были вовлечены значительные массы крестьянства, кочевников, низшие {123} звенья османского воинства, которые страдали как от экономических тягот, так и от перемен, происходивших в государстве. Совпадение конфликта в верхах с открытым недовольством народных низов отражало реальные трудности развития османского общества. Сам же кризис подтолкнул султанское окружение к осуществлению более решительных мер по распространению тимарной системы и укреплению центральной власти.


Османский султанат в первой половине XV в.

Поражение восстания 1415—1416 гг. не означало еще конца кризиса. После смерти Мехмеда I вновь вспыхнули династийные распри, чему в немалой степени способствовали византийцы. Вначале они разрешили Дюзме Мустафе выступить против сына Мехмеда I Мурада II (1421—1444, 1446—1451), объявленного преемником отца. Затем в междоусобную войну вмешался еще один претендент — младший брат Мурада Кючюк Мустафа, поддержанный теми малоазийскими беями, которые еще пытались сохранить свою независимость.

Лишь к середине 20-х годов XV в. с окончательным присоединением к османским владениям княжеств Айдын и Ментеше и гибелью измирского бея Джунейда (по словам византийского автора Дуки — "самого сведущего в искусстве ведения войны турка") ситуация в государстве стала стабилизироваться. Об этом свидетельствует и активизация внешней политики султанского правительства, вновь обратившегося к завоевательным походам на Балканах. В 1430 г. турецкие войска вторично захватили Салоники, что позволило завершить завоевание Македонии. В последующие годы Мурад II предпринял новые экспедиции в Грецию, Албанию и Сербию.

Дальнейшее продвижение турецких завоевателей на северо-запад натолкнулось на упорное сопротивление венгров во главе с талантливым полководцем Яношем Хуньяди. Лишь в 1448 г. в битве на знаменитом Косовом поле турки смогли окончательно разгромить немногочисленное венгерское войско. Это поражение значительно ослабило военную мощь последнего государства в Юго-Восточной Европе, способного сопротивляться османской экспансии.

С возобновлением наступательных операций в Юго-Восточной Европе и вторичным подчинением османской власти бейликов в Западной Анатолии начинается период быстрого распространения тимарной системы. Широкая раздача завоеванных земель в качестве условных пожалований привела к заметному увеличению числа "людей меча" и расширению социальной базы султанской власти.

Одновременно возросла численность янычар и других "государевых рабов", что заставило османскую верхушку радикально изменить порядок комплектования капыкулу. Поскольку прежние источники пополнения не обеспечивали потребности государства, начался {124} систематический набор (раз в 3 или 7 лет) детей и юношей из подчиненного христианского населения Балкан, прежде всего из славян и албанцев, в порядке принудительной разверстки или своеобразного "живого налога" — "девширме". Рекруты подвергались насильственному отуречиванию и исламизации, для чего их обычно направляли в турецкие, преимущественно сельские, семьи в Малой Азии, где они использовались на различных хозяйственных работах. Через несколько лет будущих "государевых рабов" возвращали в янычарские казармы, из них отбирали кандидатов для службы при дворе, в янычарском корпусе или в различных султанских мастерских.

Потребность в пополнении постоянного войска была особенно велика, поскольку османская верхушка видела в нем важнейший инструмент укрепления сильной центральной власти и единства государства. В этот период части, состоявшие на жалованьи у султана, дифференцировались: наряду с янычарской пехотой появились отряды конной гвардии и корпус артиллеристов — топчу. Убедившись еще в конце XIV в. в эффективности нового — огнестрельного оружия, османские правители в первой половине XV в. стали активно оснащать свою армию пушками и мушкетами. Одновременно стал создаваться флот, поскольку под османский контроль перешли обширные районы на побережье Черного, Эгейского и Средиземного морей.

К середине XV в. турецкая армия по своей организации и боевым качествам не уступала европейским ополчениям и наемным войскам, к тому же, как правило, турки имели заметное численное превосходство над армиями других стран. Последнее обстоятельство сыграло важную роль в разгроме еще одного крестового похода, организованного в 1444 г. папским легатом кардиналом Джулиано Чезарини с помощью короля Венгрии и Польско-Литовского государства Владислава III. Инициаторы похода рассчитывали воспользоваться обострившимся конфликтом внутри османской правящей верхушки, в результате которого Мурад II вынужден был летом 1444 г. заявить о своем уходе от государственных дел и передаче трона своему четырнадцатилетнему сыну Мехмеду, будущему знаменитому султану Мехмеду II Фатиху (1451—1481). Когда же известие о наступлении крестоносцев под водительством Я. Хуньяди достигло Эдирне, напуганные придворные уговорили Мурада принять на себя командование османскими войсками. 10 ноября 1444 г. под Варной произошло сражение, в котором армия Мурада II оказалась вдвое большей, чем польско-венгерское войско Хуньяди. Рыцарское ополчение потерпело сокрушительное поражение, погибли и король, и кардинал.

В годы правления Мехмеда I и Мурада II продолжались и усилия по кодификации османского права в виде сводов законодательных положений (канун-наме) по отдельным санджакам. В них обобщались {125} решения по административным, финансовым и уголовным делам, устанавливались принципы налогообложения различных групп податного населения, регулировались вопросы поземельных отношений с учетом практики, сложившейся в данных районах к моменту их включения в Османское государство. С точки зрения мусульманского права подобные кодексы представляли новшество, несколько умалявшее роль шариата. Составлявшие их законоположения базировались в основном на нормах обычного права и регламентах, действовавших до османского завоевания, и потому иногда существенно расходились с шариатскими догмами, которыми обычно руководствовались мусульманские судьи-кадии.

С правлением Мурада II связано еще одно важное нововведение. От времен Орхана самыми влиятельными духовными лицами в османской иерархии были кадиаскеры. Существование института высшего военного судьи означало, что компетенция шариатских судов была ограничена главным образом сферой гражданского права и рассмотрением дел податного населения, тогда как вопросы, касавшиеся представителей господствующего класса (аскери), решались кадиаскерами. В 1424 г. был учрежден пост шейх-уль-ислама как ведущего духовного авторитета (главного муфтия). Первым главным муфтием стал Мехмед Шемседдин Фенари ( 1350—1431), входивший в круг людей, весьма близких к шейху Бедреддину Симави.

Назначая Фенари на пост шейх-уль-ислама, Мурад II явно рассчитывал обеспечить внутреннюю стабильность режима за счет более эффективного взаимодействия с улемами и одновременного контроля над ними. Положение Фенари было двойственным. За свои обязанности издавать фетвы (заключения о допустимости с точки зрения мусульманской религии того или иного действия или мероприятия) он должен был получать ежедневное жалованье в 30 акче, тогда как кадиаскеру полагалось 500 акче. Главный муфтий не был введен в султанский диван; все назначения преподавателей в медресе, муфтиев и кадиев оставались в руках султана, великого везира и кадиаскеров. Тем не менее появление в Османском султанате столь авторитетной фигуры, выступавшей в качестве главного знатока и блюстителя мусульманской веры, способствовало усилению влияния турецких правителей в исламском мире. Они как бы уравнивались с мамлюкскими султанами Египта, державшими под своим попечительством уцелевших наследников аббасидских халифов. Последние по традиции признавались духовными вождями всех мусульман, и покровительство им давало мамлюкским властителям основание претендовать на роль лидеров мусульманского Востока. {126}


Глава 11
От султаната к империи


Османские завоевания при Мехмеде II Фатихе.

Предпринимавшиеся султанской властью меры по распространению тимарной системы и укреплению централизованного аппарата управления позволили Османскому государству преодолеть острый социально-политический кризис и обрести силы для достижения главной цели "священной" войны — взятия Константинополя.

Упадок и разложение Византийской империи, владения которой к середине XV в. ограничивались Пелопоннесом и столицей с прилегающими к ней районами, облегчили задачу османских завоевателей. Среди господствующего класса Византии шла ожесточенная борьба между сторонниками сближения с итальянскими государствами, вплоть до унии с католической церковью и признания религиозного главенства папы римского, и защитниками греческой самобытности и православной религии. Наиболее сильными были сторонники западной ориентации, к которым принадлежал и последний император Константин Палеолог. Веря обещаниям помощи со стороны Венеции и Генуи, эта группировка соглашалась на политическое и идеологическое подчинение Византии и всего Балканского полуострова итальянским странам.

В течение ряда веков Константинополь являлся крупнейшим торговым и культурным центром. Расположенный на стыке двух материков и на перекрестке сухопутных и морских путей, связывающих Средиземное море с Черным, город получал громадные барыши от таможенных сборов с транзитной торговли. Однако в XV в. торговое значение Константинополя упало — переместились главные торговые пути, международная транзитная торговля перешла в руки итальянских купцов. Постоянная блокада Константинополя турками также крайне отрицательно сказывалась на жизни столицы Византии — тысячи жителей бежали из города. Все же город, где оставалось не более 40 тыс. жителей, являлся первоклассной по тем временам крепостью, хорошо защищенной с суши и моря.

Готовясь к походу, турки провели тщательную подготовку, обратив особое внимание на создание тяжелой осадной артиллерии. Одновременно они снаряжали большой флот, который должен был решить судьбу византийской столицы.

Султан сосредоточил против Константинополя свои отборные войска, общей численностью до 100 тыс. человек. Защитников города было чуть ли не в десять раз меньше. Среди осажденных находилось около тысячи итальянцев, специально прибывших на помощь. Несмотря на явное превосходство сил Мехмеда II, им пришлось осаждать город в течение пятидесяти дней. {127}

Османские завоевания при Мехмеде II Фатихе (1451—1481)


Падение Константинополя было ускорено предательством. При помощи венецианцев и генуэзцев, живших в пригороде столицы — Галате, турки сумели волоком перетащить более 70 судов из Босфора в залив Золотой Рог, отделяющий Константинополь от Галаты. Городские укрепления со стороны залива были ветхими, что и использовали турки. Захватив гавань, они соорудили плавучий мост через верхнюю часть Золотого Рога и получили возможность действовать и с этой стороны, отвлекая силы обороняющихся от направления основного удара.

Ценное описание последних дней Византии дали греческие авторы Сфрандзи, Дука, Критовул, Леонард Хиосский, итальянец Барбаро и др. Выдающимся историческим памятником, рассказывающем об осаде Константинополя, является "историческая повесть” русского автора, назвавшего себя Нестором Искандером. Взятый в плен и долгие {128} годы прослуживший в турецком войске, Нестор Искандер был участником осады византийской столицы. В своем дневнике он день за днем описал маневры турецких войск, их успехи и серьезные неудачи, показал, с каким трудом и напряжением всех сил удалось туркам взять Константинополь.

29 мая 1453 г. столица Византии пала. "И тех, кто умолял о пощаде, — рассказывает очевидец событий Георгий Сфрандзи, — турки подвергали ограблению и брали в плен, а тех, кто сопротивлялся и противостоял им, убивали; в некоторых местах вследствие множества трупов вовсе не было видно земли…". Убит был и император.

Мехмед переименовал город в Стамбул и перенес сюда свою резиденцию. До сих пор не установлено точно количество памятников искусства, погибших при взятии Константинополя, не уцелели и богатейшие городские архивы. Завоеватели увели в неволю большую часть уцелевших жителей города. Это была богатая добыча, которую османские воины имели право продать в рабство или отпустить за выкуп. Что касается генуэзской Галаты, то она сохранилась и после завоевания Константинополя, ее жители получили от Мехмеда II право торговли и личной неприкосновенности.

Весть о падении Константинополя глубоко потрясла всю Европу. Папа Каликст III отправил ряд посольств к различным христианским правителям, призывая их предпринять крестовый поход против "нечестивцев". В письме к германскому императору Фридриху III папа просил его "выйти в поход против турок с очень сильным флотом" и побороть "это чудовище" (Мехмеда II). Такой призыв был послан даже правителю христиан Эфиопии.

Взятие Константинополя значительно увеличило могущество Османского государства и резко ухудшило положение тех балканских народов, которые еще сохраняли свою независимость или некоторую автономию. Вслед за столицей империи были поглощены все остатки византийских владений. Затем наступила очередь Сербии (1459 г.), Мореи (1460 г.) и Боснии (1464 г.). Раньше сербские, византийские, венгерские и другие области, захваченные турками, должны были уплачивать им дань, которую собирали местные правители, причем османские завоеватели не вступали в непосредственные отношения с податным населением. Во второй половине XV в. эти области были включены в состав Османского государства в качестве обыкновенных провинций, а основная масса земельного фонда была распределена между сипахиями.

Более тридцати лет турки не могли установить своего господства в Албании, где упорное сопротивление захватчикам оказывало местное население под руководством выдающегося полководца и организатора Георгия Кастриоти. (В молодости он попал на службу к султану, был {129} обращен в ислам и получил турецкое имя Искендер-бей, поэтому жители Балкан называли его Скандербег.) Лишь к концу 70-х годов, через десять лет после смерти Скандербега (1468 г.), туркам удалось все же захватить главную крепость горцев Крою и подчинить Албанию. Правители Молдавии и Валахии были вынуждены пойти на существенные уступки Мехмеду II, в частности на уплату большой ежегодной дани, чтобы сохранить государственную и территориальную целостность своих стран. Тем самым начался процесс подчинения этих княжеств османской власти.

Окончательно утвердившись на Балканах, Мехмед II приступил к новым завоеваниям в Малой Азии и к вытеснению генуэзцев и венецианцев с Черного моря.

Прежде всего османцы овладели генуэзским портом Амасра, затем Синопом и наконец Трапезундом, являвшимся центром греческой империи Великих Комненов, существовавшей с начала XIII в. Жители Трапезунда в течение 28 дней стойко оборонялись от султанских войск, но затем греческая знать во главе с императором Давидом Комненом предательски сдала город (15 августа 1461 г.).

Правителям Караманского бейлика на протяжении 70 лет удавалось сохранить свою независимость. Однако после падения Трапезундской империи их положение стало крайне тяжелым. На помощь караманскому бею выступил его союзник — шах обширного государства Аккоюнлу Узун Хасан. В 50–60-х годах XV в. это государство включало в себя Армению, Азербайджан, Курдистан, Ирак, а также ряд областей Ирана и Восточной Анатолии. Войско Узун Хасана насчитывало до 50 тыс. всадников. Тем не менее кочевому, плохо вооруженному, хотя и храброму ополчению было трудно сражаться против турецких янычар, обладавших современной артиллерией и имевших хорошую военную подготовку. В 1473 г. Мехмед II разгромил войска Узун Хасана и караманского бея. Таким образом было в основном завершено завоевание Малой Азии: Караман потерял свою независимость, а вскоре после этого владения Узун Хасана в Малой Азии также вошли в состав Османского государства.

Параллельно со сражениями на Балканах и в Малой Азии турки развернули военные действия против Венеции и Генуи, которые пытались отстоять свое господствующее положение в бассейне Черного моря и в восточной части Средиземноморья. После упорной борьбы на суше и на море в 60–70-х годах Венецианская республика все же не смогла удержать островов Архипелага в Эгейском море, сохранив за собой лишь о. Крит и Ионические острова. Турки нанесли ряд поражений Генуе, захватив острова Хиос и Лесбос. Однако наиболее чувствительным ударом для нее было завоевание османскими войсками ее колоний в Крыму (1475 г.), главным из которых был город Кафа (Феодосия). {130} Стремясь окончательно подорвать могущество итальянских республик, Мехмед II даже попытался перенести военные действия на Апеннинский полуостров, где туркам удалось захватить небольшой городок Отранто. Однако со смертью султана эта операция была приостановлена.

К титулам Мехмеда II турки прибавили слово Фатих (Завоеватель). За три десятилетия его правления Османское государство значительно расширило свои границы и превратилось в могущественную империю, наводившую страх на всех своих соседей.


Внутренняя политика Фатиха.

В турецкой истории Мехмед II известен не только как завоеватель, но и как крупный государственный деятель, осуществивший важные преобразования в жизни страны.

Значительные военные успехи турок и установление их полной гегемонии в Малой Азии и на Балканах позволили султану в широких масштабах проводить мероприятия по дальнейшему развитию феодальной системы и расширению сферы султанской власти.

В годы его правления был составлен свод законов османского феодального права. Первый, краткий вариант этого кодекса появился вскоре после взятия Константинополя. Второй, созданный в последние годы жизни Мехмеда II, был более полон, он обобщал положения по административным, финансовым и уголовным делам, устанавливал принципы налогообложения различных групп райи, регулировал вопросы поземельных отношений. Первоначально считалось, что такие канун-наме имеют неофициальный характер, ибо их основное назначение — дать султану систематизированные сведения об институтах управления и принципах их деятельности. Однако очень скоро они стали рассматриваться как обязательные руководства при решении государственных дел и в практике кадийских судов.

Кодекс Мехмеда II представляет значительный интерес как документ, отражающий уровень социально-экономического развития османского общества в середине XV в., особенно важен он для характеристики аграрных отношений в складывающейся Османской империи.

В канун-наме Мехмеда II был окончательно оформлен режим условных пожалований и определен объем прав и привилегий различных категорий держателей. Владельцы хассов и зеаметов (эти пожалования были отнесены к числу "свободных держаний") пользовались судебным и административным иммунитетами и взимали в свою пользу почти все налоги и сборы с крестьян. Тимары же считались "несвободными”, их владельцы не располагали подобными правами и получали лишь часть поступлений от райи.

Разумеется, служебными держаниями не исчерпывалась вся картина поземельных отношений в Османской империи. Кроме них существовали мульки и вакфы. Большая часть мульков появилась в {131} начальный период завоеваний в Юго-Восточной Европе и во время присоединения малоазийских бейликов. Их собственниками были наследники Эвренос-бея, Хаджи Ильбея и других влиятельных феодальных родов на Балканах, а также признавшие османское верховенство представители прежних династий, правивших в малоазийских эмиратах.

Поскольку на мусульманском Востоке частная собственность выступала как ограниченная и не защищенная от произвола представителей центральной власти, многие владельцы мульков пытались использовать институт вакфа, освобожденный от контроля государства, для получения определенных гарантий хозяйственной самостоятельности и инициативы, а также сохранения целостности накопленного состояния. Выражением этой тенденции в Османском государстве стало появление наряду с так называемыми "истинными" вакфами (целиком обращенными, религиозные цели и нужды мусульманской общины) большого числа "неистинных", или "семейных". Последние представляли собой земли и другое имущество, завещанное в пользу своих потомков без права передачи его в другие руки при условии отчисления части дохода в пользу того или иного религиозного учреждения. На практике "неистинные" вакфы выступали как своеобразная (скрытая) форма частной собственности. Сближает их с мульками и то, что в вакф могло быть обращено лишь имущество, которое находилось в частном владении.

Таким образом, ко времени создания кодекса Мехмеда II в османском правящем классе оформились две основные группировки.

Основная часть сипахи представляла собой низшую массовую прослойку господствующего класса, располагавшую незначительной частью феодальной ренты и ограниченными правами в отношении приписанных крестьян. Тимариотам противостояла небольшая по численности, но сильная своим влиянием и богатством группа крупных феодалов. Именно им принадлежала и основная масса частных владений. Сипахи не занимались хозяйственной эксплуатацией земельных угодий и заботились не об улучшении техники земледелия или увеличения урожайности, а лишь о своевременном получении ренты. Всю землю обрабатывали зависимые крестьяне — райяты, которые за пользование ею отдавали определенную часть урожая своим феодалам.

Ряд статей кодекса Мехмеда II определял повинности крестьян в отношении сипахи. Последний имел право на взимание поземельного налога в соответствии с величиной обрабатываемого надела и десятины (ушра), собиравшейся с различных продуктов сельского хозяйства. Крестьяне платили также владельцам земли мельничный сбор, налог со скота, брачный налог, сбор за составление документа о наследственном пользовании землей (many) и всевозможные штрафы. Кроме того, {132} они должны были выполнять различные повинности — участвовали в феодальном ополчении, сооружали и ремонтировали крепости, дороги, мосты и т.п. Положение немусульман — греков, армян, болгар, сербов и других — было еще более тяжелым, поскольку с них взимали дополнительную подушную подать (джизью), которая формально представляла собой плату за освобождение от военной службы.

Феодальная рента выступала в денежной, продуктовой и отработочной формах. Преобладание издольной системы определило и господство продуктовой ренты. Барщина не имела значительного распространения. Кодекс Мехмеда II Фатиха ограничивал ее семью днями в году, при этом предусматривалась возможность откупа.

Преобладание издольщины и продуктовой ренты оказало существенное влияние и на формы внеэкономического принуждения крестьянина. В канун-наме Мехмеда II содержались определенные положения, которые устанавливали личную зависимость сельских жителей от сипахи, но в целом османский райят пользовался относительной личной свободой. Это обстоятельство тесно связано со значительными правами, которыми райяты располагали в отношении своих земельных участков. Крестьянин мог потерять свой участок лишь в том случае, если он его не обрабатывает. Земли крестьян переходили по наследству от отца к сыну. Интересно отметить, что в своды законов Мехмеда II не было включено положение о принудительном возвращении беглых крестьян на землю.

Исходя из определенных государственных потребностей, османские правители в течение XV в. были вынуждены допускать и известное расширение частного землевладения. Так, в Румелии (т.е. в европейских владениях султана) распространение мульков и вакфов объяснялось необходимостью быстрейшего хозяйственного подъема завоеванных территорий и потребностями турецкой колонизации Балканского полуострова. Способствуя в некоторой степени увеличению фонда частных владений, османское правительство вступало в конфликт с принципами централизма, которые оно само насаждало с помощью сипахийской системы. Кроме того, распространение мульков и вакфов лишало государство значительных доходов.

Опасность усиления сепаратистских тенденций среди феодалов и потребность в постоянном увеличении доходов для содержания армии вынудили Мехмеда II предпринять ряд мер, направленных против собственников мульков и на секуляризацию вакуфного имущества. Кульминационным моментом борьбы явились указы султана об упразднении части мульков и вакфов с целью расширения фонда казенных земель, предназначенных для раздачи в качестве служебных держаний. Эти действия не преследовали цели уничтожения вакфов и мульков как определенных институтов османской аграрной системы, но {133} были направлены против "ненастоящих" вакфов и тех частных владений, которые образовались незаконным образом на государственной земле.

При всей своей ограниченности указы Мехмеда II затронули довольно значительный круг людей. Прежде всего был нанесен удар по остаткам малоазийской знати, поскольку была подорвана материальная база их былого могущества. Вместе с тем султан попытался ослабить формирующуюся внутри самой империи феодальную верхушку, которую уже не удовлетворяли ограниченные условия служебного землевладения.

Подобную реформу правительство Мехмеда II могло провести, лишь опираясь на прослойку низших сипахи. Несмотря на отчаянное сопротивление владельцев мульков и управляющих вакфами, султану удалось осуществить свои замыслы. Этот факт свидетельствует о силе сипахийства и одновременно подтверждает устойчивость курса на превращение условных пожалований в основной компонент османской аграрной системы.

Меры, предпринятые султанскими властями, окончательно подорвали мятежный дух бывших правителей анатолийских бейликов, но не смогли остановить процесс усиления османской феодальной верхушки. В правление султана Баязида II (1481—1512) ее представители добились восстановления многих существовавших до реформ мульков и вакфов. Однако курс на преимущественное развитие условного землевладения сохранился. В начале XVI в. удельный вес частных владений и вакфов составлял всего 10-12% общего земельного фонда.


Начало русско-турецких дипломатических отношений.

Вторая половина XV в. была временем расширения дипломатических контактов европейских стран с султанским правительством ("Высокой Портой", или просто "Портой" в русских источниках). Активизировалась и деятельность официальных османских представителей, посещавших страны Западной и Восточной Европы. Одним из результатов перемен в международных отношениях явилось установление прямых межгосударственных контактов между Стамбулом и Москвой. Своеобразным толчком к ним стало взятие Кафы в 1475 г. и пленение русских купцов, находившихся в городе. С этого момента развитие русско-турецких отношений могло пойти либо по пути усиливающейся конфронтации христианского и мусульманского государств, либо по пути установления официальных связей, что безусловно помогло бы решению конфликтных ситуаций в их взаимоотношениях. Обе стороны склонялись ко второму пути, но ни та, ни другая не спешили сделать первый шаг.

Первой решилась Порта. К такому действию подталкивал ее ряд обстоятельств. В 1481 г. внезапно и, как полагают историки, не без посторонней помощи, умер Мехмед Фатих. На престол был возведен {134} его старший сын Баязид II, бывший во многих отношениях полной противоположностью своему отцу. Те придворные круги, которые помогали Баязиду занять отцовское место, ждали от него вполне определенных действий, а именно — полного отказа от реформаторского курса Фатиха. Эти шаги нового султана вызвали серьезную оппозицию в стране, особенно со стороны сипахи — слоя османского феодального класса, связанного с системой служебного землевладения. На поддержку недовольных пытался опереться другой сын Фатиха, его любимец Джем, бросивший открытый вызов Баязиду. Добиться престола, или по крайней мере дележа власти, младшему брату не удалось, но на протяжении многих лет его пытались использовать те, кто опасался и противодействовал дальнейшему усилению власти Османидов, — последние представители Караманидов, мамлюкский султан Египта, крестоносцы с острова Родос, папа Римский, некоторые западноевропейские правители. Лишь смерть Джема в 1495 г. позволила Баязиду избавиться от соперничества брата.

Порта опасалась, что и в без того сложной обстановке захват ее войсками летом 1484 г. Килии и Аккермана (Белгорода) вызовет ответные действия молдавского господаря Штефана III, которого могли поддержать Польско-Литовское и Московское государства. Штефан действительно направил Ивану III грамоту, в которой призывал его к совместным действиям против турок: "Зануже ваша милость знает нас лепшее, колко господарьства было: Грецкое, и не одно, и Сербьское, и Болгарской, и Арбанайское [Албанское], и Босна — то уж Бог покорил под поганьство наших грехов деля; а теперь турци преступили Чрьмное море, занже взял Кафу…". Грамота должна была быть передана с возвращавшимся в Москву из Европы посольством Ф. Курицына. Но в 1485 г. оно было задержано в Белгороде на довольно длительный срок. В ходе бесед Ф. Курицына с османскими пашами в Белгороде и Стамбуле русскому дипломату было дано знать, что султан хочет дружбы с московским князем.

Инициатива Порты была встречена в Москве с явным интересом. В условиях нараставшей напряженности в русско-литовских отношениях Ивану III было важно, чтобы "салтан турской" оказался "недругом” великому князю литовскому. Ободренная знаками внимания, Порта вскоре сделала следующий шаг, заявив о готовности обменяться послами. Об этом в марте 1488 г. сообщил крымский хан Менгли-Гирей. В ответ на настойчивые просьбы русских представителей в Крыму дать более подробные сведения о том, "каковы дружбы" ищет султан, хан, со ссылкой на известия, привезенные его гонцом из Стамбула, писал: "…Турецкое слово таково: коли князь велики тебе Мен[гли] Гирею друг да брат, и яз потомуж хочю с ним быти в дружбе и в братстве. А прикажу еще о том к брату своему великому князю своими послами, {135} чтоб к турскому послал и о том зауморщины бы его людем не было…" Направленная султану грамота от 31 августа 1492 г. считается первым письменным документом начинавшихся межгосударственных отношений. Она посвящена в основном вопросам торговли между Московским государством и Османской империей и имеет весьма примечательное начало, где Иван III, отметив, что "меж нас с тобою наши люди не ежживали нашего здоровья видети", добавляет: "только наши гости из наших земель в твои земли ездят, нашим и вашим людям много корысти бывало".

Реакция Порты на послание Ивана III определилась к началу 1494 г., летом того же года султанский ответ был передан через крымского хана в Москву. Суть его Менгли-Гирей изложил так: "Посол мой болшой пойдет и яз тогда ответ пошлю". Одновременно Баязид II назначил в качестве наместника в Кафу одного из своих сыновей — Мехмеда. Посольство в конечном итоге было решено послать от его имени. Однако по указанию великого князя литовского, явно встревоженного перспективой сближения Москвы и Стамбула, киевский наместник не пропустил ни посла, ни сопровождавших его турецких купцов под весьма неуклюжим предлогом: "чтобы они наших земель государственных не пересматривали". Посол шахзаде был вынужден вернуться в Кафу, но о поручениях, данных ему, московское правительство получило довольно полное представление.

Готовность Порты решать столь важные вопросы была должным образом оценена Иваном III, и он решил не медлить с направлением своего посольства. Во главе его был поставлен представитель видного боярского рода стольник Михаил Андреевич Плещеев. Маршрут поездки предполагал посещение по дороге в Стамбул Кафы и встречу с шахзаде Мехмедом. В Стамбуле посол был принят Баязидом, который вручил ему ответные грамоты на имя Ивана III, но своего посла в Москву султан тогда не отправил.

Более чем сдержанная реакция султанского двора в значительной мере была ответом на поведение самого Плещеева, которое было расценено как надменное. В Стамбуле Плещеев отказался от султанского подарка — халата и не принял денежного содержания, установленного ему Портой. Иван III решил направить в 1499 г. второе посольство в Стамбул. Наказы, данные послу А.Я. Голохвастову, отражают неудовлетворенность Ивана III итогами миссии Плещеева.

А.Я. Голохвастов был более удачлив исполнении данных ему поручений. Хотя ему тоже пришлось терпеть "нечесть" от османских таможенников, общий итог поездки (март 1499 — февраль 1500 г.) был положительным. В летописной заметке особо отмечалось, что "салтан же, почтив его зело, отпустил к великому князю". Помимо ответной султанской грамоты, составленной в довольно общих выражениях, Голохвастов {136} получил согласие на продолжение официальных контактов через Кафу.

Важнейшим достижением второго посольства можно считать то, что русско-турецкие связи обрели взаимный характер. Осенью 1499 г., когда Голохвастов еще находился в Стамбуле, шахзаде Мехмед направил свое посольство в Москву. Оно находилось здесь до марта 1500 г., когда отправилось в обратный путь с русским послом А.С. Кутузовым-Лапенком. Картина дипломатической активности того времени будет неполной, если не упомянуть о посольстве, направленном к Ивану III другим сыном Баязида Ахмедом, а также о послах самого Баязида — Камал-беке и Давиде, появившихся в Кафе летом 1500 г. Болезнь Камала, а затем резкое осложнение конфликта Менгли-Гирея с правителями Большой Орды не позволили послам продолжить свой путь в Москву.

Итак, начавшийся посольский обмен между Московским государством и Османской империей завершил первый период русско-турецких отношений, период весьма долгого взаимного узнавания. Его длительность вполне объяснима. Два государства, появившиеся на политической карте в XIV в., были разделены обширными пространствами, другими государственными образованиями, разной религией. Вместе с тем они унаследовали от предшествующего времени и определенные связи, прежде всего торговые, благодаря которым стали возможны затем и иные, более или менее регулярные формы общения. Инициатива первоначально исходила от русской стороны, что вполне понятно, учитывая давние отношения Руси с Византией и славянскими народами Юго-Восточной Европы, а также определенные навыки общения русских княжеств с мусульманской периферией Восточной Европы.

Со второй половины XV в. быстрое усиление могущества Москвы заставило Порту серьезно изучать положение в Восточной Европе и роль Русского государства в ней. Вплоть до 80-х годов в Москве и Стамбуле предпочитали неофициальные и опосредственные контакты, оставлявшие больше возможности для маневра. Однако к концу XV в. стало ясно, что отсутствие прямых политических связей сулит в перспективе больше убытков, нежели выгод. Радикальные изменения в европейской политической системе и дальнейшее развитие русско-турецких отношений сделали необходимым и установление постоянных межгосударственных контактов. {137}


Глава 12
Османская империя в период своего наивысшего могущества


Превращение Османской империи в мировую державу.

В первой половине XVI в. османские правители добились значительного расширения границ своей державы за счет новых территорий, завоеванных в Европе, Азии и Африке. Однако эти успехи дались им нелегко, они потребовали напряжения всех сил империи.

В самом начале XVI в. Османидам пришлось столкнуться с новым соперником на восточных границах. Им стало только что образовавшееся государство Сефевидов в Иране. Его основатель — шах Исмаил (1501—1524) первоначально опирался на военную поддержку тюркских племен, расселившихся преимущественно в Закавказье и в восточных районах Анатолии и находившихся под сильным влиянием таких крайних шиитских сект, как али́-иляхи́ (в переводе с персидского "обожествляющие Али") . Они получили в народе название "кызылбашей", т.е. "красноголовых" за свои головные уборы с 12 красными полосками (свидетельство почитания 12 шиитских имамов). Для упрочения своих позиций Исмаил провозгласил шиизм государственным вероисповеданием во всей стране. Эта мера оправдалась, ибо к 1510 г. шах подчинил себе почти все земли, входившие ранее в состав государства Аккоюнлу.

Укрепление власти Сефевидов в Иране не только ограничивало османскую экспансию на Среднем Востоке, но и представляло серьезную угрозу для внутреннего спокойствия Османской империи, где многие туркменские племена признали Исмаила своим истинным правителем. С начала XVI в. в Анатолии усиливается волна народных выступлений, принимающих форму религиозных движений. В них ощущается влияние "еретических" идей кызылбашей. Их предводители часто обращались к лозунгам социального и имущественного равенства, широко пропагандировали тезис о грядущем явлении "скрытого имама" — Махди. Нередко они выдавали себя за Махди, чтобы завоевать доверие народа. Стремясь ослабить своего грозного соседа, шах Исмаил активно поддерживал восстания в Анатолии, направляя туда своих многочисленных "халифе" (эмиссаров).

Чтобы ослабить влияние пропаганды в пользу Исмаила, османские власти уже в 1502 г. провели многочисленные аресты сторонников иранского шаха, часть кызылбашских племен переселили в Морею (Южная Греция), а другим запретили пересекать границу с Ираном. Но эти репрессии не имели заметного успеха.

Одно из наиболее крупных восстаний кызылбашей произошло в 1511—1512 гг. Во главе его стоял Карабыйиклы Хасан-халифе, выходец из туркменского племени текелю, называвший себя Шахкулу ("раб {138} шаха", т.е. Исмаила), но более известный у местных властей как Шайтанкулу ("раб дьявола"). Первоначально, в апреле 1511 г. у Шахкулу было около 10 тыс. сторонников. Основными лозунгами восставших были освобождение от обременительных налогов и прекращение произвола султанских властей. Отряды Шахкулу взяли город Анталья и осадили провинциальный центр — Кютахью. Отдельные группы восставших доходили до Бурсы и побережья Мраморного моря. С большим трудом султанским войскам удалось оттеснить Шахкулу к Сивасу, где и произошло решающее сражение. Силы восставших уступали в боеспособности правительственным войскам. Шахкулу пал на поле боя. Повстанцы были разбиты, остатки разгромленных отрядов отступили на территорию Ирана.

Сын Баязида II Селим I (1512—1520), сместивший с престола с помощью янычар своего отца, начал правление с массовых репрессий против шиитов. Они вызвали ответные гонения против суннитов во владениях Сефевидов и привели к резкому обострению отношений между двумя державами. Вскоре соперничество Стамбула и Тебриза вылилось в длительную войну.

В 1514 г. в битве на Чалдыранской равнине близ г. Маку султанские войска, используя свое превосходство в артиллерии и других видах огнестрельного оружия, нанесли сокрушительное поражение иранцам. Затем они овладели столицей Сефевидов Тебризом, крупным торговым и ремесленным центром, но не смогли закрепиться в Иране и отошли в Анатолию. Оставляя Тебриз, они увели с собой около тысячи семей лучших местных ремесленников, которые были переселены в Стамбул. Согласно перемирию 1515 г., к Турции были присоединены некоторые районы Восточной Анатолии с г. Эрзурумом и северная часть Ирака Арабского с г. Мосулом.

После поражения Сефевидов у османских правителей остался лишь один соперник на мусульманском Востоке — империя мамлюкских султанов, включавшая Египет, Сирию, Палестину, ряд территорий в Северной Африке, а также вассальные государства в Киликии, на Верхнем Евфрате и в Аравии. Ее глава — султан Кансух аль-Гури, претендовавший на роль лидера мусульманского мира, активно поддерживал антиосманскую деятельность шаха Исмаила.

Летом 1516 г. армия Селима I вторглась в Северную Сирию. Уже первые столкновения показали военно-техническую и тактическую отсталость войска мамлюков, которые были полностью разбиты турками в сражении у Мардж Дабика под Халебом. За поражением у Халеба последовал быстрый крах мамлюкского режима в Сирии и Палестине. Города, находившиеся на пути движения османской армии, не оказали ей никакого сопротивления. При подходе войск султана к столице {139} Сирии Дамаску в нем вспыхнуло восстание местного населения против мамлюкских властей.

В Египте мамлюки оказывали туркам довольно упорное, но безуспешное сопротивление. В начале 1517 г. армия Селима I вступила в Каир. Мамлюкское войско отступило в Верхний Египет. Через некоторое время мамлюки были окончательно разгромлены. Их предводитель Туман-бей, выданный Селиму, был повешен в Каире.

После завоевания Египта власть османского султана распространилась и на Хиджаз (Западную Аравию). В Каире Селим I получил ключи от храма Каабы в Мекке, считавшегося главным мусульманским святилищем. Возвращаясь из Египта, султан увез в Стамбул последнего аббасидского халифа ал-Мутаваккиля, жившего при дворе мамлюкских правителей, и основные атрибуты его власти — плащ пророка, знамя и другие священные реликвии.

Впоследствии сложилась легенда о передаче ал-Мутаваккилем титула и прерогатив халифа всех мусульман турецкому султану. На самом деле Селим I лишь включил в свою титулатуру почетное звание "служитель обоих священных городов", т.е. Мекки и Медины. Этот титул, а также обладание священными реликвиями значительно усилили претензии османских султанов на политическое верховенство в мусульманском мире.

С установлением османского господства в Сирии и Египте не произошло существенных изменений в земельных отношениях и в общественном строе этих стран. Арабские феодалы, поддерживавшие мамлюков во время войны с турками, были лишены своих владений. Зато те, кто выступили против мамлюков на стороне Селима I, значительно усилились, расширив свои владения за счет земель, отобранных у приверженцев мамлюков. Тимарная система не получила здесь широкого распространения. Лишь в Халебском округе конфискованные земли раздавались в качестве тимаров и зеаметов. Этот округ был превращен в военный плацдарм с готовой вооруженной силой для подавления восстаний сирийского населения против османских властей.

После победы над мамлюками Селим I, получивший прозвище "Явуз" (Грозный), задумал еще один поход против Исмаила, чтобы окончательно разделаться с шахом. Однако известие о новом восстании в Анатолии вынудило его изменить свои планы.

Выступление началось в районе Токата и Амасьи в 1519 г. Во главе движения встал шейх Джеляли. Объявив себя Махди, он собрал около 20 тыс. сторонников и во главе их двинулся на Токат. После напряженной борьбы отряды шейха были разбиты султанскими войсками, Джеляли попал в плен и был обезглавлен. Хотя это восстание, как и другие, потерпело неудачу, оно настолько напугало османские {140} власти, что имя Джеляли стало для них нарицательным: в официальных отчетах народные повстанцы стали называться "джеляли".

В годы правления Сулеймана I Великолепного (как называли его европейцы) (1520—1566) Османская империя достигла апогея своей военной мощи и славы. Вслед за завоеванием Египта турецкий флот захватил Родос (1522 г.), что позволило османским властям утвердить свое господство в восточном Средиземноморье. Развернув борьбу против крестовых походов испанцев и португальцев в Северной Африке и используя активность магрибинских корсаров во главе с братьями Барбаросса, османские султаны сумели распространите свою власть на все африканское побережье Средиземного моря вплоть до Марокко. В 1565 г. войска Сулеймана даже попытались захватить о. Мальту, однако эта экспедиция потерпела неудачу.

В Европе Сулейман вступил в ожесточенную борьбу с империей Габсбургов. Взятие Белграда и разгром венгерско-чешского войска под Мохачем (1526 г.) открыли туркам путь к завоеванию Венгрии. В 1529 г. османские войска были уже под стенами Вены и попытались овладеть австрийской столицей. Однако взять Вену им так и не удалось. По договору 1547 г. Венгрия оказалась разделенной между Габсбургской и Османской империями, в вассальную зависимость от султана попала Трансильвания, внутренняя автономия ранее подчиненных Молдавии и Валахии была значительно урезана.

На юге османские войска захватили все побережье Красного моря и достигли Йемена. В 1537 г. турки, снарядив большой флот, попытались изгнать из Индийского океана португальцев, наносивших большой ущерб торговле через Красное море; впрочем, этот план не имел успеха.

На востоке султан после ряда военных экспедиций, начавшихся с завоевания Багдада в 1534 г., вынудил иранского шаха Тахмаспа в 1555 г. согласиться на подписание мирного договора, по которому вся Западная Армения (бассейн озера Ван), Западная Грузия и Ирак с Багдадом отошли к Турции.

В течение 46 лет своего правления Сулейман (который получил прозвище "Кануни" — "Законодатель") принимал участие в 13 военных кампаниях, из них 10 были проведены в Европе. Осада Вены, экспедиция к берегам Индии, попытка захвата Мальты — все эти события свидетельствовали о грандиозных планах новых завоеваний, посредством которых султан хотел превратить свою державу в мировую империю. Население Османского государства, как полагают историки, достигло 25-30 млн. человек. В это время владения турецких султанов простирались на 7 тыс. км с востока на запад и на 5 тыс. км с севера на юг, занимая территорию примерно в 8 млн. кв. км. {141}


Особенности экономической жизни.

Подавляющее большинство (от 80% до 90%) подданных империи было связано с земледелием и скотоводством. Первоначально сельское население было весьма неоднородным по своему статусу и объему повинностей. Однако на протяжении XVI в. эти отличия постепенно стирались и различные категории райи все более превращались в единую, феодально-зависимую и эксплуатируемую массу. Этот процесс вызывал сопротивление сельского населения, особенно тех его групп, чье социальное и имущественное положение стало ухудшаться. Так, в 1526—1529 гг. произошел ряд восстаний, в которых наряду с крестьянами участвовали туркменские и курдские племена. Наиболее мощное выступление произошло в районе Малатьи. Во главе недовольных встал новый "спаситель" — дервиш Календер. Восставшие, общая численность которых доходила до 30 тысяч, требовали отмены тяжелых налогов, наделения неимущих сельских жителей пахотной землей и пастбищами. Среди тех, кто примкнул к Календеру, было немало сипахи, чьи права были ущемлены в результате проведенной перерегистрации тимаров. Лишь после того, как удалось отколоть от восставших знать кочевых племен и сипахи, которым правительство обещало вернуть их держания, султанским войскам удалось справиться с отрядами Календера.

По законодательным актам и периодически проводившимся в XVI в. описям податного населения можно получить представление о состоянии земледелия и уровне жизни крестьян. Во внутренних районах, особенно на равнинах Центральной Анатолии, деревенские жители явно отдавали предпочтение посевам зерновых, причем пшеница и ячмень выступали в качестве едва ли не единственных культур. На морском побережье, вдоль больших рек и вблизи крупных городов хозяйства имели менее монокультурный и натуральный характер. Здесь крестьяне отводили большие площади под масличные, технические, садово-огородные культуры и виноград. Вместе с тем в силу неразвитости транспортных возможностей обширные сады и виноградники были отличительной чертой городов, а не деревень. Однако в целом уровень развития производительных сил в сельском хозяйстве оставался низким.

В полеводстве, по предположениям ученых, преобладало двухполье. Сельскохозяйственная техника была примитивной, наибольшее распространение имели деревянная соха, серп и т.п. Волы являлись главным видом рабочего скота.

Крестьянское хозяйство имело натуральный характер. Большинство сельского населения удовлетворяло свои основные потребности в одежде, домашней утвари, питании не через рынок, а продуктами собственного производства. Деревенские жители выходили на рынок со {142} своей продукцией, лишь когда им были необходимы деньги для уплаты налогов или покупки инвентаря.

Турецкие завоевания сопровождались огромным разрушением производительных сил в завоеванных странах. В конце XV — начале XVI в. по мере перенесения военных действий в более отдаленные районы и стабилизации внутреннего положения в стране хозяйственная жизнь в азиатских и европейских провинциях стала налаживаться, бежавшие в леса и горы тысячи крестьянских семей вернулись к мирному труду, увеличилась площадь обрабатываемых земель, возросло поголовье скота.

Данные описей податного населения показали заметное увеличение численности райятов на протяжении XVI в. Этот процесс имел важные экономические и социальные последствия. Распашка пригодной к обработке земли в ряде районов достигла своих физических пределов. Тем не менее расширение пахотных полей шло медленнее, чем росло население. В результате произошло уменьшение райятских наделов и повышение удельного веса среди деревенского населения холостых крестьянских юношей, лишенных возможности получить надел земли и завести семью. Хотя увеличение численности райи привело к расширению площади запашки и соответственному росту сборов зерновых, но в конечном итоге низкий уровень обработки почв и ограниченность ресурсов свободных земель определили возраставшую напряженность продовольственного баланса. Реакция крестьян на возникшие трудности была различной. Часть из них переходила от более высококачественных, но менее урожайных культур (пшеница) к менее качественным, но более урожайным (ячмень, просо, бобовые). Другая часть крестьян пыталась найти выход из сложившегося положения за счет переселения в города.

За 50 лет численность населения 14 крупнейших городов Османской империи (без Стамбула) почти удвоилась. Одна из главных причин быстрого роста городского общества заключалась в политике султанских властей, направленной на создание благоприятных условий для развития городов, поддержания стабильности и устойчивости жизни горожан. Рассматривая города как опорные пункты центральной власти и распространения исламской религии и культуры, османские правители уделяли много внимания вопросам снабжения городского населения продовольствием и сельскохозяйственным сырьем, а также предоставляли крупным городам некоторые налоговые льготы. Норма эксплуатации городского населения была несколько ниже, чем крестьян. Сосредоточив в своих руках значительные богатства, полученные в качестве военной добычи, а также за счет эксплуатации зависимого крестьянства, османские феодалы располагали большими возможностями для широкого городского строительства, для покупки предметов {143} роскоши, оплаты труда ремесленников, строительных рабочих, художников и т.д. Поэтому в городах особенно быстро росло число тех ремесленников, чьи изделия пользовались спросом придворной аристократии и крупных землевладельцев.

Данные налоговых реестров XVI в. показывают, что среди городских жителей преобладали ремесленники и мелкие торговцы. Большинство из них было связано с удовлетворением нужд самого городского населения и потребностей государства, особенно армии. Большое развитие в турецких городах получили текстильное производство, в особенности выработка хлопчатобумажных и шелковых тканей, кожевенное дело, обработка металлов, в первую очередь меди, производство различного оружия и военной амуниции. В то же время численность представителей тех профессий, чья продукция шла на продажу в другие города или вывозилась в соседние страны, была относительно невелика.

В ремесле того времени господствовал мелкий товаропроизводитель, не пользовавшийся наемной рабочей силой. Ремесленное производство было основано на ручном труде. Рост производительности достигался дальнейшим разделением труда. В процессе производства круг предметов, относившихся к специальности мастера, все более сужался, узкая специализация позволила довести мастерство ремесленников до совершенства. Большой популярностью в Османской империи и Европе пользовались бархат из Бурсы, ковры, вытканные в Ушаке и Конье, ткани из козьей шерсти, привозимые из Анкары. Болгарский город Самоково был известен как центр железоделательной промышленности, изделиями из меди прославились Диярбакыр, Эрзурум, Кастамону, крупнейшими центрами керамического производства были города Кютахья и Изник.

В XVI в. ремесленники османских городов уже объединились в эснафы (цеховые организации). Цехи средневековья были порождены глубокой натуральностью хозяйства, ограниченностью рынка, стабильностью способа производства.

В цехах существовала внутренняя иерархия и система контроля над производством и сбытом. Эснафы закрепляли и консервировали определенный способ производства, устанавливая соответствующие методы работы и предъявляя строгие претензии в отношении количества и качества изготовляемых изделий. Столь же строго регламентировался сбыт. Каждый цех имел определенный район, где он мог продавать свою продукцию. Никто не имел права превышать цены, установленные на товары. В условиях существования сильной государственной власти эснафы не играли большой роли в управлении городов, хотя цеховые старейшины входили в состав "именитых граждан" города. Даже в административных и финансовых вопросах автономия цеха была ограничена правительством.

По мере роста городов и расширения ремесленного производства развивалась и торговля. Сколь ни ограниченной была потребность крестьян в продуктах ремесла, все же они вынуждены были покупать в {144} городе соль, ткани, некоторые орудия производства и предметы домашнего обихода. Соответственно на рынок поступали продукты земледелия и животноводства. Основная часть торговых операций совершалась на базарах, происходивших в городах и крупных селах в определенные дни недели, чаще всего по пятницам. В ряде районов Османской империи, прежде всего на Балканах, все большую роль начинает играть ярмарочная торговля; объем закупок, совершавшихся на ярмарках, заметно возрос в XVI в. Развитие межгородских и региональных связей серьезно сдерживалось ограниченными возможностями караванной транспортировки товаров.

Торговля производилась оптом и в розницу. В городах существовали группы оптовых торговцев, располагавших довольно большими капиталами. Наиболее богатые среди них были связаны с закупками продовольственных товаров. Многие купцы были связаны с внешней торговлей — ввозили ткани, металлы и предметы роскоши из европейских стран, Ирана, Индии.

Власти были заинтересованы в развитии внутренней торговли, являвшейся одним из наиболее важных источников доходов казны. Султанское правительство принимало меры к восстановлению и охране дорог и мостов, вдоль важнейших караванных путей было построено много караван-сараев. Однако в существовавших в то время условиях торговля не могла свободно развиваться. Многочисленные внутренние пошлины, неразвитость транспортных средств, трудность морских сообщений — все это тормозило ее развитие. Особенно пагубное влияние оказывала полная незащищенность личности и имущества купцов от притязаний местных властей. Произвол пашей и султанских чиновников вынуждал торговцев скрывать свои богатства и ограничивать масштабы коммерческих операций. Многие из них предпочитали копить деньги или вкладывали их в недвижимое имущество — землю, дома, лавки, склады.

Среди торговцев преобладали армяне, греки, евреи, арабы, сербы, болгары. Сами турки мало занимались торговлей. Это объяснялось не только презрительным отношением сипахи к профессии купца, но и тем, что турецкая народность отставала в своем социально-экономическом развитии от многих народов, оказавшихся под их властью.

В XVI в. Османская империя вела довольно оживленную внешнюю торговлю как со странами Востока, так и Европы. Особенно прибыльна была транзитная торговля восточными пряностями, шелком и другими предметами роскоши, которая велась через порты Египта и Сирии при посредстве венецианских и дубровницких купцов. Торговая республика Дубровник (Рагуза) в XV в. признала протекторат Порты и обязалась выплачивать турецкому султану определенную дань, взамен чего получила большие привилегии на торговлю в Османской империи. Торговые операции дубровницких купцов охватывали главным образом балканские земли, отсюда они вывозили различные продукты сельского хозяйства, в частности шерсть, кожи, воск. {145}


Социальная структура османского общества.

Противоречия экономического развития османского общества были тесно связаны с дальнейшим усложнением его социальной структуры и политической организации. Уже авторы XV в., излагая свои представления об управлении государством, писали, что население страны состоит из двух основных групп — аскери (военных) и райи. К числу первых они относили всех, кто представлял власть султана, а именно придворных, гражданских чиновников, сипахи и улемов. Вторую группу составляли обычные подданные, как мусульмане, так и немусульмане. Формальным отличительным признаком "аскери" было наличие султанского диплома или указа, на основании которого данное лицо могло быть включено в состав господствующего класса. Фактически же их положение в обществе определялось тем, что они не участвовали в материальном производстве, были освобождены от уплаты налогов и жили за счет эксплуатации непосредственных производителей и налогоплательщиков.

Главная забота государства, по мнению османских политических деятелей XV—XVI вв., состояла в том, чтобы не допускать райятов в ряды правящего класса, не позволять им пользоваться привилегиями "аскери". Так, один из великих везиров при Сулеймане Кануни Лютфи-паша в одном из своих сочинений писал: "Тем, кто занимает какой-либо пост, неуместно быть торговцем риса или мелким лавочником. Это дело неимущих". Он решительно требовал лишать райю возможности проникать в ряды военных: "Выходец из райи, не являющийся по деду и отцу сыном сипахи, не может претендовать на то, чтобы стать сипахи. Если бы открылась такая возможность, то каждый ушел бы из райятов и захотел бы стать сипахи". Лишь те из райи, кому удалось стать профессиональными военными или, пройдя полный курс религиозного обучения, вступить в ряды улемов, могли добиться султанского диплома и таким образом войти в состав класса феодалов.

Обширные завоевания второй половины XV — первой половины XVI вв. превратили османское общество в сложный конгломерат народов, неоднородных по уровню социально-экономического развития и разных по этно-религиозной принадлежности. Огромные размеры территории и явное преобладание местного населения над завоевателями создавали благоприятные условия для активного сопротивления гнету османских феодалов. Учитывая это обстоятельство, султанский двор не стремился к унификации положения своих подданных, но предпочитал всемерно подчеркивать различия между ними. Обособляя и противопоставляя отдельные группы райи за счет предоставления им особого налогового и правового статуса, османские власти стремились свести до минимума возможности противодействия своей политике.

Внутри двух основных групп османского общества возникло строго регулируемое разделение на ряд категорий, различающихся по основным занятиям, образу жизни, религиозной принадлежности и даже форме и цвету одежды. Так, податное население делилось на мусульман и немусульман, горожан и сельских жителей, оседлых и {146} кочевников. Существование в границах империи огромной массы немусульман с их негативным отношением к турецко-мусульманским завоевателям обусловило появление во второй половине XV в. религиозных общин — греко-православной, армяно-григорианской и иудейской. Каждая из них располагала некоторой автономией, необходимой для обеспечения религиозно-культурных запросов своих членов, сбора налогов, оказания взаимопомощи и поддержания порядка внутри подобного коллектива. Поскольку наряду с созданием системы религиозных общин правители империи сохраняли общинное самоуправление в деревне и стремились к возможно более полному включению торгово-ремесленного населения городов в эснафы, можно считать, что османская политическая организация строилась на сочетании методов централизованного и децентрализованного управления.

"Военный" класс также состоял из множества отдельных групп и прослоек. В наиболее общей форме он делился на "людей меча” и "людей пера". Основной функцией первых была военная служба, вторых — служба в государственном аппарате. Однако профессиональные различия играли второстепенную роль в силу недостаточной дифференцированности отдельных звеньев государственного управления. Более важны были показатели происхождения и политического влияния. "Люди меча" являлись, как правило, мусульманами по происхождению и наследовали свои права и обязанности от родителей. Хотя они играли важнейшую роль в обеспечении порядка и спокойствия на местах, возможности их проникновения в ряды столичной правящей верхушки были сведены до минимума.

Среди "людей пера" наиболее велико было значение "государевых рабов". Выдвигая безродных, обращенных в ислам людей на самые высокие государственные должности, османские султаны рассчитывали более уверенно держать в повиновении весь аппарат власти. Чтобы в их среде не могла сложиться придворная аристократия, которая была бы серьезной помехой для деспотической власти султанов, было предписано, дабы дети "государевых рабов" не наследовали посты своих отцов, но переходили в категорию "людей меча".

Для ограничения влияния капыкулу султаны активно привлекали к государственной службе мусульманское духовенство. При участии улемов догматы ислама были положены в основу государственно-правовой жизни. Им же был поручен надзор за соблюдением норм шариата и султанских законов. Фактически же они стали осуществлять контроль за действиями представителей центральной власти на местах. Таким образом, внутри господствующего класса сложился определенный баланс сил: "государевы рабы" уравновешивали центробежные тенденции провинциальных сипахи, а улемы ограничивали произвол "государевых рабов”. Существование подобного баланса было необходимым условием работы государственного механизма и укрепления деспотической власти османских султанов. {147}


Османское государственное устройство.

Отсутствие прочных экономических и социальных связей внутри империи позволяет рассматривать Османскую державу прежде всего как политическую общность, единство которой поддерживалось главным образом благодаря военной силе и активной деятельности административного аппарата. Она во многом напоминала другие средневековые восточные деспотии, отличаясь от них лишь четкостью своей военно-феодальной организации. К. Маркс считал ее "единственно подлинной военной державой средневековья".

Увеличение роли "государевых рабов" в окружении монарха и в управлении страной, возрастание значимости бюрократических элементов в административном аппарате способствовали утверждению деспотических начал османского политического режима. Объявленный мусульманскими законниками "тенью бога на земле" султан (а точнее падишах, т.е. император) полностью распоряжался жизнями и имуществом всех своих подданных. Его личность считалась священной и неприкосновенной.

Первой фигурой в империи после султана был великий везир, который ведал всеми политико-административными и военными вопросами. Ему подчинялись все остальные везиры, государственные чиновники, губернаторы провинций. В годы правления Сулеймана I существенно возросла роль лица, считавшегося высшим духовным авторитетом в государстве — столичного муфтия, или шейх-уль-ислама. Стремление османских правителей использовать ислам для укрепления авторитета центральной власти нашло свое выражение в сложившейся практике испрашивать у главного муфтия фетву по важнейшим решениям, принимаемым султанским правительством.

Наиболее важные вопросы обсуждались в государственном совете — диване. Первоначально султан лично присутствовал на всех заседаниях дивана, но с конца XV в. стал все реже там появляться, а затем и вовсе перестал принимать участие в его работе. В диван входили великий везир, шейх-уль-ислам и наиболее важные сановники, в частности глава финансового управления и глава ведомства, разрабатывавшего законы и руководившего внешними связями, а также два главных военных судьи, назначаемых из числа улемов и ведавших вопросами правосудия и просвещения.

В середине XVI в. Османская империя делилась на 21 эялет (провинцию). Во главе каждого эялета находился бейлербей (губернатор) , имевший титул паши и сосредоточивший в своих руках всю полноту военной и административной власти в провинции. Каждый бейлербей имел свой двор, канцелярию и диван. Эялеты делились на санджаки (уезды), правители которых носили титул санджакбеев и пользовались на подчиненной им территории той же полнотой власти, что {148} и бейлербеи в провинциях. Санджак был основной административно-территориальной единицей империи. В правление Сулеймана I насчитывалось до 250 санджаков.

Всю свою энергию османские правители направляли на создание боеспособной армии и на поддержание военно-феодальных устоев государства. Военные силы турок состояли из сухопутных войск и флота. Турецкий флот стал быстро расти с конца XV в., когда султанское правительство развернуло интенсивное строительство морских судов в портовых городах империи. В первой половине XVI в., одержав ряд побед над испанскими, португальскими и венецианскими эскадрами, османский флот стал контролировать большую часть Средиземного моря. В ряде операций, как, например, во время осады Родоса и Мальты, султанская флотилия насчитывала до 300-400 различных военных судов.

Еще более грозной и могущественной была сухопутная армия. Она делилась на постоянное войско и провинциальное ополчение. В постоянном войске, целиком находившемся на содержании правительства, выделялся янычарский корпус, которому придавались некоторые другие воинские соединения, в частности пушкари. Турецкие султаны обращали большое внимание на состояние артиллерии. В армии Сулеймана насчитывалось до 300 орудий различных калибров. Помимо янычарской пехоты имелась и султанская конная гвардия. Во время походов она обеспечивала охрану султана и великого везира, а в ходе сражений прикрывала фланги янычар.

Стремление турецких султанов к усилению центральной власти нашло свое отражение и в увеличении численности постоянного войска. Если в середине XV в. янычарский корпус насчитывал всего 3-5 тыс. человек, то при Сулеймане он вырос до 12 тысяч. Всего в постоянных войсках в эти годы служило около 50 тыс. человек.

До середины XVI в. основной силой османской армии продолжали оставаться провинциальные ополчения, состоявшие из сипахийской конницы и различных вспомогательных войск. По различным сведениям, сипахийская армия в то время насчитывала от 130 до 200 тыс. человек. В дальнейшем стали все более отчетливо выявляться результаты радикальной перестройки османской армии, начавшейся еще в XV в. в связи со все более широким оснащением ее огнестрельным оружием. Постепенно феодальное конное войско уступило свою ведущую роль пехоте, вооруженной пищалями (позже — мушкетами). Обремененная расходами по проведению частых военных экспедиций, османская казна не могла постоянно содержать большой армии. Поэтому значительная часть отрядов турецких стрельцов — тюфенкчи — набиралась на время похода из числа безземельных крестьян, вынужденных искать себе пропитание вне родной деревни. {149}


Международные связи Османской империи. Первые "капитуляции".

Превращение Османского государства в подлинно мировую империю позднего средневековья значительно усилило его влияние в международной жизни и способствовало пересмотру стратегических целей внешнеполитического курса Порты. Если на рубеже XV—XVI вв. на первом месте для османской правящей верхушки было осуществление широких экспансионистских планов в Европе, Азии и Африке, то во времена Сулеймана I и его преемников главное внимание сосредоточивалось на сохранении и упрочении статуса мировой державы. Поэтому Порту заботило не только противоборство с Австрией и стоявшей за ней "Священной Римской империей" в Центральной Европе, но и рост могущества Московского государства, наличие серьезного соперника — Сефевидской державы на восточных границах, антиосманская политика Испании в Северной Африке, успешные действия португальского флота в Индийском океане. В сочинении об открытии Америки, написанном для султана в 1580 г., отмечались опасности для исламского мира роста торговых связей, вызванного утверждением европейцев в Америке, Индии и в Персидском заливе. В этой связи была предложена идея строительства канала из Средиземного моря к Суэцу, что позволило бы сосредоточить в Суэце большой флот и с его помощью захватить морские порты Индии, дабы "изгнать неверных и принести драгоценные изделия из тех мест в нашу богохранимую столицу".

Внешняя политика Порты в XVI в. не стала менее агрессивной, но опыт затяжных австро-турецких войн показал, что к середине века в Европе установилось определенное равновесие османских и антиосманских сил. Более того, существование постоянной турецкой угрозы способствовало складыванию в Центральной и Восточной Европе крупных централизованных и многонациональных государств, способных противостоять османской военной экспансии. В новых условиях для Порты было особенно важно не допустить создания мощной антиосманской коалиции и принять все меры для ослабления тех стран, которые реально или потенциально могли быть силой, угрожавшей прочности позиций империи.

Важное место в усилиях султанских властей было отведено дипломатическим и торговым отношениям с другими государствами. С конца XV в. такие связи были установлены с Венецией, Генуей, Ираном, Венгрией, Австрией, Польшей, Россией и другими странами. Первое официальное турецкое посольство в Европу отправилось в 1479 г. после окончания войны с Венецией. В XVI в. практика обмена посольствами по случаю заключения мира дополнилась учреждением европейских представительств при Порте. Османские султаны активно использовали подобные контакты для разжигания соперничества между наиболее влиятельными соседними государствами, но вместе с тем не {150} стремились следовать европейским нормам и правилам дипломатии. Соглашения о мире с европейскими государствами трактовались ими как милость по отношению к последним, а получаемые от них денежные суммы — как харадж, дань, с помощью которой неверные могут купить мир с мусульманами.

Длительная и упорная борьба с Габсбургами, которые правили Австрией и Испанией, определила включение Османского государства в лагерь их врагов и сблизила с Францией. Военные неудачи французов в Северной Италии ускорили это сближение. Первый французский посол, прибывший в Стамбул в 1534 г. с предложением об установлении договорных отношений, нашел здесь полное понимание. В 1536 г. между двумя странами была достигнута договоренность о совместных военных действиях против Габсбургов. Тогда же начались переговоры о торговых льготах французским купцам в Османской империи. Первое такое соглашение было подписано в 1569 г. и получило широкую известность под названием "капитуляции" (от латинского слова "капитул" — статья, глава).

На основании привилегий, дарованных турецкими султанами различным европейским странам, подданным этих стран давалось право беспрепятственно въезжать в османские земли, заниматься там своими делами и отправлять богослужение. К. Маркс отмечал, что особенностью "капитуляций" является то, что они, в отличие от договоров, не основаны на взаимности, не обсуждаются совместно заинтересованными сторонами и не утверждаются ими на основе взаимных выгод и уступок. Наоборот, они являются односторонне дарованными льготами, которые соответствующее правительство может по своему усмотрению взять назад.

"Капитуляция" 1569 г. создавала особый льготный режим для французской торговли в османских владениях, устанавливала неподсудность французских купцов шариатскому суду за совершенное в стране преступление, обеспечивала неприкосновенность личности купца и его имущества, запрещала туркам захватывать французские торговые суда, брать в плен и обращать в рабство французских моряков.

В 1580 г. Англия получила у турок право организовать свою левантийскую торговую компанию. Целью ее операций стало получение из стран Ближнего и Среднего Востока сырья для своих мануфактур. Добившись права торговать в Леванте под собственным флагом (а не французским, как было до тех пор), Англия получила такие же льготы и привилегии, как и Франция. С этого времени на Ближнем Востоке между английскими и французскими купцами возникла конкуренция, перешедшая затем в открытую борьбу между Англией и {151} Францией за экономическое и политическое преобладание в Османской империи.

С присоединением к России Астраханского и Казанского ханств и после вступления в состав России кабардинского народа русско-турецкие отношения значительно осложнились. В 1569 г. турки попытались захватить Астрахань. Султанское правительство рассчитывало не только обосноваться в устье Волги и на Северном Кавказе, но и обеспечить себе возможность нападения на государство Сефевидов с севера.

Турецко-татарское войско численностью в 60 тыс. человек двинулось из Крыма в Азов, намереваясь с Дона перебраться на Волгу и направиться к Астрахани. На ста галерах были отправлены пушки, 5 тыс. янычар и 3 тыс. землекопов (последние должны были прорыть канал между Доном и Волгой). Расчет на легкую победу не оправдался. Канал так и не был вырыт, а осадные орудия не удалось переправить к Астрахани. Вместо ожидаемой помощи турки встретили враждебное отношение населения Поволжья и Северного Кавказа, что и помогло русским отстоять Астрахань. Занятая в то время Ливонской войной, Россия не имела намерения углублять конфликт, вот почему царь Иван IV отправил к султану своих представителей для мирных переговоров. После этого между Османской империей и Россией крупных военных столкновений не было около ста лет.


Развитие культуры в первые века османской эпохи.

Со второй половины XV в. в османском обществе начинается подъем в различных областях культуры, прежде всего в литературе, изобразительном искусстве, архитектуре. В это время получили также развитие математические, медицинские и географические знания, стала складываться османская историография.

По примеру большинства восточных народов у турок особенной популярностью пользовалась поэзия, а также народные сказки, предания, житийные и исторические повествования, рассказываемые обычно на улицах и площадях народными сказителями — меддахами. С их творчеством связано и рождение турецкой поэзии. Она складывалась под влиянием арабских и персидских образцов, отражая как традиции народной поэзии с ее суфийской символикой и идеалами равенства и справедливости, так и светской, городской культуры с ее интересом к реальной жизни и живому человеку.

Наиболее ярким представителем творчества странствующих народных певцов-ашиков был в XVI в. Пир Султан Абдал. Религиозно-философские взгляды поэта, основой которых была любовь к людям, "страдающим на этой черной земле", привели его в ряды противников султанской власти. Он стал предводителем одного из восстаний кызыл-башей в Анатолии, провозгласив: "Пусть шах взойдет на стамбульский трон, пусть будут свергнуты беи, паши, захвачены нами все земли". {152} После поражения повстанцев Пир Султан Абдал был схвачен и казнен, но его стихотворные строки остались в памяти народа.

С середины XV в. в турецкой литературе появляется целая плеяда талантливых поэтов, использующих различные жанры светской поэзии. Особый интерес вызывает творчество поэтессы Михри-хатун (ум. 1506), чьи стихи о любви поражают глубиной чувств. Впрочем, уже само появление на литературной арене женщины, отличавшейся оригинальным умом и образованностью, составляло выдающееся явление в общественной жизни того времени.

Блестящим представителем лирической поэзии XVI в. был Молла Махмуд, известный под псевдонимом Абдул Бакы ("Раб всевечного"), которого называли "султаном турецких поэтов". Стихи Бакы — любимого поэта Сулеймана Кануни — хотя и мало оригинальны, но отличаются высокими стилистическими достоинствами.

Среди произведений турецкой прозы необходимо отметить сборник небольших рассказов, анекдотов и шуток (они назывались "латифа"), составленный известным писателем из Бурсы Лямии (ум. 1531). Латифа были одним из наиболее распространенных в то время жанров городской литературы, поскольку откликались на самые животрепещущие вопросы, волновавшие горожан. В сборник Лямии впервые включены рассказы о Ходже Насреддине. Сельский имам, живший на рубеже XIII—XIV вв. и прославившийся своим вольнодумством и острословием, превратился в дальнейшем в легендарную фигуру "возмутителя спокойствия”. Его образ стал собирательным и вместил в себя многих героев народных рассказов и шуток о мудрецах, глупцах, веселых плутах и шутах, прикидывавшихся простаками.

Значительного расцвета в XV—XVII вв. достигла архитектура, развивавшаяся на основе использования опыта, накопленного мастерами-ремесленниками, вывезенными из различных стран. Султаны, светские и духовные феодалы стремились прославить себя возведением великолепных дворцов и мечетей и поэтому поощряли строительное искусство.

Созданием замечательных архитектурных ансамблей стяжал известность архитектор Коджа Синан, грек по происхождению, взятый по девширме на султанскую службу. За свою долгую жизнь (1489—1588) он построил свыше 360 различных архитектурных сооружений — мечетей, медресе, дворцов, караван-сараев, библиотек, фонтанов, бань, мостов. Вершиной его творчества и шедеврами мирового зодчества являются мечети Шахзаде и Сулейманийе в Стамбуле и мечеть Селима в Эдирне.

Возводимые дворцы и мечети стали украшаться богатым декоративным убранством, что способствовало расцвету резьбы по камню и дереву, орнаментальной живописи, керамики, а также каллиграфии. {153} Благодаря живому интересу Мехмеда II к европейскому и восточному искусству, в частности к живописи, получает большое развитие турецкая миниатюра, отмеченная стремлением к конкретизации образов, портретному сходству и раскрытию внутреннего мира человека. Таков знаменитый портрет Фатиха с розой, выполненный Наккаш Синан-беем в стиле мастеров итальянской школы, портреты Нигяри (ум. 1577), жанровые картины крупнейшего мастера миниатюрной живописи XVI в. Османа.

При активном участии Мехмеда II складывается многоступенчатая система образования в медресе, где наряду с изучением арабского и персидского языков, теории мусульманского права (фикх), богословия (калам) велось обучение логике, арифметике, астрономии, медицине. Тогда же открылась первая математическая школа. Ее основатель — ученик великого астронома Улугбека Али Кушчу. Не меньшей известностью пользовались труды астронома и математика Лютфи Токатлы, казненного в 1494 г. по обвинению в ереси. С успехами в математике и астрономии связано и накопление географических знаний.

Мировое значение обрели труды турецкого мореплавателя Пири Рейса (ум. 1554) — его морской атлас "Бахрийе", который содержит полное описание Средиземного и Эгейского морей, и карта мира, выполненная в 1517 г. При составлении последней Пири Рейс использовал карты итальянских и португальских мореплавателей, в том числе не сохранившуюся карту Колумба.

На рубеже XV—XVI вв. стала складываться османская историография, чье развитие находилось под пристальным вниманием султанского двора. Основным видом исторических сочинений того времени были хроники, где описывались события мировой истории и излагалась турецкая история от легендарного Огуза до правящего султана. Хроники вбирали в себя не только исторический материал, но и сюжеты житийной литературы, легенды и предания. Летописцы стремились утвердить престиж правителей империи, доказать легитимность султанской власти и превосходство Османидов над другими мусульманскими государями. Среди наиболее известных исторических сочинений можно отметить "Джихан-нюма" ("Зерцало мира") Мехмеда Нешри (ум. 1520), "Хешт-и бехишт" ("Восемь парадизов") Идриса Битлиси (ум. ок. 1523), многотомную "Османскую историю" Ибн Кемаля (ум. 1534).


* * *

Первые века османской эпохи составляют особый, переломный этап турецкой истории. Его значение определяется не только тем, что в общественной жизни Анатолии на смену центробежным тенденциям приходят центростремительные. XV—XVI вв. составляют переходный {154} период и во всемирной истории. Ведь с Великими географическими открытиями завершается средневековье и начинается Новое время. Наступление новой исторической эпохи означает становление принципиально иных, капиталистических, отношений, опирающихся не на силу политического диктата, а на экономические возможности. Начинается утверждение нового ("западного") цивилизационного порядка с присущими ему духовными ценностями и культурными достижениями.

Для Османской империи, как и для всего азиатско-африканского мира, вступление в эпоху Нового времени означает прежде всего переход к другим ролям во всемирно-историческом процессе: странам Востока предстоит включиться в мировую капиталистическую систему в качестве периферийных ее элементов. Это включение предполагало не просто приобщение в тех или иных формах к новой цивилизации, но насильственное изменение направления собственной исторической эволюции восточных обществ, которые не были готовы к подобным переменам.

Сравнение различных стран мира в переходный период XV—XVI вв. позволяет увидеть явную неравномерность процесса общественного развития. В то время как в ряде стран Западной Европы уже начался генезис капитализма, в Османской империи заново воспроизводились феодальные порядки, а само общество демонстрировало прочную приверженность к традиционным духовным ценностям ислама.

Характер аграрных отношений в складывавшейся империи, уровень развития ремесленного производства и торговой активности, система ее политических институтов и состояние культурной жизни позволяют утверждать, что Османская держава была довольно типичным выражением восточного средневековья. Более того, в экономике и в социально-политической жизни турков-османцев обнаруживается много общего с тем, что уже было пережито в сельджукскую эпоху и в период бейликов.

Вместе с тем начавшаяся османская эпоха имеет важные отличия. Отмечаемое в XIII — первой половине XV в. складывание турецкого народа как отдельного этноса сменяется формированием общества имперского типа. Последнее выступает как гетерогенный социум, который включает народы и племенные коллективы, различающиеся по уровню социально-экономического и политического развития, по языку, религии и историческому наследству. Соединение таких разнородных элементов возможно лишь с помощью сильной центральной власти. Отсюда столь пристальное внимание османских султанов — начиная с Мехмеда II и до Сулеймана Кануни — к созданию эффективно действующего аппарата управления и повышению военного потенциала империи. Отсюда и желание упрочить позиции самих властителей, {155} толкнувшее Мехмеда II ввести кровавый обычай казни всех возможных претендентов на престол в момент прихода к власти очередного султана.

Однако одними усилиями правителей вряд ли можно объяснить быстрый взлет могущества Османской империи, превратившейся к середине XVI в. в подлинно мировую державу. Успеху султанских властей способствовали заметные изменения в расстановке политических сил в Средиземноморье: упадок средневековых государств, определявших ранее ситуацию в регионе, и новая волна экспансии христианских государств (испано-португальская Реконкиста). В силу сложившихся обстоятельств вызов, брошенный инициаторами Реконкисты, смогли принять лишь турки, представлявшие наибольшую силу на мусульманском Востоке. Напомним, что к этому времени завершался процесс их этнической и политической консолидации, а прежний лидер исламского мира — мамлюкский Египет — оказался в состоянии глубокого кризиса. К тому же стремление османских султанов развивать свою внешнеполитическую активность прежде всего в сторону христианского Запада способствовало как более быстрому восприятию достижений позднесредневековой Европы (огнестрельное оружие и др.), так и повышению престижа предводителей газавата в глазах мусульман. Завоевание Константинополя дало Мехмеду II и его преемникам полное основание претендовать на верховенство в исламском мире и на роль единственных наследников власти византийских императоров. Авторитет султанов был признан большинством мусульманских правителей. Благодаря последующим военным успехам османцев это признание превратилось в устойчивую традицию, сохранявшую свою значимость на протяжении нескольких последующих столетий. {156}


ТУРЦИЯ В НОВОЕ ВРЕМЯ


Османо-турецкое общество в конце XVI — начале XIX в.


Глава 13.
Начало перемен


Кризис сипахийской системы и его причины.

Во второй половине XVI в. правящая верхушка Османской империи продолжала осуществлять захватническую политику в широких размерах. Однако новые войны не приносили прежних успехов. В 1571 г. турки потерпели сокрушительное поражение в морской битве при Лепанто. В грандиозном по тем временам морском сражении соединенный флот католических государств Европы разгромил османский флот, потопив или захватив 224 из 277 кораблей противника и потеряв при этом всего 15 галер. Знаменитый испанский писатель Сервантес, бывший участником этого сражения, писал, что в тот день "рассеялось заблуждение, в коем пребывал весь мир и все народы, полагавшие, что турки на море непобедимы".

Союзники, однако, не сумели воспользоваться плодами победы при Лепанто. Более того, к лету 1572 г. османский флот был восстановлен. С его помощью великому везиру Мехмеду Соколлу в 1573 г. удалось завоевать принадлежавший венецианцам Кипр, а в 1574 г. окончательно изгнать испанцев из Туниса. Во время мирных переговоров он горделиво заметил венецианскому послу: "При Лепанто вы нам только подстригли бороду, захватом Кипра мы вам отрубили руку". Тем не менее поражение при Лепанто определенно свидетельствовало, что период военного превосходства Османской державы уже прошел. В конце XVI и в XVII в. османские войска еще не раз одерживали победы, но ряд крупных поражений показал, что их былая непобедимость окончательно осталась в прошлом.

Основной причиной ослабления Османской империи было разложение военно-феодальной структуры государства, в первую очередь сипахийской системы землевладения.

Уже в середине XVI в. стало выявляться углублявшееся несоответствие между уровнем развития производительных сил на основной {157} территории империи и характером производственных отношений, выражавшимся в сохранении служебного ненаследственного землевладения. Тимар возник и утвердился в процессе феодализации османского общества, он соответствовал раннему этапу его развития, периоду незначительного товарного производства и денежного обмена. Между тем в областях, завоеванных турками, и в первую очередь на Балканах, развитие феодализма и товарно-денежных отношений зашло значительно дальше, чем у завоевателей.

Это противоречие обнаруживалось по мере постепенного восстановления экономики и оживления хозяйственной жизни на завоеванных территориях. С течением времени потребности османских феодалов в деньгах резко выросли, изменился и сам образ их жизни. На смену военному аскетизму пришла страсть к роскоши, дорогим одеждам, пышным дворцам. В то же время прежние источники доходов, в первую очередь военная добыча, стали быстро оскудевать. Причины этого явления необходимо искать в самой сущности сипахийской системы. Созданная в военных условиях и для военных целей, она толкала государство на все новые и новые завоевательные походы. Вместе с тем бесконечные войны вели к разорению крестьянства, хозяйственной разрухе и экономическому застою, следствием чего было неизбежное ослабление военной мощи империи. Между тем в Европе шел процесс складывания сильных централизованных государств, формировались регулярные войска, обученные более передовой тактике боя и оснащенные новым вооружением. В конечном итоге совокупность указанных внешних и внутренних обстоятельств привела к почти полному прекращению территориальных захватов турок в Европе и резкому сокращению военной добычи. Вместе с тем упали поступления от левантийской торговли в связи с переносом центра мировой торговли на Атлантический океан и сокращением объема коммерческих операций в Средиземноморье.

К концу XVI в. сложилось такое положение, когда потребности османских феодалов в деньгах росли, а поступления сокращались. Уменьшение военной добычи толкало сипахи на усиление эксплуатации прикрепленных к земельным владениям крестьян. Однако тимарная система не могла удовлетворить возросшей жажды денег, так как размеры поступлений и права сипахи в отношении своих держаний были строго регламентированы законом. Поэтому османские "мужи меча" стали стремиться к превращению тимаров из условных владений в наследственные и безусловные. Так постепенно менялась сущность служебного землевладения. Если жесткая регламентация прав тимариотов препятствовала им в реализации подобных замыслов, то большой объем прав и привилегий правящей верхушки облегчал ей концентрацию в своих руках многих вакантных тимаров, ставших фактически {158} наследственными владениями, не связанными с выполнением военной службы.

В первую очередь тимариотские земли пыталась присвоить придворная знать, чтобы меньше зависеть от смены султанского настроения. "Зеаметы и тимары, — писал в XVII в. защитник интересов сипахи Мустафа Кочибей, — сделались жертвой вельмож". С неменьшим возмущением авторы того времени писали о проникновении в среду турецких феодалов "подонков из народа", в частности о ростовщиках и "торговцах-шакалах”, стремившихся с помощью подкупов заполучить земли или должности в государственном аппарате. Их появление в среде держателей тимаров позволяет предполагать растущее воздействие торгово-ростовщического капитала на аграрные отношения в Османской империи.

Концентрация земель в руках правящей верхушки была не единственной причиной упадка сипахийской системы. Не меньшее значение имела "нерентабельность" тимара в глазах их владельцев. В XVI в. средний доход тимариота равнялся примерно 5 тыс. акче, а дом в провинциальном городе стоил от 1 до 4 тыс. акче, водяная мельница 5200 акче, раб — от 1 до 4 тыс., лошадь — 800-900 акче. Таким образом, учитывая цены того времени, можно видеть, что поступления от тимара обеспечивали сипахи весьма низкий прожиточный минимум. Поэтому столь важна была для сипахи военная добыча, которая могла удвоить и утроить доходы "людей меча”. Сокращение военной добычи нанесло первый серьезный удар по их материальному положению.

Вторым ударом стало значительное падение стоимости акче (в 2-2,5 раза по официальному курсу и в 4 раза на "черном рынке") в конце XVI в. в связи с наплывом в страны Леванта дешевого серебра из Америки. В то время как цены на рынке, а также государственные налоги резко выросли, размеры поступлений сипахи с их держаний остались на прежнем уровне. В итоге доля тимариотов в общем объеме феодальной ренты, получаемой с крестьян, резко сократилась. Так, в начале XVI в. в пользу сипахи Румелии шло примерно 50-70% всех сборов с сельского населения, а в конце XVI в. — лишь 20-25%. В конце концов военные расходы, лежавшие на плечах "мужей меча", перестали окупаться сборами с тимаров, сипахи стали терять интерес к своим земельным держаниям, их боевой дух и желание воевать также неуклонно падали. Дубровчанин С. Градич, оставивший интересное описание Турецкой империи в середине XVII в., отмечал: "Отличавшиеся прежде воинственностью, силой, терпеливостью, скромностью, воздержанностью и бережливостью, ныне они [сипахи] стали вялы, трусливы, сладострастны… и за деньги выставляют вместо себя наемников, даже христиан, чему в достаточной степени способствует корыстолюбие пашей и продажность чиновников". {159}

Одним из первых показателей начавшегося упадка Османской державы были серьезные финансовые затруднения, с которыми столкнулось правительство в конце XVI в. Выяснилось, что прежние источники доходов не покрывают постоянно возраставших расходов на содержание армии и огромного военно-административного аппарата. Впервые дефицит поступлений был отмечен в 1564 г., тогда доходы казны составляли 183 млн., а расходы около 190 млн. акче. К 1596 г. сборы в казну равнялись 300 млн., а издержки — 900 млн. акче. Однако следует учесть, что за тот же срок стоимость акче упала примерно в три раза, поэтому реальные доходы правительства составляли всего около 100 млн. акче.

Стремясь покрыть нехватку денежных средств, османское правительство прибегло к уменьшению серебряного содержания акче, а затем и к ухудшению пробы серебра. Выпуск испорченной монеты на некоторое время обеспечивал казну ценным металлом, однако не мог решить трудностей, стоявших перед правительством. Более того, употребление испорченной монеты повлекло за собой настоящий хаос в государственных финансах и значительно осложнило внутриполитическую обстановку в стране.

Выход из тяжелого положения, в котором оказалось османское правительство, османские феодалы видели в усилении эксплуатации народных масс и особенно крестьянства. В конце XVI — начале XVII в. были значительно увеличены размеры податей с зависимого населения и введены новые поборы. Так, подушная подать с немусульман — джизья — к началу XVII в. выросла с 20-25 акче до 140, а сборщики налогов на местах временами взимали по 400-500 акче. Еще быстрее росли налоги, относившиеся к категории "чрезвычайных". Поскольку они вводились государством в зависимости от конкретных, главным образом военных, нужд, то их размеры не были точно установлены. Турецкий хронист Мустафа Селяники писал: "В провинциях государства чрезвычайные налоги довели подданный народ до того, что ему опротивел этот мир и все, что находится в нем”.

Вместе с усилением налогового гнета правительство стало в широких размерах практиковать сдачу государственных земель на откуп. Расширение деятельности откупщиков, быстро превратившихся в подлинных хозяев целых районов страны, означало прежде всего усиление хищнической эксплуатации зависимого населения.

Особенно тяжелые последствия для сельского хозяйства имело резкое увеличение удельного веса денежной ренты. Как правило, замена продуктовой и отработочной ренты денежными сборами происходит в то время, когда товарное производство достигло весьма высокого уровня. В условиях же Османской империи, при недостаточном развитии товарного производства и крайней узости внутреннего рынка, переход {160} к денежным платежам был обусловлен не столько экономическим развитием страны, сколько возросшими потребностями феодалов. Поэтому подобный переход не мог стимулировать развитие производительных сил в сельском хозяйстве, более того, он усиливал разорение крестьянства. Поскольку рыночные цены на продукты земледелия и скотоводства были очень низкими, крестьянам для уплаты своих налогов приходилось продавать не только излишек, но и значительную часть необходимого продукта. Райят, оказавшись не в состоянии выполнить свои повинности, был вынужден прибегать к услугам ростовщиков. Ростовщические операции приобрели в это время большой размах. Значительная часть сельских жителей оказалась в долговой кабале, заложив свои дома, скот, землю.

Османские авторы и европейские путешественники того времени сообщают о массовом разорении и бегстве крестьян из деревень, об опустевших селах и заброшенных полях, о частых голодных годах. "В лето 1605 г., — читаем мы в одной сербской надписи, — был мор великий по всей земле… И тогда отец чадо за хлеб продавал, и сын отца, и кум кума, и брат брата”. Голод царил тогда и в Восточной Анатолии. Армянский переписчик религиозных книг сделал в конце одной из них такую приписку: "От голода умерли тысячи и десятки тысяч. А те, кто уцелели, бежали в Джезире [Северная Месопотамия], Багдад, Арабистан, Тавриз, Казвин, Хамадан и Грузию и там все умерли на чужбине… В городе Джезире священники подсчитали и оказалось, что они похоронили 40 000 человек, не считая тех, кто остался под снегом или утонул в реках или погиб в других городах. От Самосаты до Грузии и до Стамбула на север, до Амида и Алеппо на юг страна была необитаема…"


"Джелялийская смута".

Рост цен, усиление налогового гнета, произвол и насилия представителей господствующего класса — все это вызывало широкое недовольство народных низов. Оно вылилось в мощные антиправительственные выступления. Во второй половине XVI в. вся Анатолия оказалась охваченной серией крупных восстаний, получивших в официальных документах название "джелялийской смуты".

Положение народных масс в анатолийских провинциях значительно осложнялось военными действиями на турецко-иранской границе, которые с середины 70-х годов почти не прекращались. В годы войны на плечи крестьян ложились дополнительные повинности, связанные с обеспечением действующей армии провиантом и снаряжением. Для покрытия расходов правительство стало регулярно собирать чрезвычайные военные налоги. Войска, непрерывным потоком шедшие на восточные границы, забирали последнее, что оставалось у деревенских жителей. Не случайно разорившиеся и безземельные крестьяне составляли наиболее активную часть повстанцев. {161}

Ко второй половине XVI в. стало ясно, что османские города оказались не в состоянии принять всего "избыточного" сельского населения, В силу ограниченности сырьевой базы, незначительности спроса, господства ручного труда ремесленное производство не могло поспеть за темпами роста числа городских жителей. Поэтому крестьянская молодежь заполнила религиозные училища — медресе, начала вливаться в ряды янычар, искать места среди челяди провинциальных феодалов. Специфической чертой жизни городов того времени стало умножение численности городского плебса. Фактически для османского общества XVI в. значительная масса покидавших деревни крестьян и обширный слой лиц без определенных занятий в городах оказались "лишними людьми".

Проблема "лишних людей", получивших в османских документах название левендов, решалась Портой путем их привлечения к участию в завоевательных войнах в качестве стрельцов — тюфенкчи. Со временем отряды левендов превратились в грозную мятежную силу, угрожавшую порядку в Османской империи. Отказываясь сдавать оружие по возвращении из походов, левенды большими и малыми группами расходились по анатолийским и балканским провинциям в надежде найти место в военной свите того или иного крупного феодала, губернатора провинции или уезда. Те, кто не смог обрести себе такого пристанища, легко превращались в разбойников. В конце XVI в. число последних выросло настолько, что слово "левенд" обрело значение мятежного человека, разбойника.

Действия отрядов левендов переплетались с волнениями крестьян, протестовавших против феодального гнета и вымогательств местных феодалов и султанских чиновников. Борьба сельского населения дополнялась выступлениями софт — учащихся медресе и других представителей городского плебса, очень чутко реагировавших на рост цен на продукты питания и предметы первой необходимости, выпуск испорченных денег, введение новых поборов.

Руководителями восстаний были, как правило, сипахи, недовольные действиями центрального правительства и пытавшиеся использовать народное возмущение, чтобы силой вернуть отобранные у них земли. Принимали участие в антиправительственных выступлениях также и отдельные провинциальные наместники — бейлербеи и санджакбеи, но их своекорыстные замыслы не имели ничего общего с целями народного движения.

Особенно острая ситуация сложилась к 1596 г., когда недовольство действиями султанских властей охватило значительную часть Малой Азии, Северный Ирак и Сирию. Толчком к перерастанию недовольства в открытое восстание послужила очередная проверка сипахийского ополчения, когда 30 тыс. тимариотов были лишены своих {162} кормлений по обвинению в дезертирстве. Среди пострадавших были два брата — Абдулхалим по прозвищу Кара Языджи и Дели Хасан, ставшие руководителями восстания. Отряды повстанцев установили свой контроль в Восточной Анатолии. Кара Языджи стал рассылать свои указы, назначать на административные и духовные посты своих ставленников, собирать налоги и контрибуции на содержание своего войска. Многие представители местных властей перешли на его сторону, надеясь сохранить свои посты и имущество.

После смерти Кара Языджи в 1602 г. руководство восстанием перешло к Дели Хасану, которому удалось объединиться с другими повстанческими вождями. Тридцатитысячное войско вооруженных крестьян и воинов Дели Хасана овладело Токатом и осадило Кайсери. Суровая зима 1602/1603 гг. затруднила положение восставших, но все же они представляли грозную силу для султанских войск. Однако переход низших и средних сипахи на сторону противника внес дезорганизацию в ряды восставших. Сам Дели Хасан, прельщенный обещанием правительства дать ему должность паши Боснии, прекратил борьбу и сложил оружие. Воспользовавшись разбродом в лагере восставших, султанские войска сумели разгромить "джеляли". В 1605 г. Дели Хасан был казнен.

Несмотря на жестокие репрессии, народное движение в Анатолии не было подавлено. Почти во всех районах Малой Азии действовали отряды повстанцев, насчитывавшие от нескольких десятков до нескольких тысяч человек. Наиболее опасным для султанского правительства было восстание во главе с Календероглу. Он начал действовать еще в 1592 г. во главе группы в 80 человек, а в 1607 г., когда его отрядам удалось захватить Бурсу, в них действовало 30 тыс. человек. Сторонники Календероглу контролировали большую территорию от Анкары до побережья Эгейского и Мраморного морей. Лишь в 1608 г. опытному военачальнику Куюджу Мурад-паше удалось нанести поражение восставшим. Календероглу вместе с остатками своих войск вынужден был уйти в Иран.

После разгрома восстания Календероглу Мурад-паше понадобилось еще около двух лет, чтобы ликвидировать повстанческое движение в Анатолии. Для устрашения крестьян было приказано выкладывать пирамиды из отрезанных голов и тел повстанцев. Жестокие каратели не щадили ни женщин, ни детей, ни стариков. По разным сведениям, за три года было казнено от 65 до 100 тыс. человек. Однако и эти кровавые меры не принесли полного успокоения.

Напуганная огромным размахом выступлений "джеляли", правящая верхушка Турции вынуждена была пойти на некоторые уступки. В октябре 1610 г. султан издал специальный ферман, получивший название "Указа справедливости". В нем султанское правительство {163} обращало внимание местных властей на чрезвычайно тяжелое положение райи и требовало смягчения феодального гнета и ограничения произвола ростовщиков.

Освободительное движение против османского владычества в конце XVI — начале XVII вв. Население балканских стран, завоеванных турками и вошедших в состав Османской империи, не склонилось перед захватчиками и не примирилось с чужеземным господством. На протяжении ряда столетий болгары, сербы, греки и другие народы Балканского полуострова вели тяжелую, неравную борьбу за свое освобождение. Это движение одновременно имело и ярко выраженный антифеодальный характер.

В зависимости от конкретных условий сопротивление народных масс принимало разные формы, приобретало различный размах и остроту. Наряду с такими формами протеста, как массовое бегство крестьян, жители Балкан широко прибегали и к открытому неповиновению, отказываясь платить налоги, уничтожая налоговые реестры, убивая султанских чиновников. Однако наиболее распространенной формой борьбы в XVI в. было гайдукское движение.

По формальным критериям гайдучество было близко выступлениям разбойников-левендов в Анатолии. Однако его реальное содержание было иным, оно представляло собой ответ не только на феодальную эксплуатацию, но и на жестокий национально-религиозный гнет. Население видело в гайдуках народных мстителей и своих защитников, поэтому оно активно поддерживало их, снабжая продовольствием и укрывая в минуту опасности.

Крупные поражения турецких войск во второй половине XVI в., свидетельствовавшие об ослаблении военной мощи Османской державы, усилили надежды балканских народов на освобождение. В 90-х годах в различных районах балканского полуострова вспыхнул ряд организованных восстаний, участники которых ставили своей задачей свержение османского господства. В 1594 г. вслед за восстанием сербов в Банате последовало выступление валашского господаря Михая Храброго, нанесшего ряд поражений туркам. Под влиянием побед Михая Храброго невиданных размеров достигло гайдукское движение. Особенно прославились своими действиями отряды Дели Марко и Баба Новака. Нередко эти отряды проникали в глубь Балканского полуострова, нападали на крупные города. В 1598 г., после вступления отрядов Михая Храброго в Болгарию, вспыхнули восстания в Тырново и ряде других болгарских городов. Однако вскоре под сильным натиском султанских войск Михай Храбрый был вынужден отступить в Валахию. Тырновское восстание не получило дальнейшего развития и было жестоко подавлено турками. {164}

В эти же годы освободительное движение усилилось в Южной Сербии, Далмации, Черногории, Герцеговине, Морее, Албании. Эти разрозненные локальные выступления, не получившие обещанной поддержки христианских правителей Европы, также были подавлены. В 1601 г. преданный своими боярами Михай Храбрый потерпел поражение и вскоре был убит. В дальнейшем из-за неблагоприятных внешнеполитических обстоятельств освободительное движение на Балканах стало ослабевать.

Попытки сбросить османское владычество отмечались и в азиатских владениях Порты. Так, в первое десятилетие XVII в. происходили восстания курдов под руководством Джанбулада в Верхней Месопотамии и друзских племен (приверженцев особой шиитской секты, сложившихся в отдельную этническую группу) под водительством шейха Фахреддина Маана в Ливане. Хотя цель выступлений не была достигнута, они также способствовали расшатыванию и подрыву могущества империи.

Ослабление центральной власти и усиление сепаратизма в Османской империи. С конца 1610 г. народные выступления в Анатолии постепенно теряют свою силу. Длительные войны, восстания и жестокие репрессии, обрушившиеся на участников джелялийского движения, тяжело сказались на хозяйственной жизни страны. Во многих районах Балкан и Малой Азии численность населения снизилась в первой половине XVII в. до уровня, существовавшего в начале XVI в. Часть оседлых жителей вновь вернулись к кочевничеству. Замедлились и темпы развития городов и городского ремесла. Даже такие крупные центры, как Бурса, Анкара, Кайсери, Сивас, с трудом оправлялись от ущерба, причиненного в годы "смуты". В конце 40-х годов XVII в. сумма налоговых поступлений в казну оставалась на уровне 90-х годов XVI в., составляя всего 360 млн. акче.

Противоречивыми оказались и последствия перемен в аграрных отношениях. Разложение сипахийской системы и начавшееся складывание частнофеодального землевладения привели к некоторому увеличению товарности сельского хозяйства, но этот процесс имел и другое последствие — обеднение крестьян и потерю ими наследственных прав на обрабатываемые земли. В своем первом "наставлении" (рисале), предназначенном для султана Мурада IV (1623—1640), Кочибей писал: "Словом, такого стеснения и угнетения, в котором находятся бедные селяне, никогда ни в одной стране света, ни в одном государстве не было… Веющие холодом вздохи угнетенных сокрушают домы; слезы глаз страдальцев потопляют государство в воде погибели". Во втором рисале, написанном через несколько лет, он вновь возвращается к той же теме: "Слуги твои — райя, крайне обеднели и разбежались из деревень". {165}

Поскольку сипахийская система не могла уже выступать в качестве источника военной силы и фактора стабилизации внутреннего положения, Порта была вынуждена увеличивать численность постоянных войск и особенно янычарского корпуса. В 1595 г. в реестрах янычар было записано 25 тыс., а спустя три года — 35 тыс. человек. В первой половине XVII в. в корпусе значилось уже до 50 тыс. солдат. Прежняя система комплектования постоянных войск на основе "девширме" оказалась не в состоянии обеспечить такое умножение рядов янычар, и в 30-х годах XVII в. Порта фактически совсем отказалась от нее. К этому времени пополнение корпуса осуществлялось за счет детей янычар, мелких торговцев и ремесленников, выходцев из деревни.

Быстрый рост войска, состоявшего на казенном содержании, стал непосильным бременем для государственных финансов: увеличение расходов на армию привело к истощению казны. Из-за недостатка серебра жалование солдатам стали выдавать нерегулярно, в испорченной монете, часто выплата денег задерживалась на длительный срок. Янычары ответили на ущемление своих прав открытыми мятежами, которые показали, что существовавший ранее баланс сил в османской политической системе оказался нарушенным. Чем менее боеспособными становились отряды сипахи, тем сильнее оказывалась зависимость султана и его министров от прихотей янычар. "Управ в государстве не стало: его держат в руках состоящие на жаловании янычары", — жаловался Кочибей.

Потребность в деньгах, не удовлетворяемая низким жалованьем, заставляла янычар обращаться к побочным заработкам — ремеслу и торговле. С тех пор как новые занятия стали приносить им основной доход, желание воинов воевать упало и они под любыми предлогами старались избежать участия в походах. Вместе с тем янычары решительно противодействовали любым попыткам властей как-либо ограничить их привилегированное положение. Используя это обстоятельство, враждующие феодальные группировки постоянно подстрекали янычар к мятежам и свержению неугодных министров, везиров и самих султанов. Лишь в течение 1617—1623 гг. в результате янычарских бунтов на престоле сменилось четыре султана. Подобные события дали современникам повод писать о янычарах, что "они так же опасны в мирное время, как слабы во время войны”.

Многие факты, сообщаемые современниками, свидетельствуют о разложении государственного аппарата. Преемники Сулеймана I принимали мало участия в управлении державой, переложив все заботы на плечи великих везиров. Однако возможности первых министров оказались весьма ограниченными. Султанский дворец и особенно гарем, открывавший кратчайший доступ к повелителю империи, превратились в главные очаги интриг придворных в борьбе за власть. Уже при {166} Сулеймане большое влияние на деятельность Порты оказывала Роксолана, некогда угнанная из Подолии в неволю и ставшая любимой женой султана. Поддерживая своего фаворита Рустем-пашу на посту великого везира, она расчистила путь к султанскому престолу для своего сына — будущего Селима II (1566—1574). В последующие годы подобная практика превратилась в устойчивую традицию.

Провозглашенный султаном безвольный и суеверный Мехмед III (1595—1603) оставил управление государственными делами своей матери Сафие. В качестве валиде-султан (султанши-матери) Сафие за 8 лет правления от имени сына переменила 11 великих везиров. Еще большим влиянием пользовалась Кёсем-султан (ум. 1651), фаворитка Ахмеда I (1603—1617) и мать Османа II (1617, 1618—1622), Мурада IV (1624—1640) и Ибрагима I (1640—1648). На протяжении многих лет по своей прихоти и проискам лиц из своего окружения она фактически определяла политику Порты, смещая и назначая великих везиров и других министров, чем до крайности запутала и осложнила положение в империи. Лишь когда на престоле оказался 6-летний Мехмед IV (1648—1687), его мать сумела преодолеть влияние старой султанши. В народной памяти первая половина XVII в. оставалась как "эпоха правления женщин", хотя правильнее говорить о засилии султанских фаворитов и управителей гарема — кызлар агасы (господин девушек).

С конца XVI в. усилились сепаратистские выступления в провинциях империи. Пользуясь ослаблением центральной власти, крупные феодалы выходили из повиновения и превращались в самостоятельных правителей. Султанская власть, заинтересованная главным образом в исправном поступлении в казну установленных с каждого из эялетов налоговых сборов, обычно не вмешивалась в их управление. Отсюда полный произвол местных губернаторов-пашей, власть которых была почти бесконтрольной и неограниченной.

В этих условиях султанский двор стал чаще и шире использовать ислам как важнейшее средство сохранения единства и целостности империи. Соответственно возросла роль улемов и их главного авторитета шейх-уль-ислама, все большее внимание стало придаваться соблюдению норм шариата, зато сократились масштабы применения государственного законодательства. Хотя подобные меры не могли преодолеть внутренней разобщенности империи, зато способствовали усилению контроля духовенства над всеми сферами общественно-политической и культурной жизни.


Ослабление военного могущества Османской империи.

Султанские власти пытались предотвратить дальнейшее нарастание кризисных явлений в жизни империи путем продолжения захватнических войн. В 1576 г. Мурад III (1574—1595) двинул свою армию против сефевидского Ирана с целью захвата Закавказья и установления контроля {167} над волжско-каспийским торговым путем, соединявшим Иран с Россией. Военные действия, растянувшиеся на 14 лет, закончились тем, что иранский шах Аббас, вынужденный одновременно вести войну в Хорасане против узбеков, пошел на заключение Стамбульского мирного договора 1590 г., по которому он уступал туркам Восточную Грузию и Восточную Армению, почти весь Азербайджан и часть Западного Ирана.

Спустя два года началась новая длительная война, на этот раз против Австрии за венгерские земли. В 1605 г. воспользовавшись тем, что османские силы были сконцентрированы в Европе, а в Анатолии бушевала "джелялийская смута", шах Аббас возобновил военные действия в Закавказье. Порте пришлось срочно идти на урегулирование своего конфликта с Габсбургами. Борьба с ними показала, что несмотря на огромные средства, шедшие на содержание султанской армии, в военно-техническом отношении она все сильнее отставала от армий европейских государств, которые по темпам и уровню своего развития все больше опережали Османскую державу. Страны, покупавшие ранее свое спокойствие ценой дани и периодических подарков, постепенно избавляются от такой унизительной зависимости. В этом отношении показателен мирный договор в Ситватороке (1606), завершивший австро-турецкую войну. По условиям договора султан вынужден был не только освободить Австрию от ежегодной дани в 30 тыс. дукатов, выплачиваемой с 1547 г., но и впервые признать в мирном договоре христианское государство равным партнером. Спустя несколько лет Габсбурги добились для своих подданных существенных привилегий в торговле.

Пытаясь использовать противоречия между европейскими державами, Порта предоставила важные экономические и политические привилегии Англии и Голландии. В первой половине XVII в. для этих стран по нескольку раз возобновляли "капитуляции”, расширявшие права европейских купцов на левантийскую торговлю. Османские правители рассчитывали, что взамен торговых льгот они получат от этих государств поддержку при осуществлении собственных завоевательных планов.

Тем временем ирано-турецкий конфликт продолжался. К 1612 г. шах Аббас отобрал у турок значительную часть Закавказья, а в 1624 г. весь Ирак с Багдадом. Но только что вступивший на престол султан Мурад IV поспешил возобновить военные действия. После нескольких лет войны в Каср-и Ширине в 1639 г. был подписан мирный договор, по которому Ирак с Багдадом вновь перешел к Османской империи; кроме того, за турками остались Западная Грузия, Западная Армения и часть Курдистана. Турецко-иранская граница, установленная этим договором, в дальнейшем почти не менялась. {168}

Османские завоевания в 1481—1683 гг. {169}


Одновременно с войной против Ирана Порта развязала военные действия в Европе против шляхетской Польши. Основным источником конфликта был спор за украинские земли. Инициаторы войны явно рассчитывали, что Польша, вовлеченная в общеевропейскую Тридцатилетнюю войну (1618—1648), не сможет противостоять османской агрессии. Однако продолжительная осада польского лагеря под Хотином в 1621 г. благодаря смелости и отваге запорожских казаков не принесла успеха султанской армии. Понеся тяжелые потери, она вынуждена была отступить.

Неудача хотинского похода привела молодого султана Османа II к выводу о необходимости реформ в системе государственного управления и в армии. Добиться укрепления центральной власти и восстановления военной мощи империи султан хотел за счет отказа от комплектования чиновного аппарата и постоянных войск с помощью девширме. Он предполагал осуществить "туркизацию" армии и органов власти путем пополнения их рядов выходцами из мусульманских семей Анатолии. Одновременно он рассчитывал ограничить возросшую роль улемов, уменьшив их материальные привилегии. Однако первые же попытки осуществить эти планы вызвали резкую оппозицию внутри правящей верхушки, среди янычар и мусульманского духовенства. Янычарский бунт стоил жизни султану и его ближайшим советникам. Вторичное появление на престоле Мустафы I (1617—1618, 1622—1623), совершенно неспособного управлять страной, породило негативную реакцию в Анатолии. Наиболее ярким ее выражением стал мятеж губернатора Эрзурума Абаза Мехмед-паши, в ходе которого было уничтожено несколько янычарских гарнизонов. Вслед за началом волнений в азиатских провинциях власть в Стамбуле еще раз поменялась: на султанский трон был возведен 11-летний Мурад IV. Однако замыслы реформ были оставлены, а курс на продолжение военных походов сохранен.

Ситуация в Стамбуле была известна и новым правителям России из дома Романовых. Однако они должны были учитывать, что Деулинское перемирие 1618 г. еще не означало окончательного отказа магнатской верхушки Речи Посполитой от планов интервенции в России. Поэтому московское правительство заботилось о сохранении мирных отношений с Османской империей. Этот курс хорошо прослеживается в событиях, связанных с борьбой за Азов. В 1637 г. донские казаки, воспользовавшись ирано-турецкой войной, осадили Азов и после двухмесячной осады взяли крепость. Летом 1641 г., закончив войну с Ираном, турки двинулись к Азову. Осада велась по всем правилам военного искусства. Четыре месяца около 6 тыс. казаков обороняли крепость от османских войск, имевших многочисленную артиллерию. Не добившись успеха и понеся серьезные потери от вылазок казаков, осаждавшие {170} были вынуждены отступить, но в 1642 г. Москва, не желая обострять отношения с Портой, приказала казакам сдать Азов.

Впрочем, и правители Речи Посполитой после успеха под Хотином предпочитали придерживаться мирных отношений с султаном, хотя еще в 1623 г. польский посол в Стамбуле К. Збаражский пришел к выводу, что могущество Османской империи "больше на словах, чем на деле".


Глава 14
Новые явления в общественной жизни (XVII — первая половина XVIII в.)


Особенности экономической жизни.

Складывание аграрной структуры, отмеченной усилением частновладельческих тенденций, означало на деле стадиальные сдвиги, переход от ранних к более развитым феодальным отношениям. Для прежнего поземельного режима было характерно преобладание внеэкономических форм принуждения. Суть перемен состояла в увеличении поземельной зависимости крестьян при сохранении определенных старых и появлении некоторых новых признаков личной несвободы. При этом менялось не только положение эксплуатируемого производителя, но и фигура его эксплуататора. На смену сипахи, или прямому агенту правительства, действия которого были строго регламентированы султанскими установлениями, пришли люди, чья деятельность определялась узко собственническими интересами. Сколь бы ограниченным ни было участие подобных лиц в организации сельскохозяйственного производства, присущее им стремление добиться увеличения доходности земельных владений выступало как своеобразный импульс к более эффективному использованию ресурсов, находившихся в их распоряжении: земли, людей, скота.

Эволюция аграрных отношений оказала глубокое воздействие на все стороны жизни османского общества. Появление ряда новых культур — кукурузы, табака, томатов, перца и некоторых других — свидетельствует об определенном прогрессе производительных сил в земледелии. Вместе с тем существует немало свидетельств современников о сокращении посевных площадей во многих районах османского государства. Поскольку орудия труда оставались неизменными, объяснение подобного, парадоксального на первый взгляд, положения заключается, по-видимому, в увеличении урожайности полевых культур.

Свидетельства очевидцев и документы XVII—XVIII вв. говорят и о другом следствии перемен в аграрной структуре — заметном ухудшении положения основной массы сельских жителей. Складывание новой аграрной структуры привело к существенному ухудшению положения {171} зависимого крестьянства. В XV—XVI вв. турецкие крестьяне пользовались правом устойчивого наследственного держания земли. С распадом сипахийской системы изменился и объем их прав на землю. Сельское население лишилось возможности долгосрочного держания земли, сохранив за собой лишь право пользования ею. Складывание частнопоместного землевладения не означало прямого обезземеливания крестьян. Следствием потери владельческих прав было для райи усиление экономической зависимости от землевладельца, а последнему открывало новые возможности для эксплуатации крестьян. Зачастую, будучи не в состоянии выполнить свои возросшие обязательства перед феодалом и государством, земледелец прибегал к "услугам" ростовщиков, закладывая свой дом, скот и будущий урожай, и постепенно все глубже увязал в долговой кабале.

Большой объем налогов, кабальные условия ростовщических займов, произвол и насилия землевладельцев и местных властей вынуждали сельских жителей отдавать не только излишки, но и часть необходимого продукта. Тем самым подрывалась заинтересованность крестьянина в результатах своего труда. На основе многолетнего опыта пребывания в Османской империи английский дипломат П. Рико писал в 1668 г., что жизнь султанских подданных определяют отсутствие уверенности в будущем и опасение за свое имущество, в этом — основная причина "запустения деревень и плохой обработки земли, нежелания строить прочные дома и хозяйственные постройки, которые могли бы простоять более пятнадцати или двадцати лет, малого количества плодовых насаждений, красивых садов и виноградников".

О том же писал в своих дневниках француз Поль Лука, путешествуя в начале XVIII в. по Малой Азии: "Поля [Анатолии], наполовину заброшенные, потеряли лучшую часть своих жителей, и ныне можно найти в этой обширной стране лишь несколько незащищенных городов и большое количество полуразрушенных деревень. Крестьяне чрезвычайно ленивы и обрабатывают так мало земли… что огромная часть страны остается невозделанной".

Об ухудшении положения крестьян косвенно свидетельствуют данные о состоянии государственных финансов. С 1650 по 1679 г. сумма доходов государства увеличилась на 10%, но за это же время стоимость турецкой серебряной монеты — акче упала на 87%. То обстоятельство, что поступления в казну росли значительно медленнее, чем падал курс денег, показывает крайнюю ограниченность податных возможностей населения и прежде всего — крестьянства.

Доказательством очень тяжелых условий жизни райи служат факты массового бегства крестьян из деревень. Борьба с бегством крестьян стала предметом особых забот правительства. Из Стамбула по всей империи рассылались строгие указы, требовавшие от местных {172} властей возвращения беглых крестьян на прежние земли и принятия строгих мер для предотвращения ухода.

Приток беглых крестьян в города определил довольно высокие по тем временам темпы роста численности городского населения в Османской империи. Однако феодальная анархия, частые мятежи пашей, выступления недовольных сипахи, янычарские бунты нарушали ритм хозяйственной жизни, отрицательно сказывались на положении в городах. Кроме того, бедность сельского населения препятствовала расширению емкости внутреннего рынка, а следовательно, тормозила прогресс ремесленного производства.

В условиях крайне ограниченного спроса внутри страны первостепенное значение для роста городов приобретают внешнеторговые связи, и в частности, вывоз изделий турецкого ремесла в Европу. Характерно, что все крупнейшие города Османской империи так или иначе были тесно связаны с внешним рынком. Одни из них — Стамбул, Измир, Салоники, Искендерун — были морскими портами, через которые осуществлялась торговля с различными странами Европы. Другие — Эрзерум, Токат, Трабзон, Дамаск, Халеб — являлись центрами транзитной торговли.

Интенсивность торговой жизни Стамбула в конце XVII в. показывают следующие данные: ежегодно в столицу приходило 6-10 караванов из Ирана, 3-4 каравана из Халеба, 2 — из Басры. Каждые 8 дней отправлялись в Стамбул караваны из Измира, каждый месяц — из польского города Кракова. Кроме того, Стамбул ежегодно принимал по несколько десятков торговых судов из Франции, Англии, Голландии, Венеции.

Левантийская торговля способствовала быстрому расцвету Измира и Салоник. Еще в начале XVII в. сирийские города — Сайда, Триполи, Дамаск и особенно Халеб — привлекали европейских торговцев. Ухудшение внутреннего положения в Сирии во второй половине XVII в. крайне осложнило торговлю в этом районе и заставило купцов искать более безопасные торговые пути. Центр экономической активности переместился на побережье Малой Азии и в Румелию. По мере того как Измир и Салоники богатели, сирийские города отходили на второй план.

Со второй половины XVII и до конца XVIII в. сохраняется устойчивая тенденция к увеличению масштабов внутренней торговли в азиатских и европейских провинциях империи, но темпы ее роста оставались медленными. Бедность населения ограничивала размах коммерческих операций. Местное купечество накопило значительные денежные средства. Однако то обстоятельство, что большинство крупных торговцев — тюджаров и ходжей — были немусульмане, ставило османское купечество в двойственное положение. Выступая как носители {173} торгово-ростовщического капитала, они эксплуатировали народ, но и сами испытывали тяжкий национальный и религиозный гнет. Полная незащищенность личности и имущества торговцев от посягательства османских властей ограничивала инициативу местного купечества. Характерной чертой экономической ситуации во второй половине XVII в. был рост финансовых трудностей. Сокращение налоговых поступлений привело к острой нехватке ценных металлов. В 1648 г. дефицит бюджета составлял 150 млн. акче, в 1653 г. — 170 млн. акче. В конце XVII в. расходы правительства в полтора раза превышали поступления, а бюджетный дефицит достиг 200 млн. акче. Для того чтобы ликвидировать его, собирали налоги за 3 года вперед.

Нехваткой серебра поспешили воспользоваться европейские купцы, для которых ввоз монет стал наиболее доходной торговой операцией. Особенно преуспели французы, которые в течение многих лет сбывали монету в 5 су с уменьшенным содержанием серебра и получали на этой операции до 100% прибыли. Империя оказалась наводненной фальшивыми и неполноценными деньгами, которые нередко выпускало и само правительство. Поэтому стоимость акче продолжала падать. Если в 40-е годы XVII в. за 1 венецианский дукат давали 160 акче, то к концу 70-х годов — 300 акче.

Из-за хаоса, царившего в монетной системе, положение на рынке оставалось крайне неопределенным. В ряде случаев кредиторы, предоставляя трехмесячную ссуду, учитывали возможное падение стоимости акче на 20%. Пытаясь стабилизировать курс турецкой валюты, Порта начала выпускать новую серебряную монету — куруш, или пиастр (120 акче). Однако покупательная способность турецких денег продолжала падать.

В своем стремлении добиться увеличения поступлений в казну правительство увеличивало "чрезвычайные" налоги. Если первоначально они взимались эпизодически для обеспечения военных нужд государства, то ко второй половине XVII в. многие из них уже превратились в обычные подати. Расширилась и сфера действия "чрезвычайных" налогов. Раньше часть населения была освобождена от их уплаты за выполнение определенных повинностей. Отныне же указанные сборы стали взиматься со всех подданных.

Широкое развитие получила откупная система. По существу сдача на откуп государственных доходов (ильтизам) означала усиление феодального гнета. Сбор государственных налогов отдавался на откуп посредством публичных торгов. Порта объявляла свою цену, примерно равную фактическому размеру налогов, и продавала их тому из кандидатов, кто назначал большую сумму сверх первоначальной. То, что откупа давались на короткий срок — от одного до трех лет, лишь {174} усиливало произвол откупщиков, норовивших обеспечить себе большую прибыль.

Глава финансового ведомства Турции в конце XVII в. дефтердар Кёсе Халил-паша так описывал последствия хищнической эксплуатации зависимого населения владельцами откупов: "Поскольку эти торги совершаются ежегодно, результатом является то, что райят не имеет никакой защиты, не находит никакой поддержки в трудную минуту, что плоды его труда, урожаи его виноградников и полей не позволяют ему выплачивать ростовщический процент с сумм, которые он вынужден занимать, а с другой стороны, торги, ограничивающие владение годом-двумя, заставляют брать все, что можно. А в итоге — крестьяне ограблены и несчастны, да и казна не богатеет".

В 1695 г. была осуществлена важная реформа откупной системы. Вместо краткосрочных Порта ввела пожизненные откупа — маликяне. В султанском фирмане, изданном по этому случаю, прямо указывалось, что маликяне вводятся для того, чтобы "обуздать тиранию и алчность откупщиков… и обеспечить наконец хорошее состояние казны". Однако система маликяне, распространившаяся по всей стране, вызвала усиление произвола откупщиков, освобожденных от всякого контроля со стороны государства. Переход к долгосрочным откупам не разрешил и финансовых трудностей. Удовлетворив с помощью денег, полученных от владельцев маликяне, свои текущие нужды, государство в дальнейшем лишалось важнейших источников доходов, которые превращались в пожизненную ренту откупщиков. Таким образом, Порта стала подрывать последнюю опору своей некогда сильной экономической базы, основанной на доходах от государственного имущества.

Как и раньше, сбор податей сопровождался вымогательством и открытым грабежом. Вот как описывал иерусалимский патриарх Досифей взимание джизьи с немусульман: "А нынче учинили, чтоб дали по два червонных, а нищие по одному червонному. И мыслят разные причины и от нищих берут по четыре червонных, а кто не может платить тех денег, тотчас его басурманят, а иным ничем не уйти. И от шестилетних ребят берут дань, которое хотя есть противно закону их, понеже, кто не имеет четырнадесяти лет возрасту своего, дань не берется платить, однакоже они ныне берут и от малых ребят…"

Новым моментом в фискальной политике явилось усиление налогового обложения жителей городов. С помощью этой меры Порта пыталась компенсировать сокращение податных поступлений от крестьянства. Опасаясь взрывов народного негодования, власти почти не прибегали к введению новых прямых налогов. Особое внимание было обращено на усиление косвенного обложения за счет повышения таможенных пошлин, сборов за провоз и торговлю различными предметами массового потребления. Среди подобных мер следует отметить повышение {175} пошлин на пользовавшиеся широким спросом среди горожан табак, кофе, вино.

Рост недовольства народных масс. "Нищета", "великое разорение", "грабительства и насилия" — эти слова не сходили со страниц сообщений иностранных послов и путешественников, описывавших положение трудовых низов османского общества в XVII—XVIII вв. Тяжелый гнет феодалов, усиление эксплуатации и ухудшение материального положения райи вызвали нарастающую волну народных выступлений в Османской империи.

В зависимости от конкретных условий сопротивление райи имело различный размах и остроту. Наряду с использованием таких форм пассивного протеста, как подача жалоб и прошений, крестьяне прибегали к открытому неповиновению, отказываясь платить налоги, уничтожая налоговые реестры и убивая султанских чиновников. Изучение архивных документов позволяет выделить два основных вида крестьянских выступлений: уходы из деревень и вооруженная борьба в форме "разбоя”. В Османской империи возможность бегства крестьян облегчалась наличием больших пространств пустующей земли и малой населенностью многих областей государства. Однако подобный метод не мог сколько-нибудь существенно улучшить положение сельского населения.

Отчаявшись добиться изменений условий своей жизни мирными средствами, крестьяне брались за оружие. В ряде случаев народный протест выливался в восстания, в которых социальное начало переплеталось с политическим и религиозным. Такими были продолжавшиеся в Анатолии выступления "джеляли", восстания в Румелии, Ливане, Египте, Йемене. Обычно же вооруженная борьба сельского населения принимала форму "разбоя”. Крестьяне уходили в леса или горы, где, объединившись в небольшие отряды, держали в страхе целые районы Анатолии и Румелии. Выступления "разбойников" чаще всего были направлены против власть имущих и местных богатеев. Они убивали землевладельцев и ростовщиков, грабили их имущество, жгли дома, конюшни, риги, ломали сельскохозяйственные орудия, угоняли скот и уводили с собой крестьян. Нападали они и на сборщиков налогов, управляющих поместьями, купцов. Все это свидетельствует, что именно социальное недовольство было основой крестьянских "разбоев”. Вместе с тем в различных районах Османской империи подобная форма сопротивления имела свои специфические особенности. На Балканах выступление крестьян приняло форму гайдучества, которая одновременно представляла собой и классовую, и национальную борьбу.

Повсеместная борьба крестьян сливалась с народными выступлениями в городах Османской империи. Дороговизна, "великая денежная {176} скудость" и постоянно возраставшие поборы были основными причинами восстаний горожан.

Одним из наиболее крупных городских восстаний во второй половине XVII в. было выступление ремесленников и торговцев Стамбула в 1651 г. Непосредственной причиной возмущения была попытка великого везиря Мелек Мехмед-паши в очередной раз понизить содержание серебра в акче и в принудительном порядке ввести подобные монеты в обращение. Недовольные ремесленники и торговцы закрыли свои лавки. Затем 50 тыс. недовольных горожан окружили дворец, требуя встречи с султаном Мехмедом IV. В ходе полученной аудиенции делегация цеховых старшин добивалась отмены принудительного распространения низкопробных акче, а также упразднения ряда новых налогов, введенных правительством. Горожане предъявили султану список 16 крупных вельмож во главе с великим везиром, требуя их казни. Все пожелания "мятежников" пришлось выполнить. Недоброкачественные монеты были изъяты из употребления, вновь введенные налоги отменены, а названные народом сановники отправлены в ссылку. Только после этого собравшиеся у дворца разошлись, вновь открылись торговые рады и лавки ремесленников.


Реформы Кепрюлю.

Войны Османской империи с европейскими державами. Столкнувшись с растущими экономическими трудностями и осложнением политической обстановки внутри страны, правящие круги империи вновь обратились к грабительским военным походам, пытаясь и во второй половине XVII в. продолжать завоевательную политику.

Проводниками агрессивного внешнеполитического курса Турции были представители военно-феодальной верхушки, которая сохранила главную роль в управлении страной. Прилагая все усилия для консервации старых порядков и сохранения своего влияния, они утверждали, что лишь возврат к сипахийской системе может вернуть былое могущество османов и порядок внутри государства.

Подобные взгляды получили активную поддержку мусульманского духовенства. Обладая огромными земельными владениями и денежным богатством, держа в своих руках суд и школы, располагая таким грозным оружием, как религиозный фанатизм масс, оно оказывало большое влияние на политику султанского двора.

Попытки "оживления" сипахийской системы связаны с деятельностью везиров из семьи Кепрюлю, которые единолично правили империей на протяжении почти всей второй половины XVII в. Основатель династии великий везир Мехмед-паша Кепрюлю (1656—1661) прославился своими жестокими и решительными мерами. Пытаясь найти резервы для продолжения завоевательной политики, он уделил много внимания возрождению сипахийского войска. Разложение тимарной {177} системы пагубно сказалось на боеспособности сипахи, стремившихся любыми средствами избежать участия в военных действиях. Сокращение численности феодального ополчения и его низкие боевые качества вынуждали Порту увеличивать размеры регулярной армии, прежде всего янычар, численность которых к концу XVII в. достигала 70 тыс. К этому времени состав янычарского войска претерпел серьезные изменения. В XVII в. оно стало пополняться за счет горожан, ремесленников и торговцев, рассчитывавших воспользоваться записью в янычарский корпус для избавления от тяжкого налогового бремени. Естественно, что подобное войско не было готово к военным испытаниям и в то же время выступало против всяких попыток изменить существующий порядок.

Не останавливаясь перед массовыми казнями, Мехмед-паша стал добиваться восстановления дисциплины среди тимариотов. В результате мер, предпринятых им и его преемниками Фазыл Ахмедом Кепрюлю (1661—1676) и Кара Мустафой (1676—1683), вновь увеличилось количество тимаров и зеаметов, соответственно значительно выросла численность феодального ополчения. Кепрюлю удалось поднять боеспособность османских войск, подавить мятежи феодалов в Малой Азии и Сирии, усилить авторитет центральной власти. Все же полностью восстановить сипахийскую систему не удалось. Хотя меры, предпринятые великими везирами династии Кепрюлю, обеспечили военные успехи на протяжении еще ряда лет, но одновременно полностью исчерпали внутренние резервы сипахийской системы.

Начавшаяся в 1645 г. борьба с венецианцами за остров Крит затянулась на двадцать с лишним лет. Хотя в 1669 г. туркам все же удалось захватить остров, завоевание обернулось для них огромными людскими и материальными потерями. Только во время осады крепости Кандия погибло около 240 тыс., общие же потери турок в войне превысили полмиллиона человек.

В последующих войнах с Польшей (1672—1676) и Россией (1676—1681) основным объектом турецкой агрессии стала Украина. Ослабленная внутренними распрями шляхты Польша была вынуждена уступить часть Правобережной Украины и крепость Каменец-Подольск. Все попытки турецкой и крымско-татарской армий захватить Левобережную Украину, вошедшую к тому времени в состав России, потерпели полный провал. Походы на Чигирин в 1677—1678 гг., открывшие целую череду русско-турецких войн, не принесли успеха их организаторам. По Бахчисарайскому договору 1681 г. границей между Османской империей и Россией был признан Днепр, но Киев и прилегающая к нему территория остались за Россией.

Предлогом для начала военных действий против Австрии и ее союзников послужило обращение к султану группы венгерских феодалов {178} во главе с Имре Текели с просьбой о помощи в борьбе с Габсбургами. В 1683 г. многочисленная турецкая армия во главе с великим везиром Кейрюлю Кара Мустафа-пашой, пополненная конницей крымского хана и отрядами сторонников Текели, вторглась в пределы Западной Венгрии и двинулась в направлении Вены. Когда турки подошли к стенам города, положение австрийской столицы стало критическим: гарнизон крепости был невелик, ветхие городские стены могли не выдержать длительной осады; трудно было с продовольствием. Тем не менее защитники Вены в течение двух месяцев сумели удержаться, дожидаясь помощи извне. Польский король Ян Собесский скрытно подвел к австрийской столице свое 25-тысячное войско и 12 сентября обрушился на турок с тыла. Турецкие войска бежали в панике, потеряв около 20 тыс. убитыми и ранеными, оставив на поле боя артиллерию, знамена, обоз и палатки.

Победа под Веной способствовала созданию в 1684 г. "Священной лиги" — антиосманской коалиции, в которую вошли Австрия, Польша, Венеция, Мальта и позже, в 1686 г., Россия. Действия союзников были успешны. Турецкие войска вынуждены были оставить Буду, Белград и почти всю Морею. Усилилась борьба балканских народов за свержение турецкого гнета.

Сама Османская империя оказалась в чрезвычайно тяжелом положении. Численность сипахийского ополчения падала из года в год, его боевые качества были очень низкими. Грозные в мирное время янычары трусливо бежали с поля боя. Уже через три года после поражения под Веной казна оказалась пустой, и в течение целого года солдатам не выдавали жалованья. Правительство прибегало к крайним мерам: конфискации имущества богатых горожан, порче серебряных монет, выпуску медных денег. По всей стране, в том числе и в столице, участились взрывы народного возмущения.

В 1696 г. войска Петра I взяли крепость Азов, а в следующем году австрийский полководец Евгений Савойский разгромил турецкую армию при Зенте на р. Тиссе. В ходе сражения погиб великий везир, а командовавший войсками султан Мустафа II (1695—1703) с трудом спасся с поля боя.

Тяжелые поражения в войне и почти полное оскудение внутренних ресурсов заставили Порту просить о мире. По Карловицким договорам 1699 г. Австрия получила почти всю Венгрию, Трансильванию, Славонию; Польша вернула себе Правобережную Украину и Подолию; Венеция приобрела Морею и ряд островов в Архипелаге. Мирный договор с Россией был заключен годом позже (1700 г.) в Константинополе. Несмотря на явное противодействие своих бывших союзников по коалиции, Россия закрепила за собой Азов и прилежащие территории. {179}

Так попытки возродить былую военную мощь Османской империи обернулись для турок первыми крупными территориальными потерями.


Внешняя и внутренняя политика Порты в начале XVIII в.

В ходе войны Турции с государствами "Священной лиги" военное превосходство европейцев выявилось вполне очевидно. Армии европейских держав значительно опередили турецкую как с точки зрения вооружения, так и в вопросах тактики. Тяжелые поражения явились убедительным доказательством отсталости и слабости турецкого военно-феодального государства.

В сложной и противоречивой внешней политике, проводимой Портой в начале XVIII в., отчетливо просматривается тенденция к большей осторожности курса в Европе. Если раньше все конфликты решались с помощью войн, то в XVIII в. военные демонстрации уступают место конференциям с послами и обмену "мемориалами”. Султанское правительство было вынуждено изучать расстановку сил на международной арене и пыталось строить свою политику на использовании противоречий между европейскими державами.

Внутри правящей верхушки значительно усилились "люди пера" — представители бюрократической аристократии, тесно связанные с крупным частнофеодальным землевладением и торгово-ростовщическими операциями. Им был присущ более или менее реалистический подход к оценкам возможностей Османской империи и стран Европы. Их идеологом стал виднейший турецкий историк Мустафа Наима (1655—1716). В своем сочинении по истории османского государства "Тарих-и-Наима" ("История Наимы") он много внимания уделил состоянию экономики страны и тем мерам, которые предпринимались для ее улучшения. Высказанные им взгляды по экономическим вопросам существенно отличались от представлений большинства османских государственных деятелей. Последние твердо придерживались мнения знаменитого арабского средневекового мыслителя Ибн Халдуна о том, что правители не должны сами участвовать в торговле и сельскохозяйственном производстве ради увеличения своих доходов, ибо лишь справедливое обращение с подданными способно умножить доходы казны. Наима, отвергая этот традиционный подход, ратовал за активное вовлечение везиров и пашей в хозяйственную деятельность. В некоторых сочинениях по этике, говорил он, утверждается, что правители, министры и чиновники не должны заниматься торговлей и сельским хозяйством. Однако это правильно лишь в том случае, когда они монополизируют экономическую деятельность в ущерб народу. Тогда их поведение можно рассматривать как несправедливое, и даже как явную тиранию. Если же они хотят обеспечить собственные нужды и обезопасить {180} себя от бесчестных торгашей и ростовщиков, то их нельзя упрекнуть в несправедливости.

Знакомство с европейской литературой, контакты с европейскими дипломатами и учеными, опыт службы в финансовом ведомстве способствовали формированию у турецкого автора убеждения в необходимости преобразований в Османском государстве по европейским образцам. В частности, он предлагал такие меры для развития экономики, которые можно считать меркантилистскими. "Народ в нашей стране, — писал Наима, — должен воздерживаться от потребления дорогих товаров из стран, враждебных Османской империи, и тем самым не допускать утечки монеты и товаров. Следует как можно больше пользоваться изделиями местного производства…”. Он предлагал отказаться от традиционной несбалансированности внешней торговли, чтобы прекратить отток ценных металлов: "Европейские торговцы привозят сукна, а закупают шерсть, тифтик, квасцы, чернильный орешек, поташ и другие товары и платят за них в Измире, Паясе, Сайде и Александрии золотом и серебром. Эти деньги остаются в стране, особенно в Анкаре, Сайде, Триполи, Ливане. Московиты же продают нам дорогие меха, но ничего не покупают в османских землях и сохраняют свои деньги. Равным образом мы так много тратим на индийские товары, но индийцы ничего не закупают здесь. Фактически им нечего покупать. Следовательно, неисчислимые состояния собираются в Индии. То же самое можно сказать об Йемене, откуда мы привозим кофе…".

Некоторые османские политические деятели начала XVIII в. пытались реализовать такие советы на практике. В 1703 г. великий везир Рами Мехмед-паша принял решение организовать новые суконные мануфактуры в Салониках и Эдирне и шелковую мануфактуру в Бурсе. Чтобы поощрить развитие местного производства, Рами Мехмед-паша запретил вывоз шерсти и шелка-сырца из страны. Вскоре, однако, он был отрешен от своего поста, и Порта отказалась от дальнейшего проведения этих мер. Аналогичные попытки предпринимались и в последующие десятилетия, но также без всякого успеха. Неудачи определялись не только производственными причинами, но и тем, что необходимость экономических преобразований не осознавалась османским обществом.

С нежеланием перемен связана и медлительность Порты в осуществлении военных преобразований. Первые проекты реорганизации османской армии на европейский лад появились в самом начале XVIII в. В конце 1710 г. австрийский посланник в Стамбуле Тальман сообщил, что великому везиру Балтаджи Мехмед-паше (1704—1706, 1710—1711) был представлен проект, предусматривавший, "как в короткое время сделать турецкие войска регулярными и непобедимыми". Однако первый министр Порты не проявил желания поддержать авторов {181} документа. Его внимание занимало быстрое усиление России в годы правления Петра I. Появление столь грозного соперника на северных границах империи создавало для турок серьезную угрозу из-за растущего влияния России на балканские народы.

Усилением петровской России были озабочены и крымские ханы, ибо укрепление ее военной мощи означало неизбежный конец грабительских набегов на украинские и русские земли. Они возглавили влиятельную группировку османских феодалов, которая требовала воспользоваться Северной войной для того, чтобы вернуть Азов и аннулировать другие статьи мирного договора 1700 г. В 1710 г. Порта порвала мирный договор с Россией. Военные действия, начавшиеся в 1711 г., показали, что Россия была не готова одновременно вести войну на двух фронтах — против шведов и турок. Это обусловило неудачу Прутского похода Петра I. Согласно Прутскому договору (1711 г.), он был вынужден отказаться от приобретений Константинопольского договора 1700 г. Азов был возвращен туркам.

После успеха на Пруте к власти в Стамбуле пришла группа сторонников продолжения агрессивной внешней политики, которая в 1714 г. начала новую войну за Морею с Венецией. Вступление в войну Австрии коренным образом изменило положение на фронте. Турецкая армия потерпела несколько тяжелых поражений и была вынуждена оставить Белград и Темешвар — два своих основных опорных пункта на Балканах. Война вызвала экономические затруднения в Османской империи. Хозяйственная жизнь почти замерла, многие деревни опустели, казна была истощена.


Эпоха тюльпанов (Ляле деври).

Военные неудачи вновь обострили борьбу различных группировок внутри правящего класса и содействовали усилению сторонников более реалистической внешней политики. Выразителем интересов бюрократической верхушки стал великий везир Дамад Ибрагим-паша Невшехирли (1718—1730). Он хорошо разбирался как в международных делах, так и в придворных интригах. В отличие от своих предшественников он в течение довольно длительного времени сумел удержаться на посту великого везира.

Ибрагим-паша приложил много усилий для скорейшего заключения мира и нормализации отношений с Австрией. Очень осторожной линии придерживался великий везир и в русско-турецких отношениях. Их значение с начала 20-х годов, особенно после заключения Ништадтского мира 1721 г. между Россией и Швецией, усилилось и решающим образом влияло как на цели, так и на характер основных внешнеполитических мероприятий Порты. Вопреки сильной оппозиции со стороны мусульманского духовенства и части правящей верхушки, жаждавших новой войны с Россией, Ибрагим-паша старательно избегал открытого конфликта. {182}

Вместе с тем великий везир проявлял большой интерес к информации о жизни Европы. Одним из выражений этого интереса было направление в 1720 г. торжественного посольства во Францию во главе с Йирмисекиз Мехмед-эфенди. Помимо официальных задач турецкий посол должен был, по указанию великого везира "разузнать о средствах цивилизации и образования Франции и сообщить о тех, которые можно было применить". В конечном итоге последнее задание и определило историческую значимость этой миссии. Посольская деятельность Йирмисекиз Мехмед-эфенди и других османских дипломатов способствовала развитию интереса к картографии, книгам, европейской прессе, активизировала работу по переводу сочинений европейских авторов по истории, географии, астрономии, стимулировала личные связи османских сановников и улемов с европейцами.

За 12 лет в разных концах Стамбула выросли многочисленные дворцы султана, везира и прочих министров Порты. В окрестностях города были разбиты новые парки и сады с мраморными бассейнами и фонтанами. Особенно большое строительство развернулось на речке Кяатхане, где за короткое время появилась загородная резиденция султана — Саадабад, построенная по привезенным из Франции планам Версаля и Фонтенбло. Много писали современники и о пышных праздниках, устраиваемых великим везиром по каждому удобному случаю. Загородные прогулки сменялись катанием на лодках, пиры — ночными праздниками цветов. Особым спросом пользовались тюльпаны, клубни которых в большом количестве ввозились из Голландии. Поэтому и период правления Ибрагима-паши получил название "эпохи тюльпанов". Все эти мероприятия использовались великим везиром для политических целей — чтобы выиграть время для реализации своих планов, успокоить или развлечь городскую чернь, наконец, просто для того, чтобы лишний раз угодив султану, укрепить свою власть.

Одним из результатов посольства во Францию было открытие первой турецкой типографии, созданной по инициативе одного выходца из Трансильвании, принявшего ислам и взятого на дворцовую службу под именем Ибрагима Мютеферрика. Идея книгопечатания появилась у Ибрагима Мютеферрика много раньше. Уже в 1719 г. он приготовил клише и отпечатал карту Мраморного моря, которую преподнес великому везиру. В 1724 г. таким же образом была отпечатана и карта Черного моря. Однако Ибрагим-эфенди знал о султанском указе, запрещавшем христианским типографиям использовать арабский шрифт, и негативном отношении многочисленной армии "хаттатов" — переписчиков рукописных книг, которых в одном Стамбуле было около 15 тыс. Лишь после возвращения Йирмисекиз Мехмед-эфенди из Франции мысль о создании турецкой типографии смогла найти свое осуществление. Сын посла Мехмед Саид-эфенди, сопровождавший отца {183} в качестве секретаря посольства, стал убежденным сторонником книгопечатания и деятельным соратником Ибрагима Мютеферрика. Совместными усилиями им удалось не только обеспечить своему начинанию поддержку великого везира, но и добиться фетвы шейх-уль-ислама Абдуллах-эфенди, разрешившего открытие типографии и печатание книг, кроме сочинений религиозного характера.

С именем Ибрагима Мютеферрика связаны и проекты реорганизации армии, которые нашли свое отражение в его книге "Основы мудрости в устройстве народов", вышедшей в свет в 1732 г. Однако из-за страха перед янычарскими мятежами эти предложения, как и другие аналогичные проекты, не были реализованы.

Стремясь найти новые источники доходов, которые бы удовлетворяли возросшие потребности правящего класса в роскоши, правительство Ибрагим-паши начало подготовку к новому захватническому походу против Ирана. Если на Западе соотношение сил было явно не в пользу Стамбула, то острый политический кризис в Иране в связи с фактическим крахом власти Сефевидов в 1722 г. создал благоприятную ситуацию для удовлетворения агрессивных замыслов той части османской правящей верхушки, которая ратовала за продолжение завоевательных походов. Порта незамедлительно воспользовалась сложившимся в Иране положением, надеясь с помощью громких побед поднять авторитет правительства, сильно пошатнувшийся из-за отказа от решительных действий против "гяуров". Однако расчеты на легкий успех не оправдались. На смену первым удачам, обещавшим расширение сферы османского влияния, особенно на Кавказе, и обильную добычу, к концу 20-х годов пришли поражения. Они не только положили конец долгому правлению везира, но и обрекли его на гибель.


Восстание под руководством Патрона Халила в 1730 г.

В 1729 г. войска талантливого иранского полководца Надира начали успешное наступление против турок. Когда в Стамбуле стало известно о победах Надира, резко активизировали свою деятельность противники великого везира, особенно духовенство. Ибрагим-паша объявил о предстоящем походе в Иран, начал военные приготовления, ввел военные налоги. Одновременно первый министр пытался завязать мирные переговоры. Между тем протест народных масс принимал все более острые формы, происходили восстания в разных городах.

Введение новых налогов и пошлин, притеснения властей вызывали неоднократно волнения и в столице, хотя условия жизни в Стамбуле были лучше, нежели в других городах империи. В Стамбуле быстро росло число беглых крестьян и других безработных, что вело к вздорожанию продуктов питания.

В конце 1729 и начале 1730 г. по приказу правительства был введен высокий военный налог. Взимание этого налога, сопровождавшееся {184} многочисленными актами произвола со стороны властей накалило до предела обстановку в городе. С целью подготовки иранского похода были наложены новые чрезвычайные подати и среди них — сбор с розничной торговли продовольствием, в результате чего цены на продовольствие, а затем и на остальные товары выросли в два-три раза.

Долго сдерживаемое недовольство вылилось осенью 1730 г. в мощное восстание городских низов Стамбула под руководством Патрона Халила.

Утром 28 сентября небольшая группа горожан собралась на одной из площадей столицы и Патрона Халил, подняв над собой зеленое знамя, призвал народ к восстанию. Его призыв нашел горячую поддержку среди простого народа: все торговые ряды и лавки ремесленников в городе были закрыты. Горожане стали вооружаться. Русский дипломат И.И. Неплюев, составивший подробное описание событий, очевидцем которых он был, отмечал, что "оное собрание было из простого народа, понеже ни одного офицера янычарских к ним не пристало, ниже из гражданских знатных".

Известие о восстании вызвало крайнюю растерянность среди министров Порты. Восставшие воспользовались паникой в султанском дворе и к концу дня захватили контроль над большей частью города. Их ряды продолжали быстро расти, и к полудню 29 сентября численность восставших достигла 12 тыс. К вечеру на сторону бунтовщиков перешел весь янычарский корпус. Стремясь использовать события в Стамбуле, к лагерю восставших присоединились некоторые представители высшего духовенства.

Блокада дворца, предпринятая восставшими, вынудила султана Ахмеда III (1703—1730) капитулировать. Он решил пожертвовать великим везиром и другими министрами, чтобы удержаться на троне. Однако уже на следующий день и сам Ахмед III вынужден был отречься от престола.

Утром 2 октября новый султан Махмуд I (1730—1754) принял главу восставших Патрона Халила. Источники сообщают, что по национальности Патрона Халил был албанцем, одно время служил моряком, затем, приняв участие в мятеже на судне, вынужден был бежать в Румелию. Здесь он записался в янычары и в мае 1719 г. стал одним из организаторов бунта янычар в Видине. Через несколько лет после подавления восстания он появился в Стамбуле, где стал уличным торговцем. По отзывам многих современников и очевидцев восстания, Патрона Халил отличался большим умом, смелостью, красноречием и пользовался большой популярностью в народе как прорицатель.

Подобно Патрона Халилу многие его сподвижники были янычарами и в то же время занимались промыслами: были ремесленниками или торговали на улицах Стамбула зеленью, хлебом, кофе. {185}

На первом этапе восстания объединились разные социальные группы стамбульского населения, каждая из которых преследовала свои цели. В то время как ремесленники, торговцы выступали против усиления налогового гнета и произвола властей, улемы боролись с великим везиром, занимавшим слишком независимую позицию в отношении духовенства. Янычары воспользовались негодованием народа, чтобы свести счеты с правительством. На встрече с Махмудом I Патрона Халил потребовал от имени восставших уничтожения всех вновь введенных налогов и пошлин. Султан тотчас же согласился удовлетворить требования восставших. Под их давлением была отменена система пожизненных откупов, а также издан указ о запрещении всех злоупотреблений при взимании джизьи.

Вскоре обнаружились различия интересов и целей среди восставших. Улемы и значительная часть старых кадровых янычар решительно порвали с восставшими и поддержали Махмуда I.

Сторонники Патрона Халила хотя и не сложили оружия, но не проявляли большой активности. Свергнув Ахмеда III, расправившись с наиболее ненавистными министрами, население Стамбула добилось и определенного улучшения своего положения. Однако их руководители не имели положительной программы действий и видели лишь одну цель своей борьбы: замену "плохого" государя "хорошим", жестоких и продажных министров — более "справедливыми", "неподкупными". Поэтому они ограничивались тем, что, опираясь на вооруженные отряды и поддержку населения города, оказывали влияние на позицию султана.

Султанский двор, оправившись от растерянности, стал исподволь собирать силы для разгрома восставших. 25 ноября 18 безоружных руководителей восстания во главе с Патрона Халилом были приглашены во дворец якобы для участия в заседании дивана и вероломно убиты. Одновременно по городу был объявлен указ султана об аресте всех, кто участвовал в восстании. За голову каждого из них было обещано 500 курушей. В городе происходили казни и репрессии. По данным Неплюева, за последнюю неделю ноября было убито свыше 400 человек. Другой очевидец событий утверждал, что только за первые три дня было казнено свыше 7 тыс. человек, многие из них были утоплены в море. Тем не менее волнения в столице продолжались еще около года.

Действия городских низов Стамбула в ходе восстания отличались стихийным характером, отсутствием ясного сознания своих интересов и понимания целей борьбы. Восстание 1730 г. осталось локальным и не вышло за пределы столицы. Даже выступая за отмену отдельных налогов и пошлин, Патрона Халил исходил из конкретных нужд столичных ремесленников и торговцев. {186}


Белградский мир и "капитуляции" 1740 г.

Гибель Дамада Ибрагим-паши не остановила попыток "европеизации” османского общества, начатых в годы его везирата. При его преемниках они осуществлялись даже более активно и решительно, хотя не всегда успешно. Свой план военных преобразований попытался осуществить в 30-е годы Александр Клод Бонневаль (1675—1747), профессиональный военный, сражавшийся вначале во французской армии, затем в австрийской. Еще в конце 20-х гг. он решил принять ислам и предложить свои услуги Ибрагим-паше, зная, что тот благосклонно относится к ренегатам и очень интересуется географическими картами и моделями "полезных машин". Порта положительно отреагировала на предложения Бонневаля, предоставив ему необходимые условия для открытия военно-инженерной школы и реорганизации корпуса бомбардиров, командиром которых он стал под именем Ахмед-паши.

Одновременно в султанском правительстве усилились позиции тех деятелей, которые выступали за более активное участие в европейских делах. Правда, вскоре выяснилось слабое знание османскими министрами принципов и методов европейской дипломатии, что повлекло за собой крупные просчеты в оценке общей ситуации и позиции отдельных держав. Следствием этих ошибок была война 1735—1739 гг. с Россией и Австрией, разразившаяся в то время, когда еще продолжался ирано-турецкий конфликт (1722—1745). По сведениям российского дипломата А. Вешнякова, министры Порты поверили "внушениям” французского посла Вильнёва, что Россия-де не в состоянии начать войну против Османской империи и другие европейские державы до того не допустят.

Ход военных действий быстро выявил несостоятельность заверений Вильнёва и оборвал реформаторскую деятельность Бонневаля. После того, как в 1737 г. русские войска оказались в Крыму, Порта была вынуждена предложить мирные переговоры. Несогласованность позиций австрийских и российских делегатов на Немировском конгрессе позволила османским представителям уйти от принятия жестких требований России. Летом 1739 г. раздоры в лагере союзников усилились. Если победа под Ставучанами показала несомненное превосходство русских войск, то Австрия, потратившая все свои силы в европейской войне за польское наследство, вынуждена была сдать туркам Белград и начать с ними сепаратные переговоры о мире. Выступивший посредником маркиз Вильнёв умело использовал внутренние трудности державы Габсбургов и навязал ей мирный договор, по которому Османская империя не только сохранила свою территорию, но и получила от Австрии земли, уступленные ей в 1718 г. Умело играя на противоречиях между Веной и Петербургом, французский дипломат добился от {187} русского правительства отказа от завоеванных территорий. Единственной компенсацией для России было возвращение Азова.

Усердие Вильнёва Порта должна была оплатить дорогой ценой. В 1740 г. турецкое правительство заключило новый договор с Францией, по которому султан "во внимание к старинной дружбе" и "к недавно еще данным доказательствам особой искренности", возобновил все привилегии французским подданным, предоставленные им по ранее изданным "капитуляциям". Однако, если прежние "капитуляции" действовали только в течение жизни тех правителей, которые их даровали, и даже могли быть отменены, то Махмуд I вынужден был признать бессрочное действие капитуляционных прав на всей территории Османской империи. Он дал обязательство от своего имени и за всех своих преемников не допускать никаких нарушений статей договора 1740 г.


Глава 15
Обострение социально-политического кризиса Османской империи во второй половине XVIII в.


Перемены в отношениях центра и периферии.

В изменившихся условиях эффективность османских политических институтов резко упала. В государственном аппарате среди чиновников всех рангов воцарились продажность, взяточничество и казнокрадство. Как в центре, так и в провинциях административный порядок и управление пришли в расстройство. Сами султаны, хотя и добавили к своей пышной титулатуре звание халифов, т.е. духовных вождей мусульман, уже давно не управляли государством. Их первые министры — великие везиры — зависели от султанского гарема, который оставался центром интриг и заговоров. Наместники провинций чувствовали себя настоящими хозяевами отдельных областей страны. Особенно сильны были их позиции на окраинах империи, но и на территории Анатолии и Румелии власть Порты становилась все более непрочной. А.К. Бонневаль, в течение нескольких лет бывший пашой Сиваса, писал в своих мемуарах: "В Турции губернатор, особенно если он далек от Порты, такой же абсолютный правитель, как и государь".

Правящей верхушке империи пришлось пойти на реорганизацию государственного механизма и изменение методов правительственной политики. Оказавшись не в состоянии противостоять центробежным тенденциям в политической жизни, Порта попыталась ослабить позиции провинциальных пашей, противопоставив им аянов — наиболее {188} влиятельных представителей местных мусульманских общин. Само выдвижение последних было результатом перемен, происходивших в господствующем классе. Воспользовавшись разложением тимарной системы, наиболее богатые и влиятельные представители провинциальных землевладельцев, местного духовенства и горожан сумели сосредоточить в своих руках наиболее прибыльные откупа и обширные земельные владения. Под их контролем оказалась и значительная часть городской недвижимости — жилые и хозяйственные постройки, сады, виноградники, общественные сооружения. Аяны весьма сильно различались по своим возможностям: даже самый видный житель уездного городка не мог равняться с нотаблями крупных провинциальных центров. Тем не менее их объединяло то, что по своему отношению к средствам производства и распределению общественного продукта, равно как и по социальному происхождению и положению в обществе, они резко отличались от прежде господствовавшей в Османской империи военно-бюрократической знати.

Политическому возвышению богатых землевладельцев, улемов, крупных торговых и цеховых старшин помогло само государство. Основной заботой султанского правительства, особенно в период правления великих везиров из рода Кепрюлю, было обуздание сепаратизма провинциальных пашей. В противовес им Порта стала выдвигать "ехл-и шер" — "людей шариата", прежде всего судей-кадиев. Последние же в поисках союзников обратились к наиболее влиятельным лицам местных мусульманских общин.

Во многих судебных округах стали создаваться диваны во главе с кадиями и с участием аянов для обсуждения важнейших вопросов финансово-административного управления данного города и окрестных деревень. Судя по сохранившимся реестрам шариатских судов (кадийским сиджиллам), принимаемые на этих собраниях решения касались не только порядка сбора налогов, установления твердых цен на основные товары рыночной торговли, рекрутирования солдат для военных экспедиций, но и смещения одних и назначения других чиновников.

Особо благоприятные условия для роста могущества аянов и окончательного оформления их в особую социальную категорию сложились в XVIII в. Важное значение для усиления их позиций имела реформа откупной системы. Уже в начале XVIII в. городские нотабли составляли основную массу владельцев маликяне. Именно это обстоятельство способствовало появлению крупнейших феодальных династий Чапаноглу (Джабароглу), Караосманоглу, Козаноглу, а также многих менее известных аянских родов в различных провинциальных центрах. {189}

С помощью маликяне местные нотабли сумели значительно расширить свои земельные владения и упрочить собственнические претензии на них. Так, известный румелийский аян Али-паша Янинский, бывший в начале XIX в., вероятно, крупнейшим землевладельцем на Балканах, располагал примерно 1000 земельных участков — чифтликов. Годовой доход его семьи от сельского хозяйства и торгово-ростовщических операций достигал, по сообщениям европейцев, 18 млн. франков (или 20 млн. курушей). Не менее восторженно отзывался французский консул в Измире Ш. Пейсонель о саруханском аяне Хаджи Мустафе Караосманоглу. Хотя он не сообщал точных размеров его денежных доходов или земельных угодий, но неоднократно подчеркивал, что "старый ага, вероятно, самый богатый человек в Оттоманской империи".

В XVIII в. существенно расширились и масштабы проникновения аянов на высшие посты провинциального административного управления. В Османской империи, как и в других средневековых восточных деспотиях, богатство, само по себе, еще не гарантировало его обладателям высокого положения в обществе. Подобный статус обеспечивался прежде всего причастностью к системе публичной власти. Правда, в XVII—XVIII вв. роль этого фактора социальной стратификации несколько уменьшилась по сравнению с "классическим" периодом османской истории, но все же он сохранил свое первостепенное значение. Таким образом, отличительной чертой аянов как представителей нового слоя, складывавшегося в рамках господствующего класса, было сочетание богатства (прежде всего земельных владений) с обширными публично-правовыми возможностями и местными связями.

Надеясь использовать аянов как противовес самовластным наместникам, Порта должна была признать за местной знатью право принятия мер по обеспечению безопасности и внутреннего порядка как в городе, так и во всей округе, а равно и противодействия тирании и вымогательству пашей. Правители Стамбула, видимо, не осознавали необратимого характера перемен и потому рассматривали упадок авторитета центральной власти и произвол бейлербеев и санджакбеев как преходящее явление, соответственно и обращение за помощью к местной знати для них было действием вынужденным и необязательным в перспективе. Впрочем, и должности, на которые чаще всего назначались аяны, также формально носили временный характер. Нежелание Порты допустить даже самых видных нотаблей в ряды правящей верхушки определялось тем, что для султанского правительства аяны оставались выразителями местных, а не общегосударственных интересов, представляли центробежные, а не центростремительные силы.

Устремления же самих османских аянов явно не совпадали с замыслами Порты. Опираясь на собственные войска, они рвались к {190} власти и их притязания выглядели в конце XVIII в. достаточно вескими: большая часть провинций Османской империи находилась в то время под контролем таких могущественных феодалов, как Али-паша Янинский, Осман-ага Пазвандоглу, Мустафа-паша Байрактар, Али-паша Джаникли, Сулейман-бей Чапаноглу, шейх Дагер. Действуя в своих владениях как настоящие царьки, они перестали считаться с требованиями центрального правительства и нередко вступали с ним в борьбу.

Аяны оставили заметный след в османской истории. Их активность способствовала уходу с политической арены представителей старой военно-служилой знати с ее идеалами безоговорочной преданности и верной службы султану. Через такой канал, как аянство, в правящую верхушку империи проникли новые элементы из различных слоев мусульманского общества. Об этом свидетельствует значительное увеличение должностных лиц с титулами "челеби" (общее наименование молодых образованных людей из богатых семей), "хаджи" (лицо, совершившее паломничество — хадж в Мекку и Медину, обычно — крупные купцы), "ага” (человек высокого военного или гражданского ранга, господин, хозяин).

Важной особенностью политического положения османского государства во второй половине XVIII в. являлся подъем освободительного движения среди народов, входивших в состав империи. Выступления против турецкого владычества все чаще отмечаются на Балканах, в арабских странах, на Кавказе. Особенно активно действовали угнетенные народы Балканского полуострова — греки, болгары, сербы, албанцы, молдаване, валахи, бывшие объектом не только жестокой эксплуатации, но и политической, культурной и религиозной дискриминации.


Роль левантийской торговли.

С переменами во внутренней жизни Османской империи тесно связано и увеличение роли внешнеполитических связей со странами Европы. После Великих географических открытий поток транзитных грузов (особенно пряностей и красителей) , шедших из стран Востока в Европу через османские владения, заметно сократился, упало и значение средиземноморских коммерческих операций в общем объеме мировой торговли. Однако для османских государственных деятелей левантийская торговля продолжала оставаться предметом особого внимания.

Прежде всего они учитывали усилившийся отток ценных металлов из империи из-за пассивного торгового баланса с Ираном, Индией и другими странами Востока. Операции же европейского купечества в Леванте вплоть до конца XVIII в. отличались заметным превышением вывоза над ввозом, что обеспечивало османской казне ежегодно не менее 2 млн. курушей при общей сумме поступлений примерно в 60 {191} млн. Не следует забывать и о возросшем интересе османской правящей верхушки к Европе, который выразился также в спросе на суконные и шелковые ткани, металлические изделия, часы и другие предметы роскоши, ввозимые из европейских государств. Наконец, широкие закупки сельскохозяйственного сырья европейцами способствовали обогащению провинциальных аянов.

Левантийская торговля была выгодна и европейцам. Одно из ее важных преимуществ состояло в возможности быстрого оборота капитала. Кроме того, в силу статей капитуляционных договоров европейские купцы обладали рядом важных привилегий, поставивших их в благоприятные условия. Для них были установлены низкие экспортные и импортные пошлины в размере 3% от стоимости товара (тогда как с местных торговцев взималось до 10%), они были освобождены от уплаты сборов на местных таможнях, им гарантировалась безопасность торговли и сохранность их имущества. Все это позволило французскому послу маркизу де Боннаку писать королю: "Ваши подданные, занимающиеся торговлей с Левантом, имеют самую большую и прибыльную коммерцию во всем королевстве… купцы в Леванте располагают условиями лучшими, чем где бы то ни было”.

Заинтересованность обеих сторон в развитии левантийской торговли способствовала ее заметному прогрессу. На протяжении XVIII в. объем торговых операций практически удвоился, достигнув к 80-м годам примерно 110 млн. ливров (3 ливра равнялись курушу). Франция значительно опередила другие европейские государства по объему своих коммерческих связей с Османской империей. Среднегодовая сумма операций французских торговцев в Леванте выросла за тот же срок примерно в 6 раз и поднялась до 60-70 млн. ливров. Наряду с количественным ростом французской торговли в Леванте в ней произошли важные качественные изменения. В XVIII в. основную часть экспорта в страны Леванта составляла продукция французских мануфактур, и прежде всего сукно. К 60-м годам из Марселя на Ближний Восток доставлялось до 2,5-3 млн. м. сукна, причем наиболее тонкие и дорогие сорта отправлялись в Стамбул, а более дешевые — через Измир и Салоники во внутренние районы Анатолии и Румелии.

Из Леванта французы предпочитали вывозить сельскохозяйственную продукцию, и прежде всего хлопок, шерсть, растительные масла. Вывоз готовой продукции, в частности шелка и полотна, рос крайне медленно, а удельный вес этих товаров в общей сумме закупок стал к концу XVIII в. ничтожным. Еще в 1730 г. французы отказались от вывоза тканей из ангорской шерсти, в дальнейшем они стали ввозить в Турцию шелковые ткани лионских мануфактур и даже керамические изделия. {192}

Другие европейские страны в своей торговле с Левантом придерживались тех же принципов. Так, венецианцы, занимавшие долгое время второе место по объему левантийской торговли, сбывали в Турции шелковые и парчовые ткани, стекло, бумагу, голландцы — сукна, металлические изделия, англичане — одежду, олово, свинец, часы, ножи. Взамен этих товаров европейцы вывозили хлопок, шерсть, зерно, кожи, квасцы.

Уже сам характер торгового обмена свидетельствовал об отставании местной ремесленной промышленности. Когда же европейские страны, резко увеличив ввоз своих промышленных товаров и закупки сырья в Леванте, почти полностью отказались от вывоза местных готовых изделий, то перспектива дальнейшего развития городского производства в Османской империи заметно ухудшилась. Ввоз готовых изделий европейских мануфактур не мог в то время существенно сказаться на объеме продукции, изготавливавшейся местными ремесленниками, ибо покрывал незначительную долю внутреннего спроса. Однако изменившийся характер левантийской торговли никак не стимулировал производства в османских городах новых видов товаров, а лишь способствовал концентрации усилий на первичной обработке вывозимого сырья. Со своей стороны, султанские власти практически ничего не сделали для того, чтобы содействовать развитию местного ремесленного производства. В итоге темпы промышленного развития империи оставались низкими, а с 80-х годов все явственнее стали проявляться признаки застоя в городской жизни.


Международное положение Османской империи во второй половине XVIII в.

Военно-экономическая слабость Османской империи значительно ухудшила ее международное положение. Порта постепенно теряла самостоятельность в своей внешней политике, все более подпадая под влияние европейских кабинетов. Наиболее влиятельные позиции при Порте занимали в то время представители Англии и Франции. Несмотря на острое соперничество, обе державы проводили в Стамбуле единую линию, стремясь вовлечь султанское правительство в антирусскую политику и толкнуть ее на новые военные авантюры. Многие представители османской правящей верхушки охотно шли навстречу предложениям этих дипломатов, поскольку видели в войне средство для разрешения внутренних проблем.

Русско-турецкая война 1768—1774 гг. явилась ярким примером несамостоятельности внешней политики Порты и ее внутренней слабости. Побуждаемая Францией Порта вмешалась в польские дела, мобилизовала огромную армию. Однако турецкие войска были плохо вооружены и обучены, армии не хватало продовольствия и обмундирования. На первом же военном совете великий везир признался, что ничего не понимает в военном деле. Не лучше были и другие военачальники, {193} преуспевавшие в основном в казнокрадстве. Уже в 1771 г. под влиянием тяжелых поражений в Крыму и на Дунае в армии началось повальное дезертирство. Франция же, втянувшая Порту в войну, по существу не оказала ей никакой помощи.

Правители страны надеялись компенсировать плохую подготовленность армии многочисленностью и храбростью турецких воинов. Однако в сражениях с русскими войсками в 1770 г. под Рябой Могилой (28 июня), у рек Ларга (18 июля) и Кагул (1 августа) численный перевес османских частей утратил всякое значение, резко обнажались черты технической и тактической отсталости. Ружья турецкой пехоты отличались значительной длиной ствола, большим весом, медленностью заряжания и необходимостью применения подсошек. Они не имели штыков. Холодным оружием пехоты являлись сабля и кинжал. Артиллерийские орудия были очень тяжелы и, как правило, не имели колесных лафетов, из-за чего в бою практически совсем не могли маневрировать. Огневое состязание с русскими войсками было для турок бесперспективным: массированный огонь пехоты и артиллерии первых легко подавлял редкий неорганизованный огонь со стороны последних. Османские военачальники не придавали значения максимальному использованию в бою огнестрельного оружия и другим основам линейной тактики.

Ощутив с самого начала боевых действий качественную неполноценность войск и недостатки своей наступательной тактики, османское командование перешло к обороне, используя в качестве опорных пунктов крепости, укрепленные лагеря и города, избегая при этом крупных полевых сражений. На последнем этапе войны правящая верхушка страны взяла курс на реорганизацию своей армии по европейским образцам. При этом она решительно отказалась от прежнего принципа использования только "ренегатов" и охотно пользовалась услугами военных специалистов-христиан. Среди последних особенно выделялся своей активностью барон Франсуа де Тотт (1730—1793), венгерский дворянин на французской службе. В ходе войны султан Мустафа III (1757—1774) начал привлекать Тотта в качестве военного советника, поручив ему сначала организацию обороны Дарданелл от возможного прорыва русскою флота, затем строительство артиллерийских батарей в устье Босфора, создание понтонов для переправы через Дунай.

Вершиной достижений Тотта можно считать открытие в 1773 г. хендесхане — инженерной школы, созданной по образцу той, которую в 30-х годах пытался завести Бонневаль. Позже на ее базе было создано несколько различных училищ.

Завершивший войну Кючук-Кайнарджийский мирный договор 1774 г. имел важное значение как для Османской империи, так и для {194} России. Он предоставил России право торгового судоходства по Черному морю и торговые льготы — "капитуляции" русским купцам. Крым был объявлен независимым от Стамбула. Россия получала право покровительства над молдавским и валашским господарями и над православной церковью в Турции.

В итоге войны Порта впервые была вынуждена уступить территорию, населенную мусульманами. Более того, военная слабость Османской империи оказалась столь явственной, что был поставлен вопрос о полном изгнании турок с европейской территории и разделе "османского наследства". Инициатором этих планов выступила российская императрица Екатерина II. Англия, Франция и другие европейские державы, обеспокоенные быстрым ростом могущества России и опасавшиеся ее выхода на Балканы и Средиземное море, выступили против планов Екатерины, в защиту "целостности и неприкосновенности" Османской империи. Таким образом, дальнейшие судьбы империи оказались в руках европейцев. Борьба за раздел отходивших от нее территорий и составила суть так называемого "восточного вопроса", который приобрел столь важное значение в XIX в.

Война 1768—1774 гг. со всей остротой поставила вопрос о будущем империи и перед османскими государственными деятелями, дала толчок новым проектам и программам преобразований. Усилия реформаторов были сосредоточены главным образом на модернизации османской армии. С этой целью в страну прибыла целая группа специалистов-артиллеристов, саперов, военных инженеров. С помощью иностранных инструкторов были реорганизованы артиллерийские части, реконструирован арсенал, восстановлены или созданы вновь училища, готовившие военных инженеров, специалистов по навигации. Наиболее дальновидные реформаторы во главе с великим везиром Халилем Хамид-пашой (1782—1785) понимали необходимость более серьезных преобразований, в частности ликвидации сипахийской системы и реорганизации янычарского корпуса. Однако, стремясь заручиться поддержкой европейских держав в отношении своих планов, реформаторы закрывали глаза на тот факт, что для Франции и других европейских государств помощь реформам была лишь прикрытием их политики, направленной на усиление своих экономических позиций и политического влияния на Ближнем Востоке.

Реакционные силы во главе с мусульманским духовенством умело использовали недовольство народа ухудшением его материального положения в связи с расширившимся проникновением европейского торгового капитала в страну. Присоединение Крыма к России в 1783 г. стало сигналом к началу выступлений в Стамбуле против "изменников", которые, войдя в сговор с иностранцами — "гяурами", замыслили {195} погубить Османскую империю. В 1785 г. Хамид-паша был свергнут, а затем казнен вместе с группой своих сторонников.

Новое султанское правительство, подстрекаемое из Лондона и Парижа, решило бороться за возвращение Крыма и в 1787 г. объявило войну России. Русские войска под командованием А.В. Суворова нанесли туркам в 1789—1790 гг. сокрушительные поражения при Фокшанах, Рымнике и Измаиле, после чего Порта, оказавшись под угрозой выхода русских войск в Румелию, запросила мира. Война 1787—1791 гг. принесла Османской империи новые территориальные потери и углубление политического и хозяйственного кризиса.


Глава 16
На рубеже двух эпох


Французская буржуазная революция и Османская империя.

Влияние революционных событий во Франции на ход турецкой истории весьма неоднозначно. Вряд ли можно говорить о глубоком проникновении республиканских идей и якобинского духа в османскую среду. Но одно очевидно: революция 1789 г. привела к утверждению капитализма в Европе и окончательному складыванию мировой экономической системы, куда начала втягиваться и Османская империя. Неготовность общества к быстрому инкорпорированию поставила державу Османидов перед угрозой территориального расчленения и возможной гибели. Уже в ходе острого международного кризиса, вызванного успехами французских республиканцев и наполеоновскими войнами, она подверглась самым серьезным испытаниям.

К тому времени османо-турецкий феодализм достиг своей зрелости. Темпы дальнейшего прогресса общества замедлились. В экономической жизни явственно обозначилась тенденция к застою. Она проявлялась в сокращении поступлений от сельского хозяйства, в стремлении крестьян к ограничению площади запашки, растущем уходе деревенских жителей в города. Падение экономической активности отмечалось и в городах, чему способствовали внутренняя нестабильность в государстве, нехватка сельскохозяйственного сырья и ограниченность спроса на продукты ремесленного производства, льготные условия, в которые были поставлены европейские торговцы по сравнению с местными ремесленниками и купцами.

Экономические трудности переплетались с политическими. Распад сипахийской системы и разложение в среде капыкулу подорвали основы прежнего государственного порядка, вызвав ослабление центральной власти и усиление сепаратизма. Падение авторитета султанского правительства ощущалось не только на далеких окраинах {196} империи. Значительная часть Анатолии и Балкан оказалась под контролем наиболее влиятельных аянов. Некоторые из них — Али-паша Янинский, Махмуд-паша Бушатлы, Осман Пазвандоглу, Ахмед Джаззар — превратились по существу в независимых правителей и пытались вести самостоятельную внешнюю политику. Очень напряженной была ситуация и в Стамбуле. Выдвижение представителей новой чиновной верхушки шло в острой борьбе со старой дворцовой знатью. Последняя, поддерживаемая большинством мусульманского духовенства, стремилась сохранить свои позиции. Придворная камарилья прилагала все усилия для реставрации прежних порядков и потому не могла решать новые проблемы, встававшие перед государством.

Политический хаос в империи усиливался из-за военной слабости Порты. Поражения в войнах с Россией во второй половине XVIII в., постоянные аянские междоусобицы в различных концах государства, успех движения ваххабитов в Аравии, ратовавших за возвращение к чистоте раннего ислама, свидетельствовали о том, что, вопреки усилиям султанского правительства, османская армия становилась все менее боеспособной, в ней царили беспорядок и недисциплинированность. Составлявшие ее основу янычары стали опорой наиболее реакционных сил в столице и источником насилий и произвола в провинциях.

К концу XVIII в. выявилась еще одна новая черта общественно-политической жизни Османской империи — пробуждение национального самосознания среди порабощенных турками балканских народов. В основе этого процесса лежали важные сдвиги, происшедшие на Балканах в течение века. Социально-политический кризис, связанный с усилением децентрализаторских тенденций, по-разному сказался в различных частях империи. Если в Анатолии он способствовал упрочению феодальных порядков, то на Балканском полуострове содействовал ускорению социального, национального и культурного развития, а в конечном итоге — зарождению капиталистических отношений. Первые представители балканской буржуазии тяготились господством турецких феодалов. Они сыграли важную роль в распространении идей национального освобождения. Большое влияние на рост самосознания угнетенных народов оказали военные победы России, вселившие надежду на скорое освобождение от чужеземного ига. Идеалы свободы и национального суверенитета, рожденные Французской революцией, получили широкий отклик на Балканах, что нашло свое отражение в создании тайных обществ (этерий). Их участники ставили своей задачей борьбу за свержение турецкого господства. Активная поддержка народными массами антиправительственных действий свидетельствовала о том, что на Балканах была подготовлена почва для подъема национально-освободительного движения. {197}

Дальнейшее ослабление военно-политической мощи Османской империи имело важные внешнеполитические последствия. Политика Порты фактически начала терять свою самостоятельность, и европейские державы стремились использовать сложившуюся ситуацию. Правительства Англии и Франции хотели бы подчинить империю своему влиянию. Поэтому они решительно выступали против планов царской России, добивавшейся расчленения Османского государства и захвата черноморских проливов. Свои проекты относительно турецких владений на Балканах вынашивал венский двор. На рубеже XVIII—XIX вв. борьба вокруг "восточного вопроса" обострилась, и многие современники предсказывали скорую гибель Османской державы. Ход дальнейших событий не подтвердил этих прогнозов, но они весьма показательны для состояния империи в конце XVIII в.


Реформы Селима III.

Опасность, нависшую над государством, видели и представители османской правящей верхушки. Едва вступив на престол, восемнадцатилетний султан Селим III (1789—1807) писал в своем послании Порте: "Страна погибает, еще немного, и уже нельзя будет ее спасти". В докладных записках, которые представили новому султану 20 высших правительственных и духовных чинов, явственно звучало беспокойство по поводу плачевного состояния государственного аппарата, армии, финансов. Их авторы настоятельно советовали предпринять реформы для предотвращения распада империи. Содержавшиеся в этих докладах предложения легли в основу преобразований, проводившихся в период правления Селима III.

Основной целью реформ, получивших общее название "низам-и джедид” (новая организация, обновленный порядок), было укрепление центральной власти за счет воссоздания боеспособной и сильной армии. Они предполагали также использование европейского опыта для утверждения феодально-абсолютистского режима. Подобные идеи были не новы, их пытались осуществлять и предшественники Селима III.

Подобно им реформаторы из окружения нового султана стремились усилить армию за счет создания регулярных, по-европейски обученных частей. Изданные Селимом III в 1792—1793 гг. указы предписывали создание корпуса "дворцовых стрелков”, введение обязательного военного обучения и строгой дисциплины во всех частях, строительство нового флота, открытие школ для подготовки офицерского состава и военных инженеров. Для проведения военных реформ были приглашены иностранные инструкторы, главным образом — французские офицеры. Реорганизация армии потребовала расширения деятельности существовавших и создания ряда новых казенных заводов по производству оружия и боеприпасов, разработки медных рудников и угольных шахт, строительства верфей. Финансирование всех этих мероприятий шло через "кассу новых доходов", которая пополнялась за счет дополнительных {198} налогов с населения, доходов от конфискованных тимарных владений и поступлений, изысканных при реорганизации финансовой системы.

Осуществление реформ "низам-и джедид" шло успешно лишь в первые годы. К 1804 г. численность корпуса "дворцовых стрелков" достигала 12 тыс. солдат, еще 800 человек составляли обученные части артиллеристов. Османский флот насчитывал в это же время до 100 судов, самое крупное из которых имело 122 бортовых орудия и экипаж в 1200 человек. В дальнейшем процесс преобразований замедлился, а в 1806 г., напуганный мятежом янычар, Селим III издал указ о роспуске нового корпуса. В 1807 г., пытаясь удержаться на престоле, он отказался практически от всех проектов реформ. Таким образом, попытка реорганизации Османского государства не удалась.

Неудача "новой системы" определялась совокупностью внешних и внутренних факторов. Прежде всего она вытекала из узости и слабости социальной базы, на которую опирался Селим III. Хотя мероприятия султанского правительства должны были укрепить существующий строй, они задевали интересы многих представителей правящего класса. Последние в союзе с верхушкой духовенства выступили против султана, обвиняя его в нарушении древних законов государства и введении новшеств, заимствованных у "гяуров". По сути же дела они выступали за сохранение прежних порядков, при которых могли наживаться за счет широко распространенной коррупции и казнокрадства. Английский дипломат Ч. Стрэтфорд писал в то время: "Разрушат эту империю не удары извне или изнутри; у нее прогнило сердце; гнездо коррупции — в самом правительстве".

В борьбе с Селимом III его противники активно использовали янычар, чьи привилегии в результате проведения военной реформы оказались под угрозой. Не поддержали реформаторов и народные массы, которым мероприятия Порты не принесли реального облегчения.

Попытки Селима III добиться укрепления центральной власти и предотвратить распад империи оказались в явном противоречии со стремлением угнетенных народов к национальному освобождению. Наиболее ярким выражением борьбы против турецкого господства стало восстание сербского народа, начавшееся в 1804 г. под руководством Кара Георгия (Георгия Петровича). Непосредственной причиной выступления был грубый произвол янычар, бесконтрольно хозяйничавших в сербских землях. Вскоре после начала народное движение вышло за рамки борьбы против янычар и обрело характер социального и национального движения. В 1806 г. сербские повстанцы освободили весь Белградский пашалык и создали в нем собственное управление. Восстание поставило Селима III в трудное положение: с точки зрения перспектив борьбы за реформы он должен был бы поддержать сербов против {199} янычар, но, заботясь прежде всего о централизации империи, он предпочел пожертвовать реформами с тем, чтобы в союзе с янычарами подавить выступление сербского народа.

Серьезной помехой для проведения реформ оказались и внешнеполитические осложнения, начавшиеся с египетской экспедиции Наполеона в 1798—1801 гг. и приобретшие особую остроту после начала в 1806 г. русско-турецкой войны. Уход обученных войск из столицы облегчил реализацию планов противников "новой системы”. В результате янычарского бунта в мае 1807 г. Селим III был низложен, а затем убит.

Попытку продолжить реформы "низам-и джедид" предпринял видный румелийский аян Мустафа-паша Байрактар. Опираясь на свои войска, он в 1808 г. захватил Стамбул, сверг известного своей консервативностью и ненавистью ко всяким новшествам султана Мустафу IV и возвел на престол молодого Махмуда II (1808—1839). Заняв пост великого везира, Мустафа Байрактар обратился к реализации планов "низам-и джедид". Однако в своей реформаторской деятельности он попытался идти другим путем. В отличие от Селима III, добивавшегося насильственного подчинения феодалов султанской власти, Мустафа Байрактар попытался создать своеобразный союз Порты с крупнейшими аянами Румелии и Анатолии. С этой целью наиболее влиятельные феодалы были приглашены в столицу, где они вместе с представителями правительства должны были обсудить планы реформ и заключить "сенед-и иттифак" (союзный договор). Однако попытка преодолеть раздробленность путем компромисса с аянами была обречена на неудачу и "союзный договор" остался мертворожденным. Через три месяца в ходе нового янычарского мятежа Байрактар был убит, а его нововведения упразднены.


Восточный вопрос в конце XVIII — начале XIX в.

Неудача попыток создать сильное феодально-абсолютистское государство серьезно ослабила международные позиции Османской империи. Военная слабость вынуждала Порту строить свою внешнюю политику в расчете на поддержку наиболее сильных европейских держав. Этот курс ясно проявился в момент обострения "восточного вопроса" на рубеже XVIII—XIX вв. В основе кризиса лежало усиление политического и экономического соперничества Англии и Франции. Стремясь захватить выгодный плацдарм, с которого можно было угрожать английской колониальной торговле и ее владениям в Азии, Наполеон Бонапарт в 1798 г. предпринял военную экспедицию в Египет. Оккупация французскими войсками этой провинции Османской империи вызвала резкое обострение франко-турецких отношений и заставила Порту искать сближения с участниками антифранцузской политики — Англией и Россией. Курс на сохранение дружественных отношений с Россией, создававших {200} благоприятные условия для дальнейшего проведения реформ "низам-и джедид", был подтвержден союзным договором 1805 г. Этот документ фиксировал, в частности, совместные обязательства России и Османской империи по защите проливов и право прохода через них русских военных судов.

Успешные действия наполеоновских войск в Европе и особенно победа под Аустерлицем (1805 г.) резко изменили курс Порты, которая стала отходить от союза с Россией и все больше подпадать под влияние французской дипломатии. Поверив заверениям посланника Наполеона Себастиани о том, что при поддержке Франции турки могут вернуть себе Крым, Селим III решил вступить в войну с Россией. Однако ход боевых действий опроверг его расчеты. Русские войска заняли Молдавию и Валахию, после чего в войну вступила и Англия. Эскадра под командованием английского адмирала Декуорта прорвалась через Дарданеллы и едва не дошла до Стамбула. Военные неудачи способствовали росту недовольства в столице и подготовили почву для янычарского мятежа в мае 1807 г.

Свержение Селима III стало удобным предлогом для Наполеона, который в надежде организовать континентальную блокаду Англии, стремился сблизиться с Россией. В ходе Тильзитского свидания (1807 г.) с Александром I император Франции предал своего союзника, дав устное согласие на раздел Османской империи. Одновременно французские дипломаты в Стамбуле делали все возможное, чтобы затянуть русско-турецкую войну. При их активном участии были сорваны мирные переговоры в 1807 и 1809 гг. Возобновившиеся после этого военные действия шли довольно успешно для России, но лишь победы, одержанные в 1811 г. у Слободзеи и Рущука под руководством нового главнокомандующего М.И. Кутузова, обеспечили условия для подписания в мае 1812 г. в Бухаресте мирного договора. Согласно договору к России отошли Бессарабия и ряд районов Закавказья до реки Арпачай, Аджарских гор и Черного моря; подтверждая право России на покровительство Молдавии и Валахии, Порта обязалась предоставить внутреннюю автономию Сербии.


Национально-освободительное движение на Балканах в 1815—1829 гг.

Русско-турецкая война 1806—1812гг. оказала большое влияние на развитие борьбы балканских народов за национальное освобождение. Помощь, оказанная Россией сербским повстанцам, открыла перспективы создания самостоятельного Сербского государства. Однако в силу ряда причин этот процесс оказался долгим и трудным. Нашествие Наполеона на Россию позволило Порте нарушить Бухарестский мирный договор, гарантировавший сербам автономные права, и жестоко расправиться с участниками освободительной борьбы. Однако сербский народ не покорился, и в 1815 г. вспыхнуло новое восстание в Сербии. Хотя второе сербское восстание не было столь же мощным, как первое, но дипломатическая поддержка России заставила в конечном итоге {201} султанское правительство пойти на мирные переговоры и обещать сербам автономию во внутренних делах.

Пример сербов вдохновил и другие балканские народы на борьбу против турецкого ига. В 1821 г. в ряде районов Балкан начались антитурецкие выступления, подготовленные членами тайной организации "Филики этерия" ("Дружественное общество"). Участник этого общества и командир отряда румынских добровольцев, сражавшихся на стороне России в русско-турецкой войне 1806—1812 гг., Тудор Владимиреску возглавил народную борьбу против господарей — султанских ставленников в Валахии. Один из руководителей "Филики этерия" А. Ипсиланти в марте 1821 г. начал антитурецкое выступление в Молдавии. Одновременно вспыхнуло восстание в Греции. Начавшись в апреле 1821 г. в Морее, оно распространилось на значительную часть Балканского полуострова. Его размах и сила вызвали замешательство в османской правящей верхушке. Основные турецкие силы в Румелии были заняты в то время борьбой с Али-пашой Янинским. Махмуд II прибег к тактике запугивания. Разжигая религиозный фанатизм мусульман, он объявил "священную войну с неверными". В столице было убито свыше 10 тыс. греков, в том числе греческий патриарх. Греческие погромы, сопровождавшиеся убийствами и грабежами, прокатились по империи. Однако ни карательные экспедиции, ни жестокие насилия янычар не остановили развития восстания.

Оказавшись не в состоянии подавить национально-освободительное движение греческого народа, султан Махмуд II вынужден был обратиться за помощью к египетскому паше Мухаммеду Али, который к этому времени был уже фактически независимым правителем своей страны. Согласившись предоставить султану свою организованную по европейскому образцу армию, Мухаммед Али добился за это передачи ему прав на управление Сирией и о. Критом. В 1825 г. египетский экспедиционный корпус под командованием сына правителя Египта Ибрагим-паши высадился в Морее и начал опустошительную и грабительскую войну. Превосходя по своей численности, вооружению и боевой выучке силы греческих повстанцев, египетские войска в 1827 г. сумели подавить основные очаги восстания. Ситуация для греков стала критической. Лишь активные действия России не позволили Порте добиться полного "умиротворения" Греции.

Героическая борьба греческого народа вызвала горячее сочувствие передовой общественности Европы. В самое тяжелое время турецкого наступления в Грецию поехали добровольцы, среди них был Дж. Байрон. В его последнем стихотворении, написанном в осажденном городе Мисолунги, есть такие строки:

О Греция! Прекрасен вид
Твоих мечей, твоих знамен!
Спартанец, поднятый на щит,
Не побежден.
(Пер. И. Ивановского) {202}

Отношение просвещенной России к греческому восстанию прекрасно выразил А.С. Пушкин: "Я твердо уверен, что Греция восторжествует, и 25 000 000 турков оставят цветущую страну Эллады законным наследникам Гомера и Фемистокла".

Однако правительства европейских держав в течение долгого времени не хотели устанавливать контакты с "мятежниками”. Доктрина "Священного союза", созданного в 1815 г. Австрией, Пруссией и Россией для охраны "законных прав" монархов, распространялась и на владения турецкого султана. Положение изменилось лишь в 1826 г., когда Николай I, пытаясь восстановить в глазах российской общественности свой авторитет, подорванный расправой с декабристами, выдвинул требование предоставить Греции полную автономию и стал открыто готовиться к войне с Турцией. По инициативе России в Петербурге был подписан англо-русский протокол 1826 г., на его основании обе державы, к которым присоединилась и Франция, потребовали от султана прекращения военных действий против греков и предоставления им автономии.

Махмуд II, зная о том, что каждая из европейских держав преследует свои цели при решении греческого вопроса, отклонил предъявленный ему ультиматум. Будучи уверен, что разногласия помешают державам в данный момент выступить сообща, он занялся созданием регулярной турецкой армии. Его позицию не поколебало и второе обращение России, Англии и Франции, угрожавших применить силу в случае отказа Порты предоставить Греции автономию. Даже после Наваринского сражения 20 октября 1827 г., когда соединенная англо-франко-русская эскадра разгромила у берегов Греции турецко-египетский флот, Махмуд II продолжал отказываться от уступок.

Объявив "священную войну" России как главной виновнице Наваринского разгрома, Порта полагала, что другие державы воздержатся от участия в военных действиях. Этот расчет оказался правильным. Однако султанское правительство не учло других важных обстоятельств — крайней слабости турецкой армии и активной поддержки русских войск балканскими народами. Военные действия, начавшиеся в мае 1828 г., шли одновременно на Балканах и на Кавказском фронте. Перелом в войне наступил в 1829 г., когда армия И.Ф. Паскевича овладела Эрзурумом, а армия И.И. Дибича, совершив обходный маневр через Балканские горы, заняла Адрианополь (Эдирне) и вышла на дальние подступы к османской столице. Одновременно русские эскадры установили блокаду Босфора и Дарданелл. В Стамбуле началась паника и Порте пришлось срочно просить мира.

Условия Адрианопольского мира, подписанного в сентябре 1829 г., предусматривали присоединение к России грузинских и армянских {203} областей, освобожденных русскими войсками. Подтверждалось право России на свободное судоходство через проливы. Порта обязывалась предоставить автономию Сербии и расширить автономию Молдавии и Валахии. По этому же договору получила автономию и Греция, а в следующем году она была признана независимым королевством.

Важнейшим следствием событий, связанных с греческим восстанием, было прямое вооруженное вмешательство великих держав в османские дела. Отметим также, что в 1830 г. французы высадили свой десант близ Алжира, начав завоевание этой провинции Османской империи. Султанские власти оказались перед угрозой дальнейшего расчленения их владений. Ситуация вынуждала Порту на более радикальные преобразования во имя сохранения целостности государства.


Реформы Махмуда II.

Правящая верхушка Османской империи вновь встала на путь создания феодально-абсолютистского государства. О реальности подобной цели свидетельствовал успех деятельности египетского наместника Мухаммеда Али, сумевшего добиться укрепления центральной власти, организации сильной армии и флота, ускорения экономического развития Египта.

Его опыт был широко использован османскими реформаторами, объединившимися вокруг султана Махмуда II. Он начал с борьбы против феодального сепаратизма в Румелии и Анатолии. В конце 1812 г. французский посол граф Андреосси сообщал из Стамбула: "Султан проводит в жизнь план, который он составил: уничтожить одного за другим вождей, которые не принимают его власть". Первым из таких "вождей" стал Али-паша Янинский. Однако сломить его сопротивление удалось лишь в 1822 г. Причиной тому была крайне низкая боеспособность янычарского войска. Еще более упал престиж янычар в ходе греческого восстания. Обыгрывая это обстоятельство, Махмуд II в 1826 г. добился согласия высшего духовенства на оформление нового регулярного войска — "эшкенджи" в 8 тыс. солдат под руководством египетских офицеров.

Султанский фирман вызвал вскоре ответную реакцию: янычары взялись за оружие и разгромили дворец великого везира. Начавшийся мятеж был использован Махмудом II для уничтожения янычарского корпуса. Восставшие, насчитывавшие, по разным оценкам, от 10 до 20 тыс. человек, были окружены регулярными войсками и расстреляны огнем артиллерии. В течение одного дня (15 июня 1826 г.) было убито около 6-7 тыс. янычар, остальные 15-20 тысяч были сосланы или распределены по другим частям. Ликвидация янычарского корпуса позволила расширить масштабы реорганизации армии и добиться затем определенных успехов в борьбе с сепаратизмом. К началу 30-х годов {204} Порте удалось сокрушить господство крупнейших аянов в Румелии и Анатолии. Все эти меры способствовали значительному усилению султанской власти.

На протяжении 30-х годов был проведен ряд преобразований в сфере государственного и административного устройства, финансов, права, культуры. Важное значение имела окончательная ликвидация сипахийской системы. Большая часть из 25 тыс. тимаров и зеаметов, отобранных у их владельцев, перешла в государственный фонд, но около трети их превращено в частные владения. Упразднение сипахийской системы не означало коренного изменения в производственных отношениях в деревне. Оно представляло собой лишь законодательное оформление реально существовавших аграрных порядков, характерной чертой которых являлось господство частнофеодального землевладения. Этот акт не привел к уничтожению традиционных методов эксплуатации крестьян. Оставаясь по-прежнему держателями земли, они вынуждены были отдавать до половины урожая в качестве арендной платы, а также в виде десятины (ашара) и других налогов государству.

Вслед за ликвидацией тимаров Порта провела реформу административного устройства. Всю империю разделили по территориальному признаку на вилайеты (губернии) и санджаки (уезды), во главе которых были поставлены назначаемые центральной властью чиновники. Реорганизация государственного аппарата нашла свое отражение в организации ряда министерств по европейскому образцу. Была возобновлена введенная при Селиме III практика постоянных посольств в Париже, Вене, Лондоне и Берлине, стала налаживаться сеть почтовой службы. По примеру Мухаммеда Али Махмуд II предпринял ряд шагов для развития светского образования. При Порте была создана канцелярия переводчиков, ставшая основным центром подготовки османских дипломатов. Группа молодежи была послана для учебы в Европу. В самой столице открылись медицинское училище, общевойсковое военное и морское инженерное училища. Вслед за Каиром и в Стамбуле с 1831 г. начала выходить первая правительственная газета "Таквим-и векаи" ("Календарь событий"), издававшаяся на турецком и французском языках. Под влиянием усилившихся связей с Западом различные новшества стали проникать и в бытовую жизнь османских горожан. А.С. Пушкин с иронией писал:

Стамбул отвык от поту битвы
И пьет вино в часы молитвы.

Именно в это время феска стала основным головным убором, сменив чалму и тюрбан. {205}

Осуществленные Махмудом II нововведения являлись реализацией планов Селима III о преобразовании Османского государства. Их можно отнести к числу тех реформ, которые К. Маркс характеризовал как "попытки турецкого правительства стать на путь цивилизации". В этом отношении они имели прогрессивное значение для турецкого общества. Однако реформы Махмуда II во многом утрачивали свое позитивное содержание, поскольку они не меняли сложившихся общественных порядков и турецкого господства над покоренными народами. К тому же османская правящая верхушка явно опоздала с их проведением и они уже не могли восстановить полную самостоятельность Порты во внешней и внутренней политике и предотвратить дальнейшие территориальные потери.


Египетский вопрос и борьба великих держав за влияние на Ближнем Востоке.

Свидетельством неспособности Порты удержать власть над империей являлось быстрое превращение Мухаммеда Али из вассала султана в фактически независимого правителя. Стремление Мухаммеда Али к созданию обширной империи под господством Египта привело его в конечном итоге к конфликту с Портой. Обострению отношений между султаном и правителем Египта способствовала Франция, рассчитывавшая с помощью Мухаммеда Али укрепить свои позиции на Ближнем Востоке.

Военные действия начались в 1831 г. Поскольку предпринятая Махмудом II реорганизация армии лишь начинала осуществляться, превосходство египтян на поле боя было явным. Разгромив в декабре 1832 г. под Коньей султанскую армию, египетские войска двинулись на Стамбул. Не располагая достаточными силами, чтобы остановить их, Махмуд II запросил помощи у правительств Франции, Англии и Австрии, но получил отказ. В этот критический момент его поддержал лишь Николай I, который предпочитал сохранить слабую Турецкую империю и не хотел усиления влияния Франции. Поэтому в феврале 1833 г. в Босфор вошла русская эскадра и вскоре началась высадка 10-тысячного русского корпуса на азиатском берегу у селения Ункяр-Искелеси. Решительные действия России вынудили Мухаммеда Али приостановить наступление и начать переговоры е султаном.

В мае 1833 г. при посредничестве Англии и Франции было подписано соглашение, по которому Мухаммед Али получал в управление Египет, Сирию, Палестину и Аданский округ в Малой Азии, взамен он признавал верховную власть султана. По существу этот акт не устранял причин конфликта и можно было предполагать, что через некоторое время он вспыхнет снова. Перед уходом русских войск с берегов Босфора 8 июля 1833 г. Махмуд II заключил с Россией Ункяр-Искелесийский {206} договор сроком на 8 лет. Договор предусматривал оказание Россией военной помощи Порте для защиты от внешней и внутренней опасности. В свою очередь Порта обязалась в случае угрозы для России закрыть проливы для прохода всех иностранных военных кораблей. Таким образом перед Россией открывалась перспектива существенного усиления своего влияния в Стамбуле.

Заключение Ункяр-Искелесийского договора вызвало прилив активности западных держав в Стамбуле и Каире. Добиваясь пересмотра договора, они способствовали новому обострению турецко-египетского конфликта. Особое старание проявили представители Англии. В 1838 г. им удалось подписать англо-турецкую торговую конвенцию, которая значительно расширяла права английских коммерсантов на территории империи. Отказ Мухаммеда Али распространить действие конвенции 1838 г. на Египет привел к возобновлению войны с султаном. В сражении под Нусайбином (Северная Сирия) турецкая армия была вновь разгромлена, турецкий флот был сдан противнику. Однако Мухаммеду Али не удалось реализовать свои военные успехи. В конфликт вмешались европейские державы. Представители Англии, Австрии, Пруссии и России заявили в 1840 г. о своем намерении "наблюдать за поддержанием целостности и независимости Османской империи". Мухаммеду Али был предъявлен ультиматум: очистить Сирию. Первоначально он отклонил ультиматум, но после бомбардировки Бейрута союзным флотом и высадки там английских, турецких и австрийских войск вынужден был капитулировать. Мухаммед Али был оставлен наследственным правителем Египта, но при условии, что он сократит свою армию с 200 тыс. до 18 тыс. человек, будет платить дань султану и признает англо-турецкую торговую конвенцию 1838 г.

Вмешательство европейских держав в турецко-египетский конфликт привело к учреждению начального варианта коллективной опеки над Османской империей. Заключенная в Лондоне в 1841 г. международная конвенция о проливах упразднила все права России по Ункяр-Искелесийскому договору и ввела международный контроль над режимом проливов в мирное время, по которому запрещался проход военных судов всех держав. За Турцией признавалось право контроля проливов лишь во время войны. Наибольшую выгоду от вмешательства держав в египетский вопрос получила Англия. Ей удалось устранить сопротивление Мухаммеда Али, ослабить позиции Франции на Ближнем Востоке и нейтрализовать влияние России в Стамбуле. {207}


Последнее столетие османской истории


Глава 17
Период Танзимата


Особенности экономического и социального развития в первой половине XIX в.

Англо-турецкая конвенция 1838 г., а также торговые договоры, заключенные Портой позже с другими европейскими державами, заметно ускорили вовлечение Османской империи в мировую экономическую систему. Это обстоятельство имело важные последствия как для турецкого, так и для других народов империи, чей дальнейший прогресс во все большей степени стал зависеть от хода развития мирового капитализма. В силу своей социально-экономической отсталости Турецкая Империя вынуждена была превращаться в аграрно-сырьевой придаток Европы. Основными предметами вывоза Англии, Франции, Австрии и других европейских государств из Османской империи были шелк-сырец, шерсть, невыделанные кожи, масличные семена, натуральные красители, оливковое масло, табак в листьях, зерно, орехи, опиум. Среди ввозимых товаров преобладали хлопчатобумажные и шерстяные ткани, металлы, изделия из металла и стекла, лекарства, готовая одежда и обработанные кожи.

Превращение султанских владений в источник сырья и рынок сбыта для капиталистических стран привело к увеличению роли сельского хозяйства и падению значимости промышленного производства в экономике империи. Вплоть до конца XVIII в. местные ремесленники в целом удовлетворяли медленно возраставший внутренний спрос. Более того, создались возможности для развития мануфактурного производства — усилился процесс разложения цеховой организации ремесла, все большие масштабы приобретали скупка, авансирование и другие простейшие формы подчинения ремесленного производства торговому капиталу. Однако в первой половине XIX в., особенно после завершения промышленной революции в Европе, условия функционирования городского ремесла как в азиатских, так и европейских провинциях {208} резко ухудшились, многие отрасли пришли в упадок. В Анатолии особенно пострадали центры наиболее развитых отраслей производства — хлопчатобумажной, суконной, шелковой промышленности, металлообработки — Бурса, Анкара, Диарбакыр, Амасья, Токат. Русский путешественник М.П. Вронченко, внимательно изучавший экономическое положение Малой Азии в 30-х годах XIX в., отмечал, что число шерстяных станков в Анкаре сократилось с 2000 до 100, поскольку европейские изделия из ангорской шерсти стоят гораздо дешевле. Другие отрасли, не ощутившие в такой же степени воздействия иностранной конкуренции, вынуждены были сокращать производство из-за значительного сужения сырьевой базы в связи со снятием ограничений на экспорт местной сельскохозяйственной продукции.

Сельское хозяйство, в котором было занято до 90% населения страны, реагировало на изменение экономической ситуации значительно слабее. Растущий спрос на продукты земледелия и скотоводства способствовал некоторому увеличению товарности сельскохозяйственного производства, но он не изменил общего положения в деревне. Задавленные тяжелым бременем налогов и повинностей, отрезанные от рынка в одних случаях бездорожьем, неразвитостью транспортных средств, а в других — наличием посредников-скупщиков урожая, крестьянские хозяйства сохраняли свой натуральный характер, основным методом эксплуатации по-прежнему оставалась издольщина.

Меры правительства, направленные на обеспечение спокойствия в столице и провинциях, отмена государственной монополии на закупку шерсти и ряда других товаров после 1838 г., ликвидация внутренних барьеров и правительственных регламентаций способствовали оживлению внутренней торговли, что проявилось в увеличении товарообмена между отдельными районами страны, оживлении ежегодных ярмарок и еженедельных базаров. Описывая Малую Азию, М.П. Вронченко отмечал: "Жители деревень продают свои произведения и покупают нужные им вещи на торгах, бывающих в известные дни недели. Почти каждый город и местечко имеют такие дни базара; в некоторых местах стечение народа бывает очень велико. Кроме того, по деревням развозятся и разносятся товары особым сословием торгашей из разных мест". Дальнейшему развитию торговли и складыванию единого внутреннего рынка препятствовали господство феодальных порядков и неустойчивость экономического положения в империи.

Однобокое и замедленное развитие османской экономики оказало большое влияние на социальные процессы. Постепенное превращение империи в периферийный компонент мировой экономической системы затрудняло складывание местной буржуазии, но помогало трансформации наиболее предприимчивой части купечества в посредников европейских компаний. Из них сложился особый класс "левантийцев" {209} — лиц, пользовавшихся покровительством европейских посольств и получавших от них особый документ — берат, благодаря которому они могли пользоваться капитуляционными привилегиями. Основную массу "бератлы" составляли представители различных нетурецких народностей, сосредоточившие в своих руках основные доходы от предпринимательства. Появление капиталистических элементов в османском обществе тормозилось и тем обстоятельством, что правящая верхушка предпочитала не вкладывать крупных средств в хозяйственные начинания. Трудности накопления богатства и передачи его по наследству создали сильнейший стимул для непомерного и расточительного потребления. Поэтому в руках высшего слоя не аккумулировались большие капиталы, а постоянные войны препятствовали накоплению значительных сумм в государственной казне.

Препятствия на пути торгово-промышленного предпринимательства толкали наиболее богатые элементы османо-турецкого общества в сферу землевладения. С упразднением сипахийской системы окончательно оформился тип крупного землевладельца, выступавшего в качестве фактического собственника земли, хотя формально эта земля оставалась частью фонда мира, т.е. государственных угодий. Утверждение феодально-абсолютистского режима ограничило политическое могущество этого класса, но не затронуло корни его экономической власти. Наличие в его руках контроля над землей обусловило сохранение феодальных порядков в сельских районах.

Реформы Махмуда II сопровождались усилением личной власти монарха, но мало способствовали прогрессу турецкого общества. Турки по-прежнему считались хозяевами империи, но на деле сфера их влияния оказывалась весьма ограниченной из-за все более явственного отставания в экономическом, культурном и этническом развитии не только от населения Западной Европы, но и от ряда народов, находившихся под властью османских султанов. Вне Анатолии их роль по существу сводилась к осуществлению военных и политических функций, что и позволило современникам говорить о них как о "классе военных оккупантов". Поэтому реформы тщеславного султана не смогли остановить дальнейшего роста освободительного движения среди подчиненных народов.


Танзимат.

Ограниченность преобразований 20-30-х годов была понятна и наиболее дальновидным представителям правящей верхушки Османской империи. Их взгляды выражали члены двух высших государственных советов — Консультативной ассамблеи и Высшего совета юридических предписаний, которые были созданы в 1838 г. из лиц, принадлежавших к высшей столичной бюрократии и знакомых с европейскими порядками. Главную роль в организации их деятельности играл Мустафа Решид-паша (1800—1858), пользовавшийся доверием {210} султана Махмуда II. В течение ряда лет он был послом в Англии и Франции, а затем был назначен министром иностранных дел. Под его руководством был разработан план новых реформ, призванных укрепить центральную власть, предотвратить развитие национально-освободительного движения на Балканах и ослабить зависимость Порты от европейских держав путем приспособления существующего строя к нормам западноевропейской жизни.

Работа по подготовке указа о реформах начата была при жизни Махмуда II, а закончена при его преемнике султане Абдул-Меджиде (1839—1861). Этот документ ("хатт-и шериф" — "священный указ") был обнародован в ноябре L939 г. перед султанским летним дворцом Гюльхане и получил название Гюльханейского хатт-и шерифа. Он положил начало новому этапу реформ в истории Турции, известному как танзимат (мн. число от араб. слова "танзим" — упорядочение). Гюльханейский хатт-и шериф провозглашал три основные цели преобразований: обеспечение безопасности жизни, чести и имущества для всех подданных империи вне зависимости от религиозной принадлежности; правильное распределение и взимание налогов; упорядочение рекрутского набора и сокращение срока военной службы.

При осуществлении идей султанского указа 1839 г. Мустафа Решид-паша столкнулся с ожесточенным сопротивлением противников реформы, прежде всего улемов и высших чиновников, наживавшихся на взяточничестве и злоупотреблениях. Активное противодействие реакционеров привело к тому, что реформы танзимата проводились непоследовательно.

Много внимания уделялось инициаторами Гюльханейского акта реализации его положения о неприкосновенности жизни, имущества и чести всех подданных. С этой целью было принято уголовное уложение, выработан коммерческий кодекс, учреждены Государственный совет и провинциальные консультативные советы — меджлисы из представителей мусульманской и немусульманских общин. Все эти меры способствовали известному ограничению произвола и беззаконий в действиях администрации, уменьшению случаев конфискаций имущества, применения пыток на допросах и смертных казней. Однако они никак не затрагивали самодержавной власти султана и потому не могли радикально изменить существовавшие порядки. Гюльханейский хатт-и шериф обещал уравнять в правах мусульман и немусульман, на практике же законодательные положения о правах немусульман игнорировались или извращались. Турецкая правящая верхушка сохранила за собой монополию на все важнейшие гражданские и военные должности.

Стремясь оздоровить экономику страны, Мустафа Решид-паша обратился к пересмотру налоговой системы. Были отменены чрезвычайные {211} налоги, барщина, упорядочено взимание подушного налога с немусульман — джизьи. Вместе с тем попытка Порты упразднить откупную систему, разорительную для народного хозяйства и очень выгодную для обогащения откупщиков за счет налогоплательщиков, окончилась неудачей. Та же участь постигла проекты организации ряда металлообрабатывающих, текстильных и бумажных предприятий в районе Стамбула, в Измире и Бурсе, мероприятия по улучшению состояния сельского хозяйства, попытка оздоровить финансы за счет создания государственного банка и устойчивой денежной системы. Ничего не было предпринято для обеспечения протекции местного производства от конкуренции дешевых иностранных товаров.

Более удачно осуществлялась военная реформа, по которой был введен регулярный набор рекрутов на основе всеобщей (для мусульман) воинской повинности, а срок действительной службы в армии сокращен с 15 до 5-7 лет. Мустафа Решид-паша предпринял ряд шагов для распространения системы светского образования. По его инициативе создавались начальные и средние школы, педагогические и иные училища. Эти нововведения вызвали особое недовольство духовенства, не поддержали реформаторов и западные державы. В результате прогресс в области просвещения оказался небольшим, светских школ было создано мало, из-за нехватки средств и преподавательских кадров не удалась попытка открыть университет. Однако монополия улемов на просвещение народа была серьезно ослаблена.

Начавшаяся в 1853 г. Крымская война прервала реформаторскую деятельность Мустафы Решид-паши и его сторонников. Первый этап танзимата, 1839—1853 гг., был временем наиболее интенсивных преобразований в административном и государственном управлении, в сфере экономики и культуры. Объективно все эти меры способствовали расчистке путей для буржуазного развития страны, разложению традиционных институтов в деревне и городе, более широкому внедрению достижений европейской цивилизации. Однако они осуществлялись во имя спасения империи представителями ее правящей верхушки и потому привели лишь к частичным изменениям в существовавших порядках. Сами реформаторы не получили широкой поддержки в обществе, ибо их начинания не сопровождались заметным улучшением жизни народных масс, не изменилось кардинальным образом и положение угнетенных немусульманских народов. Не были устранены поводы для вмешательства держав.


Крымская война 1853—1856 гг. и Парижский мир. Второй период танзимата.

В середине XIX в. произошло новое обострение "восточного вопроса". Как и прежде в основе конфликта лежали и экономические причины — борьба держав за ближневосточные рынки, и политические — стремление правящих кругов России, Англии, Франции избавиться {212} от угрозы европейской революции. Особую активность проявило царское правительство, пытавшееся возместить падение своего авторитета на международной арене усилением политического влияния на Порту. Направленный в феврале 1853 г. султану ультиматум Николая I о признании покровительства царя над всеми православными подданными Османской империи привел к резкому обострению русско-турецких отношений. Порта расценила требования Николая I как покушение на суверенные права султана и, опираясь на поддержку Англии и Франции, отклонила ультиматум.

Начиная военные действия, царское правительство рассчитывало на быструю и победоносную войну против слабой Турции. Но после разгрома Черноморской эскадрой адмирала Нахимова турецкого флота в Синопской бухте (30 ноября 1853 г.) Англия, Франция, а потом и Сардиния заключили с Портой союзный договор и объявили войну России. Союзные войска высадились в Крыму и повели наступление на Севастополь. После почти годовой героической обороны город пал в сентябре 1855 г. На Кавказском театре военных действий русская армия нанесла рад поражений турецким войскам и захватила Карс.

В марте 1856 г. в Париже воевавшие стороны подписали мирный договор, согласно которому Россия возвращала Турции Карс (в обмен на Севастополь и другие города, занятые союзниками) и придунайскую полосу Бессарабии, соглашалась на "нейтрализацию Черного моря", обязавшись вместе с Портой не восстанавливать здесь военного флота, верфей и укрепленных баз. Сохранялась верховная власть султана над Сербией, Молдавией и Валахией. Англия, Франция и Австрия подписали особое соглашение, гарантировавшее "целостность и независимость Османской империи в границах Парижского трактата".

Хотя Османская империя оказалась в числе государств-победителей, война имела для нее тяжелые последствия. Огромные расходы подорвали экономику и истощили казну. Уже в 1854 г. Порта вынуждена была обратиться за займом к английским и французским банкам. Начался процесс финансового закабаления османского государства.

Парижский мирный договор усилил опеку западных держав, которую в ту пору назвали "коллективным протекторатом". Последствия этой опеки проявились во втором периоде танзимата. Начало ему было положено изданием султанского указа (хатт-и хумаюна) 18 февраля l856 г. Новый декрет подтверждал важнейший пункт Гюльханейского хатт-и шерифа об обеспечении безопасности жизни, имущества и чести всех подданных и об их равенстве перед законом без различий религии и национальности. Хатт-и хумаюн декларировал допуск немусульман к государственной и военной службе, обещал равное налогообложение, постепенную отмену откупной системы, введение {213} государственного бюджета, создание кредитно-банковской системы, улучшение путей сообщений.

Благодаря усилиям преемников Мустафы Решида — Мехмеда Эмина Али-паши (1815—1871) и Мехмеда Фуад-паши (1815—1869), а также активности созданного в 1854 г. Высшего совета реформ (вместо Высшего совета юридических установлений) большинство задуманных начинаний было в той или иной степени реализовано. Тем самым процесс модернизации османского общества ускорился. При этом следует учитывать, что принятые правительством законы отвечали главным образом интересам иностранного капитала и инонациональной левантийской буржуазии. Иностранцы добились признания за собой права приобретать в Турции землю и недвижимость, учреждались смешанные суды, охранявшие интересы компрадоров. В 1856 г. был открыт первый из иностранных банков — Оттоманский банк с участием английского, а затем и французского капиталов. Через несколько лет он получил право эмиссии банкнот и выполнения казначейских функций. Представителям иностранного капитала был предоставлен ряд концессий на строительство железных дорог, эксплуатацию недр, морские перевозки.

Осуществление танзиматских реформ потребовало значительных ассигнований, прежде всего на содержание многократно выросшего государственного аппарата. Если в конце XVIII в. в канцеляриях Порты насчитывалось до 1500 секретарей и писцов, то к 70-м годам XIX в. армия правительственных служащих превышала 100 тыс. человек. Значительную часть казенных средств поглощала обновленная армия (к 1870 г. она включала 210 тыс. рекрутов на действительной службе и 490 тыс. резервистов разного состава). Велик был и удельный вес расходов на султанскую челядь и гарем, строительство новых дворцов и заграничные путешествия монархов. Наконец, Порта должна была учитывать и постоянное превышение стоимости импорта европейских товаров над поступлениями от экспорта местной продукции, что порождало хронический платежный дефицит бюджета. За период с 1854 г. по 1879 г. внешний долг по займам, которые должны были покрыть этот дефицит, составил 2,5 млрд. франков. Усиление финансовых трудностей вело к увеличению налогового бремени, лежавшего на плечах крестьян, к росту дороговизны в городах. Такая политика Порты порождала все более широкое недовольство как среди турецкого населения, так и у жителей Болгарии, Боснии и Герцеговины, в Дунайских княжествах — Молдавии и Валахии, на о. Крит.


Либерально-конституционное движение в Турции. Образование "Общества новых османов".

К концу 60-х годов XIX в. обнаружилось, что преобразования зашли намного дальше, чем предполагали их инициаторы. По существу, на протяжении 30 лет осуществлялась {214} своеобразная "революция сверху" с целью модернизации Османской империи. Она далеко не во всем дала положительные результаты, так как во главе ее стояли реформаторы из рядов феодальной бюрократии. Все же реформаторам удалось провести целый ряд нововведений, что позволило сохранить почти в полном объеме целостность империи при ее включении в мировую систему капитализма и достичь известных успехов в деле европеизации османского общества. Однако функционирование государства в рамках этой системы требовало новых шагов по пути модернизации, связанных с кардинальными переменами в аграрных отношениях, ограничением султанского самодержавия и решением национального вопроса. Эти задачи требовали уже других исполнителей.

Обстоятельства включения империи в мировую экономическую систему не благоприятствовали быстрому развитию капиталистических отношений и складыванию турецкой национальной буржуазии. Однако к середине века появилась первая социальная группа нового типа — молодая интеллигенция, по своему происхождению феодально-бюрократическая, а по идеологии — уже буржуазная. Реформы в области просвещения дали свои результаты. В 1864 г. в империи числилось свыше 15 тыс. светских школ первой ступени с 660 тыс. учащихся, в том числе 2,5 тыс. школ для немусульман со 135 тыс. учащихся. Принятый в 1868 г. Органический закон о народном образовании устанавливал, что начальное образование должно быть всеобщим, обязательным и бесплатным. Правда, школ второй ступени для мусульман было лишь несколько десятков. Формированию турецкой интеллигенции способствовали расширение связей с внешним миром, поездки учащейся молодежи в европейские страны. Так, в Османской школе, открытой в 1855 г. в Париже, обучалось 60 турок.

В 1851 г. в Стамбуле был создан "Комитет Знаний" ("Энджумен-и даныш"), задуманный как первая османская "академия наук”. Его целью было способствовать "размножению на турецком языке необходимых книг по различным наукам" и развитию турецкого литературного языка. В период с 1851 по 1860 г. в типографиях Стамбула было издано около 200 наименований книг, главным образом, светского характера. К началу 70-х годов в империи издавалось 47 газет и журналов, в том числе 13 — на турецком языке. В это же время появились первые объединения интеллигенции — "Османское общество просвещения", "Книжное общество", созданные с целью просветительской работы.

Представители турецкой интеллигенции ратовали за развитие образования и распространение знаний, создание национальной литературы, за чистоту турецкого языка. Их также горячо волновали проблемы политического и экономического развития страны, усиливающаяся зависимость Турции от европейских держав. В этой среде постепенно {215} сложилось течение "новых османов". Во главе его встали писатели и публицисты Намык Кемаль, Ибрагим Шинаси, Али Суави, Зия-бей, выступавшие за ограничение султанского абсолютизма и создание парламентарной конституционной монархии. Центром, вокруг которого группировались их сторонники, стала газета "Тасвир-и эфкяр" ("Выразитель идей"), издававшаяся Шинаси (1826—1871), сотрудником Мустафы Решид-паши по проведению реформ танзимата и участником революции 1848 г. во Франции. Наиболее видным представителем либерально-конституционного движения был Намык Кемаль (1840—1888), один из основоположников новой турецкой литературы, стремившийся писать на языке, доступном народу. Основную массу "новых османов" составляли либерально настроенные писатели, журналисты, учителя, чиновники, офицеры. Они развернули борьбу против деспотизма существующего режима, используя в качестве трибуны периодическую печать. Суть их выступлений выразил в одной из своих статей Намык Кемаль: "Право и назначение человека не только в том, чтобы жить, но жить свободно".

В 1865 г. Намык Кемаль и его товарищи создали тайное политическое общество, насчитывавшее до 250 участников, разбитых на ряд ячеек по 7 человек в каждой. Члены общества пытались организовать заговор с целью возведения на престол принца Мурада, известного своими либеральными взглядами. Однако заговор был раскрыт в 1867 г. Намык Кемаль, Зия-бей, Али Суави, спасаясь от арестов, вынуждены были бежать за границу. В эмиграции они продолжали борьбу с султанским режимом, создав вольную турецкую прессу.

Движение "новых османов" было важной вехой в истории Турции. Борясь за развитие народного образования, выступая против феодально-абсолютистского строя и закабаления страны иностранным капиталом, они способствовали пробуждению политического сознания в турецком обществе. Вместе с тем они были оторваны от масс и их интересов. Выдвинув идею "османизма" — единства всех подданных, имеющих одну родину — Османскую империю, "новые османы" противопоставили себя национально-освободительному движению угнетенных народов и пошли на смыкание в этом вопросе с реакционно-клерикальными элементами.


Глава 18
Османская империя в мировой капиталистической системе


Усиление экономической и политической зависимости империи от европейских держав.

К 70-м годам XIX в. процесс инкорпорирования владений османских султанов в систему мирохозяйственных связей, созданных западным капиталом, в основном завершился. Бывшая {216} некогда мировой державой Османская империя превратилась в периферийный элемент этой системы. Важнейшими средствами ее экономического и политического закабаления стали иностранные займы и концессии.

Воспользовавшись крайне тяжелым хозяйственным положением Турции после Крымской войны, европейские банкиры сумели посредством займов опутать страну сетью финансовой зависимости. О кабальных условиях, на которых представлялись займы, можно судить по первому соглашению 1854 г.: из обещанной английским правительством суммы, равной 3,3 млн. тур. лир, османская казна смогла получить только 2,5 млн. Остальные деньги были удержаны в качестве различных вычетов в пользу парижских и лондонских банкиров. К 1875 г. сумма займов достигла 242 млн. лир, однако Порта могла использовать лишь 127,5 млн., остальные средства остались в кассах кредиторов в качестве выплат по процентам и в счет предшествующих задолженностей. Тяжесть внешнего долга в это время была столь велика, что на его погашение приходилось около половины всех расходов государства. Поскольку денег не хватило даже на оплату жалованья чиновников, султанское правительство вынуждено было объявить, что в течение 5 лет оно сможет выплачивать свои долги только в половинном размере. К 1879 г. ситуация настолько ухудшилась, что Порта заявила о полном финансовом банкротстве Османской империи. В результате переговоров между Портой и кредиторами в 1881 г. было создано "Управление Оттоманского публичного долга” из представителей крупнейших европейских банков, которое установило свой контроль над важнейшими источниками доходов государства. Сокращение поступлений в казну заставило правительство прибегнуть к новым займам. В течение 1890—1914 гг. их сумма выросла до 166 млн. тур. лир. Большая часть этих средств ушла на оплату внешних долгов и процентов по ним.

Иностранный капитал установил полный контроль над финансами страны. Вслед за открытием Оттоманского банка в 1856 г. были основаны местные отделения крупнейшего французского банка "Лионский кредит", Немецкого и Венского банков, начал действовать франко-австро-венгерский Салоникский банк. В начале XX в. в Турции осуществляли операции 15 филиалов европейских банков и лишь один национальный Сельскохозяйственный банк, образованный в 1888 г.

Финансовая зависимость Османской империи использовалась державами для получения выгодных концессий. Особый их интерес вызывало железнодорожное строительство, поскольку в счет сумм, получаемых от сбора десятины (ушра, или ашара), Порта обеспечивала предпринимателям твердую оплату каждого километра построенной дороги ("километрические гарантии"). Право на сооружение первой железной дороги получила Англия еще в 50-х годах, но основная борьба за железнодорожные концессии развернулась в последние два десятилетия XIX в., когда в Турцию начал активно внедряться германский капитал. Вначале германские компании получили концессию на строительство Анатолийской дороги от Измита (порта на берегу Мраморного {217} моря) до Анкары. Прокладка линии была закончена в 1892 г., а уже в следующем году султанское правительство предоставило Немецкому банку право на строительство первого участка Багдадской дороги. Несмотря на ожесточенное сопротивление Англии германским капиталистам удалось добиться концессии на всю магистраль до Багдада.

За период с 1885 по 1908 г. протяженность железных дорог в Османской империи выросла в 10 раз и достигла почти 4 тыс. км. За это же время была выплачена в счет "километрических гарантий" сумма, достаточная для сооружения дороги протяженностью в 1400 км. Помимо больших прибылей железнодорожные концессии обеспечили проникновение западного капитала во внутренние районы Турции, а также укрепили политические позиции держав на Ближнем Востоке.

Наряду с железными дорогами под контролем европейских монополий оказались морской транспорт и крупнейшие порты, были выданы концессии на разработку угля и других полезных ископаемых, на эксплуатацию коммунальных предприятий Стамбула и Измира, на строительство телеграфных линий, развитие других видов связи.

Влияние иностранного капитала ощущалось и в сельском хозяйстве. Печальную известность приобрела французская концессионная компания "Режи де таба", добившаяся от Порты монопольного права на скупку, переработку и экспорт турецкого табака. Используя зависимое положение крестьян-табаководов, "Режи" скупала у них продукцию по ценам в 8-10 раз ниже рыночной стоимости. За 15 лет деятельности компания добилась увеличения прибылей втрое.

Переход к империалистическим методам эксплуатации сочетался с сохранением и развитием прежних форм, свойственных периоду промышленного капитализма. Поддержка банков и расширение транспортных возможностей способствовали дальнейшему увеличению ввоза европейских промышленных изделий и вывоза необходимого сырья. На протяжении XIX в. общая стоимость импорта хлопчатобумажных товаров и пряжи выросла более чем в 100 раз, а в пересчете на душу населения — более чем в 50 раз. В результате удельный вес ввоза в местном потреблении тканей и пряжи поднялся с 4-5% до 80%, а численность занятых в прядильном и ткацком производстве сократилась с 2% всего населения империи до 0,4%.

Характерной чертой экономических связей Османской империи оставался постоянно возраставший внешнеторговый дефицит. В начале 80-х годов он составлял около 7-8 млн. лир, в конце 90-х годов — 8-10 млн., а к 1906 г. достиг 12 млн. лир. Порта неоднократно поднимала вопрос о пересмотре торговых договоров, заключенных в 1861—1862 гг. и предоставлявших очень широкие права иностранным капиталистам и их агентуре в лице "левантийской" буржуазии, но державы решительно отклоняли все попытки ослабить капитуляционный режим. {218}


Особенности развития капиталистических отношений в Османской империи.

Приток иностранных инвестиций ускорил втягивание империи в мировое капиталистическое хозяйство. В последней трети XIX в. началось строительство фабрик, заводов, шахт, железнодорожных депо и мастерских, портовых сооружений. Правда, вложения шли в те отрасли, которые не конкурировали с европейской промышленностью или были связаны переработкой экспортных культур (хлопок, табак, изюм). Из 1587 предприятий, зарегистрированных в 1900 г., основная масса представляла собой мелкие кустарные мастерские, лишь около 200 можно было отнести к числу фабрик и заводов. Большинство последних занималось переработкой сельскохозяйственной продукции. Помимо предприятий пищевой промышленности некоторое развитие получили ткачество и прядение, мыловарение, шелководство и ковровое производство. Больше интереса проявил иностранный капитал к добывающей промышленности. Основные разработки полезных ископаемых попали в руки европейских компаний, вывозивших добываемое сырье за границу. Особенно быстро росла добыча каменного угля в Зонгулдаке: в 1865 г. — 61 тыс. т., в 1913 г. — 827 тыс. т.

Под влиянием железнодорожного строительства и роста спроса на мировом рынке на сельскохозяйственную продукцию возросла товарность земледелия. Перевозки зерна по Анатолийской дороге в 1893—1911 гг. выросли в 5 с лишним раз, увеличились поставки на рынок табака, хлопка, изюма. В Анатолии появились помещичьи имения, где использовались достижения агрономии и сельскохозяйственные машины.

Рост торговли, появление фабрично-заводской промышленности, усиление имущественной дифференциации в деревне способствовали формированию классов буржуазного общества. Однако капиталистические отношения развивались в Турции довольно медленно, что отражалось и на темпах социальной трансформации общества. Деспотическая власть султана, феодальная в своей основе система землевладения, угнетенное положение нетурецких народностей, представляя остатки средневековья, сдерживали общественное развитие.

Оказавшись перед лицом возрастающих экономических трудностей, султанское правительство видело выход лишь в увеличении налогового гнета. В 1874 г. под давлением иностранного капитала Порта отменила некоторые внутренние пошлины, но повысила на 25% размер ашара. Увеличились также косвенные налоги, в частности акцизный сбор на табак. Рост налогов сопровождался соответствующим усилением произвола местных властей и откупщиков.

В особенно тяжелом положении оказалось сельское население. Издольщина и государственные налоги поглощали все доходы крестьян, не оставляя излишков, которые можно было бы использовать для {219} улучшения хозяйства или приберечь на трудные годы. При первом же неурожае наступал голод, начинались падеж скота и эпидемии. Так, неурожай в 1873—1874 гг. привел к опустошению многих районов М